4.1
Несмотря ни на что, чай был хорош. Крепкий, душистый — совершенно не жаль денег, отданных за заварку. С медом было бы еще лучше, но меда в доме не осталось, и я пока не хотела зря нервировать тетку, покупая его. С сухариком тоже неплохо.
Пожалуй, не буду сегодня думать ни о будущем, ни о заботах. Займусь исключительно неотложными делами. Варежки, опять же, сами себя не свяжут — очень удобно считать неотложным то, чем хочется заниматься.
Разумеется, именно когда я окончательно решила, что остаток вечера проведу в относительном безделье, в дверь постучали. Дверь открылась почти сразу: из девичьей на первом этаже идти было недалеко. Еще через полминуты в дверь сунулась Нюрка.
— Барыня, там к вам. Посыльный с бумагой, говорит, только вам в руки, и чтобы вы расписаться изволили.
Тощий парнишка в подряснике достал из-под мышки засаленную тетрадку.
— Велено здесь расписаться.
Он раскрыл тетрадь и указал на последнюю строчку, где разборчивым почерком писаря было выведено: «Дарье Захаровне Ветровой вручена повестка из Комаринского духовного правления по брачному делу ее с Анатолием Васильевичем Ветровым студня двадцатого дня лета семь тысяч триста девятнадцатого года».
— Зайдите, — велела я, впуская парня в прихожую. — Чая горячего?
Невелика радость весь день бегать с бумажками по морозу, пусть хоть отдышится немного.
— Будьте добренька, милостивица, — шмыгнул он носом.
Я указала ему на табурет, служивший для переобувания. Окликнула девчонок — с чаем они обернулись быстро. Парень вручил мне конверт, запечатанный сургучом. Пока он пил чай, грея о кружку озябшие руки, я кое-как накарябала в тетради «Получила Дарья Ветрова».
Посыльный допил чай, проверив подпись, поклонился. Я дала ему медяшку; он снова поклонился и исчез за дверью.
Девчонки смотрели на конверт так, будто он мог укусить. Честно говоря, я бы не удивилась, если бы действительно смог — бумажки, доставленные под роспись, никогда не предвещают ничего хорошего.
Да и вообще, кроме манифеста и гильдейского капитала для полного счастья мне не хватало только повестки по брачному делу. Но до чего же быстро завертелись церковные колеса — недели не прошло!
Или их кто-то подмазал? Я прогнала эту мысль — Ветров, конечно, нажил врагов с его характером, но вряд ли кто-то бы стал тратить силы чтобы ему напакостить. Он и сам прекрасно справляется с этой задачей.
На печати красовались три языка пламени. Я сломала ее еще на лестнице, но в полутьме разобрать букв не смогла. Пришлось сперва добраться до спальни и подойти к окну. Заглянув в бумагу я выругалась — необходимость разбирать местные закорючки каждый раз бесила до скрежета зубовного. На самом деле бесили меня не закорючки, а собственная полуграмотность. Но закорючки были удобнее, и возразить не могли.
Буквы как назло оказались мелкими и скученными — сразу видно, не Громов переписывал.
Рутенская духовная консистория.
По прошению Дарьи Захаровны Ветровой
О расторжении брака ее с мужем ее Анатолием Васильевичем Ветровым.
Надлежит явиться студня двадцать первого дня…
Я моргнула. Перечитала еще раз — буквы не изменились. Мне надлежало явиться завтра. Через неделю после подачи прошения по делу, которое в норме полагалось рассматривать месяцами, а лучше годами, чтобы все участники успели проникнуться святостью брачного союза, а заодно и состариться.
В дверь постучали и тут же просунулась голова тетки.
— Что там за письмо, Дашка?
— Консистория, — сказала я. — По разводу.
— Уже? — охнула она.
— Уже. — я снова заглянула в текст. — Пишут: необходимо рассмотреть безотлагательно, дабы прежде наступления светлого праздника пресечь соблазн, возникший от поругания брачного союза.
— Ишь ты, как заворачивают, — пробормотала тетка. — Но помяни мое слово, Дашка, нечисто тут что-то. Суды что мирские, что церковные медленные как телега со старой лошаденкой. А тут рысаком понеслись!
Я задумчиво кивнула.
В дверь из-за теткиного плеча просунулась Нюрка. Вид у нее был такой торжественный, словно она вошла с докладом в императорский кабинет, не больше не меньше.
— Барыня… постоялец спрашивать велели, не соблаговолите ли вы принять его для ау-ди-ен-ци-и.
Последнее слово она выговорила по слогам, с таким старанием, что я почти услышала за ним ровный голос Петра Алексеевича.
