– Вы с ума сошли, – вырвалось у меня.
Наверное, надо было радоваться. Да любая нормальная женщина на моем месте обрадовалась бы.
Значит, я ненормальная.
– Да, – ответил он так спокойно, будто соглашался, что за окном ночь. – Я – исправник, который влюблен в подозреваемую в убийстве. Я – дворянин, который соблазнил барышню. Я мужчина, который оскорбил любимую женщину, но вместо того, чтобы на коленях умолять о прощении, просит ее стать своей навсегда. Это безумие. Но это честное безумие.
Я сглотнула вставший в горле ком.
– И что будет, когда разум вернется к вам? – Голос все же подвел, пришлось шептать.
Он не ответил. Только смотрел. Смотрел так, будто в моей власти было убить его одним словом.
И все же мне придется произнести это слово.
– Страсть проходит. Вы знаете это куда лучше меня – вы старше, и вы мужчина.
Как трудно было выговаривать это «вы» после всего, что было совсем недавно.
– И когда она пройдет – вы возненавидите меня за то, что я согласилась. Поэтому…
– Глаша, – перебил он меня. – Я не знаю, что будет потом. Я знаю, что сейчас возненавидел бы себя за трусость, если бы не сделал тебе предложение. Не торопись с ответом. Пожалуйста.
Я обхватила себя руками, чтобы согреться, хотя в комнате было тепло.
– Ты предлагаешь рубить собаке хвост по частям. Я не буду говорить о том, что твоя семья никогда не примет опозоренную девицу, что такой брак погубит твою карьеру. Ты знаешь это сам. – Слова царапали горло, сухие и колючие. – Все куда хуже. Я не могу согласиться. Не потому, что не хочу. Ты – живое воплощение законности и порядка. Даже не в силу должности. Ты так устроен. Долг и правила – вот то, что по-настоящему важно.
– Не только, – сказал он.
Я выставила вперед ладонь, словно эта жалкая преграда действительно могла его оттолкнуть.
Словно это могло что-то изменить.
– Я – ходячее нарушение всех правил. Мне никогда не быть образцовой женой… Даже если я буду очень стараться. И рано или поздно ты устанешь от моей неправильности. Захочешь меня исправить, как уже пытался не раз. Я начну беситься и делать тебе назло. Мы слишком разные и почти не понимаем друг друга. – Я криво улыбнулась. – Совсем недавно мы оба в этом убедились. Когда страсть схлынет… мы превратим жизнь друг друга в ад.
И если в моем мире можно было просто разбежаться и забыть о существовании второго, то здесь это навсегда. Даже если мы разъедемся в разные концы страны, все равно останемся связанными. Брак – это не только любовь. Это дети и деньги.
При мысли о детях внутри что-то заныло. Нет. Ребенок усложнит все еще сильнее – хотя бы потому, что здесь дети остаются с отцом.
Кирилл не спорил. Потому что он тоже все понимал.
– Я слишком тебя… – Я сглотнула. – …уважаю, чтобы обречь нас обоих на это. До конца жизни.
В голове снова промелькнула картинка – я потрясаю клюкой с воплем «Я тебе покажу “разврат!”», только сейчас от нее хотелось выть, а не смеяться.
– Ад? – переспросил он, и я едва различала его слова сквозь звон в ушах. – Я был в аду и выжил. Но женский язык язвит больнее горской сабли.
– Прости. – Слово вырвалось само, хотя мне не за что было извиняться.
– За правду не извиняются. – Он помолчал. – Долг. Правила. Уважение. Такие важные и правильные слова. Но в них нет места любви.
Я открыла рот, но он перебил меня.
– Я тебя выслушал. Теперь послушай и ты меня. – Он покачал головой. – Это неправильно. Ты – женщина, живешь чувствами, я мужчина, который должен руководствоваться голосом разума, а сейчас получается наоборот. Но с тобой все неправильно. И все же – если быть вместе с тобой, или тебе со мной, глядеть друг на друга трезво – это ад, то что сейчас? Что мы сейчас делаем друг с другом?
Я всхлипнула.
– Поэтому нам…
Он шагнул ко мне, взяв мои ледяные ладони в свои руки – горячие и сильные, несмотря ни на что. Вот только голос у него тоже срывался.
– Я не Варенька, которая считает, будто чувства главнее всего и любовь побеждает любые преграды. Будет сложно. Очень. Ты права, я – человек правил. Но ты – единственное исключение. Что, если я скажу, что влюбился в твою неправильность? В твою смелость быть не такой, как все? Что я не хочу идеальную жену?
