1


Как назло день выдался жарким. Солнце висело над поликлиникой, нагревая асфальт. Ни единого облачка в небе, ни ветерка, и мне с моим давлением оставалось только страдать, поминутно обтирая платком потеющее лицо.

Я уже битый час стояла в очереди к терапевту, и это выматывало сильнее жары. В руках сжимала медицинскую карту. Под левым ребром что-то ныло, отдавая то в руку, то в сердце.

Люди вокруг толкались, шумели, всем было тесно и душно. Я на них не смотрела, думала о своем. О кошках, которые ждали в пустой квартире, о том, не закис ли вчерашний суп в холодильнике…

Морщась, переступила с ноги на ногу: колени ныли к перемене погоды. Но сесть было некуда, все лавочки вдоль коридора оккупировали старушки. Закрыла глаза и попыталась абстрагироваться от шума и духоты. Представила свою маленькую хрущевку в пятиэтажке с балконом.

Квартира досталась от родителей, дом был старым, но я не собиралась его менять. Ремонт бы сделать, а так все хорошо: орхидеи на подоконниках, кружевные накидки на диванах и креслах. Уют, тишина.

И три кошки — единственные существа в этом мире, которые любят меня не за что-то, а просто так. Муська, Пуська и Маруська. В выборе имен я была не слишком оригинальна, да и кошки — простые дворовые мурки, подобранные на помойке. Без барских кровей.

Вспомнилось, как на днях мы отметили юбилей. Себе я купила тортик с цифрой шестьдесят и бутылку безалкогольного вина. Алкогольное-то нельзя уже по здоровью, давление. А кошкам своим — дорогие консервы, то ли суфле, то ли парфе. В общем, что-то из кролика. Съела торт, запила вином — и все одна, глядя в экран, где разворачивалась слезливая драма. И сама себя тихо поздравила:

— Все, Ульяна. Уже шестьдесят. Здравствуй, старость.

В молодости я мечтала о семье. О муже, который приходил бы с работы и целовал меня в щеку. О детях, которых я водила бы за руку сначала в детсад, потом в школу. О тихих вечерах в кругу семьи и простых нечаянных радостях.

Но вышло иначе: девяностые, развал колхоза, переквалификация, институт, должность ветфельдшера и зоотехника на полставки в банкротящейся агрофирме. Бесконечные коровы, свиньи, куры, потом ранняя инвалидность, пенсия и… одиночество.

К тридцати годам я заработала диабет, располнела, обрюзгла и перестала ждать принца. К сорока — похоронила родителей и перестала ждать кого-либо вообще.

— Ульяна Федоровна, талончик возьмите! — гаркнули из-за стойки.

Я открыла глаза. Талончик. Цифра четырнадцать. Взяла бумажку, посмотрела на часы. Еще полчаса. В груди снова кольнуло, но я списала это на усталость. День был длинным, а ночь — короткой. Не выспалась.

Вспомнила о соседском псе Рексе, которого лечила прошлой весной. У него был артрит, и хозяйка хотела усыпить, но я отговорила. Нашла в интернете схему уколов, сама колола собаке, таскала его на поводке по лестнице, пока суставы не начали работать. Рекс ожил, а хозяйка даже спасибо не сказала, только кивнула сухо, будто так и надо. Но я не удивилась. Привыкла.

«Всех лечу, а на себя времени нет», — усмехнулась молча.

Сердце сжалось сильнее. На этот раз боль была острой, будто кто-то всадил в грудь ледяную иглу.

Охнув, я схватилась за стену. Хотела сделать глубокий вдох — воздух не шел. Попыталась позвать на помощь, но горло сдавил сухой спазм.

Рядом стояли люди. Совсем близко. Но никто не смотрел на меня. Всем было плевать на чужую толстую тетку.

В ушах зашумело, словно кто-то включил радио на высокой частоте. Я медленно опустилась на корточки. Сумка выпала из рук, шмякнулась на пол, и это заметили.

Люди в очереди зашевелились, кто-то крикнул:

— Женщина! Вам плохо?

Кто-то уже звал врача.

Я хотела сказать, что в сумке таблетки. Но слова застряли в горле.

Боль стремительно разлилась по левому плечу. Перешла на руку и челюсти. Инфаркт — пришло понимание. Мысль была отстраненной, без особого удивления.

Вот, значит, каков мой конец. В очереди на прием к терапевту…

Под щекой оказался грязный, ободранный пол поликлиники. Я даже не сразу поняла, что упала.

«Кошки… — мелькнула последняя мысль. — Хоть бы соседка их забрала…»

А потом белый свет залил все вокруг. Ослепительный, яркий и… почему-то холодный.

— Лей еще! — прозвучало сквозь этот свет и шумовые помехи.

— Так околеет же, боярыня.

— Жалеешь ее? Может, на ее место хочешь?

Первый голос был женским. Скрипучим и злым. Второй — молодой, мужской, немного растерянный. Кто говорит — я не видела, все вокруг было белым, сияющим. Смысл слов ускользал от сознания. А я сама почему-то дрожала, и мир вокруг был холодным...

— Ну! — гаркнула женщина.

И мне в лицо ударила ледяная вода.

В тот же миг меня скрутило от боли. Я дернула корпусом, но вместо того чтобы подняться, рухнула обратно на линолеум… нет… во что-то холодное… мокрое… кажется, в снег…

Снег?!

Я резко распахнула веки, но ничего не увидела. Перед глазами висел туман. В тумане что-то темнело. Кажется, мужское лицо. Молодое, но простоватое: грубые черты, светло-русая кудлатая борода, сведенные вместе широкие брови.

Лицо нагнулось ко мне, что-то хмыкнуло и исчезло из поля зрения.

В глазах прояснилось. Я увидела небо. Серое, низкое, в разводах облаков. Оно было хмурым и тусклым, как старый бетон. Совсем не июльским…

И с него сыпал снег.

Больше того, я сама лежала в мокром снегу. Ощущала пробирающий до костей холод и пыталась понять, как такое возможно. Только что было лето, июль… А теперь я вижу снег — на земле, на деревянных постройках, на чьих-то плечах…

Деревянные постройки!

Приподняв голову, я увидела терем. Самый настоящий: высокий, с резными наличниками и охлупнем, украшенным деревянной конской головой. Сруб был сложен из толстых бревен, каждое толщиной в обхват, и стоял на подклете. Но главное — он не выглядел древним.

Над входом висела икона в блестящем, похожем на серебряный, окладе. Крыльцо было светлым — доски не успели потемнеть, столбы — со свежей резьбой. А сам двухэтажный дом казался недавно построенным. Он возвышался среди сугробов как музейный анахронизм. Из трубы валил густой черный дым и уходил в серое небо.

«Что за черт...» — пронеслось в голове.

Я попыталась сесть, но руки не слушались — они были связаны. Веревка врезалась в запястья, причиняя жгучую боль.

В полном недоумении я подняла кисти к глазам и застыла.

Это были руки молодой женщины, не мои. Тонкие, бледные, с длинными пальцами, испачканными грязью. На молочно-белой коже виднелись многочисленные ссадины и синяки, следы от грубых хваток. А у меня всю жизнь ладони были широкими, мозолистыми, кожа — смуглой от непроходящего загара, и короткие ногти…

Как такое возможно?





Дорогие читатели, приглашаю вас в допетровскую Русь.

Книга пишется в рамках литмоба "Неидеальная попаданка".



***

Аннотация:

Я очнулась в 17 веке, в теле беременной женщины.

На дворе царская Русь с боярами, мне опять 19, я вдова и... меня обвиняют в убийстве мужа.

Впереди ссылка в Сибирь, холод, голод и страх потерять ребенка. А единственное, что может помочь — это знания из прошлой жизни и мужчина, который рядом со мной. Мой надсмотрщик и... мой палач.



- Попаданка в 17 век

- Быт и выживание

- Фиктивный брак

- Постепенное сближение

- Настоящие чувства

- Мир без магии

***

Историческая ремарка:

В 1648 году ссылка в Сибирь была поселением, а не каторгой. Но сами ссыльные называли свою жизнь каторжной уже тогда.





2


В полной прострации я перевела взгляд на одежду.

Драный тулуп, промокший насквозь. Под ним — сарафан из грубой ткани, кажется самодельной. Вместо обуви — какие-то тряпки, тоже мокрые и уже начинающие подмерзать.

— Шевелись, Федька, лей еще! Не видишь, ей мало!

Голос, который я уже слышала, заставил меня обернуться.

Сначала я увидела только резной навес, который стоял прямо в снегу. Тяжелый, с золочеными завитками по краям, похожий на трон или на царское место. Под ним стояло кресло с высокой спинкой, и в этом кресле восседала она — женщина в длинной собольей шубе.

На голове у нее был странный убор, похожий на кокошник, но более массивный, с серебряной сеткой, закрывающей лоб и виски. Из-под него торчали редкие седые пряди, которые обрамляли сухое лицо.

Она находилась в нескольких шагах от меня, но даже с такого расстояния я разглядела, что она очень старая. Глубокие морщины прорезали ее лоб и щеки, и все они были направлены вниз — к тонким, почти бескровным губам, сжатым в нитку.

Длинный нос с заметной горбинкой напоминал клюв хищной птицы. Глаза — темные, глубоко посаженные — смотрели на меня в упор из-под сухих воспалившихся век. И в этом взгляде была чистая ненависть.

Она сидела неподвижно, как восковая фигура в музее. Только пальцы, унизанные серебряными перстнями, шевелились на подлокотнике кресла — перебирали что-то невидимое, как паук перебирает паутину.

Рядом с ней стоял тот бородатый молодчик, который окатил меня холодной водой.

— Так очнулась же, матушка, — прогнудосил он, опуская ведро.

Деревянное — машинально отметил мой разум. Причем без особого удивления. Потому что это ведро казалось естественным продолжением того бреда, который я сейчас наблюдала.

— Молчать! — топнула старуха. — Делай, что я велю!

Отведя взгляд, «Федька» направился ко мне, держа ведро так, что я видела хлюпающую в нем воду с кусочками льда.

Разум еще не успел осознать, сон это или явь, а тело уже отреагировало. Я инстинктивно сжалась, ожидая удара. Хотела закричать, но горло пересохло, и изо рта вырвался только беззвучный стон.

— Хватит, — произнес третий голос — низкий, хриплый, усталый. — Не берите грех на душу, боярыня, пусть ее судом судят.

Повернув голову на звук, я увидела еще одного мужчину.

Он был постарше, чем кудлатый Федька. Высокий, жилистый, в стеганом кафтане, поверх которого висела сабля. Его фигура заслоняла небо, по крайней мере мне так казалось.

Лицо — обветренное, грубое и вместе с тем красивое какой-то дикой красотой. Короткая борода цвета спелой ржи, белая полоска шрама, слишком яркая на загорелом лице. Она тянулась от скулы до самого уголка губ и придавала мужчине бандитский вид.

Опасный! — стрельнуло в мозгу. — Очень опасный тип!

Я на всякий случай потрясла головой.

Это же все не может быть правдой? Мне мерещится. Просто мерещится.

— Не лезь, Игнат! — взвизгнула старуха. — Не твое это дело! Она сына моего извела, змея подколодная!

— Мое, боярыня, — спокойно ответил мужчина. — Я головой за нее отвечаю. Коли она до суда околеет, то и мне худо придется.

— Что... — выдохнула я наконец и онемела.

Потому что голос тоже был не моим. Слишком тонким, слабым, испуганным.

Игнат шагнул ко мне и присел на корточки. Он был так близко, что я видела каждую рыжинку в его бороде и тонкие морщинки на лбу.

От него шел странный запах. Смесь свежевыделанной кожи, лошадиного пота и табака. И еще чего-то незнакомого, что я не смогла опознать. Он был слишком ярким и терпким на фоне мороза и талого снега.

Протянув руку, мужчина сжал мой подбородок. Поднял мне голову и процедил:

— Твоя свекровь не солгала. Ты и правда меченая.

Потом убрал руку.

Я была так шокирована происходящим, что даже не отреагировала. Просто сидела в луже мокнущего снега, стучала зубами и в полной прострации таращилась на его лицо.

Он усмехнулся. Криво, через шрам. В жестких карих глазах не было ни капли сочувствия. Только холодное любопытство и, кажется, злость.

Только когда он дернул веревку на моих запястьях, снял ее и приказал подниматься, я опять решилась заговорить.

— Где я? — выдавила через силу, потирая измученные запястья.

Звуки отказывались проходить через горло. Казалось, я наглоталась стекла.

Игнат поднялся во весь рост, посмотрел на меня сверху вниз.

— В аду, боярыня, — произнес без намека на шутку. — Добро пожаловать.

Отвернулся и направился к терему, предоставив мне самой подниматься. Но сделать это было не так-то просто. Мокрый тулуп уже покрывался льдом, сарафан стоял колом на морозе. Однако я была даже рада — обжигающий холод гарантировал, что я не сошла с ума. Что это все — мне не снится. Наверное…

Я кое-как поднялась. Почти не чувствуя ног, сделала шаг. И рухнула в снег.

Закрыла глаза. Вспомнила: поликлиника, боль в груди, белый свет…

А теперь — этот холод и странное ощущение в теле, будто оно не мое. Слабость в мышцах, тонкие косточки, слишком белая кожа… И непонятная тяжесть внизу живота.

«Змея подколодная… — пронеслось в голове. — Меченая… Сына извела…»

Они говорили про меня. Или не про меня? Господи, что здесь вообще происходит?!

С трудом оторвав голову от земли, я поискала мутнеющим взором ту женщину. Но перед глазами уже все расплывалось. Снег, дом, навес, люди — все слилось в единый комок.

Где-то совсем рядом тяжело дышал Федька с полным ведром. И голос старухи, скрипучий, как несмазанная дверь, приказывал:

— Игнат, тащи ее в клеть! Пусть там сидит, окаянная!

Но я ничего не видела, перед глазами быстро темнело.

— Вставай, — снова раздался сверху голос Игната.

В нем не было жалости, только глухое раздражение.

Я хотела сказать, что не могу двигаться, что мне нужна помощь. Хотела закричать, что я — не та, за кого меня принимают. Но язык не слушался. Только хрип вырвался из горла, и я снова уткнулась лицом в снег.





3


Закрыв глаза, приготовилась, что меня оставят здесь умирать.

Но мужчина вдруг выругался — коротко, зло, с таким отчаянием, что я почти удивилась. А потом ощутила, как его руки скользнули под мои плечи и колени. Он поднял меня, и я оказалась прижатой к его груди.

Он был теплым. Таким теплым, что я едва не застонала от удовольствия. И, наверное, застонала бы. Просто сил не осталось даже на это.

Я повисла в его руках тряпичной куклой, не чувствуя ни рук, ни ног. С трудом приоткрыла веки и увидела его лицо надо мной. Рыжая борода, шрам, плотно сжатые губы — он казался персонажем из исторического фильма. Я смотрела на него и не верила, что все происходит наяву.

Но глухой стук его сердца был настоящим. Живым. Моя голова была прижата к его груди, и я чувствовала каждый удар.

Игнат на меня даже не глянул. Он смотрел строго вперед, щурился, будто ему в глаза било солнце, и прижимал меня к себе осторожно, но без лишней нежности.

В глубине сознания мелькнула вялая мысль: «Он мог тащить меня волоком или взвалить на плечо… А он несет как ребенка… Зачем?»

— Куда несешь? — спросил чей-то голос из темноты.

— В клеть, — коротко бросил Игнат, не оборачиваясь. — До суда.

Серое небо исчезло. Его заменили мелькающие над головой балки, навес, резные наличники терема.

Где-то рядом кричала старуха, я не разбирала слов. Холод пронизывал все тело, но несущий меня мужчина был островком тепла. И я неосознанно жалась к нему, словно к печке.

Игнат будто почувствовал что-то. напрягся. Его плечи окаменели, но он ничего не сказал. Только сжал меня крепче и прибавил шаг.

Наконец впереди показалось бревенчатое строение без окон, с одной дверью. Игнат отворил ее ногой, и мне в лицо ударил запах гнилой соломы, сырости и мышей.

— Твое временное жилище, — сказал он, опуская меня на ноги.

Я пошатнулась и начала оседать на солому.

Он придержал меня за локоть, не давая упасть. Его пальцы были грубыми, с мозолями, и держали крепко, пока я не села. Потом развернулся, собираясь уходить, но я успела схватить его за кафтан. Пальцы не слушались, но я держала.

— Ты... — начала, с трудом ворочая языком. — Кто ты?

— Твой сторож, боярыня. — Он спокойно отцепил мою руку и шагнул к дверям. — А может, и твой палач. Все зависит от того, что решит суд.

Боярыня…

— П-почему ты меня так называешь?

Он остановился и посмотрел на меня сверху вниз. В его глазах мелькнуло недоумение.

— Так ты боярыня. Хоть и мужеубийца.

Бред. Я точно брежу. Или это все чья-то дурная шутка.

— Я никого не убивала, — пробормотала я слабым голосом. — И мужа у меня нет. Я не знаю, что здесь происходит. Но я не убийца…

На этот раз Игнат молчал дольше. Смотрел на меня внимательно, изучающе. Потом перевел взгляд на мои пальцы, которыми я неосознанно пыталась стянуть на груди промокшую телогрейку. И я вдруг поняла, что они совсем не гнутся от холода.

Он нахмурился. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на усталую жалость.

— Ты замерзаешь, — сказал он глухо. — Заройся в солому и согрейся. Еды тебе принесут вечером.

— Спасибо, — выдохнула непослушными губами.

— Не благодари. Я делаю свою работу.

Он вышел. Дверь захлопнулась, снаружи со стуком упал тяжелый засов. Я осталась одна в полной темноте, ругая себя за последние слова.

«Спасибо»? Спасибо за что? За то, что меня поливали водой на морозе? Или за то, что бросили в темноту на копну гнилой соломы?

От абсурдности ситуации я рассмеялась.

Так и сидела, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Раскачивалась в темноте и смеялась. Смех звучал как безумный, но от этого было только смешнее. И я уже не понимала, то ли это от холода меня всю трясет, то ли от дикого истерического веселья.

От смеха разболелся живот. Окончательно замерзшая и разбитая, я завалилась набок и уже не смеялась, только вздрагивала. Хотелось кричать. Но я молчала. Хотелось плакать, но глаза были сухи.

Солома колола спину. Темнота вокруг была плотной, как вода. Только тонкая полоска света сочилась из-под двери, и я смотрела на нее, стараясь не думать о том, где я и что со мной.

Но мысли не слушались. Они ускользали, проваливались куда-то, и я не могла их удержать. Сознание начало плыть. Не сон и не явь — что-то между. Только холод, темнота и странный, нарастающий шум в ушах…

Вот тогда и пришли они — чужие воспоминания. Накрыли меня как волна.

…Свет. Яркий, желтый, от свечей и лампад.

Много света, много людей.

Я стою на деревянном полу, ноги мерзнут в легких туфлях. На мне странное белое платье — тяжелое, расшитое жемчугом, с длинным подолом. Вокруг звучит смех.

Свадьба — пришло понимание. Но не моя, а… почему тогда я в белом платье?

Кто-то берет меня за руку. Я поднимаю взгляд. На меня, улыбаясь, смотрит мужчина. Высокий, широкий в плечах, с сединой в темной бороде. Его глаза — серые, с прищуром — оглядывают меня сверху вниз.

Он старше меня на много лет. Может быть, на двадцать. И он отныне мой муж…

— Не бойся, маленькая, — произносит он, наклоняясь к моему уху. Голос у него хриплый, я чувствую запах вина. — Я тебя не съем. Пока…

В глубине его глаза только холод и расчет. Он смотрит так, как смотрят на лошадь, на которую сделали ставку.

