Москва, 1784 год. Август
– Александр, здравствуй друг мой.
– Андрей.
Мужчины обнялись и троекратно расцеловались в обе щеки. Смотрели они при этом несколько настороженно, но понять можно.
Оба они связаны одной и той же женщиной. Один – обманутый муж. Второй – любящий брат. И оба подозревали, что легким разговор не будет.
Но начинать-то надо!
Андрей Иванович Прозоровский его и начал, аккурат после сытного, но достаточно простого обеда. Впрочем, чего в гостях перебирать?
Сашкины чудачества всем известны, и привычка его спать чуть ли не на соломе, и питаться грубой пищей, и в храм захаживать… ладно-ладно! Андрей и сам богослужениями не брезговал, когда ранее спать не ложился.
А бывает и так, всю ночь прокрутишься по балам и приемам, а утром едешь мимо храма, ну и зайдешь к заутрене, а уж потом отсыпаться, честь по чести. Но за Сашкой такого не водится.
Понятно, Вареньке с ним тяжело было. Но чтобы уж снова…
– Саша, понимаю, что говорить об этом тебе тяжело, но Варя приехала к отцу вся в слезах. Слегла, плохо себя чувствует. Говорит, что вы расстались, и в этот раз навсегда.
– Все верно, друг мой.
– Саша… ведь мирили вас пару лет назад. Ну что опять-то? Как так?
Может, сказано было и не очень понятно, но Александр Васильевич Суворов понял и прикрыл обычно яркие, а сейчас словно пылью дорожной присыпанные голубые глаза.
– Андрей, не могу я так! Не могу!
– Саша?
– Варя мне опять неверна. Ладно, один раз, я поверил, что ее случайно сбил с пути мой племянник, но второй-то раз! Сейчас-то она зачем?
Зачем…
Ответ у Андрея Прозоровского был, только собеседнику он не понравился бы. Чего уж там… столкнулись два мира, привычка к умеренности и стремление к роскоши, строгость и беззаботность, легкость и тяжеловесность. И, предсказуемо, не получилось ничего хорошего.
«Они сошлись, волна и камень, стихи и проза, лед и пламень…» – поэт еще не написал этих строчек, но они таки сошлись, только с той разницей, что ударили друг в друга два огня. И – спалили друг друга дотла.
Это Андрей и видел в глазах своего шурина.
И Варя сейчас лежит, словно мертвая, в комнатах.
– Она в тягости.
– Это не мой сын.
– Ты можешь знать так точно?
Не мог, конечно. Но сомневался и колебался.
– Знаю.
– Ты их… застал?
– Нет. Но и того, что я знаю, мне достаточно.
– Так может, и не было ничего?
– Ее любовник сам хвастался в собрании, и письма ее показывал, рука там Варюшина.
И вот это горькое «Варюшина» сказало Андрею больше, чем что-либо другое.
Любит.
И горюет, и больно ему сейчас, и старается он эту любовь вырвать из сердца… скорее всего, ему это удастся со временем. Но…
– Саша, я понимаю, что ты оскорблен, и обижен, но… что говорит сама Варя?
– Варя никогда не могла мне лгать. Пыталась, конечно…
Увы, и это тоже. Варвара Ивановна Прозоровская не отличалась высоким интеллектом, и пойманная на вранье, заливалась мучительным румянцем. Андрей всегда мог понять, когда она лгала, так и Александр не глупее.
– То есть просто слова. И ты готов разрушить ваш брак вторично[4].
– Третьего раза я не выдержу, Андрей.
И такое лицо было у Александра, что Андрей понял. И пожалел.
Ему и первый-то раз тяжело было простить, с его умом, гордостью, самолюбием, с его характером, который из хилого и болезненного юноши сделал блестящего военного. А второй раз каково?
Это при том, что он отчетливо понимает, будет и третий, и четвертый… Варя не плоха, она просто так воспитана. Она даже не поймет, в чем проблема, и пожмет своими белоснежными плечами. Она же не запрещает мужу любовниц и амуры на стороне? Так почему не дать ей немного свободы?
Что она такого делает? Все вокруг так поступают, и отец, и мать, и вообще… ВСЕ!
– Саша, а что будет с Наташенькой?
– Я определил ее в Смольный. Лично поговорил с Софьей Ивановной, Наташа будет там на особом положении.
– Смольный!
Об этой идее императрицы Андрей слышал. Только вот прекрасно понимал, что вырастить идеальных жен… нет, не получится.
Можно дрессировать как угодно, но потом, когда девушки получат свободу, начнется… да что-то страшное начнется! Огурец когда попадает в рассол – просаливается. Не бывает такого, что раствор становится пресным от попавшего в него огурца.
Так и тут.
