Пролог

Мир начался с пятерых.

Первым был Каэлис, бог эфира, не видимый невооруженным глазом. Пустое пространство, о котором никто не думал. Там, где формировалась материя, его просто отодвинули в сторону.

Он пел баритоном, и песня его была полна содержания – и полностью его лишена. Одинокое эхо, разносящееся по пустому пространству между ближним и дальним солнцами – неслышимое в своей глубине, как бы громко он ни пел.

Отчаявшись быть замеченным, он предложил заполнить пустой холст остальным.

Булдер, бог земли, одним рыком вылепил сферу, создав прочный шар, который не вращался. Мир был с одной стороны залит солнечным светом и полон зыбью песка цвета ржавчины, а с другой – вечно погружен в тень настолько густую, что она проникала в камень и делала его черным.

С помощью простых напевов Булдер вылепил ландшафт, создав низменности, возвышенности и трещины. Он построил стену, которая прорезала Сумрак, где солнечный свет и тень отказывались встречаться, а небо навсегда окрасилось в розовый, пурпурный и золотой.

Следующей была богиня воды.

Рейн пролилась на землю потоками слез безответной любви, заполняя ущелья и низины, созданные Булдером, своей бурлящей страстью. На затененную сторону она опустилась вихрем снега, заключив острые горные хребты в морозные объятия.

Ее любовь была кипящим водопадом. Глубоким, раздирающим душу воем лавины. Почти беззвучным плачем проливного дождя.

Ее печальная песня была так не похожа на песню ее сестры Клод – богини воздуха, которая замерла на краю пропасти неизмеримого безумия. Ее голос был шелковой лентой: мягкий на ощупь, если только не повернется, чтобы рассечь тебя своим краем.

Ее шепот проносился над ветвями, усыпанными листьями, кружа их в кокетливом танце. Ее яростные крики с неистовой скоростью раскалывались об острые углы, просто потому что ей нравился этот звук. Неспособная выносить мрачное спокойствие Рейн, Клод своими порывистыми стонами часто превращала Лофф в бурлящую массу, которая обрушивалась на берег, как барабанный бой.

Игнос не мог насытиться Клод. Бог огня наслаждался ею. Поглощал ее.

Любил так сильно, что не мог без нее дышать.

В его обжигающей песне звучали свирепый голод и страстная жажда, но его безудержное желание не могло укротить Клод, даже когда он заставлял джунгли пылать, даря ей дым, чтобы она танцевала в нем. Даже когда он плавил куски камней Булдера, превращая их в красные реки кипящей лавы, отчаянно пытаясь задобрить Клод извержениями вулканов, сотрясавшими небо.

Связанный своим скорбным одиночеством, Каэлис наблюдал за всем этим, завидуя способности других Творцов чувствовать прикосновения, быть увиденными, услышанными – но благодарный за то, что является частью чего-то.

Хоть как-то.

И он в тихом изумлении наблюдал, как на этом пышном и плодородном холсте, который он подарил своей пустоте, расцветает жизнь. Разнообразная какофония народов, населивших землю, снега и пески, – некоторые из них обладали острым слухом, что делало их способными воспринимать песни других четырех стихий. Некоторые из них создали свои языки. Начали говорить на них.

Обрели в них силу.

Другие наткнулись на серебряную книгу, которую, как говорят, написал Каэлис в своем отчаянии быть услышанным. Они нашли иную форму силы в тех рунах, которые никто не мог прочесть или произнести, обнаружили, что странными знаками можно управлять. С их помощью можно сращивать кости, зачаровывать кровь – и предметы…

Множество существ заполнили все уголки мира, но никем Творцы не гордились больше, чем огромными крылатыми тварями, которые господствовали в небе.

Драконами.

На казавшейся непригодной для жизни скалистой вершине Пекла, где под суровыми лучами солнца кожа покрывалась кровавыми рубцами, благоденствовали саберсайты – огромные, мощные звери с черной, бронзовой и красной чешуей. Не было существ, равных им по свирепости.

Они сделали Гондраг своим гнездовьем.

Кто-то отваживался приблизиться к ним. Напасть на гнездо и похитить яйцо.

Храбрецы… или глупцы.

