Забор высотой в три метра, наверняка, должен сдержать федералов, когда они решат схватить нас за яйца. Видимо, так думал отец, раз до сих пор прятался в своем особняке, как затворник.
Я оперся ногами по обе стороны от мотоцикла и стал ждать, пока тяжелые ворота откроются с грохотом, способным разбудить мертвых.
Самым лучшим решением в моей жизни стало съехать отсюда, чтобы не броситься со второго этажа особняка на ближайший шпиль ворот.
Как только меня наконец-то соизволили впустить в этот чертов пентагон, я промчался по подъездной дорожке, которую нужно было переложить лет двадцать назад, и затормозил прямо у клумбы моей покойной прабабушки, где ничего не росло с того дня, как она покинула этот дивный мир.
Когда-то дом Аргиресов выглядел, как маленький островок Греции в Чикаго. Когда-то… пока дядю Кара и моего отца не сгубила жажда денег. До сих пор не знал, куда они тратили все эти суммы, если наш дом выглядел как замок в Трансильвании.
Я снял шлем и направился внутрь, желая поскорее закончить с семейным советом и вернуться к своему плотному графику работы (читать как «убийств»). В фойе мимо меня по мраморному полу проскользила Никс в розовых огромных тапках с мордой собаки. Она уронила банку колы, вернулась за ней и высунула наушник из уха.
— О, привет, я не знала, что ты сегодня приедешь, — она чмокнула меня, оставив на щеке липкий след блеска для губ.
Я поморщился и вытерся, за что Никс показала язык. Ее голубые глаза расширились, когда я ловким движением перехватил его.
— Не смей показывать мне язык.
Она промычала что-то наподобие «отпусти меня, придурок». За годы жизни с этой занозой в заднице я разбирался даже в бессвязном «ммм-ммм-мммм».
Гелиос вышел из столовой, что-то жуя, и, когда увидел нашу «драку» с Никс, привалился к стене, чтобы понаблюдать.
— Продолжайте, может, папа скончается к тому времени, когда вы закончите, — хмыкнул он.
Никс ахнула, хотя не была святой, и вырвала язык из моей хватки. Я вытер руку о ее футболку с пайетками, которые при разном положении образовали новый узор.
— Это единорог? — спросил Гелиос.
Я провел по футболке в другом направлении, и пайетки с переливом сложились в другой рисунок.
— Нет, это… сиськи? — Гелиос подавился тем, что ел.
Я поднял суровый взгляд на Никс, а она вприпрыжку направилась к лестнице:
— У каждого свои методы, как отправить отца на тот свет, — ее обычное хихиканье превратилось в злодейский смех.
Никс была самой непредсказуемой из нас. В одну секунду она могла рыдать из-за какого-то щенка и выбирать из ста оттенков розового самый розовый, а в следующую — забить кого-нибудь до смерти клюшкой для гольфа.
Да, в нашей семье и такое было.
— У нас собрание, разве тебя не приглашали?
— Нет, — крикнула она. — Дорогой отец считает, что я все еще не достойна его злодейских планов.
Я раздраженно выдохнул и направился в коридор, ведущий в главный кабинет. Сколько раз мы с Гелом твердили отцу, что Никс необходимо быть в курсе наших дел, чтобы знать, чего ожидать и как реагировать в критических ситуациях. Однако старик оставался непреклонен в своем маразме «женщинам не место в моем кабинете».
Странно, что трахал (пока еще мог) он там далеко не мужчин. А наша мать слушала это все через дверь.
Я вошел без стука, а Гелиос тихо закрыл за нами дверь.
— Мог бы хлопнуть, — проворчал я.
— Ага, и тогда бы моя спальня упала бы на нас.
Ладно, он был прав. В этом доме скрипело все, включая кости Ареса Аргиреса.
— Отец, — бросил я и опустился на потертое кожаное кресло рядом с массивным дубовым столом.
— Вы опоздали на минуту и двадцать секунд, — отец закашлялся, даже не сумев договорить предложение. На удивление, сегодня он выглядел лучше, чем весь последний месяц. Видимо, крайняя химия дала свои плоды, и рак все же не сожрал его легкие окончательно. Жаль.
