Пролог


Вот так выглядит дно.

Я стою на коленях в холодной луже и смотрю на свои белые джинсы, которые только что стали грязно-серыми. Папка с дипломами валяется рядом, и я вижу, как вода размазывает красную обложку. Где-то за спиной смеются, но мне уже всё равно. Я просто сижу и думаю: как я здесь оказалась?

Ещё вчера я танцевала на выпускном. В серебристом платье. С мальчиком, который шептал мне всякую чушь и просил остаться до утра. Я ушла в час ночи, потому что хотела выспаться перед великим днём. Великий день наступил. И вот он — я в луже, с мокрыми коленями и чувством полного провала.

Восемнадцать лет подготовки. Гимнастика, репетиторы, ЕГЭ на 98 баллов. Мама с папой, которые гордились мной. Учителя, которые говорили: «Маша, ты наша надежда». Я так хотела сегодняшнего дня. Так мечтала. А в итоге просто сижу в грязи и смотрю на небо. Серое. Низкое. Московское.

И мне кажется, что это какой-то знак. Что сегодня не мой день. Что надо было слушать маму и ехать в другой день. Или в другой вуз. Или вообще не ехать.

Но я ошибаюсь.

Потому что лужа — это ещё не самое страшное. Самое страшное случится через несколько минут. Именно сейчас, в этой грязи, в этом унижении, появится ОН.

Я тогда не знала, кто он. Не знала, откуда он взялся. Не знала, что этот случайный человек с наглой улыбкой и опасным блеском в глазах станет главным событием этого дня. А может, и всей жизни.

Но что-то уже изменилось. Я это чувствовала. Холодной кожей, мокрыми коленями, дрожащими пальцами.

Что-то изменилось навсегда.





Глава 1. Идеальный мир


Я проснулась за секунду до будильника. Не потому что я супергерой, просто за восемнадцать лет организм выработал иммунитет к маминым утренним спектаклям. У неё была привычка врываться в комнату с громким «доча, опять проспала, ты же знаешь, сегодня важный день», дёргать шторы и стоять над душой, пока я не открою глаза. Я решила, что сегодня сыграю свою роль без её режиссуры.

Лежала, смотрела в белый потолок и слушала, как Москва за окном перемалывает свой утренний шум. Сигналы, голоса, гул машин — город делал зарядку, а я думала о том, как всё изменится через несколько часов. Сегодня я подаю документы в МФТИ. Звучит пафосно, да? Ну, простите. Иногда можно быть пафосной, если это правда.

Я села на кровати и глянула в зеркало на дверце шкафа. Там сидела девушка с идеальной осанкой — спасибо, гимнастика, я тебя ненавижу. Высокая, стройная, с тёмными волосами до лопаток, которые сегодня лежали как по линейке, хотя я их даже не расчесала. Мой главный талант — выглядеть так, будто я приложила усилия, когда на самом деле мне было лень. Мама говорила: «Маша, у тебя врождённое чувство стиля». Я думала: «Нет, мам, у меня врождённое чувство страха быть неидеальной».

Гимнастика научила меня не только держать спину, но и ненавидеть себя за каждый лишний сантиметр. Тренерша, женщина с железными нервами и стальными глазами, говорила: «Маша, ты как робот — всё делаешь правильно, но никто не знает, что у тебя внутри». Я тогда обижалась, а теперь думаю: она была права. Я действительно была роботом. Запрограммированным на пятёрки, медали и мамину улыбку.

Мама улыбалась редко. Но когда улыбалась — я чувствовала себя супергероем. Поэтому я старалась. Всегда. Во всём. Даже когда хотелось просто лежать на диване и смотреть глупые сериалы, я шла делать домашку. Даже когда хотелось накричать на маму, я молчала и улыбалась. Потому что идеальные девочки не кричат. Идеальные девочки не ошибаются. Идеальные девочки вообще ничего не чувствуют, кроме гордости за свои пятёрки.

Я ненавидела это. Но я не знала, как быть другой.

Комната у меня была как операционная. Белые стены, минимум вещей, только стопки учебников и тетрадей с физикой, расставленные строго по алфавиту. Я не психопатка, просто мне нравится порядок. Когда вокруг хаос, у меня внутри хаос. А хаос — это слабость. А слабой быть нельзя. Мама так говорила. Тренер так говорила. И я сама себе так говорила, когда хотелось разреветься после очередного скандала.

