Бессмертные — смертны, смертные — бессмертны.
Гераклит не был убийцей, в отличие от меня, но говорил так, будто сплетничал со смертью за утренним чаем.
Я прочитал эту фразу в одном из старых философских томов матери в тот же день, когда произвел свой первый заказной выстрел. Человеку было сорок три. У него остались жена и двое детей. Я хорошо помню, как он смотрел на меня в последние секунды — не с ненавистью, а с каким-то усталым удивлением. Словно не верил, что все закончится именно так.
Тогда мне впервые пришло в голову, что граница между смертью и жизнью — иллюзия.
Считается ли человек мертвым, если пуля пробила ему череп, но о нем продолжают говорить? Помнить? Проклинать? Восхвалять?
Считается ли бессмертным тот, кто выжил, если у него отняли всякую радость жить?
Я знал ответ.
После первого убитого я не почувствовал ни вины, ни удовольствия. Только странную пустоту. Словно я не отнял жизнь, а просто перевел человека из одной категории в другую. Из «смертных» в «бессмертных» — в память, в кошмары, в истории, которые будут рассказывать за закрытыми дверями.
С тех пор я убил достаточно, чтобы понять: настоящая смерть редко наступает от пули. Она приходит раньше. Когда человек перестает надеяться, ломается и начинает бояться жить сильнее, чем умирать.
Возможно, так я оправдывал деятельность своей семьи. Или же готовил речь перед тем, как отправиться в ад.
Я закончил чистить пистолет и быстро собрал его, закрутив глушитель. На подушечках пальцев остались следы пороха. Я растер их, вдохнув знакомый аромат. В горьковато-сладких и металлических нотах было что-то живое, как кровь на языке.
Запах пороха всегда был для меня особенным. Он въедался в кожу, одежду и память. Каждый раз, вдыхая его, я возвращался в день, когда отец впервые вручил мне оружие как своему наследнику.
Этот запах успокаивал лучше любой медитации, о которой постоянно твердила моя сестра Никс. Он напоминал, кто я есть: не человек, не монстр, а просто холодный и эффективный инструмент.
Я встал и вышел из оружейной комнаты в своем пентхаусе. Вечер начинал опускаться на Чикаго, затонувший в тяжелом тумане. С сорокового этажа за панорамными окнами невозможно было что-то разглядеть, за исключением огней города ветров.
Я стоял весь в черном среди бело-серых облаков за стеклом и хотел раздвинуть руками небеса, чтобы посмотреть, чем занимается женщина, которая должна стать моей женой.
Для человека, с которым у меня должно быть просто деловое соглашение, Лавиния Делла Морте проводила слишком много времени в моих мыслях. Не помогало и то, что я знал о ней буквально все, включая размер ее модных туфель и группу крови.
Сегодня мы должны встретиться на благотворительном вечере, где Энцо Делла Морте уничтожит нашего общего врага — Эрика Торна. Много лет назад ублюдок обвел вокруг пальца Аригересов, сдав моего дядю Кара федералам, которые и по сей день дышат мне в затылок.
Исходя из нашего соглашения о сотрудничестве, я со своей семьей должен обеспечить безопасность на этом вечере. Не потому, что Делла Морте слабы — Энцо не тот человек, которого можно назвать беспомощным. У него есть свои хорошо обученные люди: преданные до скрежета в зубах и опасные до дрожи в коленях. Его солдаты могут зачистить целый квартал за десять минут, даже не вспотев.
Но дело меняло то, что Эрик Торн теперь под защитой Романо.
Этот психопат не просто опасен, а непредсказуем. После того как он похитил Никс, я убедился, что ему плевать, кого убивать и пытать. Если цель будет прямо перед ним, то он вырежет всех детей, женщин и животных на пути к ней. Он наслаждался страхом, болью и тем, как ломает людей изнутри. По правде говоря, я тоже. Сложно сохранить мораль, когда забираешь человеческие жизни за деньги.
Никс так и не рассказала, что с ней происходило, пока она была в плену, но ее крики по ночам достаточно красочно напоминают, что я облажался как старший брат.
И для того, чтобы это не повторилось, Аргиресы впервые за всю историю существования семьи заключили союз.
Я уверен, что судьба или бог на самом деле — стендап-комик.
Ведь только это может объяснить то, что я должен сделать своей избранницей девушку, в которую стрелял. Это был чистый выстрел навылет в ребенка, который, проснувшись утром, навряд ли думал, что его жизнь перевернется вверх ногами.
Это были руки, полные крови, когда я выносил ее тело, смотря в глаза Эрику Торну и утверждая, что она мертва, хотя ее пульс медленно бился о подушечку моего пальца.
Это было еле ощутимое теплое дыхание напротив моей груди.
Это было первое чувство вины после «убийства», сделавшее ее смертной для всего мира и бессмертной для меня.
Бессмертные — смертны.
Я посмотрел на свои руки со шрамами и одревесневшими мозолями от рукояти пистолета.