Я хочу отодвинуться, но не могу. Опускаю глаза, но он берет меня за подбородок, заставляя поднять голову.

Смех вокруг становится громче. Кто-то кричит: «Пейте, молодые!» Мне подают чашу, делаю глоток. Вино кислое, обжигает горло. Я кашляю — муж смеется.

Я тоже старательно улыбаюсь. Меня так учили: нельзя показывать страх. Мой муж не любит, когда боятся. Он любит, когда улыбаются…





4


Меня выбросило из этих воспоминаний. Задыхающуюся, оцепеневшую от холода и нереальности всего происходящего.

Я судорожно вздохнула и открыла глаза. Поднесла руки к лицу, такие чужие, не похожие на мои. И именно в тот момент окончательно поняла: это не мое тело. Это тело той женщины, чьи воспоминания я только что видела. Ульяны Берестовой, вдовы боярина Семена Берестова.

Моей тезки, которая жила… Господи, да она жила четыреста лет назад!

В голове еще крутились обрывки чужого прошлого: раннее сиротство, жизнь в услужении, грубый муж, его ревность, побои… Косые взгляды, сплетни, свекровь, которая ненавидит невестку, считая ее проклятой, а потому — неспособной зачать.

За что же так доставалось Ульяне?

Я машинально коснулась шеи. Того места, на которое смотрел Игнат, когда сказал, что я меченая. Пальцы были ледяными, но нащупали, что кожа с одной стороны отличается. Невус… И, похоже, большой. Ульяна с ним родилась.

Обычное родимое пятно, судя по всему, неправильной формы.

«Знак Аспида» — всплыло из глубин чужой памяти. Так его называли…

Внезапно в голову ударила мысль, что я не чувствую пальцы ног. Страх обморожения заставил меня резко сесть. К черту невус, надо спасать свои ноги!

— Нельзя, нельзя сдаваться! — прошептала я вслух, желая подбодрить себя. Мой голос в темноте прозвучал тверже, чем я ожидала. — Давай, Уля, ты пережила инфаркт, и это переживешь. Подумаешь, семнадцатый век. Справишься!

Слова звучали глупо, но они помогли. Я почувствовала, как липкий страх отступает, а вместо него приходит твердая, злая решимость. Я не собиралась умирать. Не здесь. Не в этом вонючем сарае. Не так. А потому с остервенением принялась растирать ноги.

Кожа под пальцами казалась бесчувственной. Это был плохой знак. Поэтому я терла ее, пока она не начала гореть. Сначала ступни, потом — икры.

Это было мучительно: тысячи иголок впивались в пальцы, жгли кожу, заставляли шипеть сквозь зубы. Но я терпела, потому что знала — если не растереть, можно остаться без ног. И тогда я точно не выживу.

Когда боль стала невыносимой, я остановилась и просто лежала, глядя в потолок. Вернее, в темноту, которая там была.

Где-то в углу пищали мыши — тонко, на одной ноте. Этот звук раздражал, не давал сосредоточиться. Я слышала, как они шуршат соломой, и старалась не думать о том, что они переносят заразу.

Ветер завывал в стенах, просачивался сквозь неплотно пригнанные бревна, щипал ледяными пальцами. Я зарылась от него в солому, как говорил Игнат. Но это мало чем помогло. Еще и мокрая телогрейка не грела. В итоге я просто сжалась в комок.

Лежа так, попыталась вспомнить, что знаю об этом времени. С досадой поняла: ничего. Никогда не интересовалась историей.

Ладно, попробуем иначе.

Закрыв глаза, погрузилась в воспоминания Ульяны, отыскивая нужные крохи и игнорируя ее личную жизнь. Слишком несчастную, чтобы мне хотелось в ней копаться.

«Февраля… лета 7156 от Сотворения мира».

Сердце замерло.

Царь Алексей Михайлович… соляная пошлина… споры о перстах… стрелецкие караулы…

И как это все должно мне помочь?

Я знала, как лечить животных. Как вправлять суставы, обрабатывать раны, определять болезнь по запаху и поведению. Знала, что делать, если у коровы вымя налилось огнем, а у собаки начались судороги. Но я понятия не имела, куда меня занесло и как выжить в мире, где обычный невус считают отметиной дьявола!

Накатило отчаяние. Я закрыла глаза и почувствовала, что тело начинает сдаваться.

Несмотря на все попытки согреться, меня сотрясала дрожь. Крупная, неконтролируемая. Я не могла остановить ее, как ни старалась. Мышцы сводило, суставы ныли, пальцы ног постепенно теряли чувствительность, хотя я только что их растирала.

Потом стали путаться мысли. Сознание поплыло, и я поняла, что засыпаю.

Нельзя! — я встряхнулась. — Нельзя спать! Если засну — замерзну и уже не проснусь!

Но тело не слушалось. Меня будто медленно, неотвратимо спеленывали тяжелым одеялом. Я проваливалась в сон против собственной воли.

Где-то на границе сознания мелькнула мысль: «Зачем бороться? Это бессмысленно…»

И тут же ее перебила другая: «Нет! Встряхнись, тряпка! Ты выживала всю жизнь. Выживешь и сейчас!»

Но я уже не могла ответить ни той, ни другой. Сон накрыл меня, черный и холодный, как вода в проруби.

Не знаю, сколько прошло времени. Может, час. Может, несколько часов. Очнулась я от света, ударившего в лицо, и громкого голоса, который бесцеремонно ворвался в мой сон.

— Эй, жива?

Голос был знакомым. По крайней мере я его уже где-то слышала.

Попыталась открыть глаза. Но веки отказывались подниматься. Ресницы слиплись, потому что влага на них превратилась в корочку льда. Пришлось приложить усилия.

Первое, что я поняла: свет просачивался из приоткрытой двери. Второе: в этом свете стоял мужчина.

Его силуэт был темным, размытым. Я не сразу узнала его — мои глаза привыкли к темноте, сейчас яркий свет резал их, заставляя щуриться.

Пытаясь сфокусироваться, я моргнула. И тогда разглядела: рыжая борода, широкие плечи, шрам, который шел от скулы до самого уголка губ.

Игнат.

Его взгляд скользил по моему лицу, по рукам, по телогрейке с темными пятнами, которые так и не высохли.

Я хотела спросить, что ему нужно. Но язык не слушался. Из горла вырвался только хрип — слабый, почти беззвучный.

Неожиданно он шагнул внутрь и прикрыл за собой дверь. В руках у него была миска и кружка, от них поднимался пар. Он поставил их на пол рядом со мной.

— Ешь, — приказал отрывистым тоном. — Пей. Завтра суд.





5


Миска была деревянной, с выщербленным краем. Внутри лежала неаппетитная на вид субстанция, серая и комковатая. От нее пахло горелым.

Я непонимающе уставилась на эту миску. Где-то в глубине сознания крутилась какая-то мысль. Что-то важное. Что-то, связанное с моим нынешним положением. Однако мне никак не удавалось схватить ее за хвост.

— Суд? — переспросила я слабо.

Попыталась сесть, но мышцы не слушались. Руки дрогнули, когда я оперлась на них, в ладони вонзились соломинки.

Игнат шагнул ближе и помог приподняться. Его прикосновения были грубыми, резкими. Казалось, он не хотел ко мне прикасаться, но сделал это из жалости.

Я лишь успела почувствовать тепло его рук, как он их убрал. Пододвинул миску ближе, сел на корточки и повторил:

— Сначала ешь. Потом говори.

Ложки он мне не дал.

Я поняла, что есть придется руками. Взяла миску и чуть не выронила, потому что пальцы не слушались. Одно хорошо — каша оказалась горячей. Я зачерпнула как смогла вязкую жижу и поднесла ко рту.

Думала, не смогу засунуть это в себя. Но стоило положить кашу в рот, как живот скрутило от голода. Спазм был таким сильным, что я почти застонала. А потом начала жадно есть.

Еда была пресной, без соли, с привкусом горечи. Я даже не поняла, из какой крупы это сварено. Но глотала быстро, не жуя, почти не чувствуя вкуса. Лишь бы насытиться, лишь бы набить живот. Лишь бы согреться.

Игнат молчал. Сидел рядом и почти не мигая смотрел, как я ем. Я чувствовала его внимательный взгляд и старалась не думать, зачем он здесь. Просто ела, пока в миске не осталось ничего, даже прилипших к стенкам комков.

— Спасибо, — выдохнула, ставя пустую миску на пол.

Он не ответил. Забрал миску и сунул кружку мне в руки. Там была простая вода, правда теплая.

— Завтра тебя будут судить как мужеубийцу, — сказал он вдруг. — Если признают виновной, то казнят.

От неожиданности пальцы разжались. Кружка выпала из моих рук и покатилась, разбрызгивая воду.

— К-казнят? — повторила я дрогнувшим голосом.

Точно, та злобная старуха кричала: «Она сына моего извела, змея подколодная!» Значит, это была Пелагея Ефремовна, свекровь Ульяны. Но как же так… Ульяна убила мужа?

В памяти всплыл образ Семена Берестова. Широкоплечего, с бычьей шеей, пышущего здоровьем мужчины. Несмотря на возраст и седину в бороде, он выглядел крепким. Как Ульяна могла с ним справиться вот этими слабыми ручками?

В полном недоумении я уставилась на узкие поцарапанные ладони, которые теперь стали моими, на хрупкие запястья, по коже которых разливались многочисленные ссадины и синяки.

Игнат не шевелился. В полумраке его лицо казалось твердым, непроницаемым. Но в глазах светилась тень любопытства.

— Кто может сказать слово в твою защиту?

Память Ульяны молчала. Я прикрыла глаза, пытаясь найти там хоть одного человека, который бы заступился за нее.

Но, похоже, в доме, где она жила с мужем, у нее не было ни сторонников, ни друзей. Здесь всем управляла свекровь, а невестка… Невестка была всего лишь бесправным инкубатором, который так и не выполнил свою роль.

— Я не знаю, — призналась почти беззвучно. — Я вообще ничего не знаю.

— А как убивала — знаешь? — хмыкнул он.

Во мне поднялась волна отрицания. Не убивала — шепнул внутренний голос. Может быть, интуиция, а может быть, логика. Но вряд ли Ульяна была вообще способна кого-то убить. Слишком тихая, слишком забитая.

Я качнула головой:

— Я не убийца.

— Врешь, — сказал он беззлобно. — Твоя свекровь поймала тебя рядом с телом.

— Это ошибка! — повторила я с внезапным упрямством. У меня даже голос окреп. — Я никого не убивала!

Игнат прошелся по мне долгим взглядом.

— Завтра скажешь это воеводе, — произнес он, поднимаясь. — И не пытайся сбежать. Здесь тебя поймают быстрее, чем ты выйдешь за ворота.

Подобрав кружку, он направился к двери. Его широкая спина сначала поплыла, а потом раздвоилась в моих глазах. Я не сразу поняла, что это от слез. Хотела что-то сказать ему вслед — и не смогла, слова просто застряли, пережатые спазмом.

Снова хлопнула дверь, снова со стуком упал засов. Я опять осталась одна.

Но в этот раз мое одиночество длилось недолго. Буквально через пару минут за дверью раздались шаги. Потом я услышала голос Игната:

— Ты дрожишь.

Заботы в его тоне не было, просто констатация факта.

Я поняла, что он видит меня через щель.

— Холодно, — буркнула раздраженно. — Еще бы мне не дрожать.

Несколько секунд с той стороны двери царило молчание. И вдруг я услышала, как засов поднимается.

Игнат стоял на пороге, держа в руках что-то объемное. Рассеянный зимний свет бил мне в лицо, и я не могла разглядеть, что это было. Но вот он бросил мне эту вещь.

— Укройся.

Она упала в солому рядом со мной, и я недоверчиво к ней потянулась.

Тулуп… Это был просто тулуп.

Старый, засаленный, с торчащей из дыры соломой. Пропахший дымом и конским потом, но… от него шло тепло! Похоже, Игнат принес его из дома, где топилась печь.

Я схватила тулуп и прижала к груди, настороженно глядя на мужчину. Его помощь никак не вязалась с тем, что он сказал о себе: «твой сторож и твой палач».

Но он и не ждал слов благодарности. Повернулся и вышел, оставляя меня в темноте.

Несколько мгновений я прислушивалась к его удаляющимся шагам — под ними поскрипывал снег. Потом сняла телогрейку, обернула ею босые ноги, а сам закуталась в тулуп — он был больше и тяжелее. Руки не стала продевать в рукава, просто прижала к телу. Опустила лицо в ворот и начала выдыхать ртом, чтобы быстрее согреть воздух внутри тулупа.

Мои старания не прошли даром. Понемногу я начала согреваться. Тепло было слабым, грозящим улетучиться от малейшего движения, но оно было и постепенно разливалось по телу.





6


Скоро свет в щелях за дверью померк. Стихли звуки — я больше не слышала ни человеческих голосов, ни скрипа колодезного ворота, ни шагов. Только где-то очень далеко перегавкивались собаки.

Наступила ночь. И я, измученная, сама не заметила, как уснула.

Но даже во сне меня не оставляли чужие образы. Память нового тела перемешивалась с моей. То всплывали какие-то лица, то целые эпизоды, то просто обрывки без конца и начала.

Сначала я наблюдала за ними со стороны, словно смотрела фильм. А потом вдруг оказалась сама в главной роли. Просто обнаружила в какой-то момент, что стою в просторной горнице.

Здесь со всех сторон струился янтарный свет. Он исходил от множества свечей, расставленных по комнате в громоздких серебряных подсвечниках. На бревенчатых стенах плясали тени, в одном углу блестели золотые и серебряные оклады икон, в другом — гудела печь. Из ее открытого жерла лилось тепло.

Я не сразу поняла, что это воспоминание. Слишком реальным было ощущение половиц под ногами. Слишком отчетливым — запах воска, горячего дерева и жареного мяса.

Мой взгляд привлек длинный стол в центре горницы. Он был накрыт вышитой скатертью и уставлен деревянной и глиняной посудой — тяжелой, расписной, с позолотой. Я видела тяжелые блюда, полные снеди, и кубки.

За столом сидели люди.

Семен — мой муж — во главе. В расстегнутом темно-вишневом кафтане, под которым виднелся шелковый серый зипун, открывающий шею. Поверх зипуна лежал золотой крест на массивной цепи.

Я несколько мгновений смотрела на этот крест, потом подняла голову и поняла, что взгляд Семена уже долгое время устремлен на меня.

— Ульяна, — бросил муж, будто собаке. — Подойди.

Я безотчетно шагнула вперед. Или это сделала та, другая Ульяна? Я уже не понимала, где заканчиваюсь я и начинается она. Мои ноги двигались сами, как по привычке.

Семен смотрел, как я приближаюсь. На его губах, влажных от вина или меда, блуждала улыбка.

— Садись, — он кивнул на место рядом с собой. — Ты сегодня бледнее обычного. Занедужила?

— Я… — начала я и осеклась, поймав на себе злобный взгляд свекрови.

Пелагея Ефремовна восседала по другую сторону от Семена. Затянутая в темное, почти черное платье-опашень из тяжелого шелка. Я машинально отметила: вдовий наряд. Ни ярких узоров, ни золотого шитья, но ткань была дорогой, плотной, с легким отливом, который поблескивал при свете свечей.

Высокий воротник закрывал ее шею до самого подбородка. Рукава были длинными, почти до пола, с прорезью, как у царевен с картин Васнецова. На голове — не кокошник, а убрус — белый плат, но не простой, а из тончайшего полотна, с вышитой каймой. Он был повязан особым образом — низко на лоб, закрывая виски. Из-под него не торчало ни единого волоса, только виднелись морщины на лбу да резкая складка между бровей.

Несмотря на то, что в горнице было жарко натоплено, свекровь куталась в душегрею на собольем меху. Видимо, мерзла, как все старухи.

Я ее боялась. Вернее, не я, та Ульяна. Но ее страх передался и мне. Я бы с большим удовольствием убежала отсюда под любым благовидным предлогом. Однако не смела ослушаться мужа и села за стол.

Пелагея Ефремовна вскинула подбородок. Ее тонкие бескровные губы сжались в полоску. Неприязненный взгляд глубоко посаженных глаз пригвоздил меня к месту. Я сжалась под этим взглядом.

Под столом, на ее поясе, тихо звякнула связка ключей — знак хозяйки дома. Я не видела их, но знала, что они там. Это я, как супруга хозяина, должна была их носить. Но в доме мужа я как была, так и осталась никем.

— Девки сказали, ты опять плакала, — начал Семен, опираясь локтем на стол. В свободной руке он держал кубок. — Ты же знаешь, я не люблю бабьи слезы. И ты сама виновата.

Он усмехнулся — той же кривой усмешкой, которую я уже видела в воспоминаниях. Только сейчас она была с оттенком усталости.

— Роди мне сына, Ульяна, — шепнул он тихо, наклоняясь ко мне.

Я задержала дыхание, чтобы не вдыхать перегар. А он продолжал, наклоняясь еще ближе:

— Роди мне сына. И тогда проси чего хочешь. Хочешь, я поставлю тебя хозяйкой над всей вотчиной и боярским домом?

Я (или Ульяна) не ответила. Просто опустила глаза.

Потому что Пелагея Ефремовна смотрела на меня через стол. Ее взгляд был тяжелым, колючим. Она тоже молчала. Не перечила сыну. Только уголки губ резко опустились, и от них пролегли вниз две глубокие полосы.

— Налей ей вина, — сказал Семен слуге.

К нам подошел молодой парень с кувшином. Вид у парня был робкий, взгляд был опущен. А от кувшина несло вином — кислым и терпким.

Когда слуга наполнил кубок, Семен пододвинул его ко мне.

— За нас, — произнес он, поднимая свой кубок. — За будущего наследника. За нашу семью.

Я сжала кубок. Хотела уже отпить, но случайно глянула на свекровь, и моя рука застыла в воздухе, не донеся кубок до рта.

Пелагея Ефремовна не пила. Ее руки по-прежнему лежали под столом. Лицо было непроницаемым, только глаза слегка сузились, глядя на кубок в моей руке.

Она будто ждала чего-то. Ждала с жадным вниманием, которого старалась не показывать.

Я медленно опустила кубок на стол.

А Семен опрокинул свой в рот и сделал один очень долгий глоток. Потом вернул опустевший кубок на стол и вытер губы.

Он еще успел посмотреть на меня и улыбнуться. Затем замер, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Его глаза вдруг удивленно расширились, и он провел ладонью по горлу, словно пытаясь ослабить удавку.

— Что-то… — начал мой муж и запнулся.

Попытался снова что-то сказать, но из горла вырвался только сухой, свистящий звук.

Не понимая, что происходит, я просто оцепенела, вцепившись пальцами в стол. А лицо Семена менялось.





7


Сначала его залила смертельная бледность. Потом оно начало стремительно посинеть. Дыхание стало тяжелым, прерывистым, хриплым.

— Государь мой? — позвала я испуганным голосом. — Семен Ипатьевич?

— Улья… на… — прохрипел он, цепляясь за меня мутнеющим взором.

Его пальцы судорожно скомкали узорчатую скатерть. Он попытался встать, но тело обмякло. И в тот же миг он рухнул на лавку, а потом завалился на бок.

Раздался глухой звук падения.

Семен лежал на полу. Его голова была повернута в сторону, изо рта шла белая пена. Я смотрела, как судорога за судорогой проходит по его телу неотвратимой волной. Но не двинулась с места, не попыталась помочь. Только смотрела, не отрываясь, пока он не затих.