Я открыла шкаф и начала собирать свой костюм для идеального дня. Белые джинсы — хрустящие, пахнущие магазином, как первый снег. Рубашка небесного цвета, которая делала мои глаза ярче. Кроссовки с белой подошвой, ни одного пятнышка. Всё новое, чистое, как будто я только что распаковала себя из коробки с надписью «Идеальная дочь. Обращаться с осторожностью».

В зеркале отразилась картинка с обложки журнала «Я всё делаю правильно». Я улыбнулась своему отражению и сказала:

— Ну что, Маша, сыграем?

Отражение улыбнулось в ответ. Но внутри я чувствовала, что оно надо мной смеётся. Потому что даже в этом идеальном образе была фальшь. Я не была идеальной. Я просто была напуганной. Боялась, что если сделаю шаг влево или вправо — всё рухнет. И я останусь никем.

На кухне мама уже стояла у плиты, как статуя порядка. Волосы в строгий пучок, халат, идеальный завтрак. Омлет, салат, тост. Ничего лишнего. Я иногда думала: мама тоже была роботом. Просто старше и с бóльшим стажем. Она тоже когда-то занималась гимнастикой, но бросила, потому что вышла замуж. Теперь она жила через меня. Я была её вторым шансом. Но я не хотела быть её вторым шансом. Я хотела быть собой. Вот только я не знала, кто это — собой.

— Доброе утро, — сказала она, не оборачиваясь.

— Привет, мам, — я села за стол. — Опять омлет?

— Он полезный. Тебе нужны силы.

— Мам, я иду подавать документы, а не на войну.

Она обернулась и посмотрела на меня с лёгким упрёком.

— Для тебя это война. Ты идёшь в мир, где тебе придётся доказывать, что ты лучше других. Без сил не выдержишь.

Я подавила вздох. Она была права. Но иногда мне хотелось, чтобы она сказала: «Давай съедим пиццу и поленимся». Или «Я горжусь тобой, даже если ты ошибаешься». Но мама не умела говорить такое. Она умела только готовить правильные завтраки и желать удачи.

— Ты уверена, что МФТИ? — спросила она, отпивая кофе. Я знала, что это будет. — МГИМО — связи, дипломатия. Папа мог бы помочь. Ты бы была ближе к дому.

— Мам, — сказала я спокойно. — Я хочу физику. Я хочу заниматься тем, что люблю. Я не хочу, чтобы папа меня устраивал.

Она посмотрела на меня с грустью — смесь гордости и тоски, как будто я уже уезжала и никогда не вернусь.

— Ты всегда была упёртой, — улыбнулась она.

— Это ты мне передала, — сказала я и улыбнулась в ответ.

Мы посидели ещё минуту в тишине. Я смотрела на неё и думала: она ведь тоже когда-то была молодой, глупой, хотела чего-то своего. А потом вышла замуж, родила меня, и всё. Её жизнь стала моей жизнью. Я не хотела повторять её судьбу. Я хотела свою.

Я поднялась, поцеловала её в щёку и пошла к выходу. На столе лежала записка от папы. Я взяла её и прочитала: «Дочка, ты моя гордость. Поступай куда хочешь. Если что — я рядом». Я улыбнулась и спрятала записку в карман джинсов. Папа не лез в мои дела. Он просто был. И этого было достаточно.

Москва встретила меня солнцем. Редкое утро — небо чистое, воздух пахнет весной и чем-то сладким, как улыбка, которую я не могла сдержать. Я шла по улице и чувствовала, что могу всё. Что мир лежит у моих ног, и остаётся только сделать шаг. Идеальный день для идеального начала.

Я обожала эти моменты — когда ты идёшь, и всё идёт по плану. Когда ты не ошибаешься, не спотыкаешься, не сбиваешься с курса. Я была идеальной. Во всём. В школе, в гимнастике, в отношениях с родителями. Единственное, что я не умела делать — быть смешной. Или глупой. Или живой. Я умела только побеждать.

Но тогда мне казалось, что это и есть счастье.

