3.1
Извозчика я брать не стала. Дело было даже не в экономии: я надеялась, что быстрая ходьба и морозный ветер выкинут из головы ненужные мысли.
Снег хрустел под ногами, мороз покусывал щеки. На дверях тут и там зеленели еловые венки, над улицей тянуло дымом из печных труб. Открылась и закрылась дверь пекарни, обдав меня запахом сдобы. Город жил, да и у меня жизнь продолжалась, несмотря ни на что.
— Пли! — раздался сбоку звонкий вопль.
Я обернулась и едва успела пригнуться. Снежок пролетел над самой головой и врезался в стену дома.
— В барыню попали! — радостно-испуганно завопил кто-то.
Из-за сугроба бросилась врассыпную стайка мальчишек. За ними с руганью понесся дворник — поверх фартука блеснула медная бляха. Да только сорванцов и след простыл. Поругавшись для приличия, дворник вернулся ко мне.
— Не задели вас, барыня? — участливо спросил он. — Позвольте, отряхну.
Оказывается, разбившийся снежок обсыпал мою шубку.
— Спасибо, не стоит, — натянуто улыбнулась я.
Горло перехватило, глаза защипало. Я стиснула челюсти, борясь с накатившим бабьим желанием просто сесть прямо здесь, в сугроб, и разреветься в голос. Всю свою жизнь я пробивала лбом стены, но эта, судя по всему, окажется крепче моего лба.
Не сглупила ли я, отказавшись от предложения Северского? В конце концов, невелика хитрость, рано или поздно он сам догадается.
Я вытерла глаза. Не дождутся! Кто именно — я и сама сейчас не особо понимала, знала только, что сдаться я всегда успею.
Сглупила или нет — что сделано, то сделано. Жизнь продолжалась. Мальчишки играли в снежки, люди покупали гостинцы, праздник на носу, и он придет в любом случае. У меня дома натоплена печь и пахнет едой. В списке заказов еще десяток неотправленных лукошек, и до того момента, когда кто-нибудь захочет взять меня за задницу, еще есть время.
Надо подумать. Надо сесть и хорошенько подумать. А для этого — успокоиться.
Я быстрее зашагала вперед, будто могла убежать от мыслей.
Шум я услышала, едва вывернув на нашу улицу. Кто-то ругался. «Кто-то»! Тетка разоряется. Я замерла на миг, а потом припустила чуть ли не бегом. Что случилось? Снова Ветров натравил на меня собственных кредиторов или что похуже? Только бы не покойник — остальное переживу. Впрочем, покойника бы тетка так костерила, только если бы им оказался Ветров. Видимо, что-то другое.
Ворота в наш двор были приоткрыты. Посреди двора стоял воз с дровами. Лошадь, понурая и философски равнодушная к человеческим страстям, жевала что-то у стены. Возчик — рыжий мужик в залоснившемся тулупе — стоял рядом с видом человека, который уже пожалел, что связался с этим клиентом, но все еще надеется отделаться легким испугом.
Зря надеялся.
Тетка стояла перед ним, уперев руки в бока. Щеки раскраснелись, глаза блестят — похоже, несмотря на то, что первый взрыв эмоций ее слегка утомил, происходящее все равно ей нравилось. Тулуп накинут поверх домашнего платья, теплый платок чуть сбился набок. Возле ее ног валялось несколько поленьев, одно — со свежим расколом. На самом возу, поверх ровно сложенного ряда березовых чурок, сидела Луша. Хвост распушен, вид чрезвычайно деловой — только большой печати для заверения описи имущества не хватало. Лошадь косилась на нее, но возражать не решалась.
На черном крыльце стояли Нюрка и Парашка. Эти одеваться не стали, только накинули подаренные теткой платки. Мороз девчонкам, кажется, вовсе не мешал — обе смотрели на тетку так, будто им бесплатно показывали ярмарочное представление с медведем, фокусником и неминуемым мордобоем. В приоткрытой двери за их спинами виднелись мальчишки. Точнее, виднелись только носы и восторженно сияющие глаза.
На половине постояльца была открыта форточка. Разумеется, Петр Алексеевич был выше простого любопытства — наверное, проветривал совесть.
— …и это ты мне как березу считаешь! — гремела тетка. — Савка, ты меня за слепую держишь или за покойницу? Потому что только покойница за такое тебе бы безропотно заплатила!