А когда это случилось, я почувствовала облегчение. Тихое, страшное облегчение от того, что он больше никогда не ударит меня. От того, что мне больше не нужно его бояться.

И только тогда подняла взгляд на свекровь.

За все это время она тоже не шевельнулась. Даже ее дыхание не изменилось. Только губы чуть шевельнулись — будто она читала про себя молитву. Или считала время.

Когда все закончилось, она удовлетворенно вздохнула и обернулась к двери.

— Стража! — раздался ее пронзительный вопль. — Схватите ее! Она отравила моего сына!

— Нет! — кричала я, отмирая. — Это не я! Это не я!

Но меня никто не слушал. Налетевшие слуги выкрутили мне руки, стали вязать веревками, которые явно приготовили загодя.

Я пыталась вырваться, но их было слишком много. А мой взгляд то и дело возвращался к Семену. К его посиневшему лицу, выступившей на губах пене и приоткрытым глазам, в которых уже потух огонь жизни. Но мне казалось, что он все еще смотрит на меня, точнее сквозь меня, и что я все еще слышу его предсмертный хрип:

— Улья… на…

— Она отравила его! — вопила свекровь. — Она убила моего сына!

— Нет! Нет! — повторяла я, задыхаясь от внезапно хлынувших слез.

А меня уже тащили из горницы.

Оглянувшись в последний раз на мертвое тело, я вдруг поняла, что ждала его смерти, мечтала о ней. Нет, я не убивала его, но хотела, чтобы он умер…

Осознав, что мое желание сбылось, я рассмеялась.

Воспоминание оборвалось.

Открыв глаза, я уставилась в потолок клети, невидимый в темноте. В груди билось чужое сердце. Колотилось быстро, испуганно. А в ушах продолжал звучать смех той Ульяны, и это было страшнее всего.

Несколько минут я пыталась осмыслить новые знания. Чужая память и чужое прошлое понемногу укладывались в голове. Вспомнилось лицо Пелагеи Ефремовны. Как она глянула на меня, когда я отставила бокал. Как спокойно и даже хладнокровно наблюдала за агонией сына. И как закричала сразу: «Держите ее!».

Она обвинила невестку, ничего не дав той сказать в свое оправдание. Будто заранее знала, что случится за ужином.

— Ты, — прошептала я, выпуская изо рта облачко морозного пара. — Ты все это подстроила.

У меня не было доказательств. Но я чувствовала, что права. Осталось придумать, как убедить в этом завтрашних судей.

За мужеубийство здесь полагается казнь. Ульяну, то есть меня, должны закопать в землю по самую голову и оставить так умирать. Но сейчас зима, снег, мороз. Вряд ли кто-то захочет долбить киркой мерзлую землю. Скорее всего придумают что-то другое, не менее дикое. Может, привяжут к столбу и водой насмерть зальют?

Я вспомнила, как очнулась во дворе в мерзлой луже. Теперь знала, почему так случилось — свекровь приказала пытать Ульяну, чтобы та созналась в убийстве. Вот откуда синяки и кровоподтеки. Ей выкручивали руки. Она потеряла сознание, и сумасшедшая старуха приказала поливать ее водой, пока не очнется.

Видимо, не очнулась. Иначе меня бы здесь не было.

О том, что я сама умерла в своем времени, на грязном полу поликлиники, истоптанном тысячей ног, думать совсем не хотелось. Не самая красивая смерть. Но раз судьба дала второй шанс и даже тело, которое почти в три раза моложе моего прежнего, я сделаю все, чтобы спастись.

Не ради себя, а ради этой девочки, которая так и не успела пожить.

От раздумий меня отвлекли шаги.

Я замерла, вглядываясь в рассеянный свет, появившийся в щелях, и насторожилась. Шаги были быстрыми, нетерпеливыми. Кто-то шел сюда — несколько человек.

Донеслись голоса:

— ...тут она, матушка. Всю ночь лежала без движения, я заглядывал к ней, как вы велели. Думал, что померла.

— Померла бы — дешевле было. Но она живучая, гадюка. Я же говорила, в ней бесовская сила.

Я узнала говоривших. Первый — Федька, который меня водой поливал. Вторая — Пелагея Ефремовна, и он эту ведьму матушкой называет.

Дверь открылась с противным скрипом. В проеме показалась свекровь. Все в той же тяжелой шубе, в которой я ее уже видела во дворе, и в том же головном уборе, который делал ее похожей на языческую жрицу.

Позади нее топтались двое мужчин. Один — в кафтане с кожаными нашивками, с бумагой в руках. Второй — в простой овчине, с бердышом на плече. Оба смотрели на меня без выражения, как на мебель.

Свекровь шагнула внутрь, нагнулась ко мне. Дышала она тяжело, то ли шуба была слишком тяжелой, то ли грехи, но каждый вдох давался ей через силу.

— Очухалась, отравительница? — прошипела она, кривя тонкие губы.— А я уж думала, ты от нас на тот свет сбежала. Не выйдет. Перед судом отвечать будешь!

Я сморщилась, учуяв исходящий от нее запах ладана, свечного воска и сухих трав, которыми пересыпали одежду от моли.

— Ты убила моего сына, — она не говорила, а выплевывала слова, будто хотела меня ими обжечь. — Ты, дьявольское отродье, отравила Семена! Кроме тебя некому. Бог шельму метит!

Резко подавшись вперед, она схватила меня за ворот тулупа и дернула вниз. Ветхая ткань затрещала, холодный воздух коснулся ключиц. Я хотела отпрянуть, но свекровь ткнула пальцем мне в шею.

— Смотрите! — завопила она, оборачиваясь к мужчинам. — Смотрите, я правду вам говорила, это печать Аспида! Она дочь сатаны! Это она сгубила моего Семенушку!





7. Иллюстрация





Приглашаю познакомиться с книгой нашего литмоба "Неидеальная попаданка".

Юлия Зимина "Иномирная колючка его высочества"





8


Я пыталась отодвинуться от нее, вырваться. Но старушечьи пальцы, скрюченные как когти гарпии, намертво вцепились в тулуп.

Видеть, что там на шее, я не могла. Но прекрасно осознавала, о чем идет речь. О родимом пятне Ульяны.

Когда я ощупывала его, то поняла только, что оно большое, с рваными краями, будто старый ожог. Но сейчас в воспоминаниях всплыло и то, как оно выглядит: темно-коричневое, сморщенное, формой похожее на змею. Свернутую и готовую к броску.

— Это просто родинка! — хрипло выкрикнула я, отталкивая старуху. Откуда только силы взялись. — Обычная родинка! А никакая не печать!

От неожиданности Пелагея Ефремовна выпустила тулуп и застыла. Ее глаза наполнились изумлением, будто это куча соломы заговорила.

— Что ты сказала? — прошипела она, ловя воздух ртом.

— Я сказала, что это родимое пятно. Просто пятно, — повторила я, проталкивая слова сквозь пересохшее горло, четко выговаривая каждое слово. — У многих людей есть родимые пятна. Это не делает меня убийцей. Лучше скажите, почему вы ничего не делали, когда ваш сын умирал? Просто сидели и ждали.

Она шагнула назад. Ее лицо исказилось, сначала от удивления, а потом его сменил гнев.

— Ты смеешь меня попрекать? — завопила она, брызгая слюной, и набросилась на меня. — Ты, змея, смеешь обвинять меня, мать? Я своими глазами видела, что ты не стала пить вино с моим сыном, и слуги видели. Могу перед Богом поклясться. А твоим словам веры нет, ты дочь сатаны — лжеца и клеветника!

Она вцепилась мне в волосы с застарелой, отработанной злобой — будто делала это не раз. Я не могла вырваться, только шипела от боли. Но внезапно кто-то оторвал ее от меня.

— Ты! — взъярилась она. — Знай свое место, стрелец! Или забыл, что у самого душа черная?

— Я все помню, — раздался ровный голос Игната. — А вы, боярыня, ее не трогайте. Ей не перед вами, а перед судом и Богом положено отвечать.

В щель между пальцев я видела своего спасителя. Он стоял, опустив руки и нагнув русую голову так, словно собирался вот-вот кинуться в бой. Но дорогу ему заступил мужчина в овчине. В руках он сжимал бердыш.

— За Семенушку моего она сначала передо мной ответит. А потом пусть и перед судом! — свекровь развернулась ко мне. — Сказывай, гадина, почто мужу зелье подсыпала?

— Я... я ничего ему не подсыпала, — процедила я, собирая волю в кулак. — Я этого не делала!

— Не делала? — она рассмеялась, будто голодная ворона раскаркалась. — Конечно, не делала. Вы, змеи, все так говорите. Но у меня свидетели есть.

Она махнула мужчине с бумагой:

— Дьяк, пиши. Пиши, что она признается.

— Что скажешь, боярыня, в свое оправдание? Признаешься, что лихое замыслила против мужа?

— Нет! — мотнула я головой. — Не признаюсь. Чужой грех на душу брать не буду.

Дьяк поднял на меня равнодушный, усталый взгляд. Сам он даже в теплом кафтане, подбитом соболем и куницей, оставался худым. Жидкая бороденка не придавала ему мужественности, а маленькие глазки с воспаленными красными веками казались потухшими.

За его спиной жался Федька, держа в руках перо и чернильницу.

— Боярыня, — вздохнул дьяк с таким видом, будто происходящее его утомило, — вам легче станет, ежели признаетесь. Судьи помягче будут. А ежели нет...

Он не договорил, но я поняла. Приговор не вынесут, пока я не сознаюсь. А чтобы созналась, меня будут пытать.

Ища поддержки, я перевела взгляд на Игната. Тот стоял, замерев, как на посту, с каменным лицом. Только желваки на скулах двигались чуть заметно, выдавая, что он не статуя, да пальцы сжались на рукояти сабли.

— Я не буду признаваться в том, чего не делала, — повторила я с небывалым упрямством. — Хоть режьте! Господь вам за все воздаст!

Раз они тут такие верующие, то буду бить их же оружием.

Но расчет не оправдался. Дьяк со скучающим видом зевнул, охранник с бердышом зло взглянул на меня из-под косматых бровей, и только Федька один съежился да перекрестился.

А свекровь приказала, разглядывая меня:

— Оставьте нас. Я хочу поговорить с ней сама.

Дьяк поклонился и вышел. Охранник за ним, но Игнат не двинулся с места.

— А ты, стрелец, чего встал? Не слышал, что я велела? — вздернула голову Пелагея Ефремовна.

— Слышал, боярыня, не глухой. Да только у меня приказ от судьи — беречь эту женщину.

Она скривила губы, отчего ее лицо с крючковатым носом превратилось в маску бабы Яги. Но препираться с Игнатом не стала, молча подошла ко мне и нагнулась так, что я смогла разглядеть редкие белесые ресницы на ее сморщенных веках.

— Послушай меня, — заговорила свекровь тихо, спокойно, словно давно уже все решила. — Ты все равно умрешь. Я сделаю так, чтобы тебя казнили. Но если признаешься, я позволю умереть тебе быстро. Если нет — будешь мучиться. Кто знает, сколько ты выдержишь.

В темных впадинах ее глаз я не увидела ни вины, ни сочувствия, ни злорадства. Только расчет. И тогда поняла: ей нужна моя смерть. Не потому что она люто ненавидит невестку, а потому что та ей мешает. Она готова на любой обман и подлог, лишь бы Ульяна исчезла.

— Зачем вы это делаете? — я выдержала ее взгляд, не мигая. — Не боитесь, что Господь вас накажет?

Она усмехнулась.

— С Богом я как-нибудь договорюсь. За ту ругу что я плачу, батюшка мои грехи день и ночь будет отмаливать. А тебе… — она наклонилась ближе, — тебе надлежит умереть. Все просто.

Резко выпрямившись, она подошла к двери. На Игната не глянула, будто он был пустым местом, но на пороге задержалась, обернулась ко мне. На ее иссохших губах играла ледяная улыбка.

— Даже не думай, что спасешься, змеюка. Ты сгниешь в этой земле.





8. Иллюстрация





Наш главный герой Игнат.



Приглашаю познакомиться с книгой нашего литмоба:

Кира Рамис "Хозяйка поместья проклятого генерала"





9


Дверь за ней с шумом захлопнулась. Я сжала холодные пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и продолжая сжимать.

Эта старуха убила сына и хочет убить невестку. Ради кого она так старается? Точно не ради себе! Но понимает ли это мой сторож?

Я подняла взгляд на Игната. В глубине души чувствовала — он мне не враг. Просто человек, вынужденный делать неприятную работу. И он заступился за меня перед старой ведьмой.

— Я не убивала, — тихо сказала я.

Стрелец не уходил, но его взгляд был направлен в стену поверх моей головы.

— Ты слышал ее, — я повторила попытку. — Она готова на все, чтобы сжить меня со свету. Даже на подлог.

Он хмыкнул и наконец-то опустил голову. Его карие глаза встретились с моими. На этот раз взгляд был долгим, внимательным, потом Игнат кивнул, словно бы про себя.

— Мне все равно, — сказал он. — Я здесь не для того, чтобы судить. Я здесь, чтобы ты дожила до суда, иначе мне не поздоровится.

— И когда будет суд?

— Когда воевода приедет.

Немного помолчав, Игнат добавил:

— Принесу еды. Силы тебе понадобятся.

Когда за ним захлопнулась дверь и раздался стук опустившегося засова, я вполголоса выругалась.

Суд. Какой суд может быть в это время? Зашьют в мешок и бросят в воду. Всплывет, значит виновна. Не всплывет — ну что ж, Господь, прими невинную душу.

Ситуация казалась безвыходной, безнадежной. Меня охватило чувство, что я совсем ничего не могу. Ни сбежать отсюда, ни доказать свою невиновность. Неужели вот так все и закончится?

Нет! Я должна что-то придумать. Но что? Мысли путались.

Вернулся Игнат. Поставил передо мной миску с мутным варевом, от которого шел запах перестоявшей кислой капусты, и сразу ушел.

Есть эту бурду совсем не хотелось. Но я понимала, что это единственная еда, которую могу получить. Поэтому поднесла миску к губам и, стараясь не вдыхать, пригубила. Горячая жижа обожгла горло, но я продолжила пить, потому что хотела согреться. Закончив, закуталась в тулуп, легла на солому и закрыла глаза.

Время тянулось мучительно медленно. За дверью шла обычная для этого времени жизнь. Лаяли собаки, ржали кони, скрипел колодезный ворот. А я лежала, стараясь не вдыхать холодный воздух слишком глубоко, и размышляла о том, что вряд ли мне выделят адвоката. Придется самой защищать себя на этом «суде».

Еще и живот то урчал, то сжимался от голода. Ощущение было неприятным, болезненным. Я засунула руку под тулуп, под рубаху, положила поверх живота, надеясь, что тепло моей ладони успокоит это нытье. И удивилась.

Живот оказался тверже, чем должен быть. Я надавила пальцами — и под ними что-то отозвалось. Маленькое, почти незаметное, но ощутимое.

Внутри меня что-то было.

— Только бы не опухоль, — замирая, прошептала я в темноту. — С остальным справлюсь… Если выживу…

За дверью раздались шаги. Тяжелые, грузные, неторопливые. Кто-то шел сюда, и не один — несколько человек. Снова старая ведьма?

Резко сев, я прислушалась, но женского голоса не было слышно. Кто-то кашлянул. Кто-то сказал: «Давай, отпирай». Стукнул засов, дверь открылась.

Я замерла. В проеме стояли Федька и тот мужик с бердышом на плече.

— Вставай, боярыня, — сказал он. — Воевода прибыл. Судить тебя будут.

— А обувь? — услышала я свой слабый голос. — Мне дадут обувь?

— Так иди. Все равно тебе недолго осталось, убийца.

Он шагнул ко мне и грубо толкнул в плечо. Я встала на ноги и чуть не упала — соломинки впились в кожу ступней.

На улице было светло и морозно. Вокруг суетились люди в шубах и тулупах. На меня никто не образал внимания. Я будто не существовала.

Охранник повел меня через двор, прямо по хрустящему снегу. Через несколько шагов я перестала чувствовать пальцы — они просто онемели, как будто их не было. Но я продолжала идти, щурясь от яркого света, и думала только о том, чтобы не упасть. Если упаду, могу уже не подняться.

Меня ввели в большой дом. Тот самый, где жили Берестовы. В ту самую горницу, где умер Семен. Здесь было душно и жарко — топилась печь. Тяжелый воздух, насыщенный неприятными запахами, лип к языку. А за длинным столом, на этот раз без скатерти и посуды, сидели люди.

Справа — свекровь, рядом с ней — дьяк с козлиной бородкой. А место хозяина занял толстый мужчина в богатом кафтане, с красным, заплывшим лицом и маленькими глазками, которые сейчас осматривали меня с ленивым любопытством. Воевода.

Я замерла на пороге, глядя на них. Охранник нетерпеливо толкнул меня в спину, чтобы я встала перед столом. Но стоило шагнуть на теплые половицы, как замерзшие ступни пронзила боль.

Она была внезапной и сильной, будто тысячи игл впились мне в кожу. Я покачнулась и схватилась за стол.

Воевода чмокнул губами.

— Ну, боярыня. Значит, не признаешься, что ядовитого зелья мужу в вино подложила?

Голос у него был басовитым, но вялым, будто он уже устал от этого разговора.

— Не признаюсь! — выдавила я через силу.

Голос был хриплым, почти беззвучным. Я прочистила горло и повторила:

— Меня оклеветали. Опросите слуг. У меня не было доступа к вину. Я ничего не могла ни подсыпать, ни подложить.

Свекровь усмехнулась. Ее губы сжались в тонкую линию.

— Так слуги и указали на тебя, змею подколодную, — произнесла она с нажимом. — Ты с ним рядом сидела, а вина пить не стала. Значит, знала, что оно отравлено!

— Так и вы не пили, — напомнила я. — Может, это вы отравили?

— Дрянь! — старуха вскочила, но наткнулась на взгляд воеводы и нехотя села обратно. Процедила, обжигая меня ненавидящим взглядом: — Я уже десять лет пост держу. Не пью вина и не ем скоромного. Все это знают!

Воевода посмотрел на дьяка:

— Обыскивали ее вещи?

Тот кивнул:

— Обыскивали, государь Иван Петрович. Вот, нашли. Порошок из корня аконита.





9. Иллюстрация





Ульяна Берестова



Приглашаю познакомиться с книгой нашего литмоба:

Полина Нема "Проклятая хозяйка драконьего улья"





10


Он пододвинул к воеводе небольшой кожаный мешочек, затянутый шнурком, и продолжил:

— Собаке дали, сразу померла. И признаки те же, что были у боярина по свидетельству очевидцев.

Воевода к мешочку не притронулся, наоборот, брезгливо отодвинулся и руки подальше убрал. Взглянул на меня:

— Что скажешь на это, боярыня?

— Скажу, что первый раз вижу, — заявила я со всей убежденностью, на какую была способна. — Это не мое!

— Врет она! — перебила свекровь. — Эта дрянь весь наш род извести задумала! Ее нужно казнить!

Я поняла, что меня не слушают и не слышат. Что бы я ни делала, как бы ни пыталась доказать свою невиновность — они уже все решили. Слуги сказали то, что велела свекровь. Мешочек с ядом нашли там, где она приказала его положить. Этот суд был обычным фарсом, не более.

— Пусть покажет свою сатанинскую метку, — приказал воевода.

Охранник тут же сорвал с меня тулуп, бросил на пол. Я не успела и рта раскрыть, а свекровь уже закричала, подаваясь через стол и тыча в меня скрюченными пальцами:

— Я говорила вам! Говорила! Разве невинную душу Господь так пометит? Змеюка она! Подколодная!