Я прошла мимо кафе, где мы с подругами сидели после школы. Оно всё ещё выглядело убого — дешёвые столики, вывеска с отвалившейся буквой «о». Мы сидели там в десятом классе, пили кофе из автомата и обсуждали мальчиков. Я тогда была влюблена в одного — красивого, высокого, с параллельного потока. Он даже не знал о моём существовании. Я ждала, что он заметит меня сам, но он не заметил. Через месяц у него появилась девушка — некрасивая, с прыщами, но смешная. Она много шутила, и он смеялся. А я сидела с идеальной причёской и думала: «Почему он выбрал её?»

Теперь я знала почему. Потому что я была скучной. Как белые стены в моей комнате. Как правильные завтраки мамы. Как моя жизнь, в которой не было ни одной ошибки. Я не умела быть живой. Я умела только быть правильной.

Я прошла мимо парка, где впервые поцеловалась с мальчиком. Это было в девятом классе, на выпускном. Он был пьян, я трезва, и он просто ткнулся губами в мои — мокрыми, неуклюжими, с запахом пива. Я ничего не почувствовала. Потом он извинялся, говорил, что не помнит. Я сделала вид, что мне всё равно. Но на самом деле мне было обидно. Потому что даже этот глупый поцелуй был фальшивым. Я не умела целоваться. Я не умела любить. Я умела только делать всё правильно.

И вдруг я замедлила шаг.

Я увидела компанию.

Они стояли у входа в обшарпанное здание, которое я раньше не замечала — какой-то техникум или училище, с облупившейся краской и грязными окнами. Четверо парней в чёрных куртках, с сигаретами в зубах, с наглыми улыбками. Они смеялись, толкали друг друга, и вокруг них висел запах табака, дешёвого алкоголя и чего-то ещё — свободы, наверное. Они были громкими, живыми, неаккуратными. Они не боялись быть собой. Такими я никогда не умела.

И среди них была Ленка.

Я узнала её сразу. Среди этих парней она выглядела как своя — яркая, накрашенная, в куртке с блёстками, которая кричала: «Я не такая, как ты!» Она курила, запрокинув голову, и смеялась над чем-то, что сказал один из парней. Она выглядела счастливой. Или делала вид.

А когда-то она просто боялась делать мостик на гимнастике.

Мы познакомились в спортзале, когда нам было по девять лет. Нас поставили рядом на разминку, и я сразу заметила, что её руки дрожат. Тренер кричала на неё, а она краснела и сжимала губы, чтобы не заплакать. Когда все ушли, я подошла к ней и сказала: «Просто не смотри на неё. Делай, как я». Она подняла на меня глаза — испуганные, влажные — и улыбнулась.

С тех пор мы были вместе. На тренировках, на соревнованиях, в раздевалках. Я была её опорой, она — моей тенью. Мы вместе ели мороженое после тренировок, ненавидели тренершу, плакали, когда проигрывали. Она была смешной. Она умела шутить над собой, над тренершей, над жизнью. Я не умела. Я просто была идеальной.

А потом был тот день. Областные соревнования. Я взяла золото. Она — серебро. Я стояла на пьедестале и улыбалась в камеры, а она смотрела на меня снизу вверх. После награждения она подошла ко мне и сказала: «Ты всегда такая идеальная. Мне никогда не стать как ты». Я посмотрела на неё и сказала: «Ты и не должна». Я не хотела её обидеть. Я хотела сказать, что она хороша по-своему. Но она услышала другое.

Через неделю я узнала, что она сказала тренеру, будто я пью протеиновые коктейли, чтобы набрать вес, и скрываю это. Это была ложь. Но тренер поверила. Меня отстранили на месяц. Я не винила Ленку. Я просто ждала, что она извинится. Она не извинилась.

Мы больше не разговаривали. Через год она ушла из гимнастики. Я слышала, что она связалась с плохой компанией, бросила школу. Я слышала, что она начала пить. Я слышала, что она с кем-то живёт. Но я не звонила. Я была занята своей идеальной жизнью. Я думала: «Она сама выбрала».

Теперь она стояла передо мной, и я видела, что ничего не изменилось. Я всё ещё была идеальной. Она всё ещё ненавидела меня за это.

— О! Маша! — её голос разрезал воздух. — Какая встреча!

