Глава 15

Диандра Рокс

Тиара поспешила уйти под предлогом внезапно вспомнившихся дел с участием Реи, но я сразу поняла, что дело в её обсуждении с Катериной моего Борея. Я не подслушивала – металлический слух бежит впереди меня, – и нет, я не удивлена подобным разговорам: сколько мы здесь жили, столько я и слушала изо всех углов и теней эхо женских шепотков о том, насколько Борей “горяч-хорош-притягателен”. Ещё бы он не был таким с учётом того, кем и каким был его отец! Признаться честно, это единственный вид сплетен, который всегда радовал меня – какого могучего мужчину я смогла породить! – и огорчал одновременно – несмотря на все свои неприкрытые достоинства, мой сын действительно тот ещё склонный к одиночеству отшельник…

Стоило Тиаре ретироваться за ближайшим поворотом, и мы с Кэтрин двинулись вперёд по широкой тропе – шаг задала я, и в итоге я же решила задать тон беседе:

– Мы не успели познакомиться поближе, – зачем мне знакомиться поближе? Не знаю… Но почему бы и нет, раз уж наши тропинки в саду пересеклись уже дважды?

Блондинка отзывается уверенным тоном:

– Я о тебе наслышана даже больше, чем о собственных детях. Ты здесь популярная фигура, Диандра Рокс.

– Хотела бы я так же сказать о тебе, но ты напротив – загадочная фигура.

– Я тебя умоляю… Моя история не столь замысловата. С чего начать?

– Ты из древних или относительно молодых? Сколько тебе лет?

– Пятьдесят человеческих лет и двадцать два металлических года.

Я резко останавливаюсь, вперив неприкрыто удивлённый взгляд в собеседницу в попытке понять, разыгрывает ли она меня:

– Нет, – мой голос выдаёт недоверие, смешанное с изумлением. – Тебе не может быть пятьдесят человеческих лет… Йорун была обращена в возрасте шестидесяти лет и выглядит старушкой. Тебе же невозможно дать больше сорока лет, и то с большой натяжкой…

Очевидно, моя реакция веселит её, потому что, отвечая, она слегка смеётся, отчего её большая грудь подпрыгивает в глубоком декольте:

– Всё так. Дело лишь отчасти в генофонде. Основная причина кроется в образе жизни, который мы вели до того, как обратились в Металлов. Будучи смертным человеком, Йорун переживала масштабные душевные и физические потрясения: множество смертей родных людей, постоянные видения, личные драмы и трагедии на каждом шагу, сосредоточенность скорее на сохранении здравого рассудка, нежели на сохранении тела. Я же вела праздный образ жизни: моя голо́вушка не была забита высоким; родных и близких у меня не было, чтобы переживать о ком-то, кроме себя; высоких целей и глубоких страданий не переносила; всё внимание сосредоточила на своём теле. Впрочем, в моём случае также не всё сахарно, – мы продолжаем идти. – Брата Зефа, за которым я была замужем почти всю свою человеческую жизнь и от которого впоследствии родила своих детей, звали Фарадж Джумарейо. Из хорошего в нём была, пожалуй, только его внешность: он действительно был красавчиком, о чём ты можешь судить по неоспоримой красоте моих детей, – на этом моменте я мысленно соглашаюсь с тем, что дети Джумарейо получились красивыми, особенно девочки. – Он был высок и статен, с полным набором кубиков пресса, с головокружительной улыбкой и идеально гладкой тёмной кожей… На момент нашего “близкого” знакомства мне было всего семнадцать лет, ему же – двадцать семь только человеческих. У меня за душой ничего: брошенная на попечение немощной бабки сиротка, родившаяся незадолго до Падения Старого Мира при Дворце от служанки, скончавшейся сразу после родов. У него: целая металлическая сущность.

– Он был Металлом? – я удивляюсь её рассказу и в который раз понимаю, что до моего появления здесь Триединое Королевство долго и бурно жило свою тайную жизнь.