Воевода тоже наклонился вперед. Его взгляд скользнул по моей шее, и я увидела, как он слегка побледнел. Еще один суеверный дурак.

— От змеюки слышу! — огрызнулась я, отталкивая руки свекрови. Каюсь, нервы не выдержали. — Это родимое пятно! Я родилась с ним!

— Молчать! — рявкнул воевода. — Дьяк, огласи приговор.

Дьяк развернул бумагу и, глядя куда-то поверх моей головы, начал монотонно бубнить:

— Понеже муж убит зельем кореньевичем, а на теле жены знак нечистый, что людям в порубежье ведомо. А посему — утопить, дабы земля не принимала кровь отравительницы…

За моей спиной скрипнула дверь. Раздался стук палки и сухой, надрывный кашель...

Я обернулась, но это был всего лишь старик. Худой, сгорбленный, с длинной седой бородой, которая висела почти до пояса. На нем была черная ряса, потертая и залатанная, и тяжелый деревянный крест на груди. Опираясь на клюку, ступая медленно и тяжело, он направился к нам.

— Феодосий? — удивился воевода. — Ты чего пришел?

— Я пришел, государь Иван Петрович, — ответил старик сипло, но твердо, — чтобы не дать вам совершить грех.

— Грех? — переспросил воевода. — Какой грех?

— Казнить невиновную — грех, — сказал Феодосий. — А казнить брюхатую — смертный грех. По закону, коли жена чреватая — жди родов. Не погуби две души, воевода. Господь спросит.

Свекровь застыла. Ее лицо побледнело — не от страха, от гнева.

— Что ты плетешь, старый? — прошипела она. — Она не брюхата. Она худая, как щепка!

— Сенные девки лучше знают, — Феодосий спокойно взглянул на нее. — Они прибежали ко мне утром. Говорят, у боярыни Ульяны уже третий месяц нет очищений. Она бледная, тошнит ее по утрам. Она беременна.

Я потрясенно уставилась на старика.

Беременна. Я. Которая никогда не рожала, не воспитывала детей, которая привыкла жить одна… И я ношу под сердцем чужого ребенка?

Как такое возможно? Неужели прежняя Ульяна не знала об этом?

Я вспомнила, как трогала живот и удивлялась его необычной твердости. Думала опухоль, а это ребенок. Маленький, еще незаметный.

Он был там. Внутри меня. Может, это он призвал мою душу, когда душа его матери отлетела?

Неосознанным жестом я прикрыла живот.

Феодосий повернулся ко мне. В его глазах мягко светилось сострадание.

— Ты носишь дитя, дочка, — сказал он. — Наследника рода Берестовых. Господь тебя не оставил.

В горнице на долю секунды повисла мертвая тишина. А затем ее разорвал вопль свекрови.

— Врет! — завопила она. — Старик врет! И девки врут! Вы все сговорились! Она не может быть беременна!

— Проверьте, — Феодосий оставался невозмутим. — Позовите знахарку.

Воевода вздохнул и махнул рукой.

— Зовите повитуху.

Первыми появились служанки, отвели меня за печку. Кое-кого из них я узнала — они прислуживали Ульяне. Видимо, те самые «сенные девки», о которых говорил Феодосий. Они избегали смотреть мне в лицо, будто чувствовали вину. Я это заметила, но ничего не сказала.

Через несколько минут вошла пожилая женщина в темном платке. Она подошла ко мне, бесцеремонно задрала рубаху, ощупала грудь и живот.

Ее пальцы были холодными и грубыми, движения — резкими.

В тот момент я даже не знала, что хуже — эти ощупывания или то, что мужчины смотрят на меня через щель между ситцевых штор. Унижение разливалось по телу, кровь пульсировала в висках, щеки горели. Но я стиснула зубы и молча терпела, потому что от слов этой женщины зависела моя жизнь.

— Брюхата, — сказала она, выходя к судьям.

Опуская рубаху, я глянула вниз, на свое тело.

В голове все еще не укладывалось, что там, внутри меня, растет человек. Маленький, беспомощный. Будущий сын или дочь. И что я теперь его мать.

Когда меня вывели из-за печки и поставили перед столом, Пелагея была белой как снег. Ее глаза горели, как у зверя перед прыжком, а костлявые пальцы сжимались и разжимались, будто она представляла, как сжимает в них мое горло.

Воевода вздохнул, погладил бороду и повернулся к ней:

— Ну что, боярыня, закон есть закон. Брюхатую не казнят до родов.

Потом окинул меня придирчивым взглядом. Задержал его на животе. А я задержала дыхание, понимая, что в этот миг он решает мою судьбу и судьбу будущего малыша.

— Что ж, — начал он медленно, будто обдумывая каждое слово, — приговор мой таков: сослать боярыню Ульяну в земли сибирские, в город Тобольск.

Сибирь? Тобольск? Я знала, что это значит — глушь, холод, смерть. Но в голосе воеводы не было сочувствия. Только холодная констатация факта.

— Пусть тамошний воевода назначит, в каком остроге ей родов дожидаться, — продолжил он тем же тоном. — А чтоб раньше срока не померла, назначить ей пристава. Пусть в дороге сторожит. Заодно и казнь исполнит, когда срок придет.





10. Иллюстрация




Пелагея Ефремовна

Приглашаю познакомиться с книгой нашего литмоба:

Лилия Орланд "Попаданка на службе Российской империи"





11


Значит, казнь не отменят. Ее лишь отложили.

К горлу подкатила тошнота. Я покачнулась и стала медленно оседать. Но упасть не упала — кто-то успел меня подхватить.

Руки были знакомые, крепкие. Этим рукам хотелось довериться. И хотя я уже поняла, что в моей ситуации никому нельзя доверять, все же подняла голову и с робкой надеждой уставилась на Игната.

Стрелец смотрел в сторону, сдвинув брови.

— А кто ее повезет? — спросил дьяк.

Воевода кивнул на нас:

— Да вот он пусть и везет.

Игнат резко выпрямился и убрал руки так быстро, что я вновь едва не упала. На этот раз успела схватиться за стол.

Лицо стрельца осталось непроницаемым, но я услышала, как скрипнули зубы.

— Почему я? — процедил он недовольно.

— Потому что на тебе самом грех висит. Вот и поедешь его замаливать, — сказал воевода. — Отвезешь боярыню и присмотришь за ней, чтобы не сбежала и не померла раньше срока. А не справишься — ответишь головой.

Игнат перевел на меня раздраженный, усталый взгляд. Судя по этому взгляду, он вообще женщин не чествовал. А такая, как я, была для него обузой. Мешком, который ему приказали доставить на другой конец страны. Но бросить этот мешок он не мог, хотя очень хотел.

Ничего не сказав, он развернулся и вышел. Хлопнула дверь. Я вздрогнула от громкого стука.

Ко мне шагнул охранник с бердышом.

— Идем, боярыня, — сказал он, глядя в сторону. — Время вышло.

Взял меня под руку и повел к двери. Я шла на негнущихся, ватных ногах, почти не осознавая, что вокруг происходит. Внутри бушевала паника, смешанная с ужасом и странным, доселе неведомым чувством.

Я беременна. Я жду ребенка. От человека, которого в глаза не видела. И этого ребенка его родная бабка хочет убить вместе со мной! Как убила его отца.

На пороге я замедлила шаг, обернулась.

Пелагея уже поднялась с места, но из-за стола не вышла. Уперлась в него ладонями и смотрела мне вслед. Единственная из всех, кто здесь был.

Дьяк и воевода о чем-то тихо переговаривались, забыв обо мне как о случайной помехе. Старик Феодосий что-то спрашивал у повитухи. И только свекровь не спускала с меня глаз, горящих такой ненавистью, что я даже на расстоянии почувствовала, как она обжигает.

Губы Пелагеи шевелились. Она что-то шептала — я не слышала что. Но явно не пожелания хорошей дороги.

Наши взгляды встретились. Несколько мгновений я смотрела в ее глаза, пытаясь понять, что ею руководило. Не поняла. Отвернулась и вышла из горницы.

Дверь за мной захлопнулась с глухим стуком. Дерево ударилось о дерево, дрожь пробежала по половицам и отдалась в босых пятках — будто точку поставила. Голоса судей стихли, взгляд свекрови пропал. Только сопение охранника за спиной говорило, что я не одна.

Пальцы ног рефлекторно поджались. Пол был холодным, но не таким холодным, как снег, в который мне предстояло ступить.

Я замерла посреди сеней, не решаясь шагнуть на улицу. Уставилась на тяжелые двери, за которыми ждал мороз. Просто стояла, глядя в одну точку, и пыталась дышать. Вдох — колючий, как стекло. Выдох — облачко пара, которое тут же тает в сыром воздухе сеней.

— Иди, — подтолкнул охранник.

Но в этот момент из темного угла кто-то метнулся мне под ноги.

Это была служанка. Одна из тех, что прислуживали Ульяне и знали про ее беременность. Упав передо мной на колени, она сунула мне в руки странного вида мешки из сыромятной кожи, пропахшие дымом, и вдруг заголосила как по покойнику:

— Боярыня! Боярыня, простите! Простите меня, ради Христа!

Опешив, я машинально прижала к груди то, что она дала. Глянула на нее сверху вниз.

Темный платок, молодое, испуганное лицо с круглыми голубыми глазами, в которых сейчас застыло отчаяние. Дуняша. Ульяна доверяла ей больше всех, она одна втихаря жалела свою госпожу, которой в этом доме были не рады.

Она целовала мой подол, сжимала колени, почти причиняя боль. Бормотала, сбивчиво, сквозь глухие рыдания:

— Испугалась я, малодушная, что и меня в Сибирь сошлют за слова. Вы одна против всех стояли, а я язык проглотила. Знаю, что согрешила, прощения мне нет и не будет.

Ее горе казалось таким безутешным, вина такой искренней, что у меня самой горло сжалось.

Бедная девушка. Она не смогла бы меня спасти и отменить приговор. Разве что сама нарвалась бы на порку. Поэтому мне и в голову не пришло ее осуждать. Только сердце кольнуло от жалости — то ли к ней, то ли к себе.

— Это же ты Феодосия позвала? — спросила я хрипло.

— Я, боярыня. Знала про дитя ваше, вот к батюшке Феодосию и побежала. Умоляла спасти.

В груди потеплело от благодарности. Если бы не Дуняша — меня бы уже вели к проруби.

Поддаваясь порыву, я положила руку ей на голову и ласково произнесла:

— Встань, Дуняша. Господь простит, а я уже простила. Ты сделала все, что могла.

Но она лишь крепче обхватила меня за ноги, будто не слыша. Ее плечи вздрагивали, тело мелко тряслось от рыданий.

Вмешался охранник. Разозленный заминкой, зарычал на нее:

— Эй, ты! Отойди!

Она не послушала. Тогда он грубо схватил ее за плечо и оторвал от меня. Вскрикнув, она упала на бок.

— Не смей ее трогать! — рявкнула я, забывая, что не имею тут власти.

Развернулась, закрывая Дуняшу от занесенного бердыша. И совсем забыла про два странных предмета, которые она мне дала. Предметы с глухим стуком упали на пол.

— Стой, — раздался голос Игната.

Тихий, но твердый.

Приглашаю познакомиться с книгой нашего литмоба:

Полина Верховцева "Дракон и его полупрозрачная проблема"





12


Никто из нас не заметил, что стрелец уже несколько минут стоит, подпирая бревенчатую стену, и наблюдает за нами. Сейчас он смотрел на охранника, не на меня. На занесенный бердыш, нацеленный мне в живот. И в его взгляде была такая сила, что тот невольно остановился.

— Не трогай боярыню. Не бери грех на душу.

— Она убийца, — огрызнулся охранник. — Ей твоя жалость ни к чему.

— Она брюхата. Если умрет — ты будешь виновен в смерти невинного младенца. Господь спросит с тебя.

Охранник замялся. Я видела, как он переводит взгляд с Игната на меня, на мой живот. Его лицо исказилось, он хотел возразить, но не мог. Суеверный страх оказался сильнее злобы.

А Дуняша, уже поднявшись, подобрала с пола те кожаные мешки и протянула мне:

— Вот, боярыня, возьмите поршни! Обуйтесь.

Недоуменно моргнув, я посмотрела вниз, на торчащие из-под подола голые пальцы. Потом на то, что держала Дуняша.

Поршни.

Так значит, это не мешки. Это обувь. Сшитая из цельного куска шершавой, грубой кожи и стянутая шнурком в виде мешка. Внутри что-то было.

— Надевай, боярыня, не стой столбом, — сухо резюмировал Игнат, видя мою заминку. — Или босая в Сибирь пойдешь?

— А в этом дойду? — услышала свой тихий голос.

Я плохо соображала. Видимо, от всего пережитого. Но знала точно: в этой обуви я до Сибири не доберусь, околею по дороге.

— Надевайте, боярыня! — шептала Дуняша, ее глаза горели отчаянием. — Вы должны выжить, ради ребенка.

Она не успела сказать больше. Охранник грубо оттолкнул ее, и она отлетела в сторону.

— Пошла вон!

Я прижала поршни к животу словно щит. Испугалась, что он и меня так отшвырнет, а мне нельзя, я же беременная. Но охранник даже шагу ступить не успел, как Игнат загородил меня от него своей широкой спиной.

— Садись, обувайся, — буркнул он, отворачиваясь. — Воевода сказал, в клети переночуешь. А на рассвете за тобой подводу пришлют.

Я мешком осела на деревянную лавку.

К этому времени мои ступни стали красными, почти синими. Они уже не чувствовали холода, только тупую боль. Сжав зубы, я заглянула в поршни.

Обувь выглядела большой. Кожа старая, потертая, а внутри лежала скомканная грубая ткань. Портянки. Даже лучше, чем я ожидала.

Пальцы не слушались, онемели. Я с трудом обмотала стопы кусками толстого полотна — оно «кусалось», значит, было из шерсти. Всунула в поршни, затянула шнурки. Однако стоило это сделать, как ноги начали отогреваться. Медленно, неохотно, но я ощутила знакомое покалывание, которое обещало стать нестерпимым.

Кто-то еще вышел в сени. Я подняла голову. В дверях, опираясь на клюку, стоял Феодосий и смотрел на меня. В его глазах светилось одобрение.

— Не бойся, дочка, — сказал он вполголоса. — Господь не дает испытаний больше, чем человек может вынести.

— Я бы с вами поспорила, — ответила я так же тихо, — но не буду. Спасибо, что заступились за меня.

Попыталась встать. Покачнулась. Тот же Игнат удержал под локоть и тут же отпустил, будто обжегся. Или будто брезговал ко мне прикасаться — я еще не поняла. Поэтому и благодарить его не стала. Молча кивнула плачущей Дуняше и вышла на крыльцо.

Охранник с бердышом остался у дверей терема. А Игнат повел меня в клеть. Он шел впереди, не оглядываясь. Широкая спина, сабля на боку — не сувенирная, а настоящая, боевая. Он этой саблей наверняка не одну голову снес. Вот и в Сибирь его тоже не просто так отправляют…

Снег хрустел под моими ногами, пробивался сквозь толстую кожаную подошву и слой портянок, заставлял подгибаться пальцы. Я смотрела в спину Игната и думала: кого он убил, что его тоже в ссылку? И должна ли я опасаться своего провожатого?

Двор был пустым. Только следы на снегу, дым из труб да редкие фигуры слуг — они проходили мимо, не глядя на меня. Никто не хотел связываться с обвиненной в убийстве.

Странное чувство толкнуло меня. Заставило оглянуться.

Позади темной громадой высился терем с тусклым светом в оконцах. И в одном из них я увидела тень. Кто-то стоял там, за мутным стеклом, и смотрел на меня.

Свекровь.

Мысль ударила под дых.

Я узнала этот сухой, прямой силуэт, который даже в темноте не спутала бы ни с кем. Она стояла у окна и не скрывалась. Смотрела, как уводят невестку и будущего внука, которого она уже решила убить.

В груди что-то отозвалось. Страх? Нет. Ярость.

Пелагея заметила, что я оглянулась, не могла не заметить. Но ее тень даже не шевельнулась. Старая ведьма и не скрывала, что наблюдает за мной. Чего же она хотела? Увидеть, как бедная Ульяна согнется, заплачет и упадет в снег на колени?

Мне стало смешно. Даже если бы я начала молить о пощаде, ничего бы не изменилось. Но и уходить просто так, оставляя последнее слово за ней, я тоже не собиралась. Поэтому остановилась.

Игнат сделал еще пару шагов, почувствовал, что меня нет рядом, и тоже остановился — я услышала, что перестал скрипеть снег. Но сама даже не глянула на него. Так и сверлила глазами тень.

А потом положила обе руки на живот. И погладила — медленно, демонстративно.

Тень отпрянула от окна. Свет тут же погас — значит, задули свечку. А я усмехнулась, чувствуя, как на губах лопает кожа: Пелагея Ефремовна боится невестку. Боится, что та выживет, родит и вернется требовать то, что по праву принадлежит ее малышу. Ведь этот ребенок внутри — наследник рода Берестовых.

Я повернулась к Игнату. Тот окинул меня долгим взглядом, отвернулся и продолжил идти. Ни о чем не спросил, но я знала: он все слышал и видел.

Приглашаю заглянуть в книгу нашего литмоба:

Елизавета Соболянская "Железный характер Кристины Морли"





13


Вторая ночь в холодной клети была не лучше предыдущей. Но теперь мои мысли занимал не мороз, а беременность. Я лежала, закутавшись в тулуп и зарывшись в солому. Таращилась в темноту и прислушивалась к телу, которое стало моим.

Там, глубоко внутри, билась маленькая жизнь. А я должна была спасти эту жизнь, выходить, проследить, чтобы она пришла в этот мир… Потому что этот ребенок — мой.

Пусть он не от меня, пусть его отец — чужой человек, но теперь мы едины.

— Мы выживем, — прошептала я, поглаживая живот. — Слышишь, я тебе обещаю — мы выживем. Я спасу нас обоих. Не знаю как, но я сделаю это.

По щеке скатилась слеза. Я не плакала с тех пор, как очнулась здесь. Просто не позволяла себе. Но сейчас, в тишине, темноте и холоде, я дала себе волю.

И дело было не в том, что я боялась предстоящих лишений. И Сибирь меня не пугала. Выросшая в деревне, где единственным признаком цивилизации была электропроводка, я с детства привыкла к труду. Знала и с огородом управиться, и со скотиной, и дров нарубить, и печь истопить, и студеной воды из колодца зимой набрать. А мой опыт зоотехника-ветеринара в этом диком времени и вовсе — золотая жила.

Но я боялась не справиться с материнством. Боялась не оправдать доверия высших сил, сотворивших для меня это чудо.

За дверью кто-то ходил. Я внутренне напряглась и прислушалась. Но тут же расслабилась, узнав шаги.

Игнат.

Он приблизился к двери, постоял, прислушиваясь, потом пошел дальше.

Проверяет, жива ли я?

Я хотела его позвать, но не стала. Пусть он мне не враг, но еще и не друг. Он просто человек, которому навязали неприятную работу. Возможно, когда-нибудь он станет моим союзником. А пока — я одна на своем пути к выживанию. Ради себя и ради того, кто еще не родился.

Вздохнув, я закрыла глаза и принялась ждать рассвета.

За мной пришли затемно. Сначала я услышала звуки, которые пробивались сквозь стены, как вода сквозь щели в полу. Ржание лошадей. Скрип полозьев по снегу. Низкие, неразборчивые голоса.

Затем распахнулась дверь, и в клеть ворвался ветер. В проеме стоял Игнат.

— Пора, боярыня, — он бросил на меня хмурый взгляд. — Поднимайся.