Может, я уже давно мертв.
Зал отеля сиял, как полная луна. Люстры с кристаллами рассеивали мягкий свет, отражавшийся бликами в глянцевом мраморном полу. Я наблюдал за всем с балкона второго этажа, где изящные кованые перила с золотистым орнаментом нервировали одним своим видом. Рядом находились мраморные колонны, а под ногами стелился мягкий ковер, приглушавший звук шагов. Эта точка обзора была настоящей жемчужиной зала. Отсюда открывался вид на весь банкет внизу: центральную сцену, столики с гостями, огромные окна с тяжелыми шторами и все входы.
Я стоял в тени одной из колонн, куда почти не доставал свет, одетый с ног до головы во все черное, и сливался с темнотой.
Взгляд скользнул по залу, чтобы убедиться в грамотном расположении людей. Гелиос занял позицию на противоположной стороне балкона, ближе к восточному выходу. Он слегка наклонился над перилами, делая вид, что просто наблюдает за гостями, но я знал: его рука никогда не отходит далеко от скрытой кобуры. Никс находилась внизу, среди толпы, и притворялась невинной официанткой. Она плавно перемещалась между столиками, фиксируя каждое подозрительное движение.
Люди Делла Морте тоже были на местах. Двое стояли у главных дверей, еще трое контролировали служебные выходы. Его младшие боссы и консильери тоже уже заняли свои позиции. Марко расположился недалеко от центрального стола, где должен был сидеть Торн. Никс простояла около него с улыбкой целую вечность, прежде чем придурок взял бокал с выражением величайшей скуки.
Мои глаза фиксировали любое резкое движение или порыв ветра. Романо славился именно своей непредсказуемостью. Если сегодня он решит ударить, то сделает это эффектно и так, чтобы посыл был ясен даже коалам. А они, как известно, самые глупые животные на земле.
Поэтому я не полагался только на людей Энцо.
Мои снайперы заняли позиции на крыше соседнего здания. Еще одна группа контролировала подземный паркинг. А я стоял на этом балконе, как паук в центре паутины.
В наушнике тихо щелкнуло.
— Восток чисто, — раздался голос брата.
— Пока никаких признаков людей Романо, — отозвалась сестра чуть позже и, задумавшись, тихо продолжила: — Я бы узнала кого-нибудь.
Я не ответил, мгновенно ощутив вспышку ярости в груди, и просто провел пальцем по холодному металлу перил. Почесав шрам на лице и поправив повязку на глазу, напомнил себе, что эмоции лишь притупляют инстинкты.
И именно сейчас мои инстинкты сработали безотказно, активировав все органы чувств, как у дикого животного, охотящегося на дичь.
Кожа начала зудеть раньше, чем ее туфли коснулись дорогого мрамора. Я подался чуть вперед, притянутый нитью, за которую она держала меня. Среди блеска и фальшивых улыбок появилась Лавиния Делла Морте с выражением лица, обладавшим такой же смертоносностью, как самый сладкий яд.
Она быстро отделилась от Энцо с Бьянкой и, выпив залпом бокал шампанского, просканировала зал. Ее темно-фиолетовое платье обтягивало тонкую талию и бедра, а серебристые нити с маленькими кристаллами, напоминающие паутину в росе, украшали декольте на спине.
Возможно, Лавиния тоже плела ловушки, в которые заманивала врагов.
Схватив еще один бокал шампанского, она приложилась темно-бордовыми губами к ободку и подняла взгляд на меня, словно точно знала, где именно я стою. Ее серебристые тени переливались на свету и делали светло-зеленые глаза такими яркими, что они едва ли не ослепляли. Для любого наблюдателя она выглядела как любая другая женщина, разглядывающая интерьер и подмечающая детали, которые хотела бы видеть в своей гостиной. Но Лавиния точно не восхищалась светильником с кристаллами «Сваровски», нет, она каждым взмахом ресниц посылала меня к черту.
А ведь сегодня я даже еще не успел ее ничем разозлить. Но, возможно, предложение о замужестве все еще было свежо в памяти.
Я подмигнул ей, и по ее тонкой длинной шее поползла краснота, которую я увидел даже с большого расстояния. Синьорина Делла Морте была не из тех женщин, которых можно легко ввести в краску. Алые пятна на оливковой коже свидетельствовали о ее ярости, и в каком-то извращенном смысле мне это понравилось.
К Лавинии подошел какой-то из бизнесменов Чикаго, которых сегодня здесь было больше, чем пчел в улье. Он был одет в один из этих модных костюмов-троек, обтягивавший его живот, заработанный годами алкогольных марафонов.
Мужчина коснулся запястья моей будущей жены, и Лавиния нахмурилась. Я представил, как метаю нож с того места, где стою, и с хирургической точностью отрубаю его пальцы с фамильными перстнями.