– Да, он был Металлом. Церием.

– Как Марен?

– Марен была его первой жертвой. Я стала второй.

– Жертвой?

– Фарадж Джумарейо был нарциссом, я поняла это слишком поздно. Семнадцатилетней мне казалось, что его действительно вскружила моя красота и молодость, но правда всплыла наружу достаточно быстро. “Влюбившись” в меня, он перевёз меня жить из нижнего яруса в свои покои, расположенные на металлическом уровне Дворца, перевёл из ранга служанки-поломойки в ранг возлюбленной женщины Металла. Он обещал мне обратить меня в Металл, но для начала я должна была “стать лучше” для него. Первые “усовершенствования” в моей внешности, на которые я пошла не просто добровольно, но даже с восторгом, были оформлены ещё до моего двадцатилетия: искусственное увеличение груди. Затем последовало удаление рёбер, увеличение губ, уменьшение складок, усиление ягодиц… При Дворце жил талантливый пластический хирург, практиковавший свои навыки ещё в Павшем Мире, так что можно сказать, что мне повезло с ним дважды: во-первых, он был настолько хорош, что своими махинациями в действительности не изуродовал мою внешность – лишь изменил до неузнаваемости; во-вторых, старик помер до моего тридцатилетия, благодаря чему я была снята с этой бесконечной карусели “улучшений себя ради любимого”. И вот мне уже тридцать, я вся “идеальная”, улучшить во мне ещё хоть что-то невозможно, а мой идеал лишь пичкает меня обещаниями обратить меня скоро… Он вовсе не планировал меня обращать, конечно. Я это поняла ещё до своего сорокалетия. Но и отпускать меня не хотел, потому как был подлецом, наподобие паука, выкачивающего все соки из глупой мухи. Шептал мне о любви, а сам жаждал наблюдать за тем, как я состарюсь и умру сморщенной старухой в его вечно молодых руках. Я решила переиграть его. В самом начале наших отношений Фарадж позаботился о том, чтобы я не смогла зачать от него: мне были установлены противозачаточные спирали. Давно зная о том, что Фарадж не блюдёт свою верность – разыгрывая страстного и преданного любовника в наших покоях, на самом деле шляется по шлюхам всякий раз, когда выходит за пределы купола, – я делала вид, будто не подозреваю о бастардах Металлов. Мне было уже больше сорока, когда я избавилась от противозачаточных спиралей. Однако шли годы, а я не беременела даже без них. Я уже даже забыла об этом плане, о том, что хожу без спиралей, перестала думать, будто зачатие в принципе возможно. Всё, о чём я думала в те годы – это о сохранении молодости: днями и ночами истязала себя физическими упражнениями, питалась только травой, сидела на жестоких диетах, обмазывалась мёдом… Я уже понимала суть этой игры, в которой Фарадж выходил победителем: рано или поздно я, вся видоизменённая ради своего возлюбленного, состарюсь в его бездушных руках, каким бы мёдом я ни натиралась и сколько бы сотен раз ни присела ради сохранения упругости своих ягодиц. Мне было сорок девять – представь себе! – целых сорок девять лет, когда я внезапно выявила у себя беременность. Тиара и Кейара родились семимесячными. Сначала Фарадж был обескуражен моей беременностью и даже зол, но скоро переменился, решив, что официальные наследники при Дворце ему не помешают. Я думала, что после рождения двойни он, на волне счастья, наконец обратит меня – ха! Какой дурой я была! Зачем ему обращать в Металл сорокадевятилетнюю красотку, чтобы она прожила с ним вечность, если для вечности можно выбрать кого-нибудь и помоложе, и посвежее? У наших детей будет отличная молодая мачеха – так он сказал мне спустя почти три месяца после рождения Тиары и Кейары. Поняв, что мои дочери обречены на жизнь с таким отцом, что я не смогу их уберечь от его гнилой натуры, потому что вечность мне не уготована, я разозлилась