— Я заглянул к Никс. Ты снова не пригласил ее.
— Эта девчонка, — отец потянулся к ящику стола, где раньше у него хранились сигары. Закрыв глаза, он тяжело вздохнул, когда вспомнил, что больше их там нет.
Ну, может, и есть, но это явно не то, что прописал ему врач.
— Эта девчонка — твоя дочь, которая выполняет твои поручения, выслушивает насмешки и все же не имеет права знать, как обстоят дела в семье.
— Я позвал тебя не для того, чтобы ты учил меня, как воспитывать детей! — рявкнул он.
— Ты никогда и не воспитывал нас, — пробормотал Гел, схватив виски с тележки алкоголя.
Я бросил взгляд на напольные массивные часы, пробившие десять утра.
— Гелиос, если ты планируешь составить папе компанию и разделить акцию «рак — два по цене одного», то можешь продолжать напиваться с утра пораньше.
Брат закатил глаза и, сделав один глоток, отставил бутылку.
— Как хорошо, что ты съехал.
— Arketó[6]! — прогрохотал отец, поднявшись с места и опершись ладонями на стол.
Арес Аргирес не был так могуч и величественен, как десятилетия назад, но он все еще мог вселить страх одной лишь фразой. В его голосе оставались садистские нотки и предвещание боли за непослушание, а в глазах оседала такая же жестокость, с какой Македонский сжег Персеполь.
— Я позвал вас не для того, чтобы вы выясняли отношения, — отец опустился на место и пролистал несколько досье. — Я посмотрел дела, от которых ты отказался, Ахилл, и не согласен с твоим решением.
Конечно, он не согласен. Ведь нам необходимо перерезать половину человечества, чтобы не потерять ни цента.
— И еще мне не совсем понятны расходы на охрану… — протянул он. — Разве союз с Делла Морте не может закрыть нашу потребность в людях?
Я откинулся на спинку кресла и постарался посмотреть на отца так, чтобы даже в одном моем глазе отразилось все презрение.
— Во-первых, наш союз с Делла Морте такой же хрупкий, как этот чертов дом. Во-вторых, людям Делла Морте тоже нужно платить, представляешь?
В меня полетел нож, но за годы жизни с этим человеком мои инстинкты были лучше, чем у Маугли, прожившего с хищниками в одной пещере. Лезвие вошло в спинку кресла и с треском разрезало кожу.
И почему все имели эту раздражающую привычку метать в меня острые предметы? Включая мою милую невесту.
— Ты забываешься, мальчик, — прорычал отец. — Может, я и не так силен, как прежде, но я все еще глава этой семьи. А теперь смени тон, иначе этот нож найдет твой второй глаз.
Первого, видимо, ему было мало.
На меня давно не действовали эти угрозы в стиле дешевого боевика. Я даже не моргнул, когда одним движением достал нож и прокрутил лезвие между пальцев.
— Попробуй, — спокойно сказал я. — Только моя меткость давно лучше твоей.
Отец сверлил меня взглядом еще несколько секунд, потом медленно опустился обратно в кресло. Кашель снова сотряс его тело, и на этот раз Гелиос молча подвинул к нему стакан воды. Отец сделал глоток, открыл одну из папок и толкнул ее в мою сторону. Я даже не стал ее брать.
Мне было известно, что там заказ на главного прокурора Нью-Йорка. И мои лобные доли созрели достаточно, чтобы понимать, что это чертова ловушка. В том штате орудовали федералы, которые пытались поймать за яйца даже Энцо.
Отец сверлил меня взглядом на протяжении долгих минут.
— Делла Морте, — произнес отец, как приговор. — Союз, который ты так презрительно называешь «хрупким», — единственное, что сейчас держит нас на плаву. Картель давит с юга, федералы нюхают уже слишком близко, а ты отказываешься от заказов, которые могли бы закрыть дыры в бюджете и нашей обороне.
— Я отказываюсь от заказов, которые делают нас мишенью номер один, — ровно ответил я. — Или ты уже забыл, чем закончилась история с тем мексиканцем в прошлом месяце? Я напомню: трое наших людей стали удобрением для роз бабушки Аллегры, которые, к слову, не растут.
Это та самая клумба. Возможно, дело в том, что там уже чуть ли не братское захоронение. Черт его знает.