Ну кто бы сомневался! Просто поговорить Петр Алексеевич не мог. Слово должно было сперва напугать Нюрку, потом разозлить меня и только после этого послужить своей прямой цели.
И я действительно разозлилась, но злость тут же исчезла, когда я представила, как постоялец объясняет Нюрке смысл незнакомого слова. Фыркнула, и тут же снова разозлилась уже на себя и по-настоящему. Очень уместно веселиться с повесткой из консистории в руках, приказывающей явиться уже завтра.
Церковь взялась спасать наш поруганный брак с такой прытью, будто Ветров не жену в карты проиграл, а лично поджег алтарь в кафедральном соборе, или как там он называется в этом мире. Кого волновала та святость брака, спрашивается, когда Ветров проматывал приданое и помогал жене булькнуться в прорубь?
Приданое. Слово царапнуло разум, но я не успела за него ухватиться, потому что Нюрка спросила.
— Так что велите передать, барыня?
— Скажи Петру Алексеевичу, что я приму его в лавке, — сказала я. — Как вчера. И чай подай. Горячий.
— А к нему что?
— Картошку.
«Суждение» было сейчас самым подходящим десертом.
Тетка посмотрела на меня прищурившись.
— Ты с ним, Дашка, поласковей.
— Ты опять? — взвилась я. — Его поленом приласкать впору!
— К поленьям люди бумажные непривычны. Их словами надо.
Словами… Легко сказать. У Громова слова покрепче полена будут.
Тетка больше ничего не сказала. Только вздохнула, поправила платок и ушла следом за Нюркой — то ли проследить за чаем, то ли просто чтобы не мешать мне.
4.2
В лавке пахло хвоей и пряниками. Веревочная скатерть на столе выглядела чистой, несмотря на вчерашнее чаепитие. Нюрка внесла поднос: чайник, две чашки, блюдце с пряничными сухариками и отдельную тарелку с «картошкой». Коричневые комки лежали аккуратной горкой и выглядели еще выразительнее, чем вчера.
Громов вошел тотчас же как она вышла — будто специально караулил под дверью лавки. Может и караулил, кто его знает. Взгляд его задержался на письме и печати, но удивления на лице не появилось. Интересно, откуда он узнал? Или ему пришло что-то подобное? Как свидетелю? Собственно, потому и просьба об «аудиенции»?
При этой мысли почему-то стало тошно.
Постоялец поклонился. Перевел взгляд на тарелку с «суждением».
— Даже если бы у нас не было повода для разговора, следовало бы его выдумать ради такого чаепития.
Я указала ему на табурет.
— К сожалению, повод есть. Подозреваю, вы приложили к нему руку.
— Как и вы.
Я вспыхнула, открыла было рот, но высказаться не успела.
— Вы сами составляли прошения, описывая все прегрешения вашего мужа. Неудивительно, что церковное начальство проявило редкую расторопность.
— Я писала под вашу диктовку! — возмутилась я.
Он приподнял бровь, я залилась краской.
Можно было бы напомнить, как он тащил меня за плечо по лестнице, будто мешок с мукой. Как запихнул за стол и велел писать, не особо интересуясь, способна ли я держать перо, или могу только запустить чернильницей ему в голову.
Но если бы он тогда оставил меня в покое, я бы заперлась в спальне. Села бы на кровать, уставилась в одну точку и до рассвета перебирала бы в голове обломки собственной жизни, не понимая, за какой хвататься первым. Ветров к утру протрезвел бы, опомнился и побежал рассказывать свою версию. Город получил бы не доведенную до крайности жену, молящую церковь о защите, а потаскуху, которую муж справедливо выгнал из дома.
Громов понял это раньше меня. И оттого что я должна была быть благодарной ему за это, хотелось ненавидеть его еще сильнее.
— Благодарить не стану, — буркнула я.
— Я и не требую.
— Как вы великодушны!
— Я разумен. И потому способен понять, что благодарность в подобных обстоятельствах была бы неуместна.
Я сжала столешницу, чтобы не ударить его чем-нибудь тяжелым… перед тем, как спросить, что делать дальше.
— Что вы от меня хотите? — процедила я сквозь зубы.
— Для начала — чтобы вы перестали ломать стол, на создание которого потратили немало труда, — он выразительно посмотрел на мои руки.
Я заставила себя разжать пальцы.
— Благодарю за ценный совет. А по существу?
— Завтра вы явитесь туда, куда вас вызвали. Вам очень повезло, что поведение вашего мужа так возмутило…
— Повезло? — фыркнула я.
— Вы предпочитаете до конца жизни оставаться связанной с этим… — было видно, что слово «человек» по отношению к Ветрову у него не выговаривается точно так же, как и у меня. — … созданием?
— Я предпочитаю, чтобы он утопился.