Она шагнула ко мне, и парни за её спиной обернулись. Они смотрели на меня с любопытством — как на экзотическое животное, которое случайно забежало в их клетку. Белые джинсы, чистая рубашка, идеальная осанка. Картинка. «Я всё делаю правильно».

— Ты всё такая же, — Ленка оглядела меня с ног до головы. — Белые джинсы, рубашечка. На выпускной собралась?

— Привет, Лен, — сказала я, стараясь улыбнуться. — Я просто иду в МФТИ.

— В МФТИ! — она притворно ахнула и обернулась к парням. — Ребята, она с детства хотела стать великим физиком. Даже гимнастика была просто прикрытием, чтобы родители не орали.

Она сделала шаг ближе. Я почувствовала запах сигарет и дешёвых духов. Чужие, неправильные.

— Я слышала, ты сдала ЕГЭ на 98, — продолжила она. — Молодец. Всегда была умной. А я даже не сдавала. Зачем? И так найду, куда пойти.

Она улыбнулась острой улыбкой, но в глазах была боль. Она не просто злая. Она несчастная. И я вдруг поняла: она до сих пор помнит тот день. Помнит мои слова. И они до сих пор ранят её.

— Лен, — сказала я. — Я тороплюсь. Отойди, пожалуйста.

Она не отошла. Шагнула ближе, почти вплотную, и сказала тихо, чтобы слышала только я:

— Ты смотришь на меня сверху вниз, как тогда. Думаешь, ты лучше? Что твои формулы и книжки сделали тебя человеком? А знаешь что? Ты такая же пустая, как и была. Только теперь у тебя есть диплом.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё сжимается. Она была права. Я действительно смотрела на неё свысока. Я считала, что она глупая, что она могла бы быть как я, если бы старалась. Но я не знала её жизни. Я не знала, что с ней случилось. Я просто отвернулась и ушла.

— Ты была хорошей гимнасткой, Лен, — сказала я тихо. — Я помню.

Она замерла. Её лицо дрогнуло — на мгновение показалось что-то похожее на сожаление. Или боль.

— Иди, — сказала она. — Иди в свою идеальную жизнь.

Я шагнула вперёд, обходя её. Парни расступились, но я чувствовала их взгляды на спине — тяжёлые, насмешливые. Я ускорила шаг. Мои белые кроссовки стучали по асфальту. Я смотрела на свои идеальные джинсы — чистые, белоснежные. На них не было ни пятнышка. Я всё ещё выглядела идеально.

Но внутри я чувствовала трещину.

И вдруг кто-то сильно толкнул меня в плечо.

Я не успела даже вскрикнуть.



Добро пожаловать в цикл "Первая любовь!" В этом цикле — яркие истории о притяжении, первых чувствах, плохих парнях, новеньких и любви, которую невозможно забыть.

В процессе выхода книга - «Новенькая для короля школы»

Он — король школы, привыкший получать любую девушку. Она — новенькая, на которую он поспорил, что сможет её соблазнить. Только вот игра быстро перестаёт быть игрой, когда король школы по-настоящему влюбляется.





Глава 2. Упасть в лужу


Я почувствовала толчок, и мир перевернулся.

Я не сразу поняла, что произошло. Сначала просто резкая боль в плече — как будто кто-то врезался в меня на полном ходу. Потом я увидела землю, которая стремительно приближалась к моему лицу. Потом я почувствовала холод.

Я упала на колени. Вода — грязная, холодная, пахнущая бензином и тухлой землёй — обожгла кожу. Я не успела сгруппироваться, не успела выставить руки, просто плюхнулась в лужу, как мешок с картошкой. Брызги разлетелись во все стороны. Мои белые джинсы, которые ещё минуту назад были идеальными, мгновенно стали грязно-серыми. Рубашка промокла и прилипла к телу. Волосы, мои идеальные волосы, которые лежали как по линейке, теперь свисали мокрыми сосульками, и вода стекала по лицу.

За спиной — смех. Громкий, наглый, с присвистом.

— Ой, прости, не заметил! — крикнул тот самый парень с татуировкой на шее. — Ты такая маленькая, я тебя даже не увидел!

Он издевался. Я это слышала.

