Карета «Скорой помощи», воя сиреной, подъехала к городской больнице. Двое крепких санитаров переложили Веру Петровну с носилок на каталку и повезли в приемный покой. В это время из другой белой машины с красными крестами выкатили женщину, прикрытую по пояс белой простыней. В районе ног материя была запачкана кровью. Перед дверью санитары столкнулись, притормозили обе каталки, выясняя какие-то нюансы. Вера Петровна, уже до краев переполненная болью, повернула голову и встретилась глазами с другой пострадавшей.
– Авария? – спросила Вера одними губами.
– Роды, кровотечение, умираю, – так же беззвучно ответила женщина.
На лбу у нее дрожали гигантские капли пота, пространство от носа до подбородка было синим. Вера Петровна протянула руку, превозмогая боль, и дотронулась до живота роженицы. В ладонь ударилась крошечная нога ребенка, замурованного в полумертвом теле матери.
– Родишь, – сказала она, чувствуя, как из уголка рта по шее течет липкая струя. – Выживешь. А я уж нет.
Женщина не ответила. А может, и ответила, но Вера Петровна не слышала. Мозг ее помутился. Подоспел медперсонал, толкая каталку по бесконечным коридорам к лифтам и от лифтов – снова по бесконечным коридорам.
– Долго еще этот ремонт будут делать? – где-то далеко, в параллельной галактике, прозвучал недовольный голос одного из санитаров. – Заколебали уже таскать рожениц в травматологию. Пять палат под роддом забрали. А наших уплотнили, как кильку в банке. Друг на друге лежат.
– Да, кажись, финансирование отрубили, – ответил второй. – Теперь уже ремонт никогда не закончат.
«К чему мне эти сведения перед смертью?» – успела подумать Вера Петровна, и сознание покинуло ее окончательно.
Павлик, стуча об пол тростью, сильно припадая на левую ногу, вбежал в травматологическое отделение и остановился у поста медсестры.
– Вера Петровна Мустакас, пару часов назад к вам поступившая, в какой палате? – Он тяжело дышал, по вискам текли струйки пота.
– Вы кто ей будете? – посмотрела поверх очков сестра.
– Сын. Павел Архипович Мустакас.
– Она в реанимации. Но вам туда нельзя.
– Я вас умоляю! Елена! – прочитал Павлик имя на нагрудном шильдике и полез в коричневую борсетку через плечо. – Возьмите, прошу вас! – он протянул пару красных купюр.
Елена сняла очки и рассмотрела посетителя с ног до головы. Несмотря на гримасу отчаянья, было в нем что-то чертовски притягательное. То ли глаза, влажные, зеленые, цвета морских водорослей, то ли черные с проседью кудри до плеч, то ли белесый шрам в виде змейки на лбу, то ли фигура, крепкая, но скособоченная, то ли белая свободная рубаха поверх льняных широких брюк, то ли богатая трость с ручкой в виде головы собаки, которую он судорожно сжимал в руках. На вид сыну потерпевшей было около сорока, и чувствовалась в нем какая-то нездешняя волнующая порода.
– А какой вы национальности? – не смущаясь, спросила медсестра. – Мустакас – что за фамилия?
– Где-то в далеких предках были греки, – Павлик поморщился, показывая неуместность темы. – А может, и не были.
– Ладно! Для вас сделаю исключение. – Она положила купюры в карман халата. – Но вам нужно полностью переодеться. Заходите в ту дверь, раздевайтесь до трусов, я принесу вам операционный костюм и бахилы.
Павлик вошел в сестринский кабинет, снял на кушетке рубаху и штаны, оставшись в одних сандалиях на босу ногу. Сестра внесла одноразовый голубой костюм и хирургические бахилы по колено.
– Обувь тоже снимайте. И шапочку на голову не забудьте. А что у вас с позвоночником? – Она по-хозяйски провела рукой по искривленной линии спины, из-за которой мышцы превратились в бугры, а плечи были повернуты вокруг своей оси и располагались на разном уровне.
– Врожденное заболевание. Все детство провел в корсете, – коротко ответил Павлик. – А что мама? Она будет жить?
– Сейчас все узнаем у врачей. Пойдемте, – скомандовала сестра. – Нет-нет, трость с собой нельзя. Оставьте здесь. Люба, подмени меня! – крикнула она куда-то внутрь коридора.
Павлик, прихрамывая, периодически держась за стены, поспешил за Еленой. Реанимация находилась этажом выше. У двери уже стояли другая медсестра и мужик, похожий на голубого снеговика, также с ног до головы облаченный в одноразовый костюм.
– Че, Анфис? – кивнула Елена соратнице.
– Да вот, роженица после кесарева поступила, – пояснила Анфиса. – А это муж ее, – указала она на снеговика.
– Ну, идем вместе, – скомандовала Елена. – У вас ровно пять минут. К врачам не приставать, все вопросы зададим потом.