Скорее, наоборот, попав в легкомысленное общество, большинство девушек радостно отбросят все привитые им нормы и правила и жадно кинутся в пучину удовольствий. А строгая изоляция на девять лет, которой их подвергают, закончится тем, что они не научатся разбираться в людях. И попадутся на крючок к первому же подонку.
Вслух Андрей этого не сказал, просто покачал головой.
– Ты сломаешь ее. Саша, остановись!
– У меня нет выбора, Андрей. Одной сестре я ее не доверю, вторая сама отказалась.
– Я…
– Варвара?
Андрей вздохнул.
Отказать сестре видеть дочь он не мог. И равно не отказал бы племяннице в визите к матери.
– Я не хочу, чтобы Наташа выросла такой же лживой и легкомысленной, как ее мать. Я ее люблю.
– Ты ее погубишь[5].
– У меня нет другого выбора, Андрей. Ты останешься у меня погостить?
– Если тебе не в тягость будет меня видеть?
– Нет, что ты. Я рад твоему приезду.
Андрей кивнул.
– Может, неделя или две, ты не будешь против?
– Я буду рад. Иногда становится тяжело… Скажи, ты не откажешься передать записку своему отцу?
– Конечно. Что ты хочешь?
– Верну ему приданое Варю… Варвары. Пусть живет как знает, я не вправе более им распоряжаться.
– Я понимаю. Я передам.
– До зимы я поживу в имении, а потом поеду в полк. Я написал прошение в Синод, но ответа пока не получил.
– Скорее всего, тебе откажут. Ведь ты не сможешь привести свидетелей, никто не признается в прелюбодеянии…
– Тогда кинусь в ноги императрице. Буду умолять! Я так больше не хочу. Не смогу.
– Что ж. Я не скажу, что я это одобряю, но я поговорю и с отцом, и с Варварой. Хотя ей сейчас плохо, она тяжело носит ребенка.
– Два раза она детей скидывала.
– Она жаловалась, ей тяжело в постоянных походах. Но она старалась, Саша, она старалась.
– Ноша оказалась ей не по силам.
– Да.
А где-то в Москве, в доме князя Прозоровского, лежала женщина. Лежала и даже почти не капризничала, сил не было ни на что. Ни на крики, ни на истерики…
Ребенок ворочался под сердцем, а ей было просто плохо.
Не душевно, а физически.
В двадцать первом веке сказали бы – сильный токсикоз третьего триместра, осложнения на сердце, сосуды… да там бы врачи с несчастной не слезли и госпитализировали до родов!
А здесь лечили пиявками и припарками.
Порошками и пилюлями из неизвестных науке зверей. Или, наоборот, слишком хорошо известных.
Только вот не помогало.
Ей было ни до кого.
Отец, брат, муж, дочь… все было безразлично сейчас Варваре. Она просто ждала, когда ее мучения закончатся.
Сознание вернулось резко, одним ударом. Вот ее не было, а вот Варя уже ощущает боль, ощущает, что лежит на чем-то мягком, память возвращалась медленно, по капле.
Квартира, идиотский спор, тот белобрысый дурачок, такси…
Она и правда упала? Ох, елки-иголки! Это плохо. Нет, даже не так. Это – ПЛОХО!
Варя в этой жизни может рассчитывать только сама на себя, и должна она быть со всеми конечностями, целая, не больная, желательно не изуродованная. Ей еще работать и работать. И семью создавать, и детей рожать!
Дети…
Сын и дочь…
Подсознание вильнуло хвостом, хотя Варя точно была уверена, что никаких детей у нее нет.
Варя открыла глаза.
Открывались они, надо сказать, с трудом. И ощущения были – словно ее грузовик переехал. Больно.
А это – что?
Стоило немного приоткрыть глаза, как они распахнулись уже на полную. Варя могла увидеть над собой беленый потолок больничной палаты. Порыжевший от времени потолок общаги. Но такое?
Ее кто-то в Эрмитаж затащил? Шутнички фиговы!
Здоровущая кровать ощущалась как полный провал. Ортопедический матрас? Нет, не слышали. Ощущение было отвратительное, Варвара словно тонула в этом мягком. Золоченые столбики были искусно вырезаны из дерева, над кроватью висел балдахин… как швея, Варя могла оценить и сложность, и стоимость.
Она себе такой не позволит никогда. Даже если у нее найдется пара лишних миллионов – все равно нет! Роскошно, шикарно, безумно расточительно! Одна ткань чего стоит… Видно в полумраке было плоховато, но, кажется, это парча?
В полусумраке (нормальную лампочку вкрутить нельзя было?) виднелись очертания каких-то громоздких предметов. Кажется, тоже с позолотой?
– Никак, очнулись, барыня?
Варя окончательно выпала в осадок.
Кто? Что?
Она бы и спросила, но пересохшее горло отказывалось воспроизводить нормальные звуки, наружу вырвался только хрип.
