Ночью спала плохо, не только из-за задувавшего в щели окна холодного ветра, но и из-за странного бубнежа справа и пугающего шарканья над головой перемежавшегося хриплыми вскрикиваниями. Мои соседи медленно, но верно, сводили меня с ума.
Под утро забылась тяжёлым, вязким сном. И снилось мне…
Фёкла пришла поздно вечером, когда уже зажгли свечи. Постучала тихо, Саша окликнула, и она вошла.
Выглядела девушка плохо. Осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами и платок повязан низко, почти до бровей. Встала у порога, смяв в руках передник, и молчала.
«Фёкла, что случилось?»
Служанка, чуть помедлив, начала сбивчиво, глядя в пол, рассказывать. Андрей Алексеевич, ещё летом, говорил, что любит её, что всё будет хорошо, и он поговорит с батюшкой… Саша слушала, и с каждым сказанным Фёклой словом у неё всё сильнее холодело внутри.
«Ты говорила с ним?»
«Говорила, барышня… Он сказал, что я сама виновата».
Саша встала, подошла, взяла её руки в свои и крепко сжала.
«Я помогу. Слышишь? Непременно что-нибудь придумаю».
Фёкла не ответила и, всхлипнув, прошептала:
- Батюшке не вынести такого позора… Простите меня, барышня.
Утром её нашли бездыханной в каморке за бельевой комнатой.
Саша стояла в дверях и, едва сдерживая отчаянный крик, смотрела на свою дорогую Фёклу, решившую уйти вот так, побоявшись осуждения общества и не желая подобного ещё нерождённому ребёнку.
Картинка резко сменилась: вот Александра идёт по коридору парголовского дома к бильярдной, где любил засиживаться двоюродный брат в свои редкие визиты.
- Сашенька, какими судьбами? - обернулся красавец блондин с прозрачными голубыми глазами.
Девушка замялась, она всегда чувствовала себя неуютно рядом с Андреем.
- М-мне нужно с тобой поговорить, - она судорожно сцепила пальцы, набираясь смелости. - О Фёкле.
Он помолчал секунду, потом холодно улыбнулся:
- И что же она?
- Ты знаешь что, - голос девушки срывался, она едва удерживала рвущиеся наружу рыдания, - Фёкла покончила с-с собой из-за тебя. Ты бросил её, хотя обещал…
- Господи, Саша, - молодой человек поставил кий и развернулся к ней полностью, - ты серьёзно пришла ко мне с этой ерундой?
- Она умерла… Андрей…
- Что ж, значит, туда ей и дорога. Такой девке, раздвигающей ноги от одного ласкового взгляда, там самое место.
У Саши потемнело в глазах.
- Да как же ж… Я… я… пойду к графу Бобринскому! Напишу в газеты… - девушка невольно сделала шаг назад, стараясь не встречаться с ним взглядом.
- Она была прислугой, - перебил Андрей жёстко, - забывшей своё место. И ты, кузина, тоже, кажется, забываешь своё, раз явилась сюда с подобными речами.
Мужчина резко шагнул к ней, и Огонёк, дремавший у неё на плече, беспокойно переступил лапками, встопорщил перья.
Саша не успела среагировать, как Андрей протянул руку и молниеносно сдёрнул птицу с её плеча. Огонёк пискнул, забился, а через секунду обмяк.
Андрей разжал пальцы и тельце попугая упало на пол, ему под ноги.
- Глупая птица, - фыркнул он пренебрежительно. - Много шумела.
Саша стояла не двигаясь. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли чёрные круги… Стало трудно дышать. Огонька ей подарил папа…
- Поняла, кузина? - тем временем зло скалился Андрей. - Никуда ты не пойдёшь, иначе тебя ждёт такой же печальный конец, как и твою птичку.
Александра закричала, так, что услышали все в доме, а после её поглотила тьма…
Я резко проснулась и села. Сердце билось где-то в горле, в голове шумело, по щекам катились крупные горячие слёзы.