Они зашли в просторный зал, где в ряд стояли порядка десяти кроватей. Пикали мониторы, жужжали приборы, пахло кровью и стерильными бинтами. Пациенты выглядели астронавтами, которых готовят к полету на другие планеты. Все, словно участники секретного эксперимента, были нашпигованы трубками и датчиками. Свою мать Павлик не узнал. Голову ее облегала плотная повязка, изо рта торчал шланг, из носа – тонкие канюли.
– Господи, мамочка! – Павлик опустился перед ней на металлическую табуретку и накрыл ладонью загипсованную до кисти руку. – Что же ты наделала? Куда ты бежала? – слезы полились на белую простыню. – Мы ведь только зажили с тобой хорошо. Только оправились от всех бед… Очнись, умоляю! Я буду носить тебя на руках, как и ты меня в детстве, я буду кормить тебя с ложечки! Только очнись, только очнись…
Ответом было зловещее пиканье кардиомонитора и булькающие звуки огромного кислородного концентратора. Павлик уперся лбом в гипсовую повязку на предплечье Веры Петровны и невольно услышал молитву мужика-снеговика, что склонился над соседней кроватью.
– Ирочка, милая, все хорошо, – шептал снеговик. – Дочечка наша здорова, несколько дней полежит в инкубаторе – и будет с нами, цыпленочек наш! Поленька, да ведь? Назовем Поленькой, как и планировали. Только живи, родная! Только живи!
Павлик поднял глаза. Окна реанимации оказались наглухо задраены белыми рулонными шторами. Воздух, озоновый, обеззараженный, циркулировал внутри зала, не обмениваясь потоками с внешним миром. Да и был ли внешний мир? Была ли весна? Цвела ли на земле сирень? Пели ли птицы? Плыли облака на небе? Ультрамариновая гладь с пастозными мазками белил… Грозди розово-фиолетового хинакридона в смеси с холодным оттенком краплака …
На плечо Павлика легла тяжелая ладонь мужика-снеговика.
– Пойдем, брат. Нас уже гонят. Прорвемся, старина, прорвемся.
В коридоре они сняли с себя шапочки и обнялись.
– Денис, – представился снеговик.
– Павел, – пожал руку Павлик.
С Денисом они теперь встречались каждый день. В пятнадцать ноль-ноль их вместе заводили в реанимацию и в пятнадцать десять выгоняли обратно. Снеговик оказался бойким мужичком, холеным, лысоватым, с пронзительными стальными глазками. У него было все схвачено, он извлекал выгоду из любой мелочи. Переписал телефонные номера всех медсестер, которым совал в карманы деньги, нашел лазейки во все кабинеты, включая главврача, со всеми завел неофициальные отношения.
– Ты кто по профессии? – спросил он Павлика.
– Художник, реставратор.
– Дочку мою нарисуешь, как подрастет? – Денис мучительно соображал, чем ему может быть полезен этот человек.
– Неет, – усмехнулся Павлик. – Я с натуры не пишу. Я копиист. Делаю копии великих картин.
– О, это очень прибыльно! – сразу оживился Денис. – Давай свой телефон!
– А ты кто? – из вежливости спросил Павлик, хотя ему было все равно.
– Я в мэрии работаю, – подмигнул снеговик. – Звони по любому вопросу.
– По какому, например?
– По лю-бо-му во-о-бще! – отчеканил Денис. – Любые связи, любые, контакты, любые сделки. Да хоть раритетную трость из Европы заказать! Да хоть лично с мэром встретиться!
– Да вроде бы нет такой необходимости, – пожал плечами Павлик.
– Сегодня нет, а завтра будет, – хлопнул его по руке Денис, – ну, до завтра!
На четвертый день жене Дениса – Ирине – стало намного лучше. Она пришла в сознание, хорошо ела, улыбалась. Завтра ее обещали перевести в обычную палату. Чего нельзя было сказать о Вере Петровне. Она оставалась в коме и не реагировала ни на какую терапию.
– Понимаете, в чем дело, – объяснял Павлику реаниматолог, – мы полностью ее обследовали. У нее серьезных травм-то нет. Ну рука сломана. Ну гематомы по всему телу. КТ, МРТ мозга показали крошечное кровоизлияние, микроинсульт. С таким живут люди, и прекрасно себе живут. Поэтому сохраняем надежду на лучшее.
К исходу недели, когда Денис уже ворковал с женой, а Павлик вел бессмысленный монолог с неподвижной мамой, дверь реанимации открылась, и вошла медсестра роддома Анфиса с туго перевязанным кульком на руках.
– Ну что, мамочка, папочка! Принимайте свою красавицу и айда в отделение! Жизнь продолжается!