– А вот сейчас я водички подам, испейте!
Варя послушно ждала, пока в поле ее зрения появится тетка лет пятидесяти, или даже того больше. Сильная рука помогла приподняться, отчего боль снова пробила всю нижнюю часть тела, к губам поднесли чашку, и Варя принялась пить. Вода была ледяная, вкусная, без малейшего привкуса или запаха хлорки, она отметила это машинально. Задержала взгляд на женщине.
Та тоже выглядела странно.
Темные волосы густо пересыпаны сединой, лицо в морщинах, теплые карие глаза глядят участливо и спокойно, руки, такое ощущение, никогда не слышали о маникюре. Одежда?
Платье самое простое, без украшений, серое, сверху фартук, полотно достаточно грубое, домотканое – винтаж? Ноги Варя не видела.
– Еще водички подать, барыня? Али лекарство, медикус оставил?
– Воды…
Свой голос Варя тоже не узнала. Раньше голос у нее был достаточно высоким, звонким, сейчас же было что-то ближе к контральто. Глубокое, грудное… с сильной поправкой на отвратительное самочувствие.
Все равно – это был не ее голос!
Варя перевела взгляд на свое тело. И прикусила губу.
Грудь точно была не ее. У нее был минус первый размер, и вообще, она худая и тонкая. А тут под одеялом просматривается крупная дамская тушка. Грудь торчит… тут размер четвертый, а то и пятый, не меньше. Сильно закружилась голова.
Варя вцепилась в единственную доступную ей реальность – и приникла губами к чашке с водой.
Холод чуточку прояснял мысли, – жаль, нельзя попросить воды ей вылить на голову. Или…
– Умыться бы…
Женщина строго закачала головой.
– Никак вам нельзя, барыня! Медикус строго запретил, сказал, ежели оправитесь от горячки, то лежать вам еще месяц. А то и кровь пустить придется. Я барину скажу, что вы опамятовались, так он, может, за ним еще раз пошлет.
Варя внимательно вслушивалась в речь.
Это явно русский язык, только какой-то… архаичный? Она все понимает, но сам выговор, ударения, опять же, вот это – барыня? И намек, что где-то рядом еще и барин бродит?
Жизнь в семье алкоголиков приучает и быстро соображать, и помалкивать, и чувствовать людей, да хоть по шагам предугадывая настроение взрослых, и вообще – дураки в таких семьях не выживают. Варя не просто выжила, она смогла окончить школу, хоть и без медали, но с хорошими результатами, она поступила в техникум после одиннадцатого класса, причем сама и на бюджет, она уже отучилась два года, ей осталась самая малость и диплом, она уже подрабатывает в ателье, и ее собираются там оставить, она уже начала прощупывать почву насчет снять комнатку…
Мозги у нее не просто были – они использовались по назначению!
Так что Варя прекрасно понимала – происходит что-то неясное. И выбрала самый простой вопрос.
– Сколько я лежу?
Откинулась на подушки, оглядевшись, заметила в углу здоровенные часы. В человеческий рост, золоченые, с маятником – такие на человека уронишь, в них же и похоронишь, вместо гроба сойдут!
– Да уж, почитай, неделю, как ро́дили…
– Б…!
Другого слова Варя подобрать не смогла. Она тут еще и ро́дила? Это что за квест? Она не подписывалась! Верните ее обратно, в родную общагу с тараканами! Да что там, она даже на клопов согласна, но – родных!
Хотя, кажется, и тут они тоже есть? Чего-то у нее чешется…
Женщина смотрела с опаской, и Варя прикрыла ресницы. Требовалось очень тщательно подбирать формулировки, чтобы не погореть. Впрочем, ей не привыкать. С родителями тоже так приходилось. И не только с ними!
– Какой день сейчас?
Вопрос логичный, не должна женщина удивиться.
– Да уж двадцать четвертое сегодня, матушка.
Двадцать четвертое – чего?! Но тут Варя спрашивать не рискнула, дата – понятно, но месяц-то поменяться не должен?[6]
– Ребенок?
– Жив-здоров сыночек ваш, уж и батюшка Онисим приезжал, окрестили Аркадием! Аркадий Александрович Суворов, барыня! Красиво так! Батюшка ваш лично крестил, все присутствовали, и братец ваш, Андрей Иванович, были, и супругу вашему знать дали…
– И что супруг?
Мозг работал, анализировал, прикидывал варианты.
Кто считает, что швеи обязаны быть глупыми? Хорошо. Они глупые. А вы возьмите журнал с выкройками, пересчитайте их на свою фигуру и сшейте красиво себе хоть юбку! Уже засомневались в своем героизме?
То-то же!