Гелиос тихо хмыкнул, но промолчал. Отец проигнорировал оба наших замечания.
— Лавиния Делла Морте должна стать твоей женой немедленно. Это не обсуждается.
Я медленно выпрямился.
— Повтори.
— Не думал, что у тебя проблемы со слухом, сын мой.
В приступе ярости я медленно выдохнул и скользнул языком по зубам, которыми хотел перегрызть кому-нибудь глотку.
— Мы не можем настаивать на официальном бракосочетании сейчас. Нам с трудом удалось уговорить Энцо заключить этот союз хоть на каких-то условиях. Он взбесится, если мы начнем настаивать на свадьбе.
— Если он не предоставит нам своих людей, мексиканцы начнут наступать на нас.
— Именно поэтому я с умом выбираю заказы! — взорвался я. — А ты бездумно берешь все подряд, и потом мы все носим мишени на спине.
— И я все решил, не так ли? Теперь у нас есть Делла Морте. Ты возьмешь эту девчонку, они дадут нам людей, парочку территорий и гарантии, что картель к нам не сунется ближайшие лет пять, а то и больше, учитывая репутацию Энцо.
— Просто послушай себя, — покачал головой я. — Ты говоришь, как мафиози, хотя Аргиресы никогда не…
— Что никогда не? Не убивали? Не завоевывали территории? Не доказывали свое влияние в преступном мире? — саркастически рассмеялся отец.
Я медленно поднялся, пока кровь стучала в висках так громко, что я не слышал собственного голоса.
— Аргиресы всегда были наемниками. Чистыми. Точными. Умными, черт побери. Мы брали заказ, выполняли его и исчезали. Без лишних тел, без территорий, без этих «семейных союзов» и брачных контрактов, будто мы какие-то сицилийские бароны из прошлого века.
Я ударил ладонью по столу. Чернильница и папки подпрыгнули, одна упала на пол, но отец даже не моргнул. Только смотрел этим своим проклятым взглядом, в котором до сих пор жила лишь ненависть к миру.
— А ты превратил нас в дешевую пародию на мафию. Хватаешь любые заказы, лезешь в чужие войны и покупаешь территории, которые потом приходится поливать кровью твоих же детей. Кровью твоей дочери, которую держали в плену из-за того, что ты был слишком жаден.
Гелиос тихо произнес мое имя, но я его не слушал. Ярость жгла изнутри так, словно кто-то плеснул бензином прямо в грудную клетку.
— Наемник отличается от мафиози тем, что у него есть правила. Он не тащит семью в огонь ради чужой войны. Он не делает из собственного дома мишень. Он не заставляет сына убивать из жадности. А мафия жрет все, как голодный зверь. Территории, деньги, людей, даже собственных детей. И ты уже давно выбрал именно этот путь, отец. Ты выбрал быть Аресом Аргиресом — больным королем разваливающегося замка, который готов сжечь все, лишь бы еще чуть-чуть подержать корону.
Я наклонился ближе, практически касаясь носом его морщинистого бледного лица. Голос стал тише, но от этого еще более ядовитым.
— Я хочу, чтобы Аргиресы снова стали острыми и независимыми. Чтобы нас боялись не потому, что у нас есть чужая армия за спиной, а потому что каждый, кто решит пойти против нас, знал: он не выйдет живым. Я хочу, чтобы Никс не приходилось доказывать, что она достойна сидеть в этом кабинете. Чтобы Гелиос не спивался по утрам, глядя, как ты разваливаешь все, что еще можно спасти. И чтобы однажды мне не пришлось встретиться с пулей, которая летит в мой висок.
Мысль о том, что нам нужен союз, впервые высказал именно отец. Мы рассматривали другие семьи, но когда Делла Морте «воскресли» для всего преступного мира, отец был неумолим в том, чтобы объединиться с ними.
Я долго сопротивлялся, но стоило мне увидеть Лавинию Делла Морте с ее коллекцией едких фраз и диких взглядов, как решение было принято.
Она выглядела, как запретный плод, в который я мечтал вонзить зубы. Вся моя жизнь была монохромом, а Лавиния впервые за многие годы стала яркой вспышкой.