Бедная девочка…
И этого Андрея воспитал Горчаков. Вот чему он научил сына.
Тот срыв и подсказал дядюшке решение, он ухватился за свой шанс и упёк воспитанницу в лечебницу Штейна.
Гибель родителей, увольнение Моти, затем смерть Фёклы и убийство Огонька, много, очень много свалилось на хрупкие плечи Александры.
Успокоившись немного, я откинулась на тощий матрас, посмотрела в окно, где занимался рассвет, а перед глазами стояла полная картина предательства дяди и его отпрыска.
***
Агафья явилась с кувшином воды и завтраком как обычно с первыми лучами тусклого солнца.
- Передайте Карлу Ивановичу, что я хочу срочно побеседовать с ним, касательно моего состояния.
Женщина вперила в меня тяжёлый взгляд тёмных глаз.
- Нешто барышня не может подождать до обхода?
- Разумеется, могу, - кивнула я кротко. - Но у меня есть важные новости, оставленные моим дядей, Алексеем Дмитриевичем. Их нужно как можно быстрее передать Карлу Ивановичу.
Служанка помолчала, прикидывая что-то своим небогатым умом, потом молча кивнула и ушла. Я взяла ложку, зачерпнула жидкой каши, поморщилась, но всё равно отправила в рот. И съела всё, как бы противно мне ни было.
Штейн явился минут через десять, вошёл степенно, прикрыл за собой дверь и остановился на пороге. Пенсне на месте, сюртук без единой морщинки. Блеск цепочки отвлекал внимание.
- Александра Николаевна, - произнёс он мягким баритоном. - Агафья сообщила, что вы срочно желали меня видеть.
- Желала, - подтвердила я, указала на стул у стола, сама же перебралась на кровать. - Присядьте, пожалуйста, Карл Иванович.
Мужчина удивлённо вскинул брови, но всё же сел.
- Слушаю вас, - сказал он, сложив руки на коленях и устремив на меня свой профессионально-участливый взгляд.
Я выдержала паузу и заговорила:
- Карл Иванович, я хочу задать вам несколько вопросов. Прошу ответить честно, это в ваших интересах не меньше, чем в моих.
Он чуть подался вперёд, нахмурившись.
- Охотно, - произнёс нейтрально.
- Вы практикуете давно?
- Двадцать два года.
- Частная практика всё это время?
- Последние двенадцать лет.
- Значит, вы человек опытный и прекрасно понимаете, чем рискуете, держа пациентку по заказу опекуна, - я не повышала голос, говорила обманчиво мягко. - Особенно, если пациентка выздоровела. Либо же изначально была здорова, но её подставили…
В комнате повисла физически ощутимая тишина. Штейн смотрел на меня поверх пенсне, и в его внимательных карих глазах что-то переменилось.
- Продолжайте, - попросил он негромко.
Хех, я не ошиблась в своих расчётах.
- Мой опекун, князь Горчаков, держит меня здесь по сугубо практическим соображениям, - продолжила я, тщательно подбирая слова. - Пока я нахожусь под его опекой и пока мой диагноз действует, он распоряжается всем моим имуществом по своему усмотрению. Через год мне исполнится двадцать один, попечительство прекратится по закону. Если к тому времени я выздоровею, вся его схема рухнет.
Снова помолчали, врач не шевелился, сверля меня тяжёлым задумчивым взглядом.
- Вчера дядюшка объявил, что через неделю он намерен перевести меня… - я снова выдержала короткую паузу и выстрелила: - В лечебницу Святого Николая Чудотворца. Соответственно, денежные вливания в вашу клинику прекратятся, а меня убьют в богом забытом месте. Вы наверняка не хотите первого, а я точно не желаю второго.
Штейн снял пенсне. Протёр стёкла платком, обдумывая услышанное.
