Платье я дошила утром, до завтрака, пока дети спали. Осталось-то было подрубить подол да пришить завязку у ворота, работа на полчаса при утреннем свете. Я разгладила его ладонями на столе, ровные швы, аккуратный подол. Платье как платье, самое простое. А смотрела я на него, как на именинный торт.
За завтраком я объявила программу дня.
— Собираемся и идем на рынок. Посуду нашу мы еще когда слепим да обожжем, а есть из чего-то надо уже сегодня. Заодно муки возьмем, соли, сыра, по хозяйству всякого. Лиля. Обновку сегодня и наденешь.
Лиля замерла с ложкой на весу. Посмотрела на меня, на платье, разложенное на лавке, опять на меня. Ложку она донесла мимо рта и даже не заметила.
Одевалась она долго и очень осторожно, каждое движение было аккуратным. Разгладила подол. Потрогала строчку на вороте. Прошлась от печи до двери и обратно, и походка у нее при этом была такая, будто она несла полный стакан и боялась расплескать.
Я смотрела на это и помалкивала. За свою жизнь я перевидала много обновок и много девочек в обновках, но чтобы платье надевали вот так, как надевают чужую драгоценность, мне видеть еще не приходилось. Ситец, самый дешевый на возу. По деньгам пустяк. А в ее в жизни, я так понимаю, первая вещь, которя для нее сшита, а не с чужого плеча.
Тишка оглядел сестру, обошел кругом, как лошадь на ярмарке, и вынес вердикт.
— Годится. Только ты это. В лужу не сядь, аккуратнее будь.
Сам Тишка щеголял в своем, старом, но стираном и залатанном, я на совесть отработала иглой каждую прореху. Заплатки вышли заметные, зато ровные, посаженные аккуратно, стежок к стежку. Бедно, но чисто, а это две большие разницы, как говорили у нас в отделении.
Перед выходом я провела смотр. Умыты, причесаны, у Лили волосы прибраны, у Тишки вихры прилизаны водой, надолго ли, вопрос отдельный. Кузьме оставлен приказ по гарнизону, куры пересчитаны, дверь закрыта, ставни прикрыты.
— Ходим вместе, по сторонам глазеем, руками ничего не хватаем, — довела я инструкцию до личного состава. — Тишка, старший по Лиле. Вопросы? Выдвигаемся.
Деревня встретила нас обычным утренним гулом, стуком, скотиной, бабами у колодца. И взглядами. Смотрели на нас, как и раньше, из-за заборов и из окон, только смотрели уже по-другому. Тогда глядели на чудную городскую девку из развалюхи. Теперь глядели на хозяйку с двумя детьми, отмытыми, причесанными, одетыми в чистое. Лиля шагала рядом, держась за мой подол, и то и дело косилась вниз, на свое платье. Тишка шел чуть позади, по-хозяйски, и бдил.
У Зосиного двора с синими ставнями нас окликнула ребятня, знакомая ватага с пустыря, и вихрастый знаменосец, что нес когда-то Рябу, подошел к Тишке первым, по-мужски, бочком.
— Здоров. Ты, что ль, теперь у нее живешь? У городской?
— Работаю, — солидно поправил Тишка. — При хозяйстве.
— А правда, что к вам солдаты ходят? С арбалетами?
— Было, — уронил Тишка небрежно, но грудь у него сама собой поехала вперед. —. Мы с ними дрова заготавливали.
Ватага уважительно загудела, и до площади мы шли уже с почетным сопровождением. А у колодца, где стояли с ведрами Зосины товарки, нас проводили долгим взглядом, и за спиной, вполголоса, но так, что слышно было прекрасно, потому что в деревне вполголоса не умеют, сказали.
— Гляди-ка, приодела оборванцев. И платьишко новое, сама шила, поди.
— Сама, а то кто ж. Она все сама, и дом подняла, и хозяйство ведет. Ладная девка, рукастая, что ни возьмет, все у ней спорится.
— Городская, а работящая. Повезет же кому-то.
Я шла, не оборачиваясь, и делала вид, что меня это не касается. А у самой, честно скажу, спина сама собой распрямлялась. Слава в деревне зарабатывается медленно, копейка к копейке, и цену ей я знала хорошо.
У кузни, куда я завернула по дороге спросить, не скует ли мне Гаррик лист под выпечку, обнаружился Тим. Сидел на колоде, ждал своего топора из починки. Меня он поприветствовал кивком, детей осмотрел с ног до головы своим прищуром.
— Приоделись, — оценил он.
— Стараемся.
— Она и готовит хорошо— сообщил Тим Гаррику, будто продолжая давний разговор. — Я у ней две недели столовался, так у старосты после ее каши есть не смог. Ложка не лезет.
— Да иди ты, — не поверил Гаррик.
— Вот тебе и иди. — Тим пожевал соломинку.
Гаррик посмотрел на меня с новым интересом, лист под выпечку, противень по-нашему, пообещал к той неделе и запросил по-божески. Сговорились на лепешки и медяки, половину так, половину эдак, ударили по рукам. Реклама, как известно, двигатель торговли, а Тим в рекламе оказался талант, кто бы мог подумать при его-то разговорчивости.
На рынке пришлось делать то, чего я надеялась избежать. Разменивать последнюю серебряную монету.
