Я их ждала, если честно, и подготовилась, как готовятся к приемному дню. С вечера все приготовила и отмерила, утром замесила два теста, пресное и второе на простокваше, остатки Зосиных крынок у меня как раз скисали в погребке и просились в дело.
Два десятка лепешек, половина с крапивой и яйцом, половина простых, легли под чистую тряпицу горкой. Я то и дело поглядывала на пролесок. И все равно прозевала. Явились они вчетвером и совсем с другой стороны, от дороги.
Первым гостей объявил Кузьма, сел столбиком на своем пеньке и уставился вдоль дороги. Следом, без единой команды, пришел в движение мой гарнизон. Тишка возник у стола с горкой, одернул рубаху и сделал лицо приказчика. Лиля скользнула в дом, на свой пост у печи, только мелькнул подол. Молодцы, отметила я про себя. Оставалось соответствовать, и я вытерла руки о передник и вышла к калитке..
— Хозяйка! — Ланс сиял, как начищенный котелок. — Принимай пополнение! Это Брок и Митяй, они мне вчера весь вечер не верили, что в этой глуши лепешки лучше городских. Пусть теперь сами позорятся.
Брок и Митяй, два здоровенных лба, топтались у калитки и старательно делали вид, что зашли случайно. Кошели у обоих были уже в руках.
Первую пару лепешек я подала на пробу, горячими, из-под тряпицы. Заворачивал уже Тишка, я только глазом успела повести, а он подхватил, и заворачивал в лопуховые листья, чистые, лопушиной стопкой с утра запаслась Лиля, сама, никто не просил. Лист к лепешке, уголки подвернуть, подать двумя руками. Где он этому выучился, на базаре ли подсмотрел, сам ли сообразил, но выходило у него ловко.
Брок оказался рыжим, конопатым и громким, Митяй чернявым и основательным, ел он так же, как, подозреваю, служил, молча и до полного результата. Торговля заняла четверть часа. Лепешки с начинкой я отдавала по медяку за пару, простые по медяку за три, и это была цена честная, даже скромная, я нарочно не задирала. Мне нужен был постоянный доход, а солдат, он как покупатель верный, если его не обдирать, будет ходить,как на службу, и товарищей приведет.
Расчет оказался верным с первой же лепешки. Брок надкусил, замычал, посмотрел на Ланса с укором.
— И ты молчал? Мы там жуем казенную подошву, а тут вот это вот?
— Я не молчал, я вам два дня говорил, — с достоинством отозвался Ланс. — Хозяйка, ты не слушай его, он у нас из города, избалованный. Заверни ему еще пару, пусть учится родину любить.
Митяй съел три подряд молча, вытер рот и спросил, бывают ли с мясом.
— Будут, — пообещала я. — Со временем.
А под конец торговли я выставила главный козырь. Лодочки.
Испекла их с утра четыре штуки, на пробу, сверх лепешечного счета, и теперь поставила перед служивыми одну, разрезанную на четверых, угощаю, мол, знакомство обмыть. Дальше можно было не рекламировать. Над столом стало тихо. Так тихо, что слышно стало, как в загоне возится и ворчит на кого-то Сирена. Четыре куска исчезли одновременно, а потом четыре человека замерли, каждый по-своему. Ланс застыл с куском на весу, прожевал, посмотрел на остатки лодочки, на меня, опять на лодочку.
— Хозяйка, — сказал он проникновенно. — Это что было?
— Хачапури. По-нашему, лодочка. Хлеб с сыром и яйцом.
— Лодочка. — Он покачал головой. — Я в столице бывал, при штабе месяц стоял, там пекарни на каждом углу. Так вот там такого нет. Почем?
— А завтра такие будут? — влез Брок с набитым ртом. — А с собой можно? А по две в руки?
— Будут, если сыра хватит. С собой можно. По две в руки можно, по три уже наглость.
Цену я назвала втрое против лепешки с начинкой, сыр и яйцо денег стоят. Никто не поморщился. Оставшиеся три лодочки ушли тут же, не сходя с места. Брок свою съел, Отто умял молча, только глаза прикрыл, а Митяй, подумав, завернул в тряпицу, сказал, десятнику снесет, пусть знает, где служим.
Двадцать лепешек и четыре лодочки ушли, не дойдя до полудня. В переднике у меня звенело тринадцать медяков, и я их, признаться, пару раз пересчитала, просто для удовольствия. Первая настоящая выручка. Живые деньги, заработанные своей печью и своими руками.