Молтенмау, не так хорошо припособленные к полетам, как их дальние родственники, нашли свой дом в Сумраке. В Боггите – туманном клочке болота, который окутывал все вокруг мутным серным зловонием.

Их отточенные клювы были достаточно остры, чтобы ранить, их когти были не менее суровым оружием. Их перья были такими же пестрыми, как вечно переливающееся небо там, где они обитали, и не существовало двух молтенмау с одинаковым окрасом.

Чтобы украсть яйцо молтенмау, нужно быть невероятно храбрым или глупым… но глупым, пожалуй, чуть меньше.

А вот на Незерин совершить набег было практически невозможно: его облюбовали для размножения неуловимые и коварные мунплюмы.

Находясь дальше всего от солнца, Незерин был самой темной вершиной Тени, и там царил такой холод, что кровь большинства обыкновенных фейри попросту застывала в венах. Но только не у мунплюмов с их светящейся плотной кожей, ледяной на ощупь, с их длинными шелковистыми хвостами и глазами, напоминающими искристые чернила.

Спрятанные среди снега и льда, в голодной тишине, которая поглощала звуки, а затем выплевывала их, словно предупреждающий рев, мунплюмы процветали, наращивая численность, мощь… и великолепие.

Только такие безумцы, как Клод, или те, кто обладал достаточной силой, чтобы защитить себя, могли попытаться украсть яйцо мунплюма…

Большинство терпели неудачу: их поглощали страшные звери или неприступные земли.

Но некоторым удавалось – тем немногим прославленным фейри, что использовали драконов для ведения войн за растущие королевства.

По мере того как замки становились выше гор, а короли и королевы украшали свои короны все более крупными и сверкающими драгоценностями – фейри учились проливать драконью кровь.

Вечные жизни многих мунплюмов, молтенмау и саберсайтов оборвались.

Творцы не ожидали, что их любимые звери после смерти вознесутся в небо: покинут пределы силы притяжения, свернутся в сферы и окаменеют, усеяв небо могильными камнями.

Лунами.

И, разумеется, они не ожидали, что эти луны вскоре после вознесения упадут и столкнутся с землей – с силой столь разрушительной, что это столкновение поставит под угрозу уничтожения все, созданное Творцами.

Прошло семь лунопадов, прежде чем Клод, Рейн, Игнос и Булдер поняли, что во всем виноват Каэлис, чья пустота, жаждущая быть заполненной, оказалась так сильна, что сталкивала дракона с места его упокоения и сбрасывала с небес.

Им потребовался еще один лунный месяц, чтобы придумать, как спасти мир, который они так полюбили.

Пустыми обещаниями и лживыми клятвами они заманили Каэлиса в ловушку и схватили его.

Подчинили его.

Они пели свои хлесткие, жгучие, разрушающие песни, измельчая сущность Каэлиса на кусочки достаточно мелкие, чтобы заключить их в маленькую, словно зернышко, клетку черного кристалла, отныне известного как Эфирный камень. Нити серебряного плаща Каэлиса рвались на свободу, пока он метался и боролся, но другие Творцы не потрудились собрать обрывки, оставив их привязанными к обоим полюсам мира. Светящаяся аврора закружилась вокруг земного шара, давая фейри возможность следить за своими деями и снами.

Сам Каэлис был заключен в великолепную диадему, украшенную рунами, что несли в себе вредоносные силы. Их хватало, чтобы удерживать его в камне вечность, пока руны будут подпитываться.

Для диадемы нужен был хранитель.

Могучий воин-фейри, известный своей силой и мудростью, был наделен даром от самих Творцов: его сила была столь велика, что он мог носить Эфирный камень на своем лбу и удерживать в нем Каэлиса. Этот дар передавался его потомкам из поколения в поколение.

Прошло немало циклов авроры, луны продолжали появляться в небе…

И оставались там.

Наконец воцарился мир. Несмотря на множество трагедий и несвоевременных смертей, поглотивших разрушительное происхождение Эфирного камня, сам смысл его существования был сокрыт в легенде, которую пересказывали у походных костров и пели младенцам, чтобы успокоить их плач.

Пока однажды не взошла очередная аврора, впервые за более чем пять миллионов фаз…

И упала луна.