— А вот этого вам лучше завтра не говорить.
— Вы попросили «аудиенции» — я выделила это слово голосом, до того нелепо оно звучало в контексте… да всего! — чтобы предупредить меня, о чем не следует говорить?
— Меня вызвали свидетелем, — он дернул щекой. — И я не хочу быть свидетелем того, как вы сами закапываете себя. Особенно если учесть, что и без того найдется немало желающих вас закопать. «Довела мужчину до непотребного поведения» для большинства мужчин куда приятнее чем «мужчина повел себя недостойно». А в церковном суде, как вы понимаете, дам не будет.
— Гендерная солидарность, — хмыкнула я.
— Что, простите?
Я мысленно выругалась. Когда-нибудь мой язык доведет меня до церковного суда. Ах, да.
— Круговая порука. Только «своим» в ней становится тот, кто одного с тобой пола. Дамы тоже так умеют.
Громов невозмутимо положил «суждение» на блюдце.
— Завтра господин Ветров будет говорить именно с расчетом на эту… как вы изволили выразиться?
— Неважно.
— На эту круговую поруку. Он не будет отрицать ни сам факт карточной игры, ни ставку — слишком много было свидетелей. Он попытается доказать, что дошел до подобного, потому что вы не оставили ему выбора.
— Прекрасно, — процедила я. — Значит, завтра я услышу, что сама виновата в том, что меня проиграли в карты.
— Услышите.
— Утешаете вы как палач перед казнью.
— Утешение сейчас бесполезно. Вам нужны правила.
— Правила чего? — не удержалась я. — Как достойно слушать, что ты шлюха?
— Как не помочь обвинителю доказать, что он прав.
Я заткнулась.
Петр Алексеевич чуть наклонился вперед.
— Ему нечем оправдаться. Поэтому он будет обвинять вас. Добиваться, чтобы вы вспылили. Перебили, оскорбили его, присутствующих, начали защищаться прежде, чем вас обвинят прямо. Любая ваша резкость будет использована как доказательство несдержанности. Любая шутка — как дерзость.
Выходит, завтра мне придется притворяться фиалкой. Затея заранее провальная.
— Любая попытка объяснить больше, чем спрашивают, — как желание запутать дело. Лучше всего — отвечать четко на задаваемые вопросы. Вы это умеете, когда чувства не захлестывают ваш разум. И не спорьте с формулировками.
— Даже если они будут унизительными?
— Особенно если они будут унизительными.
— Прекрасно! — констатировала я. — Значит, он будет называть меня шлюхой, жирной, тупой и неграмотной… Хорошо, с последним утверждением я согласна, но все же — мне ни возразить, ни козлом его в ответ не назвать?
— Крайне не рекомендую, — все так же сухо заметил Громов.
4.3
И этот его сухой тон выбесил меня окончательно.
— Тогда что мне можно? Молчать, смотреть в пол и изображать раскаявшуюся грешницу?
— Раскаяние оставьте господину Ветрову. Впрочем, оно ему не поможет.
— Тогда что?
— Вы должны держаться прямо. Смотреть на того, кто задает вопрос. Не оправдываться, не просить жалости и не пытаться понравиться.
— Вот это мне обычно удается без усилий.
— Завтра постарайтесь особенно. И не изображайте оскорбленную добродетель. Вы — хозяйка дома, которую муж оставил без средств, лишил приданого, а после поставил на карту как вещь. Этого достаточно.
— А что будете говорить вы? Что приняли эту ставку?
— Именно так.
— И как вы это объясните? Почему человек, живущий в доме у женщины, принимает ставку на эту женщину?
— Никак.
Я проглотила ругательство.
— Хотя бы для разнообразия вы способны ответить так чтобы после ваших слов не захотелось разбить посуду о…
Нет, «о вашу голову» договаривать не стоило. Если уж тренироваться в сдержанности, начинать следовало прямо сейчас.
— Способен.
Я моргнула — ответ оказался неожиданным.
— Но не стану. Я умею утешать, — он едва заметно улыбнулся, — дев в беде. Сглаживать углы, умалчивать о неприятном, называть опасное незначительным а постыдное — вынужденным. Мог бы сделать так, что на несколько минут вы почувствовали бы себя лучше…
— И посуда осталась бы цела, — вставила я.
— Только вы не барышня, которую следует усадить в кресло, напоить сладким чаем и уверить, что все как-нибудь устроится. Вы хотите сохранить дом, дело и себя. Утешения в этом не помогут. Предупреждение — возможно. И если выбирать между тем, чтобы говорить долго, приятно и бесполезно или неприятно, но с пользой — вы достаточно умны, чтобы предпочесть инструмент украшению
Подобрать слова удалось не сразу.