Перед уходом Ланс исполнил обещанное. Отвел Тишку к забору, где стоял его арбалет, и с четверть часа гонял мальчишку по всей науке. Вот скоба, вот тетива, вот ложа, руками по железу не елозить, оружие уважения требует. Тишка слушал так, что у него уши шевелились.
Потом дошло до дела. Ставишь ногу в стремя, берешься двумя руками и тянешь. Первый раз Тишка дернул тетиву, как дергают репку, и чуть не сел.
— Не рви, — сказал Ланс. — Тяни. Спиной тяни, всем корпусом, руки только держат. Ну.
Второй раз тетива доползла до середины и вырвалась. Тишка зашипел, потряс ладонями, красными, с белым следом от шнура, оглянулся на меня, я старательно смотрела в другую сторону, и взялся снова. С третьего раза, багровый, с зубами наружу, он дотянул ее до зацепа, и щелчок замка прозвучал над двором, как салют.
— Боец, — сказал Ланс серьезно, без смеха, и разрядил арбалет. — К осени подрастешь, до стрельбы допущу. По пню.
Вернулся ко мне Тишка красный и распираемый гордостью, как самовар, и ладони свои с рубцом от тетивы нес перед собой, как награду. Мазать их подорожником он отказался наотрез. Такие мозоли, я так поняла, не лечат. Такими гордятся.
Лиля наблюдала за учением издали, с крыльца, сложив руки на груди, как заведующая на собрании, и по мере учения все крепче поджимала губы.
— Правильно, — сказала я ей вполголоса. — Мы с тобой, Лиля, женщины мирные. Наше оружие вон, в печи стоит.
Дети за время торговли нашли себе места сами, и места эти оказались до того правильными, что я потом ничего и не меняла. Тишка при покупателях состоял на подхвате, подавал, заворачивал, бегал в дом за добавкой, и делал это с такой купеческой солидностью, что Ланс к концу торга обращался уже к нему, «хозяин, а заверни-ка еще пару». Хозяин заворачивал, надувался и косился на меня, слышала ли я. Я слышала. Лиля на люди не выходила, ее пост был в доме, у печи и у горки, она принимала лепешки с противня, перекладывала, накрывала тряпицей, и горка у нее стояла ровная, как на витрине.
Проводив покупателей, я села на крыльцо и провела ревизию. Себестоимость лепешки выходила смешная. Мука, вода, соль, своя зелень, свое яйцо через раз. Труд не в счет, труд у меня свой, даровой. С каждого медяка в чистых оставалось больше половины. А лодочка, посчитала я, при всей дороговизне сыра давала еще жирнее, за сыр и яйцо платил покупатель, и платил не морщась. Выходило, что печь мне надо обе линии разом, лепешки для оборота, лодочки для настоящего заработка. А со временем добавить пироги с мясом, которые просил Митяй, и, когда Гаррик скует противень, гнать партии побольше.
Я себя одернула. Не разгоняйся, Светлана Петровна. Сперва мука, соль и оборот, империи строятся с ларька.
Вечером я устроила своему предприятию правление. Разложила медяки на столе и стала делить, вслух, для себя и для порядка.
— Четыре медяка на муку, завтра в лавку, торговля муку жрет быстрее нас. Три на приклад, соль выходит, сала взять. Три в оборот, пусть лежат. И три…
Три последних медяка я завернула в чистый лоскут и завязала в тугой узелок. Узелок убрала на дно сумки, отдельно от всего.
Тишка следил за дележом от печи, но про узелок не спросил ничего, а я ничего не объясняла. Долг платежом красен, Марте я верну все до копеечки.
Дальше дни покатились, как колесо с горки, разгоняясь.
На одиннадцатый день я сходила в лавку за мукой. Лавочник встретил меня, как родную, даже из-за прилавка вышел.
— Слыхал, слыхал. Солдатики к тебе ходят, за еду платят. Молодец, хозяйка, рукастая, с головой на плечах, не чета нашим девкам, те только языком молоть умеют, да о женихах думают. Муки? Есть мука, самая свежая.
Мука в лавке была дороже базарной, я это знала и шла на это сознательно, оборот важнее экономии. Зато лавочник, почуяв во мне постоянного покупателя, взвесил без обвеса, сам, я даже попросить не успела, и предложил на будущее отпускать мешок под запись, до вечера, если торговля прижмет. Кредит доверия в деревне стоит дороже любой скидки, я оценила. А на обратном пути завернула к мельничихе, по Зосиной наводке. Мельничиха, могучая тетка с руками как у молотобойца, выслушала меня, вытирая ладони о фартук, и переспросила с недоверием.