– Что это безумие, – прошептала я.
Он улыбнулся.
– Я не боюсь ада, Глаша. Если он и научил меня чему – смерть приходит, когда ты сдаешься. Не когда кончаются силы, а когда заканчивается воля. Знать, что потерял тебя навсегда просто потому, что ты решила, будто знаешь меня лучше, чем я сам знаю себя… – Он склонился к моим рукам. Надо было отдернуть их, но пальцы дрожали и мышцы не слушались. Он коснулся моих пальцев губами. – Это куда хуже, чем ад.
Он на миг ткнулся лбом в мои руки, а когда выпрямился, передо мной снова был исправник. Спокойный и уверенный.
– Я уеду утром. Должен уехать: дела. Но когда это расследование закончится, мы закончим и этот разговор. Доброй ночи, Глаша.
Я не смогла выдавить ни слова. Только смотрела, как тихо закрывается за ним дверь. Пока не осела прямо на пол, когда ноги перестали меня держать.
Не знаю, как я пережила это утро. Завтрак под бесконечные байки Марьи Алексеевны, демонстративное молчание графини, вежливую улыбку Стрельцова. Бросала ничего не значащие слова, играла роль хорошей хозяйки, снова провожающей гостя. Я надеялась, что Варенька, разобидевшись, уедет вместе с кузеном, но она даже не заикнулась об этом, как и он.
Наконец стук копыт стих.
– Мужчины – как погода, то солнце, то гроза, – задумчиво заметила генеральша, глядя в окно. – Главное, чтобы дом крепкий был да крыша цела, и тогда все равно, что там на улице.
– Вот насчет крыши я как раз и не уверена, – хмыкнула я.
Генеральша со вздохом отошла от окна, обняла меня, и я едва удержалась, чтобы не ткнуться ей в плечо – теплое, материнское – и не разреветься.
– Милая, крыша в доме – это душа хозяйки. Ежели в ней разлад, то и весь дом прохудится. Скажи мне как на духу – он тебя обидел али ты его?
– Какая разница? – Я мягко высвободилась из ее объятий. – Когда два упрямых барана сходятся на узком мосту, неважно, кто кого первым боднул. Оба свалятся в реку.
– Да уж, упрямства вам обоим не занимать. Ну ничего. Лучшее средство от душевных мук – мозоли на руках.
И верно. Я мысленно перебрала список дел и, отринув все – подождут полдня, – направилась к дворнику.
– Герасим, научи меня ульи ладить.
Дворник на миг замер с поднятым молотком. Бывший староста Воробьева, работавший с ним рядом, перестал пилить, озадаченно глядя на меня. Герасим постучал указательным пальцем по лбу, тыкнул в меня, извлек из кармана церу, с которой теперь не расставался, но вместо того, чтобы писать, стал водить по ней пальцем, будто читая.
– Да я не о том, – отмахнулась я. – Я тебя научила теории. В смысле, какими должны быть ульи. Научи меня руками работать.
Вроде и невелика премудрость сколотить деревянный ящик с крышками. Однако и в этом хватало своих тонкостей. А главное – непривычная работа занимала не только руки, но и голову, не пуская в нее лишних и совсем ненужных мыслей. Там меня и нашел Нелидов с бумагами. Я была благодарна ему за это, как и за то, что он деликатно не замечал красных пятен на моем лице и опухших век.
Слава богу, у меня было слишком много дел и слишком мало времени для бесполезных страданий.
За обедом Варенька выглядела так, будто это была не скромная трапеза в деревне, а как минимум как прием у самой императрицы. Спина прямая, движения отточенные, вот только на лице застыло выражение странной решимости, а в глазах появился тот стальной блеск, что и у ее кузена.
Что эта девица опять надумала?
Марья Алексеевна тоже все замечала, но не торопилась расспрашивать, явно давая Вареньке самой начать разговор. Нелидов, чувствуя назревающее напряжение, так старательно смотрел в свою тарелку, словно впервые в жизни ел гречневую кашу. Я от души ему посочувствовала: мало ему хозяйственных забот, так еще и вокруг сплошная драма.
Когда подали десерт, графиня решилась.
– Марья Алексеевна, Глафира Андреевна, – начала она, и голос ее прозвучал на удивление твердо, почти официально. – Я хотела бы уведомить вас, что воспользовалась оказией и отправила письмо моему другу, Алексею Ивановичу. Я пригласила его посетить нас в Липках с дружеским визитом.