Пока Варя могла точно сказать, что она тут барыня (уже хорошо, до 1917 года любой, кто не был барином, стоил весьма дешево), что она явно у родителей и что у нее есть муж.
И где этот, безусловно, достойный человек? Жена родила, жена неделю в горячке, а от него ни слуху ни духу?
Развод…
На всплывшее слово Варя внимание обратила. Развод? Посмотрим…
Суворов?
Что ж, фамилия ее известна. Имя мужа…
Варя откинулась назад на подушки.
Александр… Суворов?
Брат – Андрей Иванович. Отец – Иван… кто?
– Нет пока ответу, барыня. Батюшка ваш гневаться изволил.
– Сына… хочу видеть.
Тоже логичное требование. Но почему так удивленно смотрит тетка?
– Я сейчас, барыня.
– Хочу, – надавила голосом Варя. Ей требовалось время полежать и осмыслить происходящее.
Служанка вышла. Варя проводила ее взглядом и откинулась на подушку. Пощупала материал. Лен, с вышивкой, не пришло еще время шелковых простыней? Или наоборот?
Ах, неясно, ничего не ясно! Между прочим, она и вот это затеяла, чтобы увидеть хоть кого-то! По платью служанки ничего не скажешь, а история костюма у них была. Варя учила.
Кто-то другой мог позволить себе прогуливать, валять дурака, надеяться на авось. Варя получала повышенную стипендию, и эти крохи были ей важны. Более того, она понимала, что пробиваться придется самой. Не бывает для нее лишних знаний! Ни капли!
Долго ждать не пришлось, в комнату степенно вошла тетка неохватных объемов. Если у Вари в этом теле была полноценная четверочка, то тут, наверное, восьмерка, не иначе. Кормилица?
Логично. До аптек и смесей дожить надо, а если мать в горячке, так ребенку-то все равно кушать надо? Варя уже поняла, что это явно не ее время.
Почти такое же серое платье, белый фартук поверх него. Материя грубая, но чистая, – нет, клопов тут нет. И вшей нет. Пахнет… да, тетка пахнет молоком, хлебом, чем-то кисловатым, но не воняет. И в руках ее кулечек из кружев.
– Сын…
Шепот вышел вполне себе слабым и страдающим. Кормилица тут же растянула губы в улыбке (стоматологов тут явно нет) и заворковала сладеньким голосом:
– А вот и барин наш, Аркадий Александрыч. А кто это у нас такой хорошенький? Кто такой крепенький?
Перед Варей оказалось лицо недельного ребеночка. Малышей она не слишком любила, но и не боялась, поэтому улыбнулась. Протянула руку (больно, но терпимо), коснулась детской щечки.
Ребенок приоткрыл сонные глаза.
– А вот наша мамочка, – заворковала кормилица, – вот наша барыня Варвара Ивановна, любимая, ну-ка, посмотри…
Чего там смотреть? Ребенку пока только тепло нужно…
– Кушает хорошо?
– А то как же, барыня. Кормим, пеленаем, крепыш такой, да голосистый.
Варвара Ивановна. Суворова.
– Береги его. – Варя откинулась на подушки. – Я пока… плохо мне… ты сына побереги.
Женщина выпрямилась.
– Как есть исполню, матушка-барыня.
– Иди…
Кажется, пока все правильно, потому что бабы были спокойны. Варя откинулась на подушки, пытаясь собрать мысли в кучку.
Пока служанка закрывала двери, подняла с покрывала руку, еще раз осмотрела – крупную, пухлую, со следами от перстней, и прикрыла глаза.
Кажется, она попала.
Лежать было больно и неприятно, внизу болело, вверху тоже подергивало, слабость, головокружение, тошнота – все в комплекте. Может, именно из-за паршивых ощущений Варя и не страдала духовно? Вот уж воистину: задница болит – голове легче. Наоборот, вроде как, тоже, но сейчас ей не до душевных страданий и переживаний. Выздороветь бы, чтобы перестало так все дергать, уже радость будет!
Но допустим, она не загнется от горячки и встанет на ноги. А дальше-то что?
На ногах же не просто у кроватки постоять, на них куда-то идти надо. А куда?
Варя задумалась. Размышления помогали отвлекаться от очередного приступа головокружения.
Что ж, свое имя она знает. Она – Варвара Ивановна Суворова. Спасибо хоть сразу сказали, люди добрые. Что еще она о себе знает?
Имя отца, мужа, сына. Брата. Знает, что был тут какой-то медикус, что лечили ее кровопусканиями.
Что с ней случилось?
После всего того потока фантастики и фэнтези, который хлынул на рынок, Варя особо не дергалась. Кажется, она попала? Ну… а может, и такое бывает? Никто ж не возвращался, не говорил, как там, после смерти? В своем родном мире она попала под такси, в этом мире умерла Варвара Ивановна. И душа Вари из двадцать первого века попала именно сюда.