— Господь с тобой, Анисья! Береза как береза. Сухая, добрая. Сам рубил, сам вез.
— Да какая ж это береза! — Тетка подхватила полено, и я на миг испугалась, что она сейчас огреет им возчика. — Где ты тут березу видишь!
Луша сунула нос в щель между поленьями, чихнула и брезгливо отряхнула лапу.
— Не нравится — не бери, — оскорбился возчик. — В такой мороз всем дрова нужны, кому другому продам!
— Вот кому другому и ври! А мне не надо. Нюрка!
Нюрка подпрыгнула так, будто ее вызвали к доске на любимом уроке.
— Да, барыня Анисья Ильинична!
— Поди сюда. Смотри, пока старая дура живая и тебя учить может. Вот это что? — Она потрясла поленом.
— Дрова, — осторожно сказала Нюрка.
— Дрова, — передразнила тетка. — Замуж выйдешь, муж в твой дом купит вместо овса сена, тоже скажешь «корм».
— Да что ж вы, барыня, кто сено с овсом перепутает!
— Слышал, Савка! — гордо обернулась к возчику тетка. — А кто березу с осиной перепутает! Это разве дрова?
— А чем тебе не дрова? — насупился возчик.
— Осиной разве что печь прочистить да грехи выкурить. Горит сильно, да недолго, тепла с нее — как сала с мосла: вроде кость есть, а поживы никакой. А это что? — Она выхватила с воза еще одно полено. Луша тут же метнулась ближе, вскочила на полено, вернулась на воз и уставилась на Савку с таким выражением, будто даже ей было за него стыдно. — Еловина! Ах ты ж, Савка, прохиндей! На Солнцеворот ветки народу продал, а стволы мне под березу привез? Решил праздник со всех сторон ободрать? Не дровяник ты, Савка, а праздничный разбойник!
— Сверху — береза, — набычился возчик.
— Сверху! — Тетка аж подпрыгнула. — Сверху, слышали? Серега! Мишка! Вылезайте, бестолочи, все равно торчите там, как мыши из щели. Снимайте верх. Сейчас посмотрим, что у Савки сверху, что снизу и где у него совесть закопана.
3.2
Луша, похоже, решила помочь: сиганула на край воза, сунула лапу между поленьями и вытащила оттуда мокрую щепку с прилипшей хвоинкой. Мальчишки выбежали из дома с такой готовностью, словно их звали не работать, а участвовать в шалости. Вдвоем они живо сняли верхний ряд. Под ровным рядом березы обнаружились поленья похуже — многие с примороженным снегом.
— Вот! — торжествующе схватила одно такое тетка. — Смотрите все!
Как будто на нее и так не смотрели все. Даже лошадь.
— Снизу мокрое. Снегом набито. Глядите, люди добрые, что он мне продает! Не то дрова, не то воду! Может, ты мне еще лед по березовой цене отпустишь, Савка? Так лед я у реки бесплатно наколю.
— Да где ж мокрое, — слабо возразил Савка. — Чуток прихватило.
— Чуток у тебя ума не хватило, когда ты ко мне с таким возом поехал. Это раз. — Она загнула палец. — Осина в березе — это два. Сырость — три. Да и сложил их, прости господи, как...
— А вот уж как уложил — не твое дело.
Тетка медленно обернулась к нему.
— Не мое дело? Вон как набросал: крест-накрест, с дырами. Воздух под поленья продать надумал! Полсажени, говорит. Да если это переложить полено к полену, у тебя полусажень до четверти похудеет и на исповедь запросится.
Нюрка восхищенно вздохнула.
— Анисья Ильинична, а можно мы переложим?
— Можно. Только погоди маленько. Сейчас Савка сам решит, желает он, чтобы мы его сажень при свидетелях мерили, или у него совесть проснулась.
Возчик потер ладонью нос. На морозе нос был красный, но теперь краснота полезла дальше, к ушам.
— Ну чего вы, право слово. Морозы стоят, дрова нынче…
— Дорогие, — закончила за него тетка. — Знаю. Потому и смотрю, за что плачу. За сухую березу я бы заплатила как за сухую березу. За осину с водой и воздухом плачу как за осину с водой и воздухом. Да и за елку скинуть бы надо.
— Ладно, — мрачно сказал возчик. — Скину гривенник.