Нужно было следить за обстановкой вокруг, но как бы я ни пытался оторвать взгляд, ничего не выходило. Постепенно Лавиния расслабилась, и ее веселье разнеслось по залу. У нее не было отрепетированного изящного смеха, как у женщин вокруг. Ее почти ведьминский хохот звучал громко, дерзко и смело, отчего по залу пробегала легкая волна удивления. Люди оборачивались с натянутыми улыбками и сдерживались, чтобы не выразить презрение одним лишь видом.
Я смотрел, как младшая Делла Морте, в отличие от своего закрытого брата, одним присутствием превращает этот скучный благотворительный спектакль в нечто живое.
Лавиния была опасна.
Не потому, что умела стрелять или метать ножи. А потому что притягивала всеобщее — мое — внимание, не пошевелив и пальцем.
— Никс, — обратился я к сестре, лавирующей между столиками. — Убедись, что у члена в фиолетовом костюме не будет выпивки. Нужно, чтобы он свалил в бар.
— С каких пор ты следишь за тем, кто сколько пьет? — насмешливо спросила она. — И это, кстати, цвет фуксия.
— Мне, кстати, плевать. Я знаю только оттенки черного.
Моя раздражающая сестра хихикнула и направилась к тому месту, где стояла Лавиния.
Когда все уселись за столики, Лавиния все еще отбивалась от назойливого бизнесмена, грациозно, но твердо отодвигая его руки. Она повернулась и снова подняла взгляд прямо на меня. Я не думал, что она просила моей помощи, потому что без проблем могла справиться сама.
Скорее она… хотела, чтобы я наблюдал.
Лавиния ласково погладила столовый нож, а потом плавно вогнала его между лежавшими на столе мясистыми пальцами мудака.
Я приподнял бровь, как бы говоря «неплохо».
Лавиния что-то прошипела ему на ухо, продолжая удерживать мой взгляд. Она расслабленно откинулась на спинку кресла, медленно подняла бокал, будто салютуя, и сделала маленький глоток.
Я никак не отреагировал, а она лишь слегка прищурился. Однако даже напряженного бездействия и молчания было достаточно, чтобы понять: Лавиния Делла Морте станет моей погибелью.
Или моим спасением.
Я еще не решил.
Взгляд оторвался от единственной женщины в этом зале, которая хранила оружие рядом с подвязкой для чулок, и снова обвел зал. Гелиос все так же стоял на противоположной стороне балкона, делая вид, что скучает.
Я поправил наушник, боковое зрение уловило скользнувшую тень.
— Гелиос, северо-западный угол.
— Чисто, — отозвался брат через секунду.
Гел считался моей правой рукой, но я имел параноидальную привычку все перепроверять, поэтому мягкой поступью двинулся в ту сторону.
Никто из гостей не смотрел на второй этаж. Энцо с женой как раз вышли на сцену, и все внимание приковалось к ним. Когда Бьянка заговорила и начала публичную порку отца, Торн побледнел так сильно, что ему требовалась реанимация.
Голос Бьянки звучал уверенно, хотя я видел, как у нее подрагивают пальцы и как она сжимает кулаки. Энцо стоял рядом, но чуть позади, чтобы не заслонять ее. Классический представитель Делла Морте: готовый умереть за свою женщину, но позволяющий ей стоять на свету.
Я ничего не смыслил в отношениях, скажу больше: я считал, что любовь — это прежде всего эгоизм. Желание владеть, защищать и прятать от мира, потому что мир всегда пытается отобрать то, что тебе дорого.
Именно поэтому Лавиния становилась идеальной женой для меня. Она никогда бы не дала себя спрятать, а я бы никогда не влюбился в нее, чтобы захотеть этого.
Однако, глядя на Бьянку и Энцо, я впервые усомнился в своей правоте. Могущественный дон Коза Ностры не прятал женщину, которая должна была рано или поздно подарить ему наследника, а стоял за ней, как тень, готовая принять любой удар.
Это шло вразрез всему, чему меня учили. Моя мать чуть ли не всю жизнь провела в темнице, потому что отец скрывал ее от всего мира. Лишь изредка ей удавалось заниматься какими-то своими делами, и то под пристальными взглядами охраны.
Я добрался до северной точки ровно в тот момент, когда раздался легкий щелчок.
Опытный слух сразу распознал звук снятия предохранителя с винтовки с хорошим глушителем. Время сжалось в тугую пружину. Я быстро обогнул ближайшую колонну и оказался за спиной снайпера.
Рука уже поднимала пистолет быстрым и отточенным движением, не позволяя ни одной лишней мысли пробраться в голову. Периферийное зрение выхватило вспышки черного на другой стороне балкона, и я понял, что люди Романо среди нас.
Я выстрелил в тот же миг, когда снайпер дернулся. Два тихих синхронных хлопка разнеслись над залом. Пуля успела выйти и помчалась прямо в сердце Бьянки Торн.
С этой минуты реки шампанского в этом зале налились кровью.