Я сидела в луже на коленях и смотрела на свои руки. Ладони были в грязи. Ногти, которые я накрасила вчера специально к сегодняшнему дню, были обломаны. Я чувствовала, как вода затекает под джинсы, как она холодная и противная. Я чувствовала, как слёзы подступают к глазам.

Я хотела встать. Я попыталась. Но нога скользнула по мокрому асфальту, и я снова плюхнулась в лужу. Брызги опять разлетелись во все стороны. Смех за спиной стал громче.

Я подняла голову. Ленка стояла в трёх метрах от меня, скрестив руки на груди. Она смотрела на меня сверху вниз и улыбалась — той же кривой улыбкой, которую я помнила. Её глаза горели. Она наслаждалась каждым мгновением моего позора.

— Ну что, Маша, — сказала она. — Твоя идеальная жизнь началась? Как тебе вода? Освежает?

Я не ответила. Я просто смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает злость. Она была права — моя идеальная жизнь рухнула. Но я не хотела показывать ей этого. Я не хотела плакать при ней. Я не хотела давать ей эту победу.

Я снова попыталась встать. Но руки скользили по мокрому асфальту, и я ничего не могла сделать.

И вдруг смех стих.

Резко, как будто кто-то перекрыл звук. Я не сразу поняла, что произошло. Просто смех оборвался. И наступила тишина.

Я подняла голову и увидела его.

Он стоял рядом со мной. Я не знала, откуда он взялся. Его не было, а потом он просто появился — как будто вырос из земли. Высокий. Очень высокий, выше всех, кто был в этой компании. Он был на голову выше того парня с татуировкой, который меня толкнул.

Бритый под машинку. Коротко, почти под ноль, но не лысый. Череп правильной формы, и это делало его лицо ещё более резким, ещё более мужским. Широкие плечи, мощная шея, руки, которые, казалось, могли сломать кого угодно, но при этом он стоял абсолютно спокойно. Чёрная футболка обтягивала его торс. На нём были простые спортивные штаны, грязные кеды и поясная сумка — дешёвая, потёртая, с болтающимся на ней маленьким плюшевым мишкой. Выглядело нелепо на человеке с такой фигурой. Но он, кажется, не замечал.

Он смотрел на меня через зеркальные очки. Я не видела его глаз, только своё отражение в них — грязное, мокрое, жалкое. В этих очках я выглядела смешно. Нелепо. Как нашкодивший ребёнок.

— Чего надо? — сказал парень с татуировкой, и в его голосе появилась неуверенность.

Он повернулся.

Он не говорил ни слова. Просто повернул голову в сторону компании и посмотрел на них. Я не видела его лица, только отражение в очках. Но я видела, как изменилась Ленка. Она побледнела. Парень с татуировкой сделал шаг назад.

Он просто смотрел на них. Молча. Без угрозы, без агрессии. Просто смотрел. И этого было достаточно, чтобы они перестали смеяться, перестали улыбаться, перестали дышать.

Я смотрела на это и не верила своим глазам. Он не сказал ни слова, а они уже отступили. Он был один, их было пятеро. Но они боялись его. Я чувствовала это.

Он повернулся ко мне и протянул руку.

Я смотрела на его ладонь. Большую, жилистую, с длинными пальцами. На запястье — чёрный кожаный браслет, потёртый, старый. На руке — татуировка, тонкая паутина на локтевом сгибе. Я заметила её сразу. Паутина, прорисованная чёрными чёткими линиями, почти как настоящая.

Я не двигалась. Просто смотрела на его руку и думала: «Что это? Кто он? Зачем он здесь?»

— Вставай, — сказал он.

Голос.

Господи, этот голос.

Низкий, хриплый, спокойный. Он звучал так, будто он не напрягается, не притворяется — просто говорит, и всё. Но от этого голоса у меня по спине побежали мурашки. Я почувствовала, как холодок пробежал по позвоночнику, как волосы на руках встали дыбом. И я поняла, что он не спрашивает. Он приказывает. Но в этом приказе нет злости. Просто уверенность.

Я взяла его за руку.

Его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони. Тёплые. Сухие. Сильные. Он потянул меня вверх, и я почувствовала, какая у него сила — я взлетела над лужей, как пушинка. Мои ноги коснулись асфальта, я пошатнулась, и он придержал меня за локоть, чтобы я не упала.