настолько, что пошла против Фараджа с обыкновенным ножом… Я хорошо помню ту ночь: дочки находились под присмотром няньки, я была в своих покоях одна, вся такая красивая и несчастная, успевшая восстановиться после родов, но не успевшая подумать о возвращении противозачаточных спиралей. А ведь могла подумать, ведь уже поняла, что даже наличие детей не склонит этого подонка одарить меня металлической жизнью. Когда он сказал, что вместо меня он организует моим дочерям молодую мачеху, я потеряла разум, бросилась на него с ничтожным ножом… Конечно же, его это лишь раззадорило. Он взял меня силой. Всю ночь насиловал… Спустя девять месяцев я родила от него сына – Банджи. Роды, не только из-за возраста, но и из-за удалённых в молодости рёбер, и из-за быстрой повторной беременности, прошли с осложнением: я потеряла много крови и, по словам Йорун, в итоге умерла. То, что произошло дальше, я знаю только со слов Йорун, Тофы, Персефоны, Марен и ещё некоторых свидетелей… Оказалось, что мои родовые крики привлекли внимание Багтасара. Тебе ли не знать, как это бывает: Металлы совсем не обращают никакого внимания на людей, хотя живут с ними десятилетиями бок о бок… Так было и со мной. Никто из Металлов не обращал на меня никакого внимания до той ночи. Багтасар, проходя мимо родовых покоев, вдруг припомнил, что я являюсь женщиной Фараджа. Помню, я потеряла сознание как раз в момент, когда Райхенвальд зашёл в покои и взглянул на рождённого мальчика – дальше моё сознание покрыла непроницаемая темнота. Рассказывают, будто вслед за Райхенвальдом подтянулись и другие проходившие мимо Металлы. Будто бы Багтасар поздравил пришедшего Фараджа с обретением третьего ребёнка, на что Фарадж гордо улыбался… Затем моё сердцебиение стало ослабевать настолько, что почти остановилось. Тогда Багтасар спросил, почему Фарадж не пытается обратить мать своих детей в Металл и даже никогда не обращался к Королю с просьбой принять его женщину в металлическое сообщество. В этот момент Фарадж сглупил. Он сказал правду, которую, как он думал, должен был понять любой Металл: он развлекался со смертной женщиной, в результате чего появились дети. Быть может, его бы в итоге даже поняли – в конце концов, кто из Металлов не занимался подобным безобразием за пределами Дворца? – однако заговорила Марен. Она рассказала о том, что я от семнадцати до пятидесяти лет прожила обещанием Фараджа обратить меня, что все эти годы он обманывал меня фантомной металлической жизнью, что толкал меня на “улучшение” моей внешности ради его утех и что после рождения первых дочерей насиловал меня до тех пор, пока моя повторная беременность не стала очевидной… – на этом моменте своей истории она тяжело вздыхает, и от этого вздоха как будто легче становится моим лёгким. – Сначала Багтасар даровал мне металлическую суть: пронзил моё сердце своей рукой. И только после он лишил Фараджа жизни: прямо у моего смертного одра оторвал подонку голову одним резким рывком. Думаю, он специально оформил такую последовательность. Марен рассказывала, будто Райхенвальд был доволен увидеть в глазах Фараджа эмоцию, вызванную моим обращением. Должно быть, в эти секунды Фарадж представлял себе, каково ему будет жить вечность в моей компании, но вечность Багтасар ему не оставил… Обращение в Металл также сильно повлияло на мою внешность: кубики пресса вместо обвисшей кожи живота, навсегда сохранившийся объём кормящей груди, плюс срез возраста – как ты сказала, мне и сорока лет не дашь, настолько металлическая жизнь мне к лицу. А ты, говорят, родила ребёнка, уже являясь Металлом? Вот это действительно интересно и удивительно! Женщины-Металлы ведь бесплодны, но, очевидно, не ты…

– Нет, всё не так… Зачатие произошло до того, как я обратилась.