Допустим.
Первый попаданец, если брать «Янки при дворе короля Артура», попал вообще всей тушкой. Да-да, Варя знала, кто это такой, и ничего тут нет удивительного. Дома родители, ужратые в хлам, у бабки-деда ей всегда работу находили, а где можно побыть спокойно? Да в школе!
Просто так слоняться не дадут, а если в библиотеке сидишь, так и ничего. И домашку спокойно можно сделать, и почитать чего дадут. Библиотекарь, она же по совместительству и учитель литературы и русского языка, Варю и приохотила к книгам.
Варя и читала.
Что-то с компьютера, что-то просто так; конечно, фантастика и фэнтези ей нравились больше Чехова и Достоевского, а детективы были интереснее Толстого, а вот сейчас она об этом и пожалела.
Хоть знала бы, что и куда.
Хотя примерно она и так догадывается.
Если это ТОТ Суворов.
А если не тот?
Варя откровенно не помнила ничего о личной жизни известного полководца. Вот вообще.
Вроде как Париж он брал, Измаил брал, турок пинал, поляки его очень не любят, в Италию ходил, при Екатерине был первым полководцем, при сыне ее попал в опалу, да так и умер? Учебники истории на этот счет откровенно слабоваты[7].
Полководец он, конечно, великий. Это хорошо. А все остальное?
Семья, дети, внуки? Тишина…
Почему?
Что было неладно у полководца в личной жизни, почему так скромно молчат историки? Может, в другой версии она должна была умереть при родах, да и ребенок ее мог не выжить? А в этой – попала в тело ее душа?
М-да, попала…
Одно утешение, что дворянка. А в остальном – внешность пока неизвестна, но явно не хрупкая фея, возраст тоже явно за двадцать, и еще леший его знает, какие болезни идут в комплекте с тушкой. Зубы… нет, вроде зубы все целы. А кариес?
Вот кариес есть в любом мире, при любых властях и во все года, а лечить его тут как? Зубы драть?
Ох, как все печально-то!
Зубы надо чистить. Жаль, она не медик, а то открыла бы тут свой кабинет. Но – нет. Крови Варя не боялась, но и не любила, а больные… не хватало у нее терпения ухаживать за кем-то. Просто не тот характер. Поэтому, кстати, и в медколледж не поступала.
Варя была практична. Она понимала, что специализация ей нужна вечная, чтобы всегда кормила. А что люди будут делать всегда? Есть. Пить. Лечиться. Одеваться.
Вот, с медициной не срасталось. С «есть-пить»… Варе готовить нравилось. Но не массово, а для себя и под настроение. Одно дело – взять какой-нибудь симпатичный рецепт и сделать все для себя, а другое – вкалывать у плиты всю жизнь, конвейером. Нет, на такое она не способна.
А вот одеваться…
Швейная машинка – штука не громоздкая, не семнадцатый век. Ее всегда можно взять с собой, везде поставить, практически везде, а шитье… не платья, так штаны, не штаны, так шторы, не шторы, так ремонт – работа найдется, только не ленись и не перебирай! И в декрете можно работать, и в любой точке планеты, и сопутствующих умений у Вари хватало. Да-да, в колледже были курсы, только не ленись посещать, а Варя не ленилась. Она и макраме умела, и вязать, и вышивать, в том числе и лентами, и даже к кружеву примерялась, но времени не хватило. Из бисера плела, золотом по бархату и то шила, научилась![8]
Эх, невыгодный попадос. Вот другие, как приличные люди, попадают к драконам, или там магам, и сами бонусы получают, и омолаживаются так, что поп-звезды завистливо плачут в уголочке. А она чего?
А у нее, кажется, все плохо.
Ну и ладно, могло быть и хуже. Тут у нее хоть в родне алкоголиков нет? Зато, судя по балдахину, есть деньги. Много. Это плюс, а остальное – разузнаем и наверстаем.
А пока – лежать и выздоравливать.
Варя устроилась поудобнее и прикрыла глаза. И тут же провалилась в сон.
Милый мой батюшка!
Умоляю Вас забрать меня отсюда!
Здесь темно и страшно, и принуждена я жить в комнате с несколькими десятками других девочек, отчего не могу нормально спать. Кормят тут ужасно, и я уже несколько раз простужалась, потому что сквозняки в здании немилосердные!
Батюшка, прошу, ежели осталась в Вас хоть капля ко мне милосердия, не оставляйте меня тут! Девочки тут пустые и злые, и невозможность остаться наедине с собой даже во время молитвы убивает меня.
Я вынуждена во всякое время притворяться, во всякое время лгать, равно как лгут и нам. Пусть говорят, что воспитывать нас должно лаской, глаза у них злые, и им нет до нас никакого дела!