Я помедлила, несколько мгновений вглядываясь в его силуэт. Но он тут же отошел и исчез из поля зрения, предоставив мне самой выбираться.

С трудом передвигая негнущиеся ноги, я вышла на улицу и огляделась.

На востоке только-только начинала разгораться бледная полоса, похожая на шрам. Под ногами похрустывал снег, морозный воздух при каждом вдохе обжигал ноздри и горло, как глоток чистого спирта. А перед распахнутыми дубовыми воротами стояли дровни. Широкие и низкие, запряженные одной лошадью.

Лошадка была низкорослой, но крепко сбитой, с черной полосой вдоль спины. Вятка — определила я наметанным взглядом.

Игнат возился у саней, спиной ко мне. Рядом с ним в снегу стояли мешки и корзины.

Со стороны терема послышался стук. Это хлопнула дверь, и на крыльцо вышел сам воевода в накинутой на плечи тяжелой медвежьей шубе. Лицо у него было помятое, под глазами мешки. В руках он держал медную кружку, над которой поднимался пар.

Я почувствовала укол зависти. Полжизни бы отдала за возможность сейчас сжать в руках горячую кружку. А воевода сделал глоток, причмокнул губами и заговорил, обращаясь к Игнату:

— Довези боярыню живой. Сдохнет по дороге — будешь отвечать как за убийство. Понял, стрелец?

Игнат молча кивнул. Даже не обернулся. Он укладывал в сани тюки. Позади, в соломе, уже лежали пара лукошек и темнела старая засаленная попона.

Я заковыляла к саням, по лодыжки утопая в свежевыпавшем снеге. Воевода бросил на меня равнодушный взгляд, задержал его на животе и, погладив бороду, проворчал:

— Эй, стрелец, на вот еще, на прогоны и на харч вам с боярыней.

К ногам Игната полетел кошель.

Стрелец медленно нагнулся, подобрал его и взвесил на ладони. Судя по морщинам, прорезавшим его лоб, там было больше звону, чем толку.

— Считай, из моей же казны, — зевнул воевода и скрылся за дверью, будто сбежал.

Игнат спрятал кошель за пояс. Поставил в дровни последнюю корзину, забрался на место возницы и приказал, не глядя на меня:

— Полезай.

Я попыталась. Но промерзшее насквозь тело утратило гибкость. Нога зацепилась за оглоблю, и я, поскользнувшись, рухнула в снег на пятую точку.

— Ты что, безрукая? — грубо бросил Игнат.

Спрыгнув с саней, он подошел ко мне, схватил за локоть и дернул вверх. Затем подхватил под мышки и почти швырнул в розвальни, будто ненужный хлам.

Я повалилась в солому. Спиной уперлась в мешок, в котором, судя по ощущениям, было зерно. Сверху на меня полетела попона. В нос ударил едкий запах лошадиного пота, старой кожи и — неожиданно — рыбы.

— Сиди и не дергайся, — буркнул Игнат, возвращаясь на место. — Если вывалишься, так лежать в снегу и оставлю.

Я не ответила. Молча перевела взгляд на свои руки. Пальцы посинели, ногти в предрассветных сумерках казались неестественно белыми. Кожа на костяшках потрескалась. Сейчас бы жиром гусиным смазать, да нет его. Значит, буду терпеть.

Игнат дернул вожжи. Лошадь тронулась, сани качнулись, и полозья заскрипели по снегу. Звук был протяжным, визгливым. Холодный ветер ударил в лицо.

Я сжалась, натягивая попону до самого подбородка и пряча под нее озябшие руки. Закуталась плотнее в тулуп, но это не помогло. Мороз все равно пробирал до самых костей.

Минуту спустя мы выехали за ворота.

Я обернулась. Хотела увидеть, как позади исчезает усадьба: сначала терем с темными окнами, потом конюшня, потом черная полоса ограды. Последняя дольше всех таяла в поднявшейся снежной мгле. А когда окончательно исчезла из глаз, я со вздохом опустилась поглубже в солому и стала смотреть вперед — на широкую спину Игната.





Приглашаю познакомиться с книгой нашего литмоба:

Лина Деева "Секрет служанки его превосходительства"





14


Дорога казалась бесконечной.

По обе стороны от нас тянулся сосновый лес. Стволы деревьев были до половины завалены сугробами, а их вершины чернели на фоне бледного неба, такого же белого, как снег. Я с трудом различала границу между землей и небом. Все вокруг сливалось в одну сплошную серую муть, без начала и без конца.

Сани ползли очень медленно. Полозья визжали, врезаясь в наст, этот звук въедался в голову, заглушая все мысли.

Я сидела, съежившись, пытаясь спрятать лицо в воротник тулупа. Но ветер все равно проникал под одежду, добирался до кожи и впивался в нее тысячей ледяных игл. Я надеялась, что когда взойдет солнце — станет теплее. Но ошиблась: с каждым часом мороз только крепчал.

Иней забивался в ноздри при каждом вдохе. Я дышала через раз, стараясь не набирать полную грудь, но это не помогало. Воздух обжигал горло так, будто я глотала битое стекло. Ресницы слипались, покрываясь ледяной коркой, приходилось то и дело моргать, чтобы разлепить их. Я чувствовала, как натягивается кожа, как она сохнет и трескается от холода.

Игнат сидел на облучке, спиной ко мне. Широкая спина в рваном армяке казалась высеченной из камня. Он молчал. Только иногда дергал вожжи и коротко выкрикивал:

— Н-но!

Лошадь всхрапывала, ускоряла шаг, но ненадолго. Каждый раз, когда она спотыкалась о скрытую под снегом кочку, дровни подпрыгивали, и я больно ударялась копчиком о деревянный борт. Пар валил из ее ноздрей густыми клубами, капли пота замерзали на крупе, превращаясь в ледяные бусины. Ей было так же холодно, как мне. Может быть, даже холоднее — она везла нас.

Я попыталась зарыться глубже в солому, натянуть попону на голову, но холод не отступал. Пальцы на ногах постепенно стали неметь. Я ощутила, что они теряют чувствительность, и начала шевелить ими, чтобы не отморозить. Шевелила, пока не заболели икры — от напряжения и холода.

Когда солнце поднялось над соснами, я не выдержала. Позвала:

— Игнат, мне холодно. Есть еще чем укрыться?

Голос прозвучал хрипло и глухо, будто я говорила сквозь вату.

Он не ответил. Не обернулся.

— Эй! — я повысила голос. — Хочешь, чтобы я тут околела?

И вновь он промолчал.

Я не могла понять: он меня не слышит или не хочет отвечать?

— Ты издеваешься? — крикнула я, уже злясь. — Если умру по дороге — тебя казнят!

Игнат хмыкнул и повернул голову с таким видом, будто делал мне одолжение. Я увидела его глаз — карий, жесткий, с тенью под нижним веком.

— Смертью пугаешь? — спросил он. — Так я ее не боюсь. Я ее даже жду.

— Врешь. Чего ее ждать? Раз жить не хочешь — пошел бы и вздернулся, — процедила я, сверля стрельца ненавидящим взглядом.

— А я не хочу брать на душу еще один грех, — его голос даже не дрогнул. — Но за тебя, отравительницу, не казнят — только плетей выпишут.

— А воевода сказал, что казнят, — упрямо напомнила я.

Он хмыкнул:

— Воевода в Ярославле остался. А в Тобольске свой воевода, ему сильные руки нужны, он людьми не разбрасывается. Так что, боярыня, не обольщайся.

Замолчав, он вновь стал смотреть на дорогу.

Несколько мгновений я пыталась испепелить его глазами и одновременно подбирала слова. Потом вновь попыталась наладить диалог:

— Эй, я не убивала мужа. Меня оболгали, ты же сам видел. Это не суд, а цирк какой-то. А вот свекровь вполне могла яд подложить. Я даже не сомневаюсь, что это ее рук дело. Не пойму только, зачем она собственного сына сгубила…

— Мне все равно, — оборвал Игнат, не оборачиваясь. — Я вам не судья.

В его голосе было столько равнодушия, что у меня не осталось сомнений — ему действительно все равно. Отравила я мужа, не отравила, оболгали меня, не оболгали — для него не имеет значения.

Глядя на его спину, на заиндевелые волосы, лежащие поверх покрытого инеем воротника, я вдруг осознала: он не считает меня человеком. Я для него — груз. Товар, который надо доставить целым.

Больше мы не сказали друг другу ни слова.

Меня одолевала сонливость. Я знала, что спать нельзя, поэтому старалась следить за дорогой, но та была слишком однообразной. Снег сменялся льдом, лед — снова снегом. Леса чередовались с полями, которые простирались до самого горизонта и сливались с небом без видимой линии.

Вскоре я потеряла счет времени. Сколько мы уже едем — часы или дни? Все вокруг было одинаковым — белым, холодным, пустым. Единственным ориентиром оставалась лошадь, которая медленно, но упорно тащила сани вперед. И спина Игната.

В какой-то момент мои веки стали такими тяжелыми, что закрылись сами собой. И я не заметила, как погрузилась в глубокую дрему.

Сколько спала — не знаю. В реальность вернулась резко, будто рухнула с головой в ледяную воду.

Оказалось, это Игнат дернул за ворот моего тулупа, тот распахнулся, и холодный воздух ударил в грудь, выбивая меня из сна. Я вздрогнула и открыла глаза. Задышала чаще, чувствуя, как мороз обжигает легкие.

Надо мной нависло лицо стрельца. Так близко, что шрам, протянувшийся от скулы до уголка рта, показался мне черным, глубоким, как трещина во льду. Взгляд был злым, но не жестоким. В карих глазах плескались усталость и страх.

— Не спать! — прокричал он хрипло. — Слышишь меня? Заснешь — помрешь. Я не хочу отдуваться за твою дурную башку.

Я с трудом скривила губы в улыбке.

— Тебе же все равно. Или плетей боишься?

— Тьфу, глупая баба, — он зло сплюнул в снег. — С трупом твоим не хочу возиться!

А я улыбнулась еще шире, чувствуя, как трещит кожа на губах. Он боялся, что я умру. Скрывал это, но все же боялся.

— Да не сплю я, не сплю, — фыркнула, вновь закутываясь в тулуп и попону. — Просто греюсь.

Игнат еще раз прошелся по мне предупреждающим взглядом, отвернулся и хлестнул лошадь. Сани дернулись, меня подкинуло вверх. Я ударилась плечом о корзину и зашипела от боли — похоже, там был синяк.





Приглашаю познакомиться с книгой нашего литмоба:

Эйси Такер "(Не) молодая целительница для слепого дракона"





15


День был коротким и быстро перешел в сумерки. Начался снегопад. Белые крупные хлопья кружили в воздухе и укрывали дорогу. За нашими спинами оставалась тонкая полоса света, красная, как рана на небе, а сани тащили нас в темноту.

К этому времени я поняла, что не чувствую пальцы.

Сначала просто не могла их согнуть. Они были как деревянные, чужие. Потом пропали холод и боль, осталось только тупое, глухое онемение, которое поднималось от ногтей к запястьям.

Я попыталась растереть одну ладонь о другую, но движения получались неуклюжими, почти беспомощными. Замирая от ужаса, поднесла руки к лицу. Кожа на пальцах была белой, почти синей, как у покойницы, и я не чувствовала их, когда касалась щеки.

— Руки, — прохрипела чужим голосом. — Я не чувствую руки.

Игнат обернулся. Его взгляд скользнул по моему лицу, по рукам, которые я держала перед собой.

— Покажи.

Я протянула руки. Он взял одну из них, сжал пальцы. Я ничего не почувствовала, только тупое давление, как будто моя рука стала резиновой.

Его глаза сузились.

— Черт, — сказал он и отпустил мою руку. — Ты отморозила пальцы.

— Я знаю.

Игнат посмотрел на дорогу, потом на темное небо, с которого сыпал снег, и выругался. Коротко, зло, с таким отчаянием, которого я от него не ожидала.

— Здесь недалеко есть заимка, — сказал он, подумав. — До нее десять верст, потерпи.

И так дернул вожжи, что я свалилась в солому.

Лошадка с обиженным ржанием прибавила шагу. Но ненадолго. Она тоже устала, к тому же холод и снег не вызывали у нее желания двигаться.

— Давай, милая, — подстегивал ее мой конвоир и моя единственная надежда. — Еще немного, поднатужься, вывези! Я в долгу не останусь!

Поднявшийся ветер относил его голос в сторону, до меня долетали только обрывки слов и интонация — к лошади он обращался тепло, даже заботливо. Вятка ржала в ответ, выпуская из ноздрей клубы пара. Спотыкалась, вырывая ноги из глубокого снега, и дышала тяжело, с присвистом, как больной человек.

Я чувствовала, что каждое движение дается ей через силу. Но она шла вперед — упорно, упрямо тащила поклажу.

Игнат не хлестал ее кнутом, хотя мог. Он только повторял, как молитву:

— Спасай, родимая, на тебя вся надежда…

А снег становился все гуще. Крупные хлопья били в лицо и забивались за воротник. Я чувствовала, как они тают на коже, а потом замерзают, стягивая ее. Пыталась дышать себе в ворот, чтобы согреть воздух, но он все равно был ледяным. Горло саднило так, что было больно глотать.

Ветер тоже усилился. Он завывал в соснах, срывал с веток снежные шапки, и они падали прямо на нас, осыпая холодной пылью. Я зажмурилась, но это не помогало — снег проникал сквозь закрытые веки, колол глаза.

Игнат чертыхался. То и дело поднимался на облучке, приставлял ладонь козырьком ко лбу и вглядывался в белую круговерть. Он что-то искал в темноте, и вскоре я поняла, что он не видит дороги. Вятка вела нас вслепую, на голом инстинкте.

Внезапно голос Игната сорвался на хриплый крик:

— Добрались!

Я с трудом разлепила заиндевевшие ресницы, удивляясь, когда успела закрыть глаза и не заметить. Села в санях и увидела: в темноте, за пеленой пурги, проступала странная тень.

Сначала это было темное пятно среди деревьев. Потом пятно обрело очертания — маленькая изба, приземистая, с покосившейся трубой, на которой лежала шапка пушистого снега. Она стояла в лесу, одинокая, темная. Крыша, стены и дверь, за которыми можно спрятаться.

Лошадь остановилась сама, опустив голову почти до самой земли. Она хрипела, от нее валил пар и оседал на шерсти мелкими льдинками.

— Вылезай, боярыня, — крикнул Игнат, значительно повеселев. — Здесь заночуем.

Я попыталась привстать и поняла, что ноги не держат.

— Не могу, — хотела сказать.

Но из горла вырвался лишь сиплый выдох.

Сам Игнат спрыгнул с облучка, подошел к лошади, погладил ее по морде. Она фыркнула, а он зашептал ей что-то — негромко, успокаивающе. Потом повернулся ко мне.

— Чего сидишь? — спросил без злости. Взгляд был уставшим, лицо — осунувшимся. — Тут слуг нет и прислужников тоже.

Думает, я без слуг ни на что не способна? Так он не знает меня.

Внутри что-то сжалось от внезапной обиды. Ватными ладонями я оперлась на оглоблю, перебросила ногу и рухнула в снег. Упала лицом вниз и ощутила, как кожу тут же пронзили тысячи игл. На глазах закипели слезы.

Над мной раздалось ругательство. Грубые мужские руки встряхнули меня и вытащили из снега. Но стоять я не могла — Игнат это быстро понял, схватил в охапку и потащил к избушке.

Дверь распахнулась, едва он ее толкнул.

Внутри нас ждала маленькая комнатушка, холодная и темная, пропахшая мышами и сыростью. А из убранства — только печь в углу, которую давно не топили, и заготовленные рядом дрова.

Бросив меня прямо на пол, Игнат направился к дровам. Набрал охапку, поднес к печи. Я лежала на голых досках и смотрела, как он разводит огонь. Он делал это быстро, умело — пальцы двигались уверенно, руки не дрожали.

Через несколько минут печь загудела. По комнате поплыл теплый воздух. Он коснулся моего лица, рук и ног. Я ощутила, что замерзшая кожа стала оттаивать, и сжала зубы от боли.

— Сними тулуп, — буркнул Игнат в мою сторону. — И телогрейку. Иди к печи.

Я попыталась справиться с поясом на тулупе, но пальцы не слушались. Тогда он подошел и молча развязал узел. Потом сорвал с меня тулуп, куцую телогрейку и длинную туникообразную рубаху из плотной, но рваной и грязной ткани, на которой остались следы вышивки — то, в чем Ульяну прямо из горницы швырнули в подклеть.

Так я и осталась дрожать в одной тонкой нижней рубашке, сквозь которую просвечивалось худое тело. Но Игнат не смотрел на меня — только на руки.





Приглашаю в книгу нашего литмоба:

Арина Теплова "Развод в 45. Поместье опальной фаворитки"





16


Я увидела, как его взгляд изменился. Стал серьезным, даже озабоченным.

— Сиди здесь, — проговорил он хрипло и отошел.

Хлопнула дверь. Я села на пол и прижалась спиной к теплому боку печки. Поджала колени к груди, мысленно негодуя: обращается как с собакой! «Сиди здесь» — будто я могу куда-то уйти. Сам-то куда ушел? Раздел меня и бросил. А вдруг он сбежал?

Эта мысль заставила меня содрогнуться. Я не знала, то ли бежать за ним, то ли остаться. Но дверь вдруг открылась, впуская клубы морозного воздуха, и в нагретую избушку вошел Игнат, неся на себе мешки и корзины.

Он сгрузил все в углу, повозился, шурудя по мешкам, и направился ко мне. В его руках блестел кусочек сала, который он растер между ладоней. Сев на корточки и не глядя мне в глаза, стрелец пробурчал:

— Согрелась? Давай руки. Надо кровь разогнать.

Я поняла, что он хочет сделать.

В его мире это было логично — растереть обмороженные конечности жиром. Но я знала, что это неправильно. В учебниках по ветеринарии написано четко: растирание при обморожении — это ошибка, которая может стоить тканей. Нужно медленное сухое тепло.

— Подожди, — я прижала руки к груди. — Не надо растирать.

Он нахмурился:

— Почему?

— Это повредит сосуды, — пояснила я тем «докторским» тоном, каким привыкла объясняться с хозяевами своих хвостатых пациентов. — Нужно медленно согревать. Я посижу у огня, ты иди.

Игнат взглянул мне в лицо с таким изумлением, будто это лошадь заговорила на человеческом языке. Его брови сошлись к переносице, он чуть склонил голову набок и тут же опустил взгляд, словно смотреть на полураздетую женщину для него было табу.

— Сосуды? — переспросил с сомнением в голосе. — Это что за зверь такой?

— Жилы, по которым кровь течет.

— Кровавица, значит. А ты что же, знахарка будешь? Откуда про кровавицу знаешь?

Хотела сказать: «Я ветеринар. Я знаю, что делаю!»

Но слова застряли в горле. Он даже не знает, что такое сосуды! Он живет во времени, где года считают от сотворения мира! Что я ему скажу? Что я из будущего, где люди лечат животных и знают, как работает кровь? Да он скорее решит, что в меня бес вселился!

— Я просто… — запнулась. — Я знаю, как это делается. Это неправильно — растирать замерзшую кожу.

Игнат покачал головой, усмехнулся и снова взял мои руки. Его пальцы, скользкие от сала, сжали мои ладони, я ощутила давление и тепло.

— Что ты можешь знать, боярыня? Небось всю жизнь просидела в тереме, вышивала крестиком, а теперь лезешь в мужское дело.