- Александра Николаевна, - сказал он наконец, водрузив пенсне на место, - вы рассуждаете неожиданно связно для человека с вашим диагнозом.
- Будем считать, что у меня сейчас период просветления. И оно таковым останется навсегда.
Уголки его рта дрогнули в улыбке.
- Что вы хотите?
- Свободу, - ответила я просто.
- И что же я получу взамен?
- Деньги. Достаточно, чтобы вы не пожалели о своём решении.
За окном скрипнула телега, ругнулся возчик.
- Сколько?
- У меня есть восемьсот рублей…
Восемьсот - это сумма, которую разумный человек мог бы иметь в виде личных сбережений. Не подозрительно много, но и не оскорбительно мало. Назови я сумму меньше, например, пятьсот, Штейн бы и слушать не стал, ведь это куда меньше годового жалования приличного чиновника.
- Тысячу, на меньшее я не согласен, - быстро перебил он меня, я же про себя довольно усмехнулась.
- Мне нужно подумать, где раздобыть недостающую сумму, - нахмурилась я.
- У вас время до вечера, загляну к вам после ужина, - кивнул доктор и встал. - Интересно, - задержался он у двери, - вас будто подменили, Александра Николаевна.
- Я просто хочу жить, Карл Иванович, - я смело встретила его полный подозрения взгляд.
- Действительно, уважительная причина, - вздохнул он и, слегка склонив голову, покинул мою камеру.
Один, два, три… я потёрла ладонями напряжённые плечи и позволила себе облегчённо выдохнуть. Вроде всё прошло неплохо. Штейн выслушал меня, озвучил сумму. Это ли не победа?
***
День тянулся, как смола. Я то лежала на кровати и думала, то ходила из угла в угол, закинув руки за спину и продолжала думать.
Глаша принесла ужин около семи вечера, жидкий суп и чёрный хлеб, но на этот раз ещё и кусочек солёной рыбы, завёрнутый в тряпицу. Судя по смущённому виду девочки, это было что-то вроде личной инициативы.
- Спасибо, Глаша, - улыбнулась я мягко.
Она залилась краской до ушей.
- Это Марфа Семёновна велели, - пробормотала она себе под нос и немедленно принялась протирать и без того чистый стол.
Я ела, наблюдая за ней краем глаза. Глаша была из тех людей, которые не умеют сидеть без дела, руки сами находят работу: поправила скатёрку на тумбочке, переставила кружку, подняла с пола что-то невидимое, - всё это вполголоса бормоча что-то себе под нос, едва слышно.
- Как Дуняша? - спросила я.
- Жар спал немного, - отозвалась Глаша оживлённо, обрадовавшись поводу заговорить. - Марфа Семёновна отпаивает её липовым чаем. Карл Иванович пока не знают…
- Хорошо, - сказала я.
- Вы, барышня, правда думаете, что Дуняша поправится? - девочка наконец остановилась и посмотрела на меня с той прямолинейной серьёзностью, которая бывает только в юности.
- Если не гнать её в холодный коридор и дать отлежаться, вполне.
Глаша кивнула с видом человека, принявшего важное решение.
- Я скажу Марфе Семёновне.
Она собрала посуду, потопталась у двери. Я встала, взяла дядюшкин подарок и положила на поднос Глаши:
- Попейте чай с Марфой Семёновной.
- Ох, барышня, не можно…
- Можно, бери, - твёрдо посмотрела я на неё. Девчонка благодарно кивнула и вышла за дверь.
Штейн пришёл через полчаса после ужина.
- Александра Николаевна, - произнёс он без предисловий, - что решили?
- Тысячу рублей вам принесут через три дня после моего побега. - ответила я. - А точнее после моей кончины. Например, случился пожар в этой комнате, и тело станет неопознаваемым.
Он резко вскинул голову, явно не ожидая услышать подобное.