— Сыворотку? Тебе? Да я ее свиньям лью, кто ж ее берет.
— Я беру. Ведро за медяк, забирать буду по утрам. Идет?
— За медяк. — Она посмотрела на меня, как смотрят на городских, которые платят за помои. — Слышь, а тебе на что? Поросенка, что ль, завела?
— Тесто на ней ставлю. Лепешки мои пробовала? Вот на ней и пышность.
— Ишь ты. — Мельничиха хмыкнула, но медяк взяла и ведро пообещала держать с вечернего удоя, только приходи со своей посудой. Носить сыворотку я определила Тишку, ему по утрам как раз выходила прогулка до мельницы, а заодно и лишние глаза на дорогу, кто едет, кто идет, в хозяйстве все сгодится.
Ну и пусть смотрит, как на чудачку. Сыворотка в тесте это пышность и кислинка, мои лепешки скажут ей спасибо.
Вечером того же дня я дошила Тишке рубаху из ситца попроще, серого, мужского, я такой специально взяла при покупке. Вручила после ужина, буднично, как выдают спецовку.
— Примерь. Велика, так это на вырост, ты вон как на каше прешь.
Тишка влез в рубаху, одернул, повел плечами. Рубаха была велика ровно на одно лето. Он прошелся до двери, как Лиля тогда, только по-своему, вразвалочку, сунул руки за пояс, посмотрел на рукава.
— Справная, — вынес он вердикт себе, тем же тоном, что сестре. И добавил, глядя в сторону. — У меня своей рубахи не было. Батина перешитая была. А своей вот. Не было.
— Теперь есть, — сказала я. — Носи.
Тем же вечером я нарезала у ручья лозы и начертила Тишке на земле корзинную науку. Крестовина из толстых прутьев, это дно. Стойки кверху, это ребра. А дальше веди прут змейкой, перед стойкой, за стойку, и прижимай ряд к ряду плотно, чтоб щели не было.
— Как забор плести, — сообразил Тишка.
— Он самый и есть, только круглый. Держи. Испортишь прут, не беда, лозы у ручья на сто корзин.
Он просидел над крестовиной дотемна, сопел, распускал, начинал заново. Я не помогала, только поправляла словом. Корзина не миска, за вечер не дается, но начало он положил правильное и спать пошел, оглядываясь на свою крестовину.
В следующий раз солдат я услышала раньше, чем увидела. От пролеска гудело, как от улья, шестеро шли развернутым строем, и двое новеньких, которых я еще не знала, тянули шеи, разглядывая мой двор, как достопримечательность. Ланс с порога предупредил, что это еще цветочки.
— Про тебя, хозяйка, уже два костра знают. Ты давай пеки больше, а то мне вчера Брок чуть в ухо не дал, я его лепешку съел. Случайно.
Пекла я в тот день сорок штук, заходами, с рассвета, и ушли все, до последней. Брали уже не на себя, на товарищей, с каждым покупателем уходил заплечный мешок гостинцев на пол-отделения.
А главный спрос в тот день был уже на лодочки. И не только спрос.
Слава их, как выяснилось, добежала до лагеря вперед дозора. Митяева тряпица с гостинцем для десятника сработала лучше любого глашатая, и шестеро с порога, еще не поздоровавшись толком, спросили, есть ли те самые, с сыром и глазом. А следом Ланс приосанился, прокашлялся и выдал главное, как рапорт.
— Тебе, хозяйка, похвала. От самого.
— От кого от самого?
— От командира. — Ланс понизил голос, будто командир мог услышать его через лес. — Дело так было. Митяй лодочку десятнику снес, а десятник вечером у костра ее развернул. А командир мимо шел. И учуял. У него нюх, сама понимаешь, драконий. Подошел, спрашивает, что это у вас и откуда. Десятник чуть не подавился, но доложил, как есть. Мол, хозяйка тут одна печет, на отшибе, при деревне.
— И что командир?
— А командир отломил, съел и помолчал. — Ланс поднял палец. — А потом велел передать хозяйке похвалу. Так и сказал, передайте хозяйке, что руки у нее правильные. У нас, чтоб ты знала, от него такого месяцами не слышат. Брок вон за весь год одну похвалу получил, и ту за то, что с вышки не свалился.