Она замолчала, обводя нас вызывающим взглядом. В наступившей тишине было слышно, как жужжит пчела, запутавшаяся в кисее занавески.
– Ты прекрасно знаешь, что твой кузен будет категорически против, – медленно произнесла Марья Алексеевна, не отрывая от нее взгляда.
– Именно поэтому я и пригласила Алексея Ивановича, – отчеканила Варенька. – Вы все – и Кир, и вы, и даже ты, Глаша, – судите о человеке, которого никогда не видели. Вы считаете меня глупым ребенком, неспособным отличить истинные чувства от фальшивых. Я хочу, чтобы вы увидели Алексея Ивановича своими глазами. Чтобы вы сами убедились, насколько он благороден, умен и как сильно вы все были несправедливы. К нему. И ко мне.
Значит, графиня разобиделась на вчерашнюю выволочку от Марьи Алексеевны и решила доказать, что нос у нее вполне дорос и она взрослая, умная дама, которая прекрасно разбирается в людях. И чувствах.
– Марья Алексеевна, а вы знакомы с Алексеем Ивановичем? – поинтересовалась я.
– Наслышана. Игрок и жуир.
Нелидов стиснул чайную ложечку так, что побелели пальцы.
– Вы несправедливы! – вспыхнула Варенька. – Вы тоже судите по мнению света, а свет никогда не способен оценить по-настоящему выдающуюся личность! Свет любит ординарных – покорных и посредственных, тех, кто не смеет ни выделяться, ни иметь собственного суждения!
– И к какой из этих категорий ты относишь своего кузена и князя Северского? – вкрадчиво спросила я. – Их обоих выбрало на должность дворянское собрание.
– Дворянское собрание – деревенские помещики! Они… – Она осеклась.
– Недостойны называться светом, – все так же вкрадчиво закончила за нее я.
– Я не то хотела сказать!
– Если спросишь моего мнения, Глаша, пусть приезжает, – добродушно улыбнулась Марья Алексеевна. – Нечасто в нашу глушь заглядывают столичные блестящие кавалеры. Один вон уехал… – Она подмигнула оторопевшей Вареньке.
Щеки зарделись.
– Пусть приезжает, – согласилась я.
Пусть Варенька посмотрит на него не посреди блеска столичного света, а в мирке, который стал ей привычен и понятен, среди людей, которых она все же любит и ценит, – иначе бы не старалась так доказать, что она права.
И мы посмотрим.
Лешенька не показался ни в ближайшие дни, ни на этой неделе. Мне было все равно. Потому что в назначенный день не явился и Медведев. Вместо него мальчишка, сын станционного смотрителя, привез письмо. Написанное корявым почерком с орфографическими ошибками. Но на ошибки мне было наплевать. А вот на содержание…
«Ваше благородие, Глафира Андреевна! Пишу Вам в великом смятении. Дорога на Липки, которая выглядела для меня путем радостным и прибыльным, нонеча стала непроезжей. Завелся на наших торговых путях не зверь лесной, а прямо Кот Баюн из старых сказок. Сидит высоко, речи сладкие ведет, да всякому, кто заслушается, сулит он погибель верную. Говорят, когти у него железные, и кто ему поперек дороги встанет, тому несдобровать. Я человек простой, сказкам тем не верю, да только и проверять на своей шкуре, правду ли бают, охоты нет. А потому сижу тихо и жду, пока найдется на того Кота удалец, что сможет его с высокого столба согнать.
Уповаю на Ваше благоразумие и прощаюсь в надежде на скорую встречу, когда дороги снова станут безопасны.
Нижайше вам кланяюсь, купец Медведев».
Я молча вручила письмо Нелидову. Внутри все клокотало от ярости. Этот… Кошкин, так его и разэтак, пытается перекрыть мне кислород. Чтобы у меня не осталось никакой возможности, кроме как пойти к нему на поклон. С его деньгами он может надавить на любого купца уезда.
Только ли купца?
Не может ли быть, что мое прошение «потерялось» в губернском суде не просто так? Помнится, Марья Алексеевна доходчиво объясняла мне механизм «подмазывания» правосудия. Не обязательно подкупать судью. Чиновники из низов, через которых проходит вся черновая работа с документами, получают жалование, недостаточное даже для нищенствования. А у них дети. И даже ничего особо незаконного делать не надо. Потерять прошение. Недоложить нужный документ. Перенести срок заседания суда.