- Если я соглашусь, - произнёс медленно, - и вы меня обманете…
- Если я вас обману, - перебила спокойно, - донесёте Горчакову, что я сбежала, и он начнёт на меня охоту, и тогда мне не жить.
Доктор смотрел на меня несколько долгих секунд.
- Вы всё продумали, Александра Николаевна, не так ли? - с толикой восхищения произнёс он наконец.
- А как же, Карл Иванович, на том и стоим.
- Хорошо, - решился Штейн.
- Дуняшу я заберу с собой, - добавила я.
- Ту, больную служанку? - удивился он. - Зачем она вам? Я хотел завтра выставить её за порог.
- Жаль мне девчонку, - ответила, слегка покривив душой. И тут я преследовала свои цели: Евдокия может стать благодарной помощницей, за спасение жизни она будет мне верна. Во всяком случае, я очень на это надеялась.
- Что же, как хотите, - равнодушно пожал плечами собеседник. - Пусть тогда пока отлёживается. Как всё будет готово, я вам сообщу. Труп бродяги надо ещё достать, а это непросто. И не быстро.
Дверь закрылась, лязгнул засов.
***
Штейн пришёл за мной далеко за полночь через четыре дня.
Доктор заблаговременно передал мне чужое платье мышиного цвета, знавшую лучшие времена шаль, истоптанные ботинки и… пятьдесят копеек.
В коридоре ждала Дуняша, едва державшаяся на ногах.
- Идти сможешь? - тихо спросила я.
- Смогу, барышня, - прошептала она и вцепилась в мою руку.
Штейн провёл нас через хозяйственный двор, мимо дровяного сарая и помойной ямы, от которой отвратительно несло кислятиной и гнилью, к низкой калитке в дальнем углу ограды. Щёлкнул замок и Карл Иванович придержал калитку, чтобы мы вышли.
Он не сказал ни слова, лишь многозначительно на меня посмотрел, после чего тихо запер за нами дверь.
Ночь выдалась промозглой. Ветер налетал с Невы порывами, швырял в лицо мелкую колючую морось, трепал подол платья. Над крышами, в разрывах низких туч, изредка проглядывала бледная, с мутным ореолом, похожая на фонарь сквозь запотевшее стекло, луна. Потом тучи смыкались снова, и город погружался в густую тьму. Улица была пустой. Где-то за углом процокали копыта и проскрипели колёса экипажа. Фонари горели через один. Тени от столбов и арок ложились длинными полосами поперёк тротуара, и в каждой тени мне чудилось движение.
Я взяла Дуняшу крепче под руку и повела её вдоль стены.
Идти было тяжело. Булыжник под ногами блестел от дождя, местами проваливался в выбоины, полные холодной жижи. Моя спутница спотыкалась, хваталась за меня, и я чувствовала сквозь ткань жар её кожи. Она молчала, только дышала часто и неровно.
- Потерпи, - шепнула я.
Мотя жила на Васильевском и мне предстояло пересечь почти весь город, чтобы до неё добраться.
По набережной тянулся горький запах угольного дыма. Нам навстречу начали попадаться редкие прохожие, такие же закутанные по самую маковку, молчаливые и куда-то спешащие. На Невском было светлее, здесь фонари горели плотнее, и в их жёлтом свете поблёскивали витрины закрытых магазинов, мокрые афишные тумбы с размокшими клочьями бумаги.
Пролётка стояла у тротуара, лошадь мотала головой и фыркала, выпуская пар. Кучер дремал на козлах, нахохлившись под дождём, как старый ворон.
Дуняша покачнулась.
- Барышня, - пробормотала она, - простите, кажется, я…
Я перехватила её прежде, чем она осела на тротуар. Прислонила к стене, потрогала лоб. Горячий.
- Стой здесь, я мигом.
Она кивнула и обессиленно прикрыла веки.
Я подошла к пролётке и ласково погладила лошадь по холке. Кучер встрепенулся, заморгал.
- Куда везти, барыня?
