Сборы заняли ровно пять минут. Простое серое платье из грубой шерсти сидело мешком. После тяжелых шелков оно показалось удивительно практичным. Я спрятала мешочек с монетами глубоко за пазуху, засунула еду на самое дно и подхватила свою тяжелую сумку.
Марта провела меня лабиринтами коридоров до широкой парадной лестницы. Дальше она идти не могла. Я начала спускаться одна, чувствуя на себе колючие взгляды. На верхней площадке, опершись о резные перила, стояли приемные родители. Они молча провожали меня взглядом, словно преступницу на эшафот.
Я уже почти достигла массивных входных дверей, когда сверху раздался звонкий, фальшиво-сочувствующий голосок.
— Я должна с ней попрощаться!
Амалия, шурша своими дорогими юбками, торопливо спускалась следом.
— В конце концов, мы целый месяц прожили как сестры.
Сверху донесся приглушенный, полный слезливого умиления голос женщины в бархате.
— Ох, наша Амалия такая добрая. Святая девочка.
«Актриса без Оскара. На публику играет. Ну-ну, давай, покажи класс».
Она догнала меня у самого выхода. Встала напротив, перекрывая путь. Ее глаза торжествующе блестели, а на губах играла змеиная ухмылочка. Она быстро окинула взглядом мою серую хламиду и остановилась на тяжелой дорожной сумке. Ее взгляд стал цепким и жадным.
— А что это у тебя там, сестрица?
Она произнесла это достаточно громко для родителей на балконе. Затем тут же понизила голос до змеиного шипения.
— Слишком объемная сумка для жалкой прислуги. Небось прихватила что-то из моих вещей напоследок?
Она бесцеремонно протянула руку, собираясь вырвать сумку из моих пальцев.
Моя реакция была молниеносной. Я резко перехватила ее запястье свободной рукой. Сжала так крепко, что тонкие косточки жалобно хрустнули. Амалия тихо пискнула от неожиданной боли и попыталась выдернуть руку, но я держала намертво.
Я наклонилась к самому ее лицу.
— Слушай сюда, девочка.
Мой шепот был тихим и тяжелым как гранитная плита.
— Твои тряпки мне даром не сдались. А вот если ты еще раз протянешь ко мне свои жадные ручки, я их тебе выверну так, что ни один лекарь не вправит. Поняла меня?
В ее темных глазах плеснулся первобытный, неподдельный страх. Спесь слетела мгновенно. Она судорожно сглотнула и мелко закивала.
Я брезгливо разжала пальцы, отпуская ее руку. Амалия отшатнулась, потирая покрасневшее запястье, и испуганно прижалась к стене.
Я поправила ремень сумки на плече.
— Счастливо оставаться.
Я толкнула тяжелую дверь и вышла на залитый солнцем двор.
На заднем дворе меня ждала простая крытая повозка. На козлах дремал хмурый возничий. А у самого колеса переминались с ноги на ногу мужчина и женщина. Мои новые родственнички.
Мужик оказался грузным и невысоким. Его бегающие поросячьи глазки суетливо осматривали двор. Женщина куталась в полинялую шаль и с откровенным недовольством рассматривала мое скромное платье. Видимо, ожидала приезда племянницы в бриллиантах для быстрой конфискации.
— Ну, явилась.
Проворчал новоявленный дядюшка.
— Садись давай. Путь неблизкий.
Я молча залезла в повозку. Внутри пахло прелым сеном. Родственнички загрузились следом и устроились на скамье прямо напротив меня. Возничий щелкнул кнутом. Повозка тяжело затряслась по брусчатке.
Дядя переглянулся с теткой и совершенно без стеснения начал обсуждать планы.
— Тянуть с девкой не будем.
Пробасил он.
— Надо ее сбывать поскорее. Пока она нашим деревенским духом не пропиталась.
Тетка довольно закивала и плотоядно оглядела меня с ног до головы. Угукнула в знак согласия.
«Ну давайте. Послушаем внимательно. Какие еще у вас гениальные планы на меня».
Я устроилась поудобнее на жесткой скамье и приготовилась слушать этот увлекательный бизнес-план.
— Ты только посмотри на нее.
Продолжила тетка оценивающим тоном.
— Кожа гладкая. Белая. Городская птица.
— И я о том же.
Подхватил новоявленный дядюшка.
— Считай благородных кровей девка. Ученая наверняка. Читать и писать умеет. Такую любой богатей с руками и ногами оторвет.
Тетка поправила свою полинялую шаль.
— Только дешево отдавать нельзя. Нам выгода нужна.
— Завтра же к старому ростовщику наведаюсь.
Уверенно заявил мужик.
— Он давно себе молодую жену ищет. За такую образованную кралю отвалит золотом щедро.
«Торгаши недоделанные. Ну посмотрим, что меня ждет. А чуть что мне не понравится, я вам быстро покажу кузькину мать».
Путь оказался долгим. Повозка мерно тряслась на ухабах. Родственнички вдоволь наговорились о своих планах. Затем мужик решил обозначить свою власть. Он ткнул себя толстым пальцем в грудь.
— Я твой родной дядька. Петрум Фарон. А это жена моя Гризельда. Теперь мы твоя семья. Слушаться нас будешь во всем.
Я молча кивнула. Пусть тешат свое самолюбие.