— Гривенник, — ласково повторила тетка. — Савка, ты меня растрогал. Я сейчас заплачу, чтобы слезы на твоих мокрых поленьях понамерзли и твоя четверть снова полусаженью стала.
— Анисья Ильинична…
— Полсажени березы ты мне обещал? Полсажени. За полтора отруба. А привез что? Осину, елку, снег и воздух между поленьями. За такое не гривенник скидывают, а четвертак. И пятак мальчишкам за перекладку.
— Четвертак?! — Возчик даже шапку поправил. — Да вы меня без штанов пустите!
— С такими дровами тебя и в штанах честный человек не признает. Четвертак долой и пятак за работу.
— Пятак-то за что!
— За науку. Будешь знать, как в порядочный дом хлам везти.
— Да я ж вам не хлам…
— Тогда мерим, — сказала тетка. — Нюрка, принеси из моей комнаты из корзины с рукоделием мерную…
— Ладно уж, скину, — быстро сказал Савка.
— Четвертак и пятак за перекладку, — уточнила тетка.
— Да чтоб у меня руки отсохли еще раз к вам во двор завернуть, — пробормотал он.
— Не отсохнут, — утешила тетка. — Жадность не даст. Четвертак и пятак?
— Четвертак и пятак, — выдавил он.
Луша спрыгнула с воза словно сочла выяснение отношений оконченным, и гордо удалилась к крыльцу. В хвосте у нее торчала еловая иголка.
Тетка наконец заметила меня и всплеснула руками.
— Дашка! Ты чего у ворот стоишь, столб ледяной изображаешь? В дом, немедленно! Глянь только, на кого ты похожа — нос красный, щеки красные, еще застудишься. Девки, а вы чего стоите! Барыню встречайте! Чая ей налейте, да погорячее.
Скрипнула форточка, закрываясь.
— Вижу, вы тут без меня заскучать не успели, — сказала я, проходя во двор.
— Да тут захочешь, а не соскучишься с некоторыми, — проворчала тетка. — Глаз да глаз, отвернешься, а вместо дров дым с водой привезут, и тот сырой.
Савка сделал вид, что не слышит.
Я сдвинулась с места не сразу. Мысль, отброшенная накануне, снова подняла голову. В этот раз я не стала ее прогонять.
Мальчишки с радостным гиканьем кинулись перекладывать дрова. Жаль, с императорским манифестом нельзя поторговаться так же — с поленом в руках для наглядности.
— Дашка! — рявкнула тетка уже безо всякой нежности. — Я кому сказала — в дом!
Спорить я не стала. Во-первых, замерзла. Во-вторых, тетка в боевом состоянии могла, кажется, сторговаться даже с метелью, чтобы та мела на четвертак дешевле, а мне-то уж точно не поздоровится.
Я сняла шубку у себя в комнате, прошла на кухню. Тепло ударило в лицо так резко, что я на миг прикрыла глаза. Пахло хлебом и мясом. Парашка суетилась у печи. Нюрка прилипла к окну, выходящему во двор.
— Хватит глазеть, — сказала ей я. — Савка повержен, добьет его тетушка без свидетелей.
Нюрка прыснула.
— Как его барыня Анисья Ильинична, а!
Я села к столу, взяла чашку обеими руками и только тогда поняла, как сильно озябла. Пальцы ломило, в висках стучало. Морозный ветер действительно выдул часть ненужных мыслей, но, как выяснилось, освободившееся место тут же заняли новые. Ничуть не лучше прежних.
Парашка поставила передо мной блюдце с сухарями и еще одно — с патокой. Я взяла один сухарь, разломила его. Машинально начала собирать крошки со стола.
Дворянка Ветрова должна объявить двадцать тысяч капитала. Купчиха Григорьева…
Я отхлебнула чая и обожгла язык.
3.3
Тетка вошла в кухню, раскрасневшаяся и довольная.
— В другой раз подумает, какую дрянь сверху березой прикрывать! Слыхала, как я его? Учись, пока я жива.
— Такому полжизни учиться надо, — хмыкнула я.
— Ну а чего? Какие твои годы? Да и я помирать пока не собираюсь.
Я кивнула. Потом кивнула еще раз — самой себе.
— Садись, тетушка, попей со мной чая, а то одной скучно, — попросила я.
Глянула на девчонок — те понятливо испарились.
