Не прошло и часа с того момента, как я впервые этой ночью пришла на порог кабинета Райхенвальда, и вот я снова здесь. Дверь такая же распахнутая, какой я её оставила, только за ней всё не так, как было… Ещё в коридоре завидев погром – перевёрнутый стол, сломанные стулья, пол устлан разлетевшимися белоснежными листами бумаги, – я перешла с обычного шага на крадущийся… Шаг через порог я сделала осознанно остановив сердцебиение. Райхенвальд – как я и рассчитывала, идя сюда, – всё ещё был здесь. Только я думала застать его за столом, а в итоге застала почти под ним: он сидел на полу, упираясь спиной в опрокинутую поверхность стола, одна нога вытянута, вторая согнута, коленом удерживает повисшую руку…
Наши взгляды встретились.
Его взгляд выражает нечто большее, чем удивление – он словно призрака увидел, – мой же взгляд наверняка выдал мой испуг: комната, ещё полчаса назад поражавшая своей роскошью, ныне настолько плачевно разбита, что аж сердце щемит от такой расточительности – нынешние мастера такую мебель едва ли выделывают!
Бегая взглядом по беспощадному хаосу, мысленно я прокручиваю слова, услышанные здесь в иной обстановке совсем недавно: “Но знай, что я всегда буду ждать твоего возвращения. Сколько бы времени, сколько бы веков и тысячелетий ни прошло – я всегда буду ждать тебя, великолепная Диандра”. Наконец взяв себя в руки, я произношу с деланной иронией, видимо, пытаясь вывезти предстоящий разговор на юморе:
– Всё ещё ждёшь? Или рановато вернулась? – я улыбаюсь, но улыбка кривая, что, впрочем, как раз сошло бы для иронии, однако в конце концов сводится к моим плотно поджатым губам.
– Ты… Не ушла? – его голос выдаёт откровенный шок, быть может даже неверие.
Факт его оголённой шокированности поражает меня настолько, что я нервно сглатываю, прежде чем сказать:
– Ушла… И… Вернулась.
– Ещё уйдёшь? – теперь его голос спешит.
– Может быть… Позже, – у меня перехватывает дыхание оттого, что эти слова принадлежат мне, у него же перехватывает дыхание от одного лишь моего вида. В этот момент мы оба понимаем: я остаюсь не потому, что меня держат, а потому, что меня не держат. Это так много… Больше, чем когда-либо…
– Я буду в своих покоях, – не знаю, зачем я это говорю, но когда произношу словосочетание “в своих”, у меня снова перехватывает дыхание, на сей раз от осознания того, что что-то в этом мире я точно могу назвать своим. – Не будем больше друг друга беспокоить, – подытоживаю откровенной ложью я, после чего искренне добавляю: – Доброй ночи.
Я разворачиваюсь под тяжким весом его ошарашенного взгляда и, не оборачиваясь, ухожу… В свои покои.
Что я делаю? Я не знаю. Нужно бы объяснить Райхенвальду завтра, что всё не так, как он может думать или надеяться, что всё, конечно же, совсем иначе, но сейчас у меня такая каша в голове, что лучшее, что я могу сделать – это привести свои мысли в порядок, быть может даже при помощи холодного душа, потому как сон мне в ближайшее время, очевидно, не светит.
На лестнице между третьим и вторым этажом я вздрагиваю, сначала уловив лёгкий шорох, а затем и тонкую тень. Обернувшись через левое плечо, я замечаю Рею – она сидит на окне и в лунном свете, от цвета своих волос и предпочтений в макияже, выглядит синеватой. Её голос звучит спокойно, однако в его вибрации я улавливаю ноты тщательно скрываемого удивления:
– Ты ведь так хотела уйти…
– Как и ты, – мой голос звучит так же, как моё нутро – уверенно.
– Всё равно не понимаю…
– Я хотела уйти и ушла, вместе с Бореем, Кайей и Кейарой. Та, что стоит перед тобой, я другая: Диандра, которой идти некуда, не с кем и не к кому.
Сказав так, я разворачиваюсь, чтобы продолжить спуск по лестнице, но моя собеседница вдруг окликает меня – уверенно, без примесей сомнительных нот:
– Эй… – она настроена серьёзно, так что я оборачиваюсь. Наши взгляды встречаются. Кажется, мои глаза выражают усталость, смешанную с печалью, а её – уверенность, смешанную с оттенком странной радости, который и придаёт её следующим словам особенное звучание: – Я рада, что ты осталась. Твоё присутствие в Триедином Королевстве многим может помочь… – она словно не договаривает фразу: “Как помогло Катерине и Тиаре”. Что ж, надеюсь, она права. В конце концов, только из этой надежды я и осталась…
– Спасибо… – я также не договариваю определённые слова. Полная фраза в моей голове прозвучала так: “Спасибо, что сказала это”.
В конце концов мы одариваем друг друга едва уловимыми кивками, и я, наконец, продолжаю свой путь в свои покои.
Платье, сброшенное с моего тела перед уходом, серо-белым пятном лежит перед кроватью – ровно там, где я его оставила, думая, что больше никогда его не увижу. Закрыв дверь за своей спиной и прислонившись к ней, я несколько секунд смотрю на это пятно со смешанными чувствами, после чего начинаю обходить комнату по кругу… Всё на своих местах, всё знакомо, всё моё: два кресла, стулья, стол и столик, зеркало, бархатный балдахин, тяжёлые шторы – я по всему провожу своими пальцами, словно изучаю давно знакомые предметы с новой, до сих пор остававшейся неизвестной мне стороны. Это всё мне известно… Каждая складка, каждый штрих… Всё ожидало меня, пока я бегала… Всё было клеткой, а теперь, когда я могу всё это бросить одним махом, стало по-настоящему моим… Что-то, что принадлежит мне…
Вернувшись к кровати, я уверенно сажусь на неё и в следующую секунду поднимаю из-под ног брошенное платье. Продолжая сидеть, я сжимаю дорогую ткань в своих замёрзших пальцах… Закрываю глаза и, наконец, произвожу тяжёлый выдох сквозь зубы. Анализ завершился. Осознание таково: отпустив меня этой ночью, Багтасар Райхенвальд поставил мне шах. Пугает ли это меня? Безусловно. Но шах – не мат. Партия не проиграна. Это лишь шах… Первый. Первый всегда предвестник – за первым обязательно – обязательно! – последуют и другие… Но… Я тоже умею играть. И я тоже умею шаховать. Главное… Не доиграться до пата.