Калейдоскопом цветов.
И я хотел изучить каждый оттенок просто чтобы понять… почему она не живет в черно-белом, если ее мир, как и мой, полон смертей.
Я не влюбился в нее с первого взгляда. И даже со второго. Так же, как и не смог убить.
Мои чувства к ней были такими же смертоносными, как ее наточенные ножи.
Лавиния Делла Морте сидела у меня в голове, как заноза, загнанная под ноготь. Я ловил себя на том, что вспоминаю ее голос в самые неожиданные моменты. Когда чистил оружие. Когда ждал цель в темноте. Когда слушал, как отец снова раздает приказы из своего разваливающегося трона.
Мне хотелось ее уничтожить просто потому, что она раздражала меня своим существованием. Но я не мог этого сделать, ведь предложил ей стать моей женой.
И теперь отец решил, что это должно произойти быстрее, чем планировалось, чтобы я наверняка сошел с ума, потому что впервые в жизни не могу сконцентрироваться на чем-то больше пяти минут.
Лавиния мешала оставаться собранным. Мешала думать только о работе. Мешала быть хладнокровным существом, которым я так гордился.
— Не нужно таких драматичных высказываний, Ахиллес, — взмахнул рукой отец, вырвав меня из мыслей, где господствовала Лавиния. — Ты утрируешь наше неважное положение дел.
Да, конечно. Потому что только я знаю наше реальное положение дел. Ведь последнее время все дерьмо, заработанное годами бездумных убийств по всему земному шару моим отцом, разгребал именно я. Финансы вел именно я. И даже чертову сиделку нанимал ему именно я.
Я выпрямился. Руки дрожали от едва сдерживаемой злости. Мне просто хотелось сжечь этот чертов дом вместе с его обитателями.
Ладно, Никс я бы забрал. Гелиоса тоже, даже если он раздражал меня чаще, чем одни и те же песни по радио.
— Свяжись с Делла Морте, — отец постучал по столу. — После выступления Романо на благотворительном вечере Торна нам всем нужно обдумать следующие шаги. Уверен, у Энцо есть пара мыслей.
Я ненавидел, когда отец вмешивался. Когда его самочувствие было плохим, то у него просто не было сил лезть в порядок и дела семьи, поэтому удавалось действовать так, чтобы хоть как-то удерживать эту тонущую лодку на плаву. А сейчас он вдруг решил снова играть в бога. Сидит, кашляет кровью и раздает приказы.
— Кстати говоря, может, нападение Романо и сыграло нам на руку… — задумчиво почесал подбородок отец. — Ведь что может быть лучше для быстрого заключения брака, чем нападение нашего общего врага?
Я с силой воткнул в стол нож, брошенный в меня.
— Я сказал, что женюсь на Лавинии, и сделаю это. Но не потому, что ты приказал. — А потому что мне не нравится, когда ее душат какие-то ублюдки. — А потому что я еще не готов увидеть, как ты окончательно похоронишь нас всех.
Со дня резни на благотворительном вечере меня не покидало странное чувство. Что-то было не так, но я никак не мог найти зацепки, позволяющие высказать предположения. Люди Романо действовали так, будто ощущали себя дома, и это мне не нравилось.
— Но запомни, старик… если я почувствую гнилой запах предательства хоть от кого-то, я первым перережу горло тому, кто решил меня обмануть. Даже если это будешь ты.
Мысль о том, что Делла Морте могли иметь какие-то договоренности с Романо, приходила ко мне в голову, однако стрельба в Бьянку была слишком рискованной. Энцо не пошел бы на этот шаг, даже если ему на блюдечке преподнесли бы мою голову и это избавило его от союза с Аргиресами.
Даже если Коза Ностра что-то и задумала, то я мог бы использовать этот брак. Выжать из Делла Морте максимум, а потом, когда союз выполнит свою функцию, спокойно закончить то, что не смог сделать однажды.
Убить ее.
Чтобы она наконец-то оставила меня в покое. Это была одержимость палача, который слишком долго смотрел на свою жертву и в какой-то момент понял: она смотрит в ответ.
Каждый раз, когда я представлял, как нажимаю на курок, перед глазами вставала та самая вспышка. Калейдоскоп.