Тетка опустилась, кряхтя так удовлетворенно, словно перед ней не поставили чай, а положили лавровый венок. Я пододвинула к ней патоку и сухари. Тетка обмакнула один в чай. Посмотрела на сухарь, на меня и настороженно прищурилась.
— Ну? Что стряслось?
Я невольно усмехнулась.
— Почему сразу стряслось?
— Потому что, когда у тебя ничего не стряслось, ты или тесто месишь, или с постояльцем цапаешься, или еще какую дурь затеваешь. А когда наливаешь мне чай, но смотришь не на меня, а сквозь, будто в какие дали горние, значит, дело нехорошее.
Я покрутила чашку в руках. На поверхности чая дрогнуло мое отражение — бледное, усталое и совсем не похожее на женщину, которая знает, что делает.
— Я была у князя Северского, — сказала я.
— Знаю. И что? Прогнал он тебя?
— Нет, приветил.
Тетка нахмурилась.
— Тогда чего ты такая, будто тебя тем приветом по лбу приложили?
— Я просила у него ссуду, чтобы заплатить гильдейскую пошлину, и он дал бы. Но нужен объявленный капитал в двадцать тысяч.
— Ты чего, Дашка, сдурела? На первую гильдию никак замахнулась?
Я озадаченно на нее посмотрела. Впрочем, если Толоконников еще вчера не знал о новом указе, то и тетке неоткуда о нем знать. Почему-то я была уверена, что она подслушала нашу беседу с Громовым, но то ли в лавке стены и двери слишком хорошие, то ли Громов позаботился, чтобы нас не подслушали.
Пришлось коротко пересказать новости тетке. Анисья втянула воздух сквозь зубы.
— Да чтоб ей… — Она осеклась. — Жилось долго и счастливо, благодетельнице нашей, только и думает, как о простом народе позаботиться. — Она несколько раз вздохнула, успокаиваясь. — Да только, сдается мне, ты, Дашка, на воду дуешь. Капитал ведь отроду не проверяли.
— У дочери Захара Кошкина проверят.
Тетка надолго задумалась.
— Твоя правда, — неохотно признала она наконец. — У батюшки твоего завистников хватало. На нем уже не отыграться, а на тебе — могут.
Она откусила от размокшего сухаря, начала жевать. Лицо ее стало задумчивым.
Я глубоко вдохнула, собираясь с духом.
— Тетушка, мне нужен твой совет.
— Значит, точно дело дрянь. — Она слизнула прилипшую к пальцу сухарную крошку.
Я молчала.
— Говори, — не выдержала тетка.
— Дворянке Ветровой подобает вторая гильдия. Однако купчихе Григорьевой доступна и третья. Капиталом можно объявить дом.
— Окстись, Дашка, дом, хоть и хорош, столько не стоил, — вскинулась она, будто не услышав «купчихе Григорьевой».
Или, наоборот, слишком ясно услышав.
— От силы пять тысяч, и то только потому, что лавка больно хороша стала.
— Шубу добавить. Сказать, что какие серьги от приданого остались, не суть, серьги мои точно пересчитывать не будут, — отмахнулась я.
На самом деле я отчетливо понимала, что сейчас мы спорим о мелочи, потому что обе боимся подступить к главному.
— Если оформить дело на тебя, тетушка? — произнесла я наконец то, что повисло в воздухе.
— Дашка, — медленно проговорила она. — Ты в уме?
— Я понимаю, — затараторила я, не то уговаривая, не то отговаривая, — что это плохой выход. Что все риски лягут на тебя, и, если я проторгуюсь, за долгами придут к тебе. Что это тебе придется бегать по присутственным местам, оформляя бумаги и налоги…
Я не договорила. Тетка тоже молчала. Отпила чая, поморщилась.
— Остыл.
— Налить горячего?
— Не мельтеши.
Я послушно заткнулась.
Тетка вернула чашку на стол. Взгляд у нее изменился: стал острым, напоминая почему-то взгляд менялы Зильбермана.
— На меня, значит, — сказала она. — Свидетельство третьей гильдии.
— Если это возможно.
— Ежели по закону, поди, и возможно. Я — вдова, значит, имею право держать свое дело. Лавка от дома неотделима, поэтому дом — капитал. Шубка твоя отрубов восемьсот стоит, ежели ее оценить. Серьги, платье, товар, припасы — еще что-нибудь наскребем. До восьми тысяч не дотянем, конечно, да капитал ведь объявляют, а не на стол выкладывают.