Она подошла вплотную к воркующей парочке и приоткрыла край детского одеяльца. Маленькое личико похлопало заспанными глазами, пошмыгало носиком, разверзло обиженный рот и издало такой пронзительный крик, что стерильный воздух реанимации просто раскололся напополам. Центральное окно вдруг сорвалось со щеколды и открылось настежь, впуская поток живого воздуха. Волосок, который отделял постояльцев этого зала от смерти, был выдернут из черепа старухи с косой, растоптан и развеян по майскому ветру. Все, что отдавало мертвечиной – никелевые спинки кроватей, ванночки для инструментов, железные утки, катетеры, зажимы, – отразили внезапный солнечный свет и приобщились к празднику жизни. Кардиомониторы запищали как ненормальные, констатируя внезапную тахикардию даже у тех, кто не способен был слышать и видеть. Вера Петровна распахнула глаза и разглядела над собой белый потолок.
– Рай, – подумала она.
Но с раем пришлось повременить.
Веру Петровну вскоре перевели в палату номер восемь травматологического отделения. По соседству, в седьмой палате, отведенной временно роддому, уже лежала Ирина с малышкой Поленькой. Женщин отделяла лишь фанерная стена. Сквозь эту стену Ирина слышала, как тихонько стонет Вера Петровна. А та, в свою очередь, улавливала, когда мамочка кормила Поленьку, и малышка смачно чавкала мягкой грудью. В самой палате Веры Петровны находились еще пять разнообразно покалеченных соседок – кто упал с велосипеда, кто вывалился со второго этажа во время мытья окон, а одна и вовсе зацепилась ногой за собственную кошку и проломила затылок об косяк. Все они без умолку рассказывали свои истории и пытались вовлечь в разговор Веру Петровну. Но та равнодушно молчала. Павлик, ежедневно приходивший в больницу, находил мать в странном состоянии. Всегда живая, деятельная, дотошная, теперь она была тихой, безразличной, вычерпанной. Будто кто-то вынул из нее душу, оставив одну оболочку. Сына она вроде бы узнавала, но смотрела сквозь него так, будто он был сделан из стекла. Не спрашивала, как дела, покушал ли он, не болит ли спина. Глубокие серые глаза ее сделались водянистыми. Она бессмысленно улыбалась и на все кивала головой. И лишь когда в соседней палате раздавался крик Поленьки, кидалась на белую стену возле кровати и царапала ее ногтями.
– Что? Что, мама? Что ты делаешь? – в ужасе хватал он ее за плечи.
– Я там… я там… я там… – хрипела Вера Петровна и в бессилье падала на подушку.
– Что ты там? Что ты хочешь сказать? – плакал, как в детстве, Павлик.
Переломанные однопалатницы смотрели на него с сожалением.
– Мужчина, не отчаивайтесь, – утешала подсеченная кошкой, – это просто шок от аварии, временное помутнение рассудка, все пройдет!
Примерно то же самое, только пересыпанное медицинскими терминами, пытался сообщить и лечащий врач-невролог, которого специально пригласили в травматологию.
– Но почему она так реагирует на крик ребенка, доктор? – не унимался Павлик.
– Это какой-то триггер, шоковая точка. Она вышла из комы под этот крик, поэтому он ее и тревожит.
– Вы уверены на сто процентов, что она придет в себя? – тряс врача Павлик.
– Ста процентов, мой дорогой, не может дать и сам господь бог. Наш мозг – это тайна, которую не изучат и через тысячу лет. Были случаи, когда человек с ножом в черепе прекрасно соображал, а иногда и без видимых повреждений лишались рассудка…
Через две недели Павлик забрал Веру Петровну к себе домой. Гипс с руки еще не сняли, но она уже спокойно ходила, без труда себя обслуживала, варила кофе, размалывала в порох любимые специи, наполняя квартиру сына индийскими ароматами. Да, она была отрешенной, но абсолютно безобидной. Павлик возвращался после работы и с нежностью наблюдал, как она смотрит телевизор или вышивает на пяльцах цветочные узоры.
– О чем сериал? – спрашивал он ее, подсаживаясь на диван.
– Какой сериал? – улыбалась Вера Петровна.
– Который ты сейчас смотрела, – подсказывал сын.
– Я ничего не смотрела…
Это пугало. Но, в конце концов, надо было набраться терпения. Павлик пытался быть с матерью нежнее. Они часто рассматривали общие фотографии, читали стихи – она прекрасно их помнила, обсуждали репродукции в огромных глянцевых альбомах. Репин, Серов, Васнецов, Поленов… Правда, обсуждал все больше он, а она тихо смеялась и кивала.
– Мам, а расскажи, какой ты была маленькой, – целовал ее теплый висок Павлик.
– Маленькая? – переспрашивала она.
– Ну да. Я всегда любил, когда ты говоришь о своем детстве.
Вера Петровна качала головой, улыбалась и смотрела куда-то сквозь стену.
– Ты расскажи, – наконец отвечала она.
И он пускался в долгий, вдохновенный монолог.