Вскоре они утомились от собственной значимости. Дядя Петрум захрапел первым. Тетка Гризельда долго клевала носом. Я тоже прикрыла глаза под монотонный скрип деревянных колес.
Проснулась я от легкого шороха. Чужие пальцы нагло тянули ремень моей дорожной сумки. Тетка решила провести инвентаризацию моего имущества прямо в пути.
Я резко перехватила ее запястье. Сжала с силой. Тетка испуганно пискнула.
— Малолетке в замке по рукам надавала. И тебе ничего не обломится. Держи свои грабли при себе.
Гризельда с силой выдернула руку. Ее лицо пошло красными пятнами от возмущения. Она злобно зашипела.
— Ишь, цаца выискалась! Да как ты смеешь со старшими так разговаривать! Дрянь неблагодарная.
Она отодвинулась в самый угол повозки. Обиженно поджала губы. Принялась бормотать себе под нос проклятия. Дядя Петрум лишь недовольно крякнул сквозь сон.
Мы ехали еще несколько часов. Повозка наконец остановилась. Деревня встретила нас мычанием коров и густым запахом навоза.
Я выглянула наружу. Двор Фаронов оказался под стать своим хозяевам. Покосившийся деревянный забор. Грязь под ногами. Приземистый, давно не крашеный домик с мутными окошками. Бедность и запустение.
Дядя Петрум резво спрыгнул на землю. Потер свои пухлые руки.
— Ну вот и дома. Вылезай давай.
Тетка Гризельда кряхтя спустилась следом. Она решила продолжить начатый в повозке конфликт.
— Давай сумку! Мы же одна семья. Все твое теперь наше. Я тебе так и быть угол в чулане выделю. Пошли.
Я молча слезла с повозки. Закинула тяжелую сумку на плечо. Дядя Петрум шагнул наперерез. Лицо его налилось дурной кровью. Он злобно рявкнул.
— Ты глухая? Совсем страх потеряла? Мы тебя приютили. Из милости кормить будем. Отдавай вещи! Че ты там прихватила с замка господского?
Он протянул свои короткие толстые пальцы к моей сумке. Решил силой забрать имущество.
Я сделала быстрый шаг в сторону. Оказалась у летней каменной печи во дворе. Мой взгляд упал на тяжелую чугунную сковородку. Черную и закопченную. Моя рука сама легла на шершавую деревянную ручку. Сковорода оказалась увесистой.
Я размахнулась. Со всей силы грохнула чугунным дном по старому дубовому столу.
Раздался оглушительный треск. Стол жалобно скрипнул. Дядя Петрум отскочил назад. Гризельда испуганно пискнула. Прижала руки к груди.
Я медленно повернулась к ним. Сковородку из рук выпускать не стала. Мой голос звучал тихо и тяжело. В больнице под таким тоном замолкали даже самые буйные пьяницы.
— А теперь слушайте меня внимательно. Я буду жить сама по себе. Вы ко мне не лезете. Я к вам не лезу. У моей матери был свой дом ?
Дядя Петрум побагровел. Он скосил глаза на мою объемную сумку. Прикинул в уме упущенную выгоду и злобно оскалился. Какая-то городская девка посмела указывать ему в его собственном дворе.
— Ах ты дрянь! Я из тебя всю дурь выбью!
Он с рычанием бросился вперед. Выставил перед собой короткие, толстые руки.
Я не стала отступать. Сделала быстрый шаг навстречу. Тяжелая чугунная сковорода со свистом рассекла воздух. Я ударила плашмя по его тянущимся пальцам.
Раздался хруст и громкий вопль. Дядя Петрум отшатнулся. Схватился за ушибленную руку. Лицо его исказилось от боли.
Тетка Гризельда попыталась зайти со спины. Протянула костлявые пальцы к моим волосам. Я резко развернулась. Замахнулась тяжелым чугуном прямо перед ее носом. Тетка истошно взвизгнула и осела на пыльную землю.
Я повернулась обратно к Петруму. Сковорода в моей руке слегка покачивалась.
— Убью. Выкопаю яму за двором и закопаю. Никто про вас даже не вспомнит. Я повторяю вопрос. Дом был?
Фарон побледнел. Он прижал к груди пульсирующую болью кисть. Его поросячьи глазки забегали от моего ледяного лица к тяжелому чугуну. Он попятился назад. Он решил зайти с другой стороны, используя голод и шантаж. Он злобно выплюнул слова, оставаясь на безопасном расстоянии.
— Ах так! Аристократка выискалась! Думаешь, самая умная?
Он гордо выпятил грудь. Ткнул коротким пальцем в сторону темнеющей полосы деревьев за околицей.
— По моим правилам жить не хочешь. Значит, пойдешь прямо на улицу. Я тебя кормить не собираюсь. Жениха богатого искать тебе не буду. У твоей матери ничего своего отродясь не было. Остался только гнилой сарай вон там, на самом отшибе у леса. Там она и жила, пока мы ее из милости не приютили. Сдохнешь с голоду под забором.
Тетка Гризельда осмелела за его спиной. Она злорадно закивала и подхватила мысль мужа.
— Вот именно! Катись отсюда. Посмотрим, как ты там завоешь без нашей помощи! Собакам бродячим на корм пойдешь. Сама приползешь на коленях проситься обратно.
Я мысленно усмехнулась. Отличные новости. Своя крыша над головой есть. Остальное приложится.