Ах, есть девочки, которые из совершенного сиротства обретут здесь свое счастье, но у меня есть Вы, мой отец, и есть маменька, и я умоляю Вас!
Заберите меня отсюда, мне плохо здесь, плохо, ПЛОХО!!!
Молюсь о Вас ежедневно и ежечасно
Покорная дочь Ваша Наташа.
Что самое страшное в болезни? Не знаете?
А вот Варя сообразила. Самым жутким был информационный голод.
Для человека двадцать первого века, который и в туалете не расстается с телефоном, умудряясь и там проглядывать ленту новостей, просто лежать и болеть было невыносимо! Ни почитать, ни послушать…
Варя взбунтовалась на третий день.
Отец, кстати, так и не пришел ее навестить, это давало повод для подозрений. Кажется, папе наплевать на дочку? И брата она не дождалась.
Сына, по ее приказанию, приносили два раза в день, Варя клала его рядом с собой, лежала, привыкала. Это – ее малыш. Молока у нее не было, наверное перегорело, так что кормилица пока останется. Кстати, выгодная сделка. Роды она не помнит, а ребенок есть. Хоть что-то хорошее; Варя читала, что рожать – больно.
Кормилица и служанка переглядывались между собой, но лишнего не говорили.
Чудасит барыня, ну так и пусть ее. Не дерется, никого на конюшне пороть не велит, вот и ладно. А что к ребенку тянется, так мать же… может, и у нее какая любовь есть? Живой же человек?
Малыш тоже привыкал к матери, узнавал родной запах, голос…
Но этого же мало! МАЛО!!!
Так что Варя потребовала газету.
Исходила она из простого принципа. Если есть страна, будут и газеты. И можно из них почерпнуть хоть какую информацию.
Ага, размечталась!
Реформы образования Варя не учла и, получив в свои руки «Санкт-Петербургские ведомости», смотрела на них, как баран на новые ворота.
Увы.
«Еры», «яти» и прочие весьма нужные буквы просто рябили в глазах. Единственное, что «порадовало», и то весьма сомнительно, это дата.
Ну, здравствуй, восемнадцатый век. На дворе стоял август. Конец августа 1784 года.
Получив эту информацию, Варя опять задумалась.
Даты она учила, хотя бы в первом приближении, и кое-что помнила.
Сейчас на троне Екатерина Вторая. Это хорошо, она не дура, и страна при ней жила… ладно, более-менее стабильно? Кажется… или нет?
Войны точно были. С турками были, Суворов куда-то ходил через Альпы, в Париж ходил!
О, Париж!!!
И не в смысле романтики и красоты. А в смысле… Великая, елку ее палкой, французская революция! Бастилия пала? Пала! И аккурат в 1789 году. То есть через пять лет?
А потом… упс!
Потом будет беда.
Наполеон-с!
Вот о чем Варя отлично знала, так это о корсиканце. И нет, ничего хорошего она о нем сказать не могла. Великий человек?
Может быть. Только вот Варя знала о нем, что от Наполеоновских войн в России умер каждый шестой человек. Триста тысяч военных, русских военных, а сколько мирных людей? Убитых, умерших от голода после «реквизиций»? Их кто считал?
Нет?
Крестьяне еще нарожают?
Нарожали. И память оставили.
Допустим, Варя дворянка, ей проблемы не грозят, но… все равно неприятно. Начнем с того, что у нее тут ребенок. И муж. И вообще, она должна такую пакость, как Наполеон, оставлять своим детям?
Варя серьезно задумалась.
Кто знает, что бы она решила и что придумала, мимоходом листая газеты и с боем продираясь сквозь орфографию восемнадцатого столетия, но сомнения женщины раз и навсегда развеял ее папенька. А именно – князь Иван Андреевич Прозоровский.
Варя пока еще не вставала, разве что до ночной вазы и обратно. Видимо, потому папенька и решил навестить неразумную дщерь. Вошел, опираясь на трость, опустился в кресло.
Мебель жалобно скрипнула.
Иван Андреевич был одет по-домашнему, как было принято говорить – неглиже. Варя легко опознавала и жилет, и шлафрок, учила в истории костюма. Правда, мех… это соболя? И бархат, и золотое шитье, – стоит шлафрок, похоже, весьма и весьма дорого. Да и сапоги на ногах у папеньки, даром что домашние, расшиты золотом и украшены явно не стразами Сваровски, не родился еще Даниэль, еще лет сто до его рождения.
Парика папенька не надел, и Варя отлично видела «три седые волосинки в два ряда». Кровать достаточно высокая, а вот кресло – низкое. И папенька ростом с сидящую собаку.
Весь обвислый, брылястый, дышит как загнанный мопс, и вообще чем-то на мопса и похож. Собака-то симпатичная, а вот папеньке не повезло.