Я стояла рядом с ним, мокрая, грязная, униженная. И чувствовала его запах. Простое мыло. Дешёвое, жидкое, которое продаётся в любом супермаркете. Но почему-то от этого запаха у меня кружилась голова.

— Спасибо, — выдавила я.

Он ничего не сказал. Просто посмотрел на меня через свои зеркальные очки. Я не видела его глаз, но я чувствовала его взгляд. Спокойный, изучающий, абсолютно безразличный. Он смотрел на меня так, как будто я была просто мокрой курицей, которую надо было вытащить из лужи.

— Куда идёшь? — спросил он.

— В… МФТИ, — ответила я, заикаясь. Язык прилип к нёбу.

Он кивнул.

— Мне туда же. Пойдём, провожу.

Он развернулся и пошёл. Не оборачиваясь.

Я стояла и смотрела на его спину. Широкую, накачанную. Бритую голову, которая блестела на солнце. Поясную сумку, которая болталась на боку. Он шёл медленно, не оглядываясь, как будто ему было всё равно, пойду я за ним или нет.

Я пошла.

Потому что у меня не было выбора. Потому что он был единственным человеком, который предложил помощь. Потому что мне некуда было идти.

Я шла за ним, и мои мокрые кроссовки хлюпали на каждом шагу. Вода стекала по ногам. Джинсы прилипли к бёдрам. Я чувствовала себя отвратительно. Я чувствовала себя грязной, мокрой, жалкой. Я чувствовала, что моя идеальная жизнь разваливается на куски.

А он шёл впереди и молчал.

Всю дорогу он молчал.

Я шла за ним по улицам Москвы. Мимо машин, мимо людей, мимо кафе, где мы с подругами пили кофе, мимо парка, где я впервые поцеловалась. Я смотрела на его спину и думала: «Кто он? Откуда он взялся? Почему он помогает мне?»

И в то же время я чувствовала, что ему на меня плевать.

Он не смотрел на меня. Не спрашивал, как я, не говорил ничего. Просто шёл и переписывался в телефоне. Я слышала, как гудит телефон, как он что-то печатает, и видела, как его пальцы быстро бегают по экрану. Он не обращал на меня внимания.

А я смотрела на его руки. На его плечи. На его бритую голову. На его поясную сумку, которая казалась такой неуместной на человеке с такой фигурой. Я смотрела на его шею, на мощные мышцы, которые перекатывались под кожей, когда он шёл.

Я думала о том, что он не похож на тех парней, которых я знаю. Он не похож на мальчиков из моей школы — чистеньких, правильных, с дорогими телефонами. Он не похож на парней из компании Ленки — громких, наглых, пьющих. Он был кем-то другим. Я не знала, кем.

Мы шли молча.

Это было странно. Я привыкла, что парни, когда я рядом, пытаются произвести впечатление. Улыбаются, шутят, делают комплименты. Даже если я не отвечаю, они всё равно стараются. А этот просто шёл и молчал. Как будто я была пустым местом.

Это бесило меня больше всего.

Почему? Почему ему всё равно? Я же красивая. Я же умная. Я же идеальная. Я же привыкла, что на меня смотрят. Даже Ленка ненавидит меня, но она всё равно смотрит. А этот — нет. Он даже не смотрит в мою сторону.

Я чувствовала себя пустым местом. Никем. Как будто меня не существовало.

— Ты учишься в МФТИ? — спросила я, чтобы нарушить тишину.

— Нет, — ответил он, не оборачиваясь.

— А что ты там делаешь?

— По делам.

Коротко. Сухо. Без объяснений.

Я замолчала. Он не хотел разговаривать. Я это чувствовала. И это было унизительно. Я, Маша Фейзина, отличница, красавица, гордость школы, которая никогда не гналась за парнями, — сейчас бежала за каким-то бритым амбалом, который даже не смотрел на неё.

Я чувствовала себя младшей сестрой, которую старший брат тащит за собой, потому что мама сказала. Он не хотел меня провожать. Он просто оказался там же и решил сделать доброе дело. Наверное, подумал: «Ну, помогу дурочке, раз уж она такая жалкая».

И это было хуже всего.