Дальше я немного рассказала собеседнице о себе: не так подробно, как она раскрылась, но всё же кое-что… В конце концов, как мне кажется, мы поладили. Катерина мне понравилась. Быть может, не так же сильно, как Персефона, но, думаю, она точно может понравиться мне не менее крепко, если у нас ещё будет время на общение… Сейчас же больше всего в ней мне симпатизирует бесценный урок, который она представляет всем своим существом: внешность часто бывает обманчива. Выглядящая глуповатой и даже вульгарной, на самом деле она сильна духом и по-своему мудра – она уже давно не та семнадцатилетняя девочка, жизнь которой взял и почти прожёг до остатка самовлюблённый нарцисс. Как мать, она в итоге не состоялась – я спросила её о причине её побега, но она предпочла не отвечать, – о чём теперь, кажется, сожалеет… У неё столько травм, что даже удивительно, как их всех может вмещать в себя даже её немаленькая грудь. Сильная женщина со стальными яйцами…

Подозреваю, что в причинах бед Кэтрин, связанных с её разрушенным материнством, может быть замешан Зеф, а значит, во Дворце снова неспокойно… Думая так, я закрываю окно в своей спальне, перед этим выпустив птицу в ночь: гроза мерцает далеко в океане – под куполом будет слышно эхо беспокойного грома…

Укладываясь в постель, я не планирую засыпать: всё думаю о поступке Багтасара, разделившем историю Катерины на “до” и “после”. Жестокий Череполом не встал на сторону одного из своих, на сторону Металла, суть и образ жизни которого понимает лучше, чем человеческую – все мы уже давно оторвались от “смертной” реальности и живём свою, “бессмертную”, “металлическую”... Багтасар встал на сторону смертной женщины. Лишил детей отца. Даровал им мать. Мать, которая скоро сбежала, бросив детей во Дворце, переполненном кровожадными существами… Что ещё не рассказала Катерина о своей жизни? Вот о чём я думала, когда незаметно для самой себя погружалась в неожиданный сон глубоко-глубоко-глубоко…

***

– Эй, что ты такое говоришь? – я определённо точно знаю, что этот звонкий волевой голос принадлежит Теоне.

Я сижу на мягком диване, в каком-то незнакомом мне красивом доме, на журнальном столике прямо передо мной стоит в серебряной рамке цветная фотография, на которой запечатлены пятеро: Беорегард и Теона с улыбками безумцев держат в руках трёх младенцев в разноцветных свёртках – в руках Беорегарда два синих свёртка, в руках Теоны один розовый…

Дальше звучит мой голос – я говорю так, словно мне тяжело даётся каждое слово:

– Борей решил уйти, – упираясь левым локтём в подлокотник дивана, я жмурюсь и указательным пальцем потираю висок. Очевидно, у меня дискомфорт из-за того, что я снова появилась в своей голове, то есть, у Неё дискомфорт оттого, что я появилась в Её голове – или же первый вариант верен?..

Голос вдруг подаёт незнакомая мне блондинка, у которой на груди висит драгоценная подвеска с именем Клэр:

– Кейара в печали… У меня на глаза слёзы наворачиваются, когда вижу её такой. Она ведь за Бореем, считайте, пошла на край света, а вот как получилось…

– Но как же Борей уйдёт так скоро?! – Теона нервничает. – Он до сих пор даже тройняшек ни разу не видел.

– Зато видел рождённую позже дочь Брейдена и Кармелиты, – лицо блондинки озаряется широкой улыбкой. – Сказал, что А́рия вырастет высокой и крепкой.

Теона улыбается в ответ:

– При таких-то родителях неудивительно, если так оно и будет.