— Простите, это сейчас было оскорбление или комплимент?
— Констатация факта. Вы способны понимать неприятные обстоятельства и действовать, если вам дать точные сведения.
— Спасибо, — сказала я. — Наверное.
— Не за что. Я принял ставку не потому, что она имела силу — вы могли спустить с лестницы любого, кто оказался бы на моем месте, и меня в том числе. Ваш муж сделал то, что сделал, при свидетелях. Я мог бы его остановить, но тоже сделал то, что сделал. И он и я вели свою игру, в которой вы оказались лишь картой. И завтра вы не должны меня оправдывать.
Если до сих пор у меня и появлялось — на миг, исключительно от усталости — желание его оправдывать, сейчас оно улетучилось окончательно. Я зло рассмеялась.
— Не беспокойтесь. Такое мне точно не грозит.
— Замечательно. Значит вы не будете выглядеть женщиной, которая заранее нашла защитника и теперь выгораживает его перед церковным судом.
Твою ж…
— А что грозит вам? — вылетело у меня прежде, чем я успела прикусить язык.
— Значительно меньше, чем вам.
— Как честно, — фыркнула я.
— Вы просили ответа, после которого не захочется бить посуду. Я не обещал, что он понравится.
— Мне по-прежнему хочется бить посуду.
— Постарайтесь справиться с этим желанием.
— Да что ж это такое, — не удержалась я. — Посуду бить нельзя, Ветрова козлом называть нельзя, вас оправдывать…
— Оправдывать и обвинять тоже.
— Отлично. А дышать мне можно, или и это только по вашему разрешению?
— Дышать можно, очень желательно — ровно.
Я тут же обнаружила, что задохнулась от возмущения.
— Дарья Захаровна, завтра вам придется говорить не о моей вине. И не о вашей обиде. Вам придется не отходить от единственной простой мысли: муж не имел права превращать честь своей жены в предмет карточного торга. Все остальное — шум.
— Даже вы?
— Особенно я.
Я уже открыла рот, чтобы сказать про редкую самокритичность столичных ревизоров, но слово, которое свербило в подкорке наконец прорвалось к коре.
Приданое.
Если шубка, которую отец-купец справил дочери-невесте стоит по словам тетки «отрубов восемьсот», то сколько могло стоить мое приданое?
И сколько из этого успел промотать муж? В прошении со слов Громова я написала «расточил мое приданое» — но действительно ли от него ничего не осталось?
— Давайте оставим вашу, несомненно прекрасную особу и вернемся к моему супругу.
Громов приподнял бровь.
— Как его кредитор, вы уже требовали описи его имущества.
Он моргнул, кажется, поворот разговора оказался неожиданным.
— Требовал. Иначе стали бы говорить, что вся игра была затеяна только ради вас.
Я — точно не стала бы, ни в жизнь не поверю, чтобы этого каменюку впечатлили мои прекрасные глаза.
— Осталось ли среди имущества Ветрова что-то из моего приданого?
— А что было в вашем приданом?
Да чтоб я сама знала! Что там тетка говорила?
— Ожерелье жемчужное… вроде бы. Или серьги.
Он посмотрел на меня еще изумленнее, потом кивнул.
— Ах да. После проруби вы помните не все. Возможно, среди того, что было описано как имущество Ветрова, осталось ваше. Но предположения к делу не подошьешь, Дарья Захаровна. Дайте мне роспись приданого, и мы вместе сравним ее с описью имущества вашего супруга. Если среди имущества остались вещи из вашего приданого, я не стану включать их в свое взыскание. Я не господин Ветров, чтобы считать чужое своим.
Прозвучало почти прилично. Если забыть, что минуту назад он сам признал: в чужой игре я была картой и для него тоже.
— А смогу я потребовать от Ветрова вернуть то, что он промотал, в денежном эквиваленте?
— Потребовать можете. Через суд.
— Консистории?
— Гражданский. Церковь не занимается имущественными делами. Вы можете подать на вашего супруга в суд. Если у него не обнаружится расписки, что вы полностью доверяете ему распоряжение вашим имуществом.
В том, что такая расписка — настоящая или поддельная — существует, я была почти уверена. Но все равно попытаться стоило.
— Спасибо за консультацию, Петр Алексеевич. — кивнула я. — Постараюсь воспользоваться ей в полной мере.
— Не за что, Дарья Захаровна. — он поклонился. Почему-то помедлил. — Вы позволите взять с собой десерт?
— Разумеется, — кивнула я.
Кажется, варежкам снова придется ждать. Сегодня вечером мне предстояло перерыть учетную книгу отца, а завтра — с самого утра доказывать церковному суду, что святость брака опозорила не я.