Сидит, смотрит. Может, Варя должна что-то сказать?
Ладно.
– Поздорову ли, папенька?
Папенька мощно прочистил нос и соизволил заговорить.
– Мужу твоему я отписал сразу же по рождении сына. И получил наконец ответ[9].
Варя смотрела молча.
А что тут скажешь? Дай почитать?
– Сына он своим не считает, тебя видеть не хочет. Дура! Дочь твоя направлена им в Смольный под личное руководительство мадам де Лафон. Прошение его в Синоде, конечно, отклонят, развода у вас не будет…
Варя молча слушала.
Картина получалась нерадостная.
Кажется, она – то, что в двадцать первом веке ласково называют «светская бледи»? Простое название домыслить тоже несложно. Папенька разошелся и метал громы и молнии.
Понятно.
Если б блудящая дочка померла при родах, можно было бы и сына папеньке его протолкнуть или вообще объявить его мертвым, чего там! Крепостным больше, крепостным меньше!
Дочка не померла. И даже шашни свои скрыть от супруга не смогла, так что муж ребенка признавать не готов. Прошение о разводе он подал, но это уж вовсе позор для всех Прозоровских, Иван Андреевич с кем надо пошепчется, и развода не будет.
Варя сосредоточенно размышляла.
– Где же мне жить…
Отец засопел еще сильнее.
Дочь ему нужна была в доме примерно как таракан на макушке, но ведь дочь же! Не выгонишь! В имение ей хода нет, Алексашка с ней разводится и видеть ее не хочет, в городской дом – тоже…
– Покамест у меня поживешь. Там посмотрим…
Варя кивнула. И принялась благодарить папеньку за его любовь и милосердие. Усердно благодарить, пока папенька не заулыбался. А что?
Ласковое слово – оно и кошке приятно, не то что отцу.
Варя приходила в себя достаточно долго. Обычно она не болела вообще, а тут две недели – в лежку. И потом еще почти месяц ходить по стеночке и пошатываясь.
Болело – от ушей до пяток. Вроде бы уши в процессе и не участвовали, а поди ж ты!
И снизу болело особенно сильно. Варя о родах знала из интернета, но сильно подозревала, что ТАМ у нее могло и порваться, и… и что угодно! А вот как ее лечили – вопрос. Если даже руки в этом веке лекари мыли не ДО, а после больных. Понятно, она чуть не загнулась от родильной горячки.
Да и загнулась, собственно. Душа-то уже не та!
Тело, кстати, она оценила. Зеркала тут были, и не самые плохие. Жуткое сооружение с забавным названием «псише» отражало почти всю Варвару Ивановну[10].
Варя была этим телом довольна. Рост чуть выше среднего, фигура – то, что можно назвать «кровь с молоком», бюст, попа, длинные ноги, при этом тонкая талия. Даже несмотря на роды – тонкая. Не хуже, чем у нее в той жизни было. Даже лучше, Варя в свое время мечтала о большой груди, а тут – получите. И лицо не подкачало. Глаза большие, карие, волосы шикарные, лицо чем-то похоже на то, что у нее было, но симпатичнее. Варя за время болезни похудела и сама себе весьма нравилась. Да, помоложе бы! Но берите, что дают, а то ведь могут и добавить с размаху!
Возраст?
Ладно-ладно, с возрастом намного печальнее. Телу было тридцать четыре года от роду. А это, простите, не двадцать и даже не двадцать пять. Но здоровье железное, зубы все свои и на месте, так что… плевать! Еще лет тридцать – сорок, а то и пятьдесят у нее впереди есть. А значит, надо предпринимать усилия заранее. Даже если тридцать лет плюс – это 1814 год. Наполеон испохабит ей последние годы жизни? Не пойдет! А если Варя дольше проживет? Если будут проблемы у ее детей? Не-не, так мы не договаривались! Варе хотелось жить хорошо. И она своего добьется!
Варя тщательно, по крупицам, собирала информацию
Попросила газеты и журналы, потом пришла к отцу и попросила еще раз. Чтобы папенька выписывал какую-никакую периодику, а то выезжать она никуда не может, а знать, что в мире творится, – хочется.
Слова она подбирала очень тщательно, просила умильно, опять же книжки – это не золото и не бриллианты, не платья и выезды, так что папаша согласился.
И Варя принялась читать. Читать, слушать, освоила науку подглядывания и подкрадывания, благо слуги между собой в людской разговаривали, и на кухне тоже, и просто, если выглянуть в окошко, можно много интересного услышать.
Главное было не показывать виду, если что, барыня тут не стояла, и не слушала, и ничего не слышала, просто мимо проходила. Или мимо крокодила? Неважно!
Картина получалась вполне приятная.