– Здорово же, что Трой и Дементра тоже станут родителями до конца этого года? – Клэр хлопает в ладоши, но, даже морщась, я замечаю, что выражение лица Теоны вдруг резко меняется с весёлого на непроницаемое. Клэр же тем временем продолжает фонтанировать счастьем: – В один год рождённые ваши Радамант, Тиэна, Болдр, А́рия Кармелиты и Брейдена, и Октавия…

– Октавия? – откуда этот звонкий женский голос? у меня за спиной кто-то стоит?

Клэр отвечает:

– Трой и Дементра считают, что у них будет дочь. Говорят, назовут Октавией. Ждём малышку в начале декабря. Так что все дети смогут вместе играть, учиться и дружить…

– Не ставь сани впереди лошадей, – теперь я замечаю, что Теона скрестила руки на груди и встала чуть поодаль…

Как же раскалывается голова! Свет от ламп жжёт глаза – зачем включены лампы, за окном ведь день?

– Теона… – Клэр обеспокоена.

– Хорошо, что Радий и Ртуть живут за пределами Рудника, – отзывается Теона.

– Вот ведь упёртая, – дерзкий голос, до сих пор бывший за моей спиной, обходит диван, так что я наконец понимаю, что в комнате также присутствует и Дикая. – Тебе стоит уже перестать так упорствовать против Дементры.

– Если бы она покушалась на твоего ребёнка, ты бы так не считала.

– Я, может, и поехавшая, но не настолько, чтобы обзаводиться потомством.

Вмешивается Клэр:

– Мы же уже выяснили, что она не желала зла Тее…

– Мы выяснили только, что виной её горькой судьбы является её жуткая связь с Платиной. Тот же факт, что на пути Теи в Рудник Ртуть навредила моему ребёнку физически – отрезанные волосы клинком! – угрожала её жизни и, скорее всего, думала причинить ей гораздо больший вред…

– Так, всё ясно, – Тринидад обрывает подругу. – Твой бьющий ключом материнский инстинкт только недавно едва не прикончил нас всех за возвращение домой без Теи, помнишь? Но ты ведь поняла причину, по которой мы так поступили. Чего же никак не возьмёшь в толк ситуацию с Катохирис?

Теона раздражённо взмахивает руками и уходит в сторону барной стойки. Тринидад не сводит с её спины сосредоточенного взгляда, поэтому я не сразу понимаю, что её следующие слова обращены ко мне, занятой потираем болящих от этого сна глаз:

– Я видела Борея менее часа назад, пригласила его в чешские леса – он, естественно, сначала отказался, но узнав о пустующем доме на соседней горе, вроде как задумался… Эй… – в следующую секунду говорящая трижды щёлкает пальцами прямо перед моими глазами. – Что с тобой?

– Не понимаю, что со мной происходит, – откинувшись спиной на спинку дивана таким образом, чтобы принять максимально ровное положение, я продолжаю жмуриться и морщить носом. – Голова гудит, и глаза раздражаются…

На три секунды я закрываю глаза, чтобы отдышаться… Открыв же их, вдруг вижу Дикую совсем близко – она подошла впритык и чуть пригнулась к моему лицу. Она настолько близка ко мне, что даже во сне я пугаюсь этой близости… Её голос звучит резко:

– И часто с тобой такое?

Я цежу ответ сквозь зубы:

– Уже второй раз.

Она вглядывается своими широко распахнутыми большими глазами с серыми радужками и цветными прожилками прямо в мои, едва способные смотреть на неё в упор:

– Какие красивые очи, – хмыкает она, отчего по моей коже (я знаю, что по обеим кожам!) разбегаются мурашки и даже волоски привстают дыбом…

– Тоже мне офтальмолог! – Диандра, то есть я, я огрызаюсь…

– А ну-ка! – разогнувшись, Дикая внезапно врезает мне такую крепкую пощёчину, что перед тем, как выпасть из сна, я успеваю услышать треск, и резко повёрнутыми в сторону кухни глазами увидеть ошарашенный взгляд Теоны, пьющей воду из прозрачного стакана…