Какая-то холодная расчетливость появилась в ее голосе, и от этого я поежилась, несмотря на горячий чай.
— Только Рябинин-то все равно спросит, откуда капитал.
— Ты его знаешь?
— А кто ж его не знает? Староста купеческий не голубь сизый, чтобы увидел бумажку — и поверил. Он спросит, откуда капитал, непременно спросит. Может, не так, как с тебя бы спросили, да только всем известно: Анисья Григорьева приживалкой весь свой век при семье сестры была. Откуда у нее аж восемь тысяч? И дом не ее, дом Дарье Захаровне от батюшки по наследству остался.
Молчание повисло тяжелое и вязкое, как патока. Я ждала, что скажет тетка. Тетка не то думала, не то ждала моей реакции.
— Положим, Рябинину получится зубы заговорить, — продолжила она. — Он, конечно, не мальчик и не Савка. — мотнула головой в сторону окна, из-за которого до сих пор слышался стук дерева: мальчишки укладывали поленницу. — Только, Дашенька, правильно ведь ты сказала. Если свидетельство на мне, то и перед старостой я стоять буду. И в управу я пойду. И с поставщиками рядиться мне. И если кто жалобу напишет — ко мне придут. Деньги, выходит, твои, а отдуваться мне.
— И что ты предлагаешь? — осторожно спросила я, уже ожидая услышать то, после чего разговор можно будет сворачивать вместе с отношениями с теткой.
3.4
— Это ты, Дашенька, предлагаешь. То, что ты предлагаешь, называется товарищество на вере. Один наружу стоит: имя его, свидетельство его, перед управой и старостой он отвечает. Другой деньги кладет. Или товар. Или секрет какой. И долю имеет, какую договором положат.
Я замерла.
— То есть…
— То есть, — перебила тетка, — если делать не по-дурацки, а по-человечески, то возможно. Составляется договор. Анисья Григорьева берет свидетельство, торговлю ведет от своего имени, а Дарья Захаровна Ветрова вносит… — Она запнулась и бросила на меня быстрый взгляд. — Что ты там вносишь?
— Деньги, — сказала я. — Сколько есть — на муку и прочие припасы. Рецепты, которые у меня в голове. Работу. Лавку.
— Дом твой, — подтвердила тетка. — Значит, лавка твоя. Помещение ты как бы даешь под торговлю. Товар твой. Рецепты твои. Печь твоя. Девки при тебе. Я имя даю, свидетельство беру, с купцами рядиться буду, перед старостой отвечать. Прибыль делить договором.
Она говорила все торопливей. Сухарь был забыт. Чай — тоже.
— Только договор надо крепко писать. Не так, чтобы потом каждый крючкотвор вертел, как хотел. Свидетелей брать не болтунов. Лучше людей с весом. Северского, может, в это не впутывать… хотя княжеское имя сильно, конечно. Сказать: так и так, я вдова, капитала нет, зато торговлю знаю. Имя свое объявляю, свидетельство беру. Дашка при мне… нет, не при мне…
Тетка осеклась. Нахмурилась, будто споткнулась на ровном месте.
— Не при мне, — повторила она уже тише. — Так нельзя говорить.
За окном снова стукнуло полено. Тетка не повернула голову.
— Погоди.
Она медленно провела пальцами по столу, собирая сухие крошки в одну кучку. Движение вышло хозяйское, привычное: ни одной крошке не пропасть, ни одной мелочи не уйти из-под руки.
— Значит, я имя даю, — сказала она почти себе. — Я к старосте. Я с купцами. Я свидетельство беру. Я цену ставлю. Я девок гоняю. Я смотрю, чтоб муку не переводили, чтоб дрова не сырые, чтоб приказчики не обжулили…
Она замолчала. Потом подняла на меня глаза.
— Слышишь, как оно выходит?
Я слышала.
Очень хорошо слышала, и от этого хотелось заткнуть уши, потому что еще минуту назад все звучало почти разумно. Почти законно. Почти безопасно. Бумага, договор, свидетели, староста, доли прибыли. Не подставное лицо, не мошенничество, а честное товарищество, где каждая из нас вносит свое и каждая получает свою долю прибыли.