Женщины в этом времени и месте были вполне свободны. В рамках – как договоришься с мужем. А иногда и договариваться не приходилось. Вдовы были свободны в своих действиях, девушек, конечно, выдавали замуж, ну а замужние женщины…
Варя готова была долго смеяться над своим положением. Только смех получался сквозь слезы.
Оказалось, что муж с ней разводится из-за неверности, а отказывают ему потому, что это не причина для развода. Вот если б «стрелки на полшестого» или безумие какое – другое дело. А неверность – ерунда!
Тут смех и начинается.
Сейчас, вот прямо тут, считалось, что если у женщины есть голова, то у нее обязательно есть любовник. А у мужчин, соответственно, любовница. А если нет – то почему? Ты что, урод(ина), что на тебя никто не позарился? Это было не только по Европе, эта зараза душевно добралась и до России. И чего удивительного, если Екатерина Вторая воспитана в европах, а там блуд – это образ жизни. Тут уж каков поп, таков и приход. Гуляли все. А князь Потемкин-Таврический, да, тот самый, не только был фаворитом императрицы, но и любовниц за собой возил. Даже в походы. И было их – легион. Так что Варвару (ту) можно было понять.
Все гуляют, и она гуляет. И что? Она ж мужу мешать не будет?
Это смех. А вот потом добавляются слезы. Потому что замужем Варвара оказалась именно за тем самым. Суворов был – тот.
И это ж надо умудриться, в местном борделе умудриться выйти замуж за единственного умного, серьезного, верующего мужчину с характером, который не понимал и не принимал супружеских измен!
Цинично говоря, вышла б местная Варвара замуж да хоть за того же Потемкина – устроились бы наилучшим образом. Да за кого угодно!!! Но нет! Надо ж найти было дочке-гулене такую белую ворону? Любой другой, да даже Варенькин папашка местный, все бы отлично понял!
А этот – нет!
Вот как тут не взвыть с досады? Сама Варя и взвыла бы! Ну обидно ж!
Вот она бы за такого замуж пошла, а что? Не дурак, сам работает, зарабатывает, состоялся со всех сторон, изменять не будет, жену-детей любит… ладно! Жену – любил. Генерал, орденоносец, и прочая, и прочая. Красота?
Для нее – да. А для ТОЙ Варвары – печалька. Гулять не дают! И получается она среди подруг, как белая ворона. Ну и…
Не только в воронах дело, а и в привычке к разнообразию.
Как Варя поняла, замуж эту тушку выдали аж двадцати трех лет от роду. И?
Найдутся идиоты, которые поверят, что в восемнадцатом веке Варвара Ивановна выходила замуж девочкой? Тут и без мужа начинали! И не стеснялись! А муж ей достался все больше по гарнизонам и баталиям, а ей, простите, и хочется, и можется, и все вокруг так делают.
А еще погулять хочется. А муж ее за собой в походы тащил!
Два выкидыша, как с куста! Этого-то малыша, боялись, скинет! Может, потому все и обошлось, что Варвара Ивановна почти всю беременность у папеньки в Москве просидела? Тихо и практически дома? Пара выездов не в счет, это ж по городу, а не фиг знает куда? И Москва сейчас не столица, а захолустье. Столица – Петербург. Москва – тихий угол. Кое-какая жизнь тут кипит, но все равно, и дома пониже, и асфальт пожиже, и асфальта-то еще нет!
Так что…
Кто прав, кто виноват, судить не нам. Но вот развод – и ныне там.
Аркадия, кстати, Варя качала и тискала каждый день.
Ее сын.
Как же это странно!
Малыш открывал темные глазенки, пускал пузыри, кажется, даже узнавал маму. Хоть тут было все в порядке.
В остальном же…
Нет, до порядка там было грести и грести.
Отец Варвары продолжал переписываться с ее супругом, тот настаивал на разводе, а жить на что? А кушать что?
Для Вари, которая всю жизнь ни от кого не зависела и обеспечивала себя сама, это положение было реально ужасным. На повестке дня стоял вечный вопрос – что делать?
Чернышевский еще не родился, но кушать хотелось уже сейчас. А еще больше хотелось свободы и независимости. Так что Варя составляла планы и сама их браковала. И опять думала, думала…
Милая тетушка моя, Анна Васильевна!
Умоляю Вас поговорить с отцом!
Когда не желает он видеть меня в своем доме, не могли бы Вы забрать меня к себе? О, умоляю, тетушка, за что неповинная я томлюсь в этой обители? Девочки здесь злы и нещадно дерутся между собой за сладкий кусок или ласковый взгляд, за новую ленту… иногда мне кажется, что это место ненавистно мне и я готова выбежать в сад и кричать в голос! За что карают меня столь беспощадно?
Умоляю!
Заберите меня отсюда!
Я тут сойду с ума…
Племянница Ваша, несчастная Наташа!