Он дернул мои руки на себя. Я попыталась освободиться, но он держал крепко, а у меня не осталось сил ни бороться, ни возражать. Что бы я ни сказала сейчас, что бы ни сделала — Игнат не поверит. Он будет поступать так, как привык. Использовать методы, которым его научили предки.

— Терпи, — предупредил он.

И начал растирать. Жестко, сильно, до боли.

Я закусила губу и молчала.

Его пальцы были шершавыми, с твердыми мозолями, будто наждак. Они скользили по моей коже без жалости, и каждое прикосновение заставляло меня изо всех сил сжимать зубы.

Почувствовав, как я дернулась, Игнат пробурчал:

— Если не растереть, пальцы отвалятся.

Вскоре кожа порозовела. Я не знала — это кровь вернулась или он просто растер ее до красноты. Однако он выдохнул, и я удивилась, сколько в том выдохе было облегчения.

Казалось, этот мужчина переживал за меня больше, чем хотел показать. И в то же время всячески демонстрировал пренебрежение к «боярыне». Или к отравительнице? А может, все дело в дурацком родимом пятне, которое я так толком и не увидела, не считая воспоминаний.

— Теперь ноги показывай, — буркнул Игнат, избегая смотреть мне в лицо.

Он стащил с меня поршни и размотал онучи — я вспомнила слово, которым Ульяна называла портянки.

Ступни посинели от холода. Я смотрела на них и думала: «Господи, что же я наделала». Я никогда не видела своих ног такими — они были чужими, как будто принадлежали кому-то другому.

Он начал растирать их. Я почти не чувствовала его рук, не чувствовала собственных ног. Смотрела на его пальцы, скользящие по моим ступням, но не ощущала их.

— Больно? — спросил он, не поднимая глаз.

— Нет, — ответила я.

Он выругался сквозь зубы и стал растирать сильнее, жестче, почти с отчаянием.

— Молись! — прорычал он. — Молись, чтобы кровь вернулась.

— Я не умею молиться.

— Конечно, змеи не молятся.

Я хотела его оттолкнуть. Сказать, чтоб он убирался, что его помощь мне не нужна.

Но не сделала этого. Потому что уже поняла: одной мне не выжить. Если он уйдет, я так и помру в этой избушке посреди леса. Без припасов, без теплой одежды, без элементарных знаний о том, где нахожусь.

Так что проглотила обиду и смотрела, как мои ступни медленно розовеют под его пальцами, как отступает мертвенная синева.

Игнат растирал их долго, пока кожа не начала теплеть, пока я не ощутила первые искорки возвращающейся чувствительности.

А когда он закончил и убрал руки, пришла боль.

Острая, колющая, как будто тысячи игл вонзались в кожу. Я сжала пальцами подол, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и сдерживала крик, который рвался наружу.

— Вот теперь больно, — выдавила сквозь зубы.

— Это хорошо, — он устало провел ладонью по лбу. — Значит, живое.

Я опустила голову. Не хотела, чтобы он видел мою слабость. А каждый сантиметр кожи на ступнях отзывался острой, колющей болью. Казалось, там горит открытая рана. Я знала, что это не «кровь разгоняется» — это болят поврежденные сосуды.

— Ты мог меня оставить, — прохрипела я, когда боль немного утихла. — Мог оставить меня умирать в снегу. Никто бы не узнал.

— Знаю, — он усмехнулся, не поднимая глаз. — Но мне все равно дорога в Тобольск, под руку к тамошнему воеводе. А одному лень тащиться за две тысячи верст, вдвоем веселее.





17


Я смотрела на него и не могла понять — шутит он или говорит серьезно. Голос был ровным, без эмоций, но в уголках его рта, в морщинках, расходящихся от глаз, я видела скрытые чувства. Усталость. Равнодушие. И что-то похожее на жалость.

— Спать, — сказал он и поднялся. — Завтра рано вставать.

Отойдя в угол, Игнат начал расстилать попону.

Я осталась у печи. Вытянула руки к открытой дверце и смотрела, как языки пламени лижут дрова. Запах дыма смешивался с сыростью и с запахом старого сала, которым Игнат натирал мне кожу.

Снаружи выл ветер. Бился в трубе, где-то под самой крышей. Изба поскрипывала, будто дышала. Иногда мне казалось, что стены смыкаются, и тогда становилось трудно дышать.

Ноги все еще болели. Тупая, пульсирующая боль шла от ступней вверх, к икрам, и я сжимала зубы, чтобы не застонать. Пальцы на руках горели — даже когда я держала их над самым жаром. Казалось, что у меня под кожей роятся муравьи. Но я уговаривала себя, что это нормально. Это правильно. Болит — хорошо. Плохо, когда не болит.

За стеной всхрапнула лошадь. Я вздрогнула. Совсем забыла о ней — о том, что она стоит там, в снегу, привязанная к саням. Голодная и холодная, без права войти в тепло.

— Игнат, — позвала я, не поворачивая головы. — Лошадь… она замерзнет.

Стрелец не ответил. Но я услышала, как он поднялся и как следом хлопнула дверь.

Вернулся Игнат через несколько минут, стряхивая снег с воротника, и пробурчал:

— Дал ей овса и попоной накрыл. Не помрет.

Он снова улегся в углу.

Я отвернулась к стене. Боясь, что холод навредит ребенку, закрыла глаза и попыталась вспомнить хотя бы одну молитву. Ульяна должна была молиться. Неужели в ее памяти совсем ничего не осталось?

«Богородице Дево, радуйся» — мелькнуло по краю сознания. Но слова ускользали, таяли, как дым.

В детстве бабушка водила меня в церковь. Я помнила запах ладана и воска, сухую, морщинистую ладонь, сжимающую мои пальцы. Бабушка учила меня молиться. Говорила: «Проси Господа, Ульяна. Он все даст по вере твоей».

Но я не верила. Ровно до того момента, как очнулась здесь, в чужом времени. А теперь, когда вера могла бы помочь, я стояла перед ней пустая.

— Ложись сюда, — позвал стрелец.

Я открыла глаза. Он сидел на попоне, держа в руках тулуп. Еще один был постелен рядом.

— Что? — я недоуменно нахмурилась.

— Ложись, говорю. Или хочешь замерзнуть ночью? Огонь прогорит — и печка быстро остынет.

Больше не уговаривая, Игнат лег на попону и накрылся тулупом. Жест был понятен — он предлагал мне лечь рядом, чтобы согревать друг друга.

Я замерла. Это было странно и неправильно — лежать с ним, по сути незнакомым мужчиной, обниматься, прижиматься к его телу. Но в его словах был резон: я уже и сама догадалась, что тепло здесь обманчиво. Оно улетучится так же быстро, как появилось, и избушку снова заполнит мороз.

— Не бойся, — хмыкнул Игнат, по-своему поняв мою заминку. — Я тебя не трону. На такой тощей кости и сабля затупится.

И снова я не могла понять: это он шутит с таким серьезным лицом или озвучивает свои мысли.

— А была бы толще, то тронул бы? — прищурилась, сжимая руки в кулаки и пряча их в рукава.

Он окинул меня долгим оценивающим взглядом.

— Ты, боярыня, баба бедовая. Еще отравишь меня, как боярина своего.

— Боишься?

— Чего мне бояться? — протянул он лениво, но саблю поближе к себе положил. — Я смерть лицом к лицу видел, вот как тебя. Но помереть от бабьего умысла — это не смерть, а срам. Стрельцу такое не пристало.

Я не стала с ним спорить. Встала, пошатываясь, подошла и легла рядом, спиной к нему. Он тут же накрыл меня тулупом. Между нами оставалось расстояние в несколько сантиметров — вполне приличное, но в эту щель задувал сквозняк и холодил мою спину.

Сколько мы так лежали — не знаю. Игнат не спал. Я чувствовала, как его грудь поднимается и опускается при каждом вдохе. Медленно, ровно. Он был спокоен, а я почему-то продолжала дрожать.

Какое-то время он молча терпел мою пляску святого Витта, потом беззлобно проворчал:

— Дыши ровно, расслабься, а то до утра будешь трястись.

Я судорожно втянула ртом воздух. Попыталась расслабиться, но сказать это было легче, чем сделать. Холод угнездился где-то внутри и не желал меня покидать.

— Игнат, — позвала я, стуча зубами. — Можешь меня обнять? Пож-жалуйста…

Мой голос прозвучал тихо и слабо. Стрелец тут же напрягся, то ли удивленный внезапной просьбой, то ли ища в ней скрытый смысл.

Потом осторожно положил руку поверх тулупа.

— Крепче, — прошептала я, придвигаясь спиной к его боку.

Его рука потяжелела. Я почувствовала, как ее жар проникает через одежду.

От Игната исходило тепло. Оно окутывало меня одеялом, разливалось по спине, по плечам, по ногам — медленно, но неумолимо. Холод начал отступать. Вместо него накатило странное, почти уютное ощущение безопасности.

Я слушала, как он дышит. Старалась дышать с ним в унисон и думала, что мы — два чужих человека, преступница и ее конвоир, вынужденные делить одно тепло. Это было странно, неправильно, но другого выхода не было.

Мне захотелось узнать о нем больше. Кто он, откуда, как так получилось, что его сослали вместе со мной.

— Игнат, — тихо позвала я.

Он не ответил.





Приглашаю в книгу нашего литмоба:

Елена Белильщикова "Отвергнутая жена дракона"





18


Я сделала вторую попытку:

— Ты всегда был стрельцом?

Снова молчание. Я уже решила, что он заснул, когда услышала его голос — глухой, почти безразличный:

— Нет. Сначала был человеком.

— А потом?

— Потом месть за Смуту случилась.

Смута…

Это слово откликнулось в памяти чем-то знакомым.

Я помнила сухие строчки из учебников: конец династии Рюриковичей, Борис Годунов, Лжедмитрий... Но сейчас в голове звучал живой надтреснутый голос старого стремянного, рассказы которого слушала маленькая Ульяна.

Стремянного звали Степан, жил он на конюшне у ее отца и часто грелся на кухне. Седой как лунь, одна рука — культя, вторая тряслась так, что ложку ко рту не мог донести. Он не любил вспоминать прошлое, но стоило выпить браги на праздник, как начинал ворчать:

— Смута, говоришь? Смута. Это когда свои своих режут, а чужие приходят и добивают. Я помню, как поляки в Москве сидели, жгли дома и грабили церкви. Мы в лесу прятались и кору ели. А потом пришли Минин с Пожарским — погнали их. Да только земля-то уже вся кровью пропиталась, что ни посадишь — не растет.

Для меня это было историей, такой далекой, что она никак не касалась моей личной жизни. Памятником на Красной площади и выходным на четвертое ноября.

А Ульяна жила среди очевидцев. Старик стремянной, старухи, которые шептались на кухне, поп из соседнего прихода…

Они говорили о голодных годах после Смуты. О том, как объедали липовую кору, как мерзли зимой в нетопленых избах. И старая ключница крестилась испуганно на иконы в углу:

— Сказывают, самозванцы-то еще бродят — то один объявится, то другой. Мол, царский род не кончился, просто прячется…

«Лихие люди» разбойничали по дорогам, беглые крестьяне жгли усадьбы. А нянька пугала маленькую Ульяну, что где-то в лесах еще прячутся поляки и что они придут за ней, если не будет слушаться…

— Ты сам Смуту видел? — спросила я сиплым от волнения голосом.

— Нет, — ответил он мрачно. — Я не видел. Отец рассказывал. И дед рассказывал. Я уж после родился.

— А когда это было? — я сжалась под его боком. — Давно?

— Давно, — подтвердил Игнат. — Уж полвека прошло.

— А месть за Смуту — это что? Расскажи, — попросила я.

— Нечего рассказывать, — буркнул он. — Спи.

И переложил руку повыше, будто она затекла.

В тоне Игната явственно ощущалось нежелание ворошить прошлое. Но я не отстала.

— Расскажи, или слов жалко? Каждое по рублю выдаешь?

Он вздохнул — тяжело, будто на шее камень висел.

— Не отстанешь?

— Нет, не отстану. Должна же я знать, кому воевода меня и моего ребенка доверил.

— Черт с тобой, боярыня. Хотела слышать — так слушай.

Игнат говорил быстро, рвано, захлебываясь словами и проглатывая окончания. Словно давно хотел выговориться, освободиться от того, что никому никогда не рассказывал, и не мог.

— Это когда нас под Смоленск погнали. Мне шестнадцать было. Пришли вербовщики, переписали дворы. Кто под руку попал — того и брали. Мы два года под стенами сидели, в окопах, в грязи. Ели что попало, пили дождевую воду, а по ночам поляки стреляли — и мы не знали, кто из нас доживет до утра. Друзей там потерял. Хороших ребят. Все там и остались. А я…

Он резко замолк. Перевел дыхание и сглотнул так судорожно, словно пытался проглотить моток колючей проволоки.

— Вернули Смоленск? — прошептала я.

— Нет. Остался за поляками.

Я тихо выдохнула: значит, Игнат говорит про Поляновский мир.

— А когда это было?

Он задумался, пошевелил пальцами, будто считал.

— Да вот, почти пятнадцать годков прошло.

В шестнадцать его под Смоленск забрали, а пятнадцать прошло.

— Так тебе тридцать один?

Он невесело хмыкнул:

— Будет тридцать два. Старик уже.

Я усмехнулась в тулуп.

Старик. В моем времени в его возрасте только жить начинают.

Закрыв глаза, я попыталась сложить в голове всё, что узнала. Смута была, Поляновский мир был, правят Романовы. Петр еще не родился, а может, родился, но еще очень мал, и все его реформы, отмена бояр, европейская мода — где-то далеко в будущем.

Но я могу до этого «будущего» не дожить. Даты не согреют, имена не накормят. Так какая мне польза от всех этих знаний?

— Я не хотел быть стрельцом, — внезапно признался Игнат. — Но больше ничего не умею.

Его голос звучал ровно, почти равнодушно, но за этим показным равнодушием я почувствовала боль одиночества. И смалодушничала, не стала ему отвечать.

Знала: завтра всё повторится — дорога, холод, его отчужденность. Он будет ненавидеть себя за то, что откровенничал со мной. И меня — за то, что видела его слабым. Но сейчас мы делили одно тепло на двоих, и я не хотела быть ему должной. Поэтому сделала вид, что уснула.

Лежала тихо, слушая, как за стенами воет ветер, как догорает огонь в печи, и вспоминала. Суд. Приговор. Свекровь. Всё это казалось далеким и одновременно таким близким, будто прошло не несколько часов, а целая жизнь.

Игнат тоже молчал. Только его дыхание потяжелело.

Внезапно мне показалось, что внизу живота что-то дрогнуло. Слабо, почти незаметно. Я не знала, был ли это ребенок, не рано ли для него. Но машинально прикрыла ладонью.

Ничего, малыш, — сказала самой себе, — не пропадем.





Приглашаю заглянуть в книгу нашего литмоба:

Адель Хайд "Трактирщица из другого мира"





19


Погладив плоский живот, улыбнулась своим мыслям и провалилась в сон.

Сколько спала — не знаю. Может быть, час, может, два. Проснулась от того, что печь почти погасла.

Холод возвращался. Заползал в избу, просачивался сквозь стены, выступал из досок в полу.

Я лежала неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить Игната. Но он уже не спал. Заворочался, вставая, и подкинул дров в печь.

Раздался сухой треск. Вспышка света озарила ночной полумрак, и комната снова стала наполняться теплом.

Стрелец лег обратно, не сказав ни слова. Вновь положил руку поверх тулупа и, помедлив, чуть заметно придвинул меня к себе. Так, чтобы между нами не осталось щели.

Утро встретило нас серым, низким небом. Снег перестал идти, но ветер усилился — он гнал по дороге мелкую ледяную крупу, которая больно хлестала по лицу. Я снова сидела в санях, закутанная в тулуп, и чувствовала, как холод пробирается под одежду. Но теперь я хотя бы могла шевелить пальцами — спасибо вчерашнему растиранию.

Игнат правил лошадью и молчал. Не оборачивался, не говорил ни слова, будто забыл о минувшей ночи, когда мы жались друг к другу в поисках тепла. А может, стыдился минутной слабости и своих откровений.

Иногда он бросал мне сухарь или кусок сушеной рыбы, которыми были набиты корзины. Я равнодушно жевала, размачивая сухую пищу во рту, и не могла поверить, что это тот самый человек, который растирал мне ноги. Сейчас это казалось почти нереальным — будто случилось с кем-то другим.

Лес был таким же, как и вчера. Сосны, снег и серое небо слились в однообразную серую муть. Вскоре я перестала различать, где кончается одно и начинается другое.

Порой между деревьями мелькали следы. Чаще всего лисьи или заячьи. Я смотрела на них и размышляла о том, как изменился привычный мне мир.

Здесь всё было по-другому. Ни пахнущих гудроном асфальтированных дорог, ни машин, ни огней, ни столбов с проводами. Только лес бесконечной стеной, снег и холод.

В конце концов я уснула под мерный скрип полозьев. Проснулась от резкого толчка. Села прямо и огляделась.

Но пейзаж ничуть не изменился, только мутное солнце перевалило за полдень да слева от саней в сугробе что-то дергалось. Мелко и нервно.

Я прищурилась, подумала, что показалось. Но нет. Движение повторялось снова и снова: короткий рывок, затишье, снова рывок.

— Останови, — выдохнула вместе с паром.

Голос был сиплым, почти беззвучным.

Игнат не обернулся. Я повторила громче:

— Останови. Я сказала.

Он нехотя натянул вожжи. Лошадь замедлила ход и остановилась. Стрелец обернулся, в его взгляде сквозило привычное раздражение.

— Чего тебе?

Не отвечая, я показала рукой. Он проследил за моим жестом, спрыгнул с облучка и пошел к сугробу. Нетоптаный снег хрустел под его сапогами.

У сугроба Игнат остановился, наклонился и что-то вытащил из снега.

Это был заяц. Крупный и белый, он заполошно бился в его руках.

— Силок порвался, — хмыкнул Игнат, показывая обрывок грубой веревки.

Но заяц не убежал, значит, ранен.

Игнат направился к саням, держа его за задние лапы. Когда приблизился, стало ясно, что передняя лапка у косого неестественно вывернута, а на шкуре темнеет кровавая ссадина.

Сердце екнуло. Я узнала эту позу. Сустав вылетел от резкого рывка, да еще и связки растянулись.

Мне частенько случалось вправлять подобные вывихи у животных. И у них был такой же панический взгляд. Хоть заяц и не мог закричать, я знала, что ему больно.

Захотелось отвернуться. Но я не смогла. Словно заколдованная, следила, как Игнат поднимает зайца повыше, как заносит руку с ножом, чтобы добить.

— Хорошее мясо, — буркнул он себе под нос.

— Стой! — закричала я так, что голос сорвался.

Этот крик вырвался раньше, чем я осознала, что делаю.

А следом уже вскочила, перевалилась через край саней и рухнула в снег. Но тут же поднялась, чувствуя, как ноги утопают в пороше.

— Не трогай его! Не видишь — сустав вылетел! Он не сломан, он вывихнут!

Игнат замер. Его рука с ножом зависла в воздухе. Я не дала ему времени опомниться — буквально вырвала зайца из его пальцев. Зверек был теплым, вздрагивающим, а его сердце билось так часто, что это чувствовалось через шерсть.

— Ты что… — нахмурился Игнат.

— Помолчи.

Я опустилась в снег на колени перед санями. Положила зайца на прикрытый сеном край и прижала одной рукой, чтобы не дергался. Другой рукой ощупала пострадавшую лапу.

Закрыла глаза — всего на мгновение — вспоминая, как в другом времени много лет вправляла суставы. Сначала на ферме, а потом и в ветклинике. Повернула и дернула.