Только в теткином перечислении мое «свое» как-то незаметно осталось у печи.
— Слышу, — сказала я. — Но ведь это можно прописать. Что дело мое. Что рецепты мои. Что ты…
— Что я только имя даю? — Тетка усмехнулась, но невесело. — Имя, Дашка, не печать на бумажке. Имя — это кому в глаза смотреть будут. Кому верить станут. С кого спрашивать. На чьем слове товар брать и долг давать.
— Я не хочу тебя подставлять.
— Знаю.
— И не хочу, чтобы ты…
Я запнулась.
Тетка подняла брови.
— Что?
— Чтобы ты оказалась крайней, если что-то пойдет не так.
— Крайней, — повторила она. — Хорошее слово. Только ты сейчас не о том думаешь.
— А о чем?
Она снова провела пальцами по столу, подцепила последнюю крошку, поднесла ко рту и почему-то не съела. Сжала между пальцами.
— Я ведь возьму.
— Что возьмешь? — не поняла я.
— Лавку твою. Не украду, нет. Не по-злому, не сразу. Да и не пойму сперва, что беру. Скажу себе: Анисья, ты для дела стараешься. Дашка молодая, горячая, может вон законного мужа простыней по мордасам отхлестать, не разбирая последствий. Купцов не знает, чиновников не знает. Кто, если не ты, Анисья, за всем приглядит?
Она говорила спокойно, почти буднично, но от этого становилось только хуже.
— Сперва буду к старосте ходить. Потом с поставщиками рядиться. Потом скажу Нюрке: не так подавай, Парашке: не туда ставь, мальчишкам: не к той графине беги. Потом начну смотреть, сколько ты муки в тесто кладешь и не много ли корицы. А если ты спорить станешь, скажу: молчи, я перед управой отвечаю.
Я стиснула чашку.
— Ты так не сделаешь.
Тетка посмотрела на меня долгим взглядом.
— Сделаю.
Я открыла рот — и закрыла.
— Потому что уже делала, — сказала она. — Не с лавкой — с тобой. Все «для твоей пользы». То мужа ублажи, то постояльцу улыбнись, то не дерзи, то глаза долу. Я ведь тоже тогда думала: спасаю. А сама что делала? В кабалу тебя толкала, только бы не страшно было. И за тебя, и — больше — за себя.
Она криво усмехнулась.
— Страшно мне было, Дашка. Всю жизнь страшно. Баба без мужика — куда? Без хозяина — как? Без крепкой руки — чем жить? Вот я и искала тебе крепкую руку. Даже не подумала, что тебе от нее тошно. Что баба сама крепкой рукой может быть — и ведь знавала я таких баб, да все думалось: не от хорошей жизни сама бьется.
— Тетушка…
— Не перебивай. Трудно мне это говорить, так дай уж договорить, пока язык не отсох.
Она дожевала сухарь. Отпила чая, словно поставила точку в одной мысли и перешла к другой.
— Я всю жизнь при чужом углу жила. У свекрухи. При батюшке твоем. Теперь при тебе. Все вроде хозяйничала: кому кашу варить, кому рубаху чинить, у кого долг выбить, где дешевле купить. А своего у меня что было? Сундук с тряпьем да право молчать, когда мужик сердится. А ты мне сейчас хочешь свое дать. С печатью. Со свидетельством. С правом перед купцами говорить: мое дело.
— Наше, — тихо сказала я.
Тетка усмехнулась.
— Вот в том-то и беда, Дашка. На бумаге будет наше. А в моей голове очень быстро станет мое. — Она вытерла пальцы о передник и вдруг резко поднялась, будто испугалась, что сказала слишком много. — Всё. Не гляди на меня так.
— Как?
— Будто я хорошая.
Я невольно хмыкнула.
— А ты не хорошая?
— Я умная, — отрезала тетка. — Сегодня. Завтра опять, может, дурой стану. Так что пользуйся, пока есть. Не возьму я твое, Дашка. Именно потому, что уж слишком хочется взять.
Она подлила свежего чая в мою чашку.
— Пей. Разговор этот забудь. И не вздумай киснуть. Раз один путь закрыт, другой искать будем. Не впервой.
Я обхватила горячую чашку ладонями.
Еще одно решение оказалось тупиком, но почему-то от сознания этого мне стало легче.