Солдаты заржали, когда Ланс добавил про вышку, Брок покраснел до ушей, а я мешала тесто и переваривала новость. Выходило занятно. Тот самый лорд, с которым Элеонору когда-то сговаривали и из-за которого, если разобраться, ее и вышвырнули из дома, ел мою лодочку у солдатского костра. Мир тесен, а лес и подавно. Сам он в той истории, положим, был виноват не больше моего. Но заводить с лордами знакомства я все равно не собиралась. Лорды это хлопоты, а хлопот у меня и своих полное хозяйство.
А похвалу возьмем. Я приняла ее молча, с достоинством, как премию от начальства, и про себя отметила, что тетя Манана сегодня может мною гордиться. Ее лодочки дошли до драконов.
Дюжина, испеченная в то утро как по чутью, ушла, не остыв, и на послезавтра заказали еще.
— Хозяйка, ты только никому больше не пеки, слышишь? — спохватился Ланс. — Маршрут наш. Только нам.
— Торговля дело вольное, — сказала я. — Кто пришел, тому и пеку. Но вы первые, так и быть, за вами право первой лодочки.
Новенькие, двое дозорных с дальнего поста, сперва стеснялись, мялись у калитки, потом освоились и ели наперегонки с Броком. Один, совсем молоденький, с пушком на щеках, доел свою пару, потоптался и спросил, нельзя ли взять с собой, для десятника, десятник у них с зубом мучается, горячего просит.
— Для десятника заверну без очереди, — сказала я. — А зуб пусть покажет лекарю, пока щеку не разнесло.
— У нас коновал только, — вздохнул молоденький.
— Тогда держи. — Я отсыпала ему в тряпицу ромашки из своих запасов. — Заваривать и полоскать теплым, утром и вечером. Не вылечит, но дотянуть до лекаря даст. И скажи, пусть не греет щеку, хуже будет.
Молоденький убрал тряпицу за пазуху с таким лицом, будто ему доверили полковую казну.
В переднике к вечеру звенело так, что Кузьма приходил слушать. А среди новостей, которые солдаты выкладывали за едой, одна была нехорошая, и я ее отложила, как откладывала все нехорошее, в свой ящичек.
— Обоз третьего дня взяли, — сказал Ланс, понизив голос и оглянувшись на детей, возившихся у загона. — Мучной, с мельниц. Возчиков отпустили целыми, товар как корова языком. И главное, чисто работают, сволочи, ни следа. Командир лютует. Смотры теперь через день, дозоры двойные. Так что мы, хозяйка, теперь к тебе, может, пореже, служба.
— Пореже так пореже, — сказала я ровно. — Лепешки никуда не денутся. Вы там поаккуратнее по лесам ходите. Берегите себя.
— Командир вчера сам тракт облетал, — добавил Брок и невольно глянул вверх, будто тень могла пройти и сейчас. — Дважды. Низко шел, деревья гнуло. Уж на что мы привычные, и то, я тебе скажу, когда эта туша над головой идет, шея сама в плечи вжимается.
— Мы-то поаккуратнее. — Ланс поднялся, отряхнулся и посмотрел на меня со взрослой, невеселой уже усмешкой. — Ты тоже, хозяйка. На ночь запирайся. Двор у тебя крайний, лес рядом. Мало ли.
Вот это его «мало ли» мне понравилось меньше всего. Сказано оно было без нажима, между делом, но я за сорок лет наслушалась, как люди говорят «мало ли», и различала в этом слове добрый десяток оттенков. Этот оттенок был из серьезных.
Тишка, как выяснилось, тоже все слышал, хоть и возился у загона. Вечером, когда я задвигала засов, он подошел, очень деловой, и сообщил, что будет ночью дежурить. По очереди, сегодня он, завтра я, у него и палка припасена.
— Отставить дежурство, — сказала я. — Ночью работники спят, иначе днем от них толку нет. Дом заперт, ставни на засовчиках, Кузьма на печи, он любой шорох раньше нас с тобой услышит. А палку держи, палка в хозяйстве вещь. Но спать.
Он посопел, но полез на печь. И я слышала, как он там шепотом пересказывает Лиле про обоз, и про дозоры, и про то, что бояться нечего, потому что «у нас засов и вообще». Успокаивал. Ее или себя, тут я судить не берусь.