Сустав с щелчком встал на место. Коротко и почти без усилия. Заяц затрепыхался, попытался вырваться.

— Не дергайся, дурак, — прошептала я зверю. — Сейчас заживет. Только терпи.

Подождала, пока он затихнет. Потом, не поднимая взгляда, обратилась к Игнату:

— Мне нужна полоска ткани. Шириной с два пальца.

Голос прозвучал неестественно глухо. Стрелец, который молча стоял у меня за спиной, переступил с ноги на ногу, скрипнув снегом.

— Зачем?

— Не видишь? Зайца спасаю. Он еще молодой, пусть живет.

— Шутить вздумала? — произнес он устало. — У нас запасов всего на неделю, мясо бы пригодилось.

— Тебе воевода дал на харчи, — напомнила я. — А тут сустав просто вышел. Я его уже вправила, надо только перевязать.

Игнат помолчал. Я слышала, как он недовольно сопит. Даже чувствовала (мне так казалось), что он прожигает меня раздраженным взглядом, не зная, то ли сделать, как дурная баба требует, то ли закопать ее в снег вместе с зайцем.

— Что за бес в тебя вселился, боярыня? — буркнул он наконец.

Вопрос был риторическим, но я ответила:

— Милосердие называется.





Приглашаю познакомиться с книгой нашего литмоба:

Александра Каплунова "Приличия и прочие неприятности"





20 (арт)


Он не двинулся с места. Посмотрел на меня, потом на зайца.

— Ты боярыня, — сплюнул в снег. — А ведешь себя как знахарка.

— Пусть как знахарка, — сказала тихо. — Так дашь ткань или нет?

Он выругался сквозь зубы, но полез в сани. Через минуту бросил к моим ногам кусок старой, но чистой тряпки.

Я молча подобрала, обмотала ею лапу косому, фиксируя сустав в правильном положении, а после выпустила зверя.

Заяц отскочил, припадая на больную конечность, прижал уши. Постоял секунду, принюхиваясь, и заковылял прочь. Сначала медленно, потом все быстрее.

Через несколько мгновений он скрылся среди сосен, оставляя за собой лишь следы, уходящие в лес. А я так и стояла на коленях в снегу, глядя в ту сторону.

Игнат переступил с ноги на ногу. Я почувствовала его долгий, изучающий взгляд. Он будто силился меня прочитать. Потом недоверчиво произнес:

— Ты… Ты боярыня. Боярыни зверей не трогают, они боятся руки замарать. Где ты научилась такому?

Я не сразу ответила. Встала, стряхнула снег с колен. Посмотрела на свои руки — с обломанными ногтями, с многочисленными ссадинами и царапинами на сухой коже. Эти руки уже не страшно замарать, им уже хуже не станет.

— Я многое умею, — сказала устало, надеясь, что этого объяснения хватит. — Всю жизнь лечила животных. Коров, свиней, собак. И кроликов, а заяц почти как кролик.

— Всю жизнь? — он окинул меня недоверчивым взглядом. — В боярском тереме?

— Я... — я запнулась.

Я не могла сказать ему правду. Не знала, как объяснить, что я ветеринар из другого времени, из мира, который ему даже не снился. Что между нами почти четыреста лет.

Он подумает, что я безумна.

— Я не всегда жила в боярском тереме, — соврала, чувствуя, как воспоминания прежней Ульяны подсказывают мне нужные слова. — Я родом из другой семьи. У меня была другая жизнь. Потом меня выдали замуж — и все изменилось.

Игнат молчал. Я видела, как он пытается переварить услышанное, как его взгляд скользит по моему лицу, по одежде. И как он решает, что делать с этой новой информацией.

Наконец он сунул нож за пояс, развернулся и пошел к облучку. Бросил, не оборачиваясь:

— Садись!

Путь продолжился. Мы снова ехали в тишине, но теперь она стала немного иной. Казалось, Игнат о чем-то задумался.

Я разглядывала застывший пейзаж, когда мое внимание привлекли следы. Не заячьи и не лисьи — слишком широкие, крупные, с глубокими отпечатками когтей. Они шли параллельно нашей колее, так же ровно, никуда не сворачивая.

Поначалу я приняла их за собачьи. Но потому как внезапно напрягся Игнат, как вскинул голову, озираясь, а потом подтянул пищаль поближе к себе, я поняла, что собаки тут ни при чем.

Следы были волчьи. Лошадь тоже это почуяла. Всхрапнула и покосилась на лес, а потом сама, без понуканий прибавила скорость.

В тот день встреча с волками так и не состоялась. А ближе к вечеру лес поредел. Дорога стала лучше — укатаннее, на ней появилась четкая колея. А вскоре мне почудилось, будто впереди из надвигающихся сумерек выступают огни. Бледные, рассеянные, но огни.

Хотела спросить, не мерещится ли мне это. Но Игнат опередил.

— Скажи, — не оборачиваясь, подал он голос, — почему ты зайца отпустила? Неужели и правда пожалела дикого зверя?

— Он попал в ловушку, прямо как я, — пожала плечами. — Но выжил. Значит, я тоже выживу. Примета такая.

— Ты веришь в приметы? — спросил он с хрипотцой.

— В свои приметы — да, верю, — ответила твердо. — И они все сбываются.

Повисла долгая пауза. Потом Игнат хмыкнул:

— Странная ты, боярыня. Неправильная.

Я не собиралась вступать с ним в полемику, поэтому промолчала. Пусть думает что хочет.

Огни приближались, становились ярче, многочисленнее. Вскоре мы выехали из леса, теперь дорога вилась между полей, а впереди темнели кровли домов, дым, поднимающийся вверх тонкими струйками, и частокол, наполовину занесенный сугробами.

Еще немного — и я увидела крайние избы. Они стояли по обе стороны дороги, низкие, с соломенными крышами, которые местами провалились под тяжестью снега. Окна были маленькими, мутными, закрытыми ставнями. В некоторых было темно, а в некоторых сквозь щель тускло светила или свеча, или лучина.

Чем больше мы углублялись в деревню по единственной улице, тем ярче был запах. Смесь дыма, навоза, прелой соломы и дегтя. Иногда ветер менялся и приносил и другие оттенки — аромат топленого молока, ладана, свежего хлеба…

На дороге впереди нас показался мужик в рваном тулупе, перепоясанном веревкой. Он тащил за собой сани с дровами и даже не поднял головы, когда мы его обогнали.

Я оглянулась. Лицо у него было серым, заросшим щетиной. Потухший взгляд смотрел в никуда. И от этого взгляда мне стало жутко. Мужчина выглядел смертельно уставшим.

Когда он исчез в ранних сумерках, я вновь села прямо.

Игнат ничего не сказал, лишь придержал лошадь и направил ее к длинному строению с высокой трубой, из которой валил густой дым.

Это здание стояло на отшибе и было больше остальных — с крепкими стенами, с конюшней сбоку, с навесом для саней. Над дверью висела покосившаяся вывеска с изображением саней и подковы. Ямская станция — догадалась я.

— Приехали, — Игнат натянул вожжи, и вятка остановилась.

Он спрыгнул с облучка, подошел к лошади, что-то шепнул ей, похлопал по холке. Она вздохнула, опустила голову. Потом повернулся ко мне и протянул руку.

— Слезай, — произнес глухим тоном.

От долгого сидения затекли мышцы, и я на мгновение повисла на его руке. Но он не сжал пальцы, не дернул, лишь терпеливо ждал, пока выкарабкаюсь из саней.

Наконец я встала на снег. Потопталась, разминая ноги и радуясь, что сегодня мороз слабее, чем вчера. А завтра глядишь — и оттепелью запахнет.

— Иди в избу, — Игнат кивнул на здание. — Я лошадь поставлю.





***

Приглашаю в книгу нашего литмоба:





Кира Фарди "Цветочный бизнес попаданки"





21


Взяв лошадь под уздцы, он направился к коновязи. А я, вздохнув, побрела к двери. Поднялась на деревянное крыльцо, очищенное от снега, взялась за деревянную ручку и потянула на себя.

С первого раза дверь даже не шелохнулась. Она была тяжелой, обитой войлоком. Я дернула сильнее, упираясь пятками в пол, и она распахнулась. Тепло ударило мне в лицо, густое, насыщенное, как в бане, и едва не снесло меня с ног.

Щурясь от яркого света, я переступила порог. Внутри было так жарко натоплено, что после улицы защипало глаза, а от тулупа пошел пар.

Вскоре глаза привыкли, я смогла рассмотреть, где нахожусь.

Внутри ямская станция оказалась обычной избой. Просторной, но низкой. Ее нависающий потолок покоился на мощных балках. А посередине стояла большая русская печь с открытым, вымазанным сажей устьем, из которого вырывались рыжие отблески.

Вокруг печи шли длинные лавки. Широкие, массивные, грубо обтесанные. На них сидели ямщики — по двое, по трое — и тихо беседовали между собой.

Они вскинули головы, когда стукнула дверь. Глянули на меня без всякого любопытства, просто оценивая, угроза я или нет. Нет, не угроза — и отвернулись, потеряв интерес.

Только один поднялся — коренастый мужик с седой бородой, в рубахе навыпуск, подпоясанной кушаком. Окинул пытливым взглядом: сначала лицо, потом тулуп, потом — торчащие из-под тулупа растоптанные поршни. И кивнул в сторону печи:

— Чего стоишь? Садись, коль пришла. Грейся.

Я поняла, что это хозяин. Поблагодарила его хриплым голосом и шагнула к ближайшей лавке.

Когда села, жар от печи накрыл меня целиком, как одеяло. Я закрыла глаза, впитывая это тепло. Ощутила, как пальцы на ногах начинают оттаивать и кожа на лице натягивается, согреваясь.

Сидела так, наслаждаясь, пока снова не стукнула дверь.

Это вошел Игнат.

Он скинул заиндевевший армяк и повесил на толстую жердь, коих возле печи было много и на всех сушилась чья-то одежда. Потом сел рядом со мной, но не вплотную. Покачал головой, глядя, что я все еще кутаюсь в тулуп, и сказал:

— Одежу-то верхнюю сними, пусть просохнет.

Пока я возилась, ругая себя за то, что сама не догадалась, к нам подошел хозяин. Поставил на стол две деревянные кружки с горячим взваром, судя по запаху — сухофруктов и трав. Игнат взял одну кружку, поднес к губам и отпил — медленно, не скрывая удовольствия.

Я примостилась на краю, стараясь занимать как можно меньше места, и тоже стала тихо прихлебывать горячий напиток. Он побежал по венам жидким огнем, согревая меня изнутри.

Здешний взвар не имел ничего общего с тем компотом, который мне доводилось пробовать в моем времени. Он был густым, насыщенным и очень сладким. С вяленой сливой, грушей, яблоками, смесью душистых трав и щедрой порцией меда.

Какое-то время мы оба молчали, наслаждаясь теплом. Я невольно прислушивалась к разговорам вокруг и исподтишка разглядывала мужчин. Думаю, Игнат был занят тем же самым, только не показывал виду.

Мужики говорили тихо, сиплыми простуженными голосами. Обсуждали лошадей, цены, дороги. Вид у них был отнюдь не боярский: грубые, обветренные лица с красными носами, неухоженные бороды, ладони широкие, как лопаты, с толстыми пальцами и облупившейся кожей.

Постепенно разговор перешел на налоги.

— Соль нынче опять подорожала? — спросил молодой, с жидкой бороденкой.

— А когда она не дорожала? — отозвался второй, постарше, с хмурым лицом. — Бояре налоги поднимают, карманы набивают. В прошлом году народ в Москве из-за соли бунтовал. Утихло? Как же. В Нижнем опять неспокойно.

— Слышал, сам Морозов солью торгует, цену взвинтил, — вставил мужик в рваном армяке. — Ему можно. А мужик кору липовую грызет.

— Морозов при царе, — кивнул еще один. — Царь его слушает. Тот ему и шепчет: давай еще налог, войско кормить надо.

Самый старый, сидевший у печи, поднял голову:

— Царь Смоленск хочет вернуть. А нам, мужикам, с войны только подати новые да рекруты.

Игнат зашевелился рядом. Я украдкой глянула на него — он сидел неподвижно, сжимая кружку. Костяшки его пальцев побелели от напряжения.

— Много ты понимаешь, Кузьмич, — отмахнулся молодой. — Смоленск нужно вернуть не для подати! Это наша земля, русская!

Старик поднял на него слезящиеся глаза:

— Так пошел бы и возвращал. Чего здесь сидишь? А мои сыны там все четверо головы сложили. Некому теперь нас с Меланьей кормить.

Повисла тишина. Ямщики переглянулись. Молодой покраснел, вскочил, хотел что-то выкрикнуть сгоряча, но сидевший рядом с ним ямщик положил руку ему на плечо и заставил вернуться на место.

— Сиди, Гришка. Кузьмич дело говорит. Коль сам в окопы не хочешь, так и других не подстрекай.

Рядом со мной прозвучал скрип зубов. Это Игнат так сжал челюсти, что желваки заходили на скулах. Видимо, разговор о возможной войне всколыхнул в нем тяжелые воспоминания.

Мне захотелось утешить его, сказать, что Смоленск вернут. Не помню когда, не помню какими жертвами — но вернут. А значит, никто не погибнет зря.

Уже шевельнула рукой, готовясь ее протянуть и коснуться напряженных пальцев Игната. Но в последний момент передумала. Потому что слова, которые я приготовила, показались слишком пафосными, наигранными. Прямо как у этого Гришки.

— А соль-то все равно дорога, — вздохнул мужик в рваном армяке, нарушая повисшую тишину. — Вот ужо, если народ взбунтуется, тогда бояре зашевелятся.

— Народ и так бунтует, — напомнил Кузьмич. — Да только бояре его не слышат. Они в Москве сидят, в теремах. Думают, все у них в кулаке.

— А по дорогам разбойники шалят. Сказывают, под Вологдой купеческий обоз разбили, всех до нитки обобрали.

Ямщики заговорили о разбойниках, пошли байки одна страшнее другой. А я почувствовала, как Игнат начал медленно расслабляться. И сама тихо выдохнула.





Приглашаю познакомится с книгой нашего литмоба:

Ника Цезарь "Остров, где обретают крылья"





22


Тут и хозяйка подоспела — невысокая, под стать мужу, плотно сбитая, румяная. Поставила перед нами глубокие миски с горячими щами. В нос ударил запах капусты и мяса, заставляя желудок сжаться и жалобно заворчать.

Я уже потянулась к деревянной ложке, когда Игнат достал из-за пояса тот самый кошель, который бросил ему воевода, и отсчитал хозяйке несколько мелких монет. Та кивнула, спрятала их в карман и отошла, стрельнув любопытным взглядом в мою сторону.

Значит, еда не бесплатная, как и ночлег. Вот о каких харчах и прогонах говорил воевода. Но это ничуть не уменьшило мой аппетит.

Ела я быстро, жадно, обжигаясь горячим бульоном. Щи были сытными, наваристыми, и я ничего лучше не пробовала с тех пор, как здесь оказалась.

Сначала меня по приказу свекрови кормили пустой пригорелой кашей, потом в дороге Игнат только сухари да вяленую рыбу давал. И только тут, наконец, я почувствовала себя человеком и вспомнила, что такое нормальная горячая еда.

Но ее было мало!

Доев остатки щей, я облизала ложку. Потом вытерла миску куском ржаного хлеба, закинула его в рот и уставилась на Игната.

Тот, похоже, не особо проголодался. Ел не спеша, хлеб ломал на маленькие кусочки, обмакивал в щи.

Внезапно стрелец повернул голову и посмотрел на меня. Наверное, вид у меня был очень несчастный. Потому что он отломил половину своего хлеба и протянул мне:

— Ешь.

— Я… я наелась, — смутившись, отпрянула на самый край лавки.

— Это не тебе, а… ему, — он кивнул на живот.

Помедлив, я взяла хлеб.

— Спасибо, — произнесла так тихо, что сама не услышала.

Но он услышал. Кивнул.

И опять затих, устремив взгляд в миску.

Я тоже стала отщипывать хлеб кусочками. Жевала медленно, растягивая удовольствие, и исподтишка поглядывала то вокруг, то на Игната.

Свет лучины падал на его лицо, делая тени глубже, а шрам — темнее. И я впервые подумала, что, может быть, мне не нужно ехать в Сибирь? Может… есть варианты?

Эта мысль промелькнула в мозгу со скоростью пули и унеслась. Но тут же вернулась, заворочалась, лишая покоя.

Руки замерли, едва не выронив хлеб. Но никто ничего не заметил.

Игнат не смотрел на меня. Хозяин негромко беседовал с ямщиками, хозяйка возилась у печи.

А мысль в моей голове становилась всё настойчивее. И всё отчетливее, заглушая голос разума, звучало безумное: «А что, если…»

Он не следит за мной. Не привязан ко мне. Просто сидит и ест.

Нужно просто встать и выйти. Прямо сейчас! Сказать, что по нужде — и меня никто не остановит. Никто не знает, что я ссыльная. Игнат никому не сказал. Для всех я просто женщина…

Мысль была дикой, пугающей. Но я не могла от нее отмахнуться. Пальцы крошили хлеб, а я уже начала строить планы.

Если бежать, то только на юг, к теплу. В деревнях всегда нужны руки, а я могла бы стать знахаркой, ветеринаром. Я бы выжила. Еще бы кошель прихватить, который висит у Игната на поясе… Воеводины деньги были бы кстати…

В тот миг я почти поверила, что смогу.

Внезапно дверь в избу распахнулась. Грохнула об стену, впуская клубы пара, заставляя меня вздрогнуть и выпрямиться, как застигнутую врасплох.

На пороге стоял крупный мужчина, весь в снегу — белый от головы до пят, с заиндевевшей бородой. За его спиной вилась пурга, закрывая белый свет.

— Здорово, Михеич, — кивнул ему хозяин, как старому знакомому. — Проходи, садись. С дороги-то как? Что в волости слышно?

Ямщик скинул тулуп, повесил на жердь, поздоровался с другими ямщиками, на нас лишь глянул мельком — и сел к столу.

— Дороги нынче веселые, — сказал, потирая руки. — Беглых по лесам — как собак нерезаных… Недалече от отсюда двоих нашли. Одного с лошади сбили, а второй сам в лесу насмерть замерз.

Хозяин нахмурился:

— А кто такие?

— Да кто ж их знает, — отмахнулся Михеич, становясь центром внимания. — Документов при них не было, так что не разобрали. Но писарь сказал, по приметам — из Верхотурья.

— Говорят, там теперь строго, — подал голос молодой Гришка. — Кто убежал — всех по спискам ищут, да редко кто далеко уходит.

— Эти двое аж сюда добрались, — хмыкнул Михеич. — Месяц прятались по деревням, только всё зря. Мужики донесли — за пять рублей награды.

— А что теперь с выжившим будет? — спросил еще кто-то.

— А что обычно бывает. Отведут к воеводе, тот плетей выпишет да отправит обратно.

Старый Кузьмич покачал головой:

— Беглый ссыльный — это ж как волк в стае. Его любой крестьянин опознает. Как завидят чужого в деревне — сразу вопрос: «Кто такой? Откуда? Куда идешь?» Нет грамоты — сразу к старосте. А староста — к воеводе. Вот и весь побег.

Я слушала их, и внутри холодело.

Мало украсть деньги. Нужно еще добыть документы. Ту самую проезжую грамоту. Без нее я не смогу жить в деревне, где все крестьяне посчитаны по головам и приписаны к помещику. Меня сразу заметят, начнут допрашивать. А я — одна, беременная, без защиты.