Медяков у меня не осталось ни одного, а список был такой, что медяками бы и не обошлось. Я выложила серебрушку на прилавок и мысленно с ней попрощалась. Неприкосновенный запас на этом заканчивался полностью. Оставались руки, печь, куры и план для заработка.
Брала я по списку, обдуманно, на оборот, а не на проедание.
Муки взяла полмешка, лучшей, какая была, мука теперь мое сырье, а на сырье не экономят. Соли крупной. Специй набрала с запасом, каких нашлось. Тмина кулек, семени укропного, лаврового листа связочку, перца горошком щепоть. Пару мисок деревянных, простых , есть из чего-то надо, пока свои глиняные не поспеют. Ложек еще две. И таз. Жестяной, мятый по одному боку, зато без единой дырки, я его простучала весь. Таз в хозяйстве вещь незаменимая, хоть стирай, хоть тесто на полсотни лепешек затевай, а мне светило именно такое тесто, если солдатская арифметика не врала.
А у съестных возов, среди хуторских, я нашла то, за чем шла отдельной строкой списка. Сырный воз. Тетка при возе, дородная, в белом переднике, торговала кругами белого рассольного сыра, и я устроила товару полную приемку, отломила пробу, помяла, понюхала, лизнула. Сыр был правильный, упругий, в меру соленый, такой в жару потянется, как надо.
Сердце у меня застучало вприпрыжку. Вот оно. Печь просохла и держит большой жар, масло сговорим сегодня же, а теперь и сыр. Все сошлось, все до последнего, чего я ждала с того самого вечера у костра, когда запах теста унес меня через целый мир на дачную летнюю кухню.
— Круг возьму, — сказала я тетке. — И вперед закажу. Сговоримся, так и по два в неделю брать стану. Понадобится много.
— Много, — уважительно повторила тетка, заворачивая круг в чистую холстину. — Никак запекаешь много, хозяйка?
— Вроде того. Только лучше.
Лавочник, отсчитывая сдачу медью, покосился на детей, смирно стоявших у прилавка, и вдруг выудил из-под прилавка два леденца на палочках, потертых, слипшихся.
— Держите, воробьи. За то, что руками ничего не хватаете. Первые дети в лавке, которые ничего не хватают.
Тишка взял свой леденец с достоинством, Лиля с недоверием, и оба посмотрели на меня, можно ли. Я кивнула. Дожили, подумала я. Дети спрашивают разрешения на леденец. Ну ничего.
Поблагодарили от души.
На обратном пути завернули к Зосе, за молоком и за главным разговором.
— Масло мне нужно, Зося. Сливочное. Постоянно, раза два в неделю по кому. Деньги у меня скоро появятся, могу деньгами, могу лепешками вперед.
— Масло. — Зося вытерла руки о передник и посмотрела на меня со значением. — Никак сдобу затеяла? Для солдатиков поди?
— Для них тоже, — не стала я темнить. Все равно вся деревня узнает через день. — Отряд большой, каша у них казенная, а жалованье живое. Буду печь на продажу.
— Хваткая ты, — с уважением сказала Зося. — Ладно. По четвергам и воскресеньям, сговоримся, чем брать. И вот чего. Сыворотку у мельничихи спроси, она ее свиньям девает, а тебе за медяк ведро нальет. В тесто, сама знаешь.
Ком масла на почин она вынесла сразу, не дожидаясь четверга, и домой мы возвращались груженые, как обоз. Крынка, масло, сыр, мука, таз, в тазу все остальное. Тишка тащил свою долю, пыхтел, но не сдавался. Хозяйство он теперь считал и своим тоже, а свое, известно, не тянет.
Дома покупки разошлись по местам. Мука в темнушку, на балку, специи на полку рядком, я их перенюхала все по очереди и осталась довольна, тмин был свежий, духовитый. Сыр и масло уехали в погребок, под дощечку с колечком, в холод. Таз я торжественно водрузила на лавку у печи. Служба его начиналась немедленно.
До обеда я закрыла еще один вопрос, который висел на мне с самой бани. Зубной.
Порошка зубного в этом мире не водилось, а зубы у детей были, и терять их я не собиралась. Средство медицина знает сто лет, и оно дармовое. Березовый уголь из печи, истолченный и просеянный через тряпицу в тонкую пыль, к нему растертая сухая мята и щепоть соли. Уголь чистит и тянет на себя дрянь, мята освежает, соль держит десну. Щетки я сделала из ивовых прутиков, срезала у ручья, один конец расплющила обушком ножа и разбила на мягкую кисточку. Ива дерево нежное, десны не дерет.
— Углем? — Тишка смотрел на черный порошок, как на подвох. — Зубы? Они же черные станут.
— Белые они станут. Уголь смывается, а грязь с собой уносит. Не веришь, проверь. Ты у нас все проверяешь.Против «проверь» он не устоял, я на это и била. Долго потом ловил свое отражение в ведре и разглядывал зубы, и по лицу было видно, что результат его удивил. С того дня ритуал встал в расписание намертво, утром и вечером, у ведра, и Лилю Тишка проверял сам, по-старшински, заглядывая ей в рот, как заправский фельдшер. Лиля порошка на палочку набирала микроскопически, экономила. Я делала вид, что не замечаю. Экономность у этих детей сидела глубже зубов, ее предстояло вымывать годами сытой жизни, а не углем.