- Васильевский остров, - ответила я. - Шестая линия.
Он быстро и цепко оглядел меня с козел и, прищурившись, назвал цену:
- Сорок копеек.
Я не стала торговаться, достала монеты и показала их мужику.
- У меня больная, вон там, у стены. Довези без тряски.
Кучер покосился в сторону Дуняши, потом молча слез с козел и помог мне довести её до транспорта. Служанка почти не соображала: шла, куда вели. Мы устроили её на сиденье, я прижала её к себе, кучер молча бросил нам на колени тяжёлую рогожу, пропахшую конским потом и сырой соломой, залез обратно и понукнул лошадь.
Пролётка, скрипнув, тронулась с места.
Я откинулась назад и позволила себе закрыть глаза на несколько секунд. Стук колёс по булыжнику отдавался в висках. Дуняша обмякла рядом. Ветер бил в лицо, донося до нас запахи реки.
Город проносился мимо тёмными громадами домов, редкими огнями в окнах, мокрыми отражениями фонарей в лужах и наполнял меня… тихой радостью.
Вырвалась. У меня получилось!
Надо бы решить, что делать дальше, но мысли против воли скользили куда-то не туда и я просто расслабилась, отпустив ненадолго ситуацию. Будет новый день, вот тогда и стану решать проблемы.
Пролётка катила по Невскому, потом свернула к мосту, и я почувствовала, как холод с реки ударил в лицо с удвоенной силой. Река в темноте угадывалась внизу по вспыхивающим и гаснущим бликам на водной глади.
Дуняша задышала глубже, я придерживала её, стараясь, чтобы её не трясло на поворотах, и думала о том, чем сможет помочь ей Мотя? Если верить воспоминаниям, бывшая няня неплохо разбиралась в лекарственных растениях, и она вполне могла сварить какую-нибудь целебную настойку…
Покатили по Васильевскому мимо приземистых домов и тёмных подворотен. Кучер придержал лошадь, обернулся.
- Прибыли, барыня, шестая линия. Дом какой?
- Здесь, - ткнула я наугад и добавила: - Помогите мне.
Он недовольно крякнул, сплюнул, но слез и подошёл к нам. Вместе мы вытащили Дуняшу из экипажа. Девушка сделала несколько шагов и повисла на моей руке. Кучер поглядел на неё с жалостью и сомнением, потом на меня и, пожелав доброй ночи, спешно уехал.
Я огляделась.
Выбрала ближайший к нам дом и шагнула к воротам. Кто-нибудь ведь должен знать Степаниду, раз она тут живёт?
Постучала сначала не сильно, подождала немного, никто не отреагировал. Резко выдохнув, забарабанила сильнее. И вот до меня донеслись приближающиеся шаркающие шаги.
- Кто там ещё на ночь глядя? - каркнули мужским полным недовольства голосом.
- Мне нужна Матрёна Ильинична, или кума её, Степанида, вы знаете, где они живут? - громко спросила я.
- И кто ж вы им будете, голубушка?
- Воспитанница я Матрёны Ильиничны, Александра.
- Обожди-ка…
Мужчина так же шаркающее удалился, но тишина не продлилась долго, вскоре я услышала другие шаги, легче и быстрее. А через мгновение дверь распахнулась.
Мотя стояла на пороге со свечой в руке. Постаревшая, с глубокими морщинами у глаз, между бровей и в уголках рта, в накинутом на плечи платке. Она смотрела на меня долгую секунду, потом у неё задрожали губы.
- Сашенька… - выдохнула едва слышно. - Господи милостивый…
- Мотя, - сказала я и почувствовала, как вдруг перехватило горло. - Боже, как же я рада тебя видеть! - и не скажу, что это были остаточные эмоции Саши, изрядная доля принадлежала мне. Я, правда, искренне обрадовалась, увидев знакомое и дружелюбное лицо в этом неприветливом новом мире.