— Еще и разбойников по дорогам как собак нерезаных, — напомнил кто-то из ямщиков. — Обидно, когда сбежал от воеводы, а попал к лиходеям. Те с живого шкуру спустят, а потом всё равно в острог привезут. Сдадут за полушку.

Хозяин кивнул:

— Да, не время нам сейчас бегать. Вся земля — на ладони. Каждый человек известен. Каждое дело записано.

Мне хотелось сжаться, стать незаметнее, потому что казалось, будто все эти люди знают, что я задумала. Потому и завели такой разговор. Но никто из них не обращал на меня внимания. Они обсуждали то, что было частью их жизни.

Игнат тоже не оборачивался. Доел щи, отодвинул миску и несколько долгих мгновений смотрел на трепещущее пламя лучины. Только потом повернулся ко мне. Глянул в упор. И сказал тихо, так, чтобы слышала только я:

— Я знаю, о чем ты думаешь.





23 (арт)


Вздрогнув, я опустила взгляд.

— Не надо, — продолжил он. — Ты не уйдешь далеко. Поймают. А там — только хуже.

Игнат говорил ровно, без угрозы. Просто констатировал факт.

— Я… я и не думала, — прошептала в свое оправдание.

— Думала. Я вижу.

Я не стала спорить. Отвела взгляд, злясь на себя. И тут явственно ощутила, как внутри меня шевельнулся ребенок. Слабо, почти незаметно, но теперь я могла бы поклясться, что чувствую именно его, а не банальную перистальтику.

Рука сама, рефлекторно легла на живот. Я задержала дыхание. Еще один толчок — легкий, как касание пера.

Горло сжалось от нахлынувшей нежности.

— Ты, боярыня, не знаешь этого мира, — сказал Игнат очень тихо, наклонившись ко мне. — Не лезь в медвежий угол с голыми руками.

Подняв голову, я встретилась с его взглядом. Хотела промолчать, но слова вырвались сами:

— Никуда я не убегу. Я же беременна.

Игнат продолжал вглядываться мне в лицо. Секунду, другую. Потом кивнул быстро, почти незаметно, и отстранился. Взял свою кружку и продолжил пить остывший взвар, будто ничего не случилось.

А меня захватила волна безысходности. Я чувствовала, как она подбирается к горлу, давит на грудь, не дает сделать вдох. Но продолжала сидеть и смотреть в одну точку.

«Не лезь в медвежий угол», — слова Игната застряли в моей голове.

Но я уже в нем, и выхода нет. Или он забыл, что меня казнят после родов?

Нет, нельзя этого допустить. Я должна выжить!

Через какое-то время Игнат поднялся и куда-то ушел. Я не отреагировала, все так же глядя в стол и ничего не видя из-за тумана в глазах. Потом подошла хозяйка, заговорила со мной. Но я не двинулась с места. Даже не поняла, что она обращается ко мне.

В голове как безумная карусель вилась одна мысль: бежать нельзя, оставаться — значит ехать на смерть.

Я очнулась, только когда хозяйка коснулась моей руки.

— Ложись, касатушка, я тебе уже постелила.

Она указала на лавку под печкой. Там лежал сенник, накрытый сверху старой овчиной.

— Спасибо, — глухо сказала я и поднялась.

На негнущихся ногах двинулась к лавке. Мешком на нее осела. Обвела избу невидящим взглядом.

Игнат о чем-то беседовал с хозяином. Так тихо, что слов не было слышно. Но я его едва ли заметила. В голове моей было пусто.

Как сидела — так и повалилась на бок. Подобрала ноги, обхватила себя руками за плечи и закрыла глаза.

Сон пришел быстро, словно измотанный организм дошел до предела. Но перед тем, как провалиться в темноту, я ощутила, как кто-то накрывает меня одеялом.

Проснулась ночью. Помню, снились поля, покрытые снегом, и кто-то звал меня по имени. А тут вдруг поняла, что не сплю, а лежу с открытыми глазами и смотрю прямо на Игната.

В избе было темно, со всех сторон слышался тихий храп. А стрелец сидел у печи, и отблески пламени освещали его лицо.

Он не спал. Сторожил. Может, не доверял этому дому. А может, просто не привык спать там, где много чужих людей.

Несколько минут я разглядывала его профиль. Но внезапно он словно что-то почувствовал, повернул голову, взглянул на меня.

Я тут же замерла, притворяясь спящей. Мое лицо было в тени, он не мог меня видеть. И все же сердце встревоженно екнуло, когда я почувствовала взгляд Игната.

Смотрел он долго. То ли и правда понял, что я не сплю, то ли просто задумался. А когда отвернулся к огню — я снова уснула и спала уже до утра.

Разбудили меня шаги, стук дверей, голоса. За заледеневшими окнами сочился серый, мутный свет.

Зевнув, я поднялась. Машинальным жестом, доставшимся от прежней хозяйки тела, поправила сбившийся платок на голове. Потянулась за вторым — грубым, шерстяным, которым закутывалась поверх нижнего, и вдруг поняла, что выспалась. Действительно выспалась — впервые с тех пор, как попала сюда.

Теплая печь, сытный ужин и овчина, которой меня укрыли, сделали свое дело. Но стоило мне повернуть голову и увидеть Игната, который уже собирал вещи, как внутри снова зашевелилась тревога.

Стрелец не смотрел на меня. Он слушал хозяина, который что-то говорил о дороге. Потом бросил мне, даже не обернувшись:

— Собирайся. Выезжаем.

И покинул избу, впустив внутрь волну холода.

Когда я вышла на крыльцо, он уже проверял упряжь у саней, поправлял ремни и оглаживал лошадь.

Я молча забралась в сани. Прикрыла лицо от ветра краем шерстяного платка, и мы продолжили путь.

Дни потекли один за другим, вскоре я перестала их различать.

Лес сменялся полями, поля — лесом. Снег шел, потом переставал, потом начинался снова. Мы ехали молча. Я смотрела на спину Игната, на небо, на однообразный белый пейзаж, и старалась не думать о том, что будет в конце этого пути.

Чаще всего мы останавливались на ямских станциях. Там нас ждали горячая еда и короткая ночь в тепле. Но иногда не успевали добраться до станции за световой день, и тогда приходилось искать другие варианты.

Нас спасали лесные сторожки, о которых Игнат заранее узнавал у ямщиков, и темные избы замерзших деревень, где крестьяне пускали нас переночевать за несколько медных монет.

А когда между станциями не было ни жилья, ни зимовья, нам приходилось ночевать прямо в санях. В такие ночи я лежала, зарывшись в сено и закутавшись в тулуп. Прислушивалась к треску костра, который до утра поддерживал Игнат, и боялась уснуть. Потому что в лесу выли волки — протяжно и низко, словно кто-то тянул жилы из живого тела.

Услышав этот вой впервые, я испытала такой дикий ужас, что не могла даже пошевелиться. Просто оцепенела, а он повторялся, с каждым разом становясь все ближе и ближе.

Так близко, словно волк находился у меня за спиной.

Я только и смогла, что скосить глаза в сторону и отыскать Игната. Стрелец не спал, сидел у костра держа саблю на коленях. В свете огня его лицо казалось маской, высеченной из камня.

— Не вставай, — предупредил он тихо, заметив мой взгляд. — Они не подойдут, огня боятся.

Он не сказал, что будет, если огонь погаснет. Но я и так это поняла.

А на третий день увидела их.





24


С собой мне не дали никаких вещей, кроме тех, что были на мне. Старый тулуп с торчащей из дыр соломой, два платка, поршни с онучами и две рубахи.

Нижняя — исподница — когда-то белая, была тонкой, льняной. Вкруг ворота и на подоле виднелся красный узор, который Ульяна вышивала собственными руками. Теперь она стала серой, потной, местами порванной. На рукавах запеклась кровь — еще с тех дней, которые я не помнила. Но заживающие синяки и ссадины по всему телу подсказывали, что меня били плетьми, тащили и бросали на пол.

Поверх исподницы Ульяна носила опашень из плотного шелка кармазинного цвета. У него были длинные рукава, сужающиеся к запястью, и серебряные пуговицы величиной с грецкий орех.

Иногда в голове всплывали обрывки сцен, в которых я видела себя в этом одеянии. Но его содрали вместе с отороченной собольим мехом душегреей, когда Ульяну бросили в клеть.

Взамен свекровь приказала облачить невестку то ли в рясу, то ли в саван из грубой колючей шерсти. В чем я сейчас и была.

Этой одежды мне бы вряд ли хватило, ведь путь был неблизкий. Но на одной из станций хозяйка увидела, как я кутаюсь в дырявый тулуп, и протянула мне телогрейку.

— В дороге пригодится, — сказала она.

В другом месте мне дали теплые мягкие онучи, в третьем — кусок овчины, который я теперь стелила под себя в санях. Кто-то подарил рукавицы, кто-то — старую, но чистую рубаху.

Женщины не спрашивали, кто я, откуда и куда еду. Но они видели, что я нуждаюсь, и помогали по мере сил.

По крайней мере, я так считала и каждый раз благодарила их от всего сердца. Пока не увидела, что Игнат платит за эти «подарки» из тех скудных копеек, которые дал ему воевода.

Я тогда промолчала, сделала вид, что ничего не заметила. Однако на следующей ночевке присмотрелась внимательнее к мискам, которые хозяйка поставила перед нами. В моей плавали куски мяса, бульон был покрыт золотистыми бляшками жира. А в миске Игната была лишь одна капуста.

— Зачем? — спросила я тихо.

Он поднял на меня ничего не выражающий взгляд. Сказал коротко:

— Ешь.

И я поняла, что никаких объяснений не будет.

Может, ему стало жалко меня? Тощая, бледная, вся в черном, да еще с запавшими щеками. Я сама у себя жалость вызывала. А может, ребенка пожалел, наследника боярского рода.

Я решила не теряться в догадках. Просто зачерпнула ложкой кусок мяса с бульоном и положила в миску Игната, пока тот на секунду отвернулся.

Он заметил. Несколько мгновений смотрел в миску так, словно я подлила туда яда. То сводил брови к переносице, то поднимал домиком. Наконец спросил односложно:

— Зачем?

Я ответила так же, как он:

— Ешь.

И сосредоточилась на ужине.

На ночевках я слушала разговоры. Ямщики обсуждали одно и то же: налоги, бунты, разгорающуюся на западе войну. Игнат хмурился, когда речь заходила о разбойниках и беглых крестьянах, шаливших по лесам. В такие моменты он словно ненароком клал руку на саблю. А я вспоминала, что где-то в санях, в мешках с припасами, у него спрятана пищаль — длинное ружье с деревянным прикладом и стволом, похожим на дудку.

Об этом я тоже узнала случайно, когда однажды спросила, зачем ему кожаная перевязь, которую он называл «берендейкой».

— Дороги неспокойные, — сказал он тогда.

К концу первой недели пути я выяснила, что на берендейке он носит зарядцы с отмеренным порохом, сумку с пулями, сумку с фитилем и еще рог с порохом для натруски на зарядную полку пищали. А потом и увидела пищаль в деле, когда Игнат подстрелил тетерева нам на ужин.

Март мы встретили на второй неделе пути, но погода не изменилась, весной даже не пахло.

К этому времени я уже не помнила, как выглядела моя жизнь до всего этого. Осталась только дорога. Бесконечная, однообразная, серая. Она выматывала меня. Сидя в санях, я уставала так, что на ночлеге просто валилась на лавку и засыпала, порой не успев доесть ужин.

Думаю, Игнату тоже было нелегко, но он не жаловался. Правил лошадью, искал ночлег и молчал. Он был очень немногословен, да и я с разговорами не лезла. О чем говорить, если все уже сказано?

Так мы проехали Вологду, Великий Устюг, Соль-Вычегодскую, Кайгородок и через три недели прибыли под Соликамск. Но достичь города не успели: из-за плохой погоды и рыхлого снега сумерки накрыли нас посреди леса.

Игнат натянул вожжи и указал вперед:

— Там сторожка.

Сторожка стояла у самой дороги. Низкая, вросшая в снег по самую крышу, которая местами провалилась. Остановив лошадь, Игнат молча слез и начал расчищать вход. Я осталась сидеть в санях, вжавшись в солому, и смотрела, как он пробивается сквозь сугроб.

Дверь держалась на одной петле. Игнат толкнул ее, и она жалобно скрипнула, открывшись внутрь.

— Вылезай, — бросил он мне. — Здесь заночуем.

Я переступила порог, морщась от боли в онемевших ногах.

Внутри было темно и пусто. Стены из толстых бревен прогнили, из щелей дуло. Пол земляной, утоптанный до каменной твердости. В одном углу — остатки старого очага: почерневшие камни и куча пепла. В другом — гнилая солома.

Игнат бросил в очаг охапку хвороста, разворошил золу. Затем нашарил лучину, чиркнул кресалом. Искра, другая — и слабый желтый свет разлился по комнате, выхватывая из мрака голые стены и большой глиняный горшок с отбитым венчиком, брошенный кем-то у очага.

Огонь разгорался плохо. Дрова были сырыми, чадили, и дыма было больше, чем тепла. Но даже это слабое тепло казалось даром небес. Я села на корточки у очага и протянула замерзшие руки.

Между тем Игнат сгреб в кучу солому, поближе к огню. Она воняла мышами, но все лучше, чем голый пол. Сверху расстелил попону. Овчина, которую дали мне в деревне, пошла под бок, поверх попоны.

— Ложись, — сказал, кивая на эту импровизированную постель.

Я не стала спорить. Легла, закуталась в тулуп, подтянула колени к груди и закрыла глаза.





25


От земли шел холод, не дающий расслабиться. Я поймала себя на том, что мелко дрожу. А потом услышала, как Игнат подошел ко мне, ничего не спрашивая, укрыл своим армяком и так же молча вернулся к огню.

Я хотела сказать ему, что он тоже устал и замерз, но слова застряли в горле. Поэтому просто зарылась лицом в воротник, вдыхая запах дыма и лошадиного пота, и не заметила, как провалилась в сон.

А очнулась от крика.

Сначала не поняла, что происходит. Сознание выныривало из темноты медленно, как из вязкой мути. Шум, топот, чужие голоса. Потом дверь слетела с петель вместе с треском и грохотом.

Внутрь ворвался холодный воздух, а следом — три тени.

— Выкладывай добро! Живо!

Голоса были злые, гортанные. Я успела увидеть, как Игнат вскочил. В его руке блеснула сабля, и первый удар отбросил нападавшего назад.

— Ульяна! — крикнул он, закрывая меня спиной. — В угол!

Это была не просьба и не предложение. Может, поэтому мое тело подчинилось раньше, чем я осознала движение — откатилась к стене и вжалась в нее спиной.

В тесном пространстве сторожки звон сабель был оглушительным — он бил по ушам, отдавался в висках. Игнат крутился, уворачивался, но я видела: его теснят. Нападавшие наседали с обеих сторон. Еще шаг — и один окажется у него за спиной.

А третий — тот, которого он откинул вначале — уже очухался и повернулся ко мне. Грязный, заросший черной бородой по самые уши, с безобразным клеймом на лбу, он смотрел на меня мутным взглядом и ухмылялся, демонстрируя желтые зубы.

— А ты, милая, сиди смирно, — сказал он, делая шаг ко мне. — Мы тебя не тронем. Только добро отдайте — и уйдем.

Он протянул руку, желая схватить меня за горло или плечо. Я увидела перед собой его пальцы — грязные, с черными ногтями — и уже ни о чем больше не думала. Меня словно кто-то толкнул изнутри. Кто-то заставил действовать.

Может, это сработал инстинкт выживания. А может — та маленькая жизнь во мне, которую я поклялась сберечь.

Нащупала рукой битый горшок, который заприметила еще вечером, и схватила за край, молясь, чтобы хватило сил. А когда разбойник навис надо мной — со всей дури, не целясь, ударила его по голове.

Удар был глухим, влажным. Горшок треснул в руках, я ощутила отдачу. Она прошла через запястье и локоть, до самого плеча. Рука на миг онемела. А разбойник не издал ни звука. Просто сложился пополам, как тряпичная кукла, и рухнул лицом мне в подол.

Я отрешенно глянула вниз, на его голову.

На темное пятно, расплывающееся по моей рубахе.

Потом на горшок, который зачем-то вновь занесла для удара, и на свои дрожащие руки.

Нападавший не шевелился. И, кажется, не дышал…

Я сипло втянула ртом воздух.

У дверей что-то грохнуло. Я вскинула голову и увидела Игната.

Он, тяжело дыша, стоял над вторым разбойником. Сабля в его руке была красной, кровь стекала по лезвию на земляной пол. А третий уже лежал неподвижно поперек входа — видимо, пытался сбежать.

Наши взгляды встретились. Несколько мгновений единственным звуком в сторожке было наше дыхание — мое и его. Потом он посмотрел на тело, лежащее ничком у меня меж колен. А я — на два трупа у его ног.

Мы оба не могли осознать то, что случилось.

— Жива? — выдохнул он низко, с хрипотцой.

Я кивнула. Горшок всё еще был у меня в руках. С трудом опустив его на пол, я постаралась прогнать мысли о том, что ударила им человека.

Но не тут-то было.

Руки продолжали дрожать. Я почувствовала запах крови, пробивающийся сквозь вонь, шедшую от разбойника, и сглотнула подступающую тошноту.

Игнат шагнул ко мне, схватил за шкирку разбойника и под треск ткани откинул его прочь. Потом осмотрел все три тела: проверил, нет ли дыхания, не шевельнется ли кто.

Только убедившись, что все трое мертвы, он вытер саблю о полу кафтана убитого и убрал ее в ножны.

Движения стрельца были медленными, усталыми. И я вдруг заметила: ткань на его левом плече потемнела от крови, в кафтане зияла прореха.

— Ты ранен, — сказала я.

Голос прозвучал ровно — я и сама удивилась.

— Пустяки, — он поморщился.

Потом сел у очага, положил саблю рядом. Попытался снять кафтан, но пальцы не слушались.

— Давай я.

Он поднял глаза. В них была смесь недоумения и настороженного любопытства.

— А сможешь?

— Попробую.

Стараясь не причинять ему лишней боли, я помогла снять кафтан. Затем Игнат сам спустил рубаху с плеча и обнажил рану.

Я быстро ее осмотрела и облегченно вздохнула. Порез был длинным, но неглубоким — сабля скользнула по плечу, лишь содрав кожу и задев верхний слой мышц.

Да, кровь обильно сочилась, но сухожилия не задеты и кость цела. Такое не смертельно, главное — не занести грязь.

Проговаривая всё это вслух (собственный голос меня успокаивал и помогал отрешиться от происходящего), я оторвала полосу от своей нижней рубахи. Она, конечно, была не первой свежести, но почище, чем всё остальное. Затем прижала ее к ране.

Хотела быстро замотать, но пальцы не гнулись. Ткань норовила выскользнуть из непослушных рук. В горле стоял комок.

Боясь разреветься, я продолжала бормотать себе под нос какую-то ерунду. Как обычно делала это с животными.

— Тихо, тихо. Я рядом. Всё будет хорошо. Ты только не дергайся.

Слова лились тихо, бездумно, на автомате.

Игнат напрягся. Хотел что-то сказать, но не стал. Только медленно выдохнул и буквально заставил себя расслабиться.

Я почувствовала, как его мышцы поддаются под моими пальцами — и это было странно. Видеть его уязвимым.

Потом я обернула полоску ткани вокруг его плеча, прижимая к ране, и затянула узел так, как делала это сотни раз, только не людям, а животным. Туго, надежно, чтобы не соскользнуло. Проверила, достаточно ли плотно сидит повязка, и только тогда подняла глаза.