Мы шли по Москве. Солнце уже спряталось за тучи, город стал серым, холодным. Я чувствовала, как ветер пронизывает мою мокрую рубашку, как дрожь пробегает по телу. Я хотела домой. Хотела принять горячий душ, переодеться, лечь в кровать и забыть этот день.

Но я шла за ним.

Потому что я не знала, что ещё делать.

Мы подошли к зданию МФТИ. Большое, серое, с колоннами. Здесь я должна была подавать документы. Здесь начиналась моя новая жизнь.

— Пришли, — сказал он и остановился.

Я остановилась рядом. Посмотрела на него. Он стоял, смотрел в телефон, что-то печатал. Я ждала. Думала, что он скажет что-то ещё. Хотя бы попрощается.

Но он молчал.

— Спасибо, что проводил, — сказала я.

— Не за что, — ответил он, не поднимая головы.

И в этот момент я увидела её.

Девушка вышла из здания. Высокая, стройная, на шпильках. Волосы светлые, длинные, уложенные идеальной волной. Лицо — красивое, с ярким макияжем. Одета дорого и со вкусом — платье, которое явно стоило больше, чем вся моя одежда вместе взятая. Она была похожа на модель с обложки глянцевого журнала. Идеальная. Настоящая.

Она подошла к нему и улыбнулась.

— Ярик! Привет! — сказала она щебечущим голосом. — Ты пришёл! Я так рада!

Она обняла его, поцеловала в щёку, и он улыбнулся ей. Улыбнулся! Я видела это. Его губы изогнулись в лёгкой улыбке. Той, которую он не дарил мне. Он смотрел на неё с теплотой, которая была мне недоступна.

Девушка повернулась и посмотрела на меня. Её взгляд скользнул по моему лицу, по мокрым волосам, по грязным джинсам. В нём было презрение. Чистое, откровенное презрение. Я видела это отчётливо. Она смотрела на меня так, как будто я была грязью на её идеальных туфлях.

— Ой, а это кто? — спросила она, и её голос звучал так, будто я была чем-то лишним.

— Никто, — ответил он.

Слово ударило меня, как пощёчина.

Никто.

Он сказал это спокойно, равнодушно, как будто я действительно была никем. Просто мокрая девчонка, которую он подобрал на улице, как бездомного котёнка. Мусор, который он вытащил из лужи и теперь стряхивает с рук.

Девушка усмехнулась и сунула ему что-то в руку — конверт или папку, я не разглядела. Он взял, не глядя, и спрятал в карман.

— Я тебе потом позвоню, — сказал он.

— Хорошо, Ярик! — пропела она и поцеловала его в щёку ещё раз. — Только не опаздывай, у нас же встреча!

Он кивнул. И пошёл с ней.

Он не обернулся. Не сказал ни слова. Даже не взглянул на меня. Как будто я перестала существовать в тот момент, когда появилась она. Он просто ушёл с ней, и они начали о чём-то разговаривать, и она что-то щебетала и смеялась, а он слушал и иногда кивал.

Я стояла и смотрела им вслед.

Моя папка с документами была мокрой и грязной. Мои джинсы были испорчены. Мои волосы были в беспорядке. Я чувствовала себя униженной, грязной, жалкой.

Но самое страшное было не это.

Самое страшное было то, что он не сказал мне ни слова. Даже не попрощался. Как будто меня не существовало. Как будто я была пустым местом.

Я смотрела на его спину, которая удалялась, и чувствовала, как внутри всё сжимается. Я не понимала, почему мне так больно. Я даже не знала его имени. Он был просто «Ярик» для той девушки. А для меня — никто. И он назвал меня «никем».

Я должна была разозлиться. Должна была плюнуть и забыть. Сказать себе: «Да плевать, это просто случайный прохожий».

Но я не могла.

Я стояла перед зданием МФТИ, грязная, мокрая, с разбитой папкой, и думала только о нём. О том, как звучит его голос. О том, как он пахнет. О том, как он взял меня за руку и поднял из лужи, даже не спросив, как меня зовут.

Он был первым, кому было плевать на меня.

И это бесило меня больше всего.

Я развернулась и пошла внутрь.

Я чувствовала себя оплёванной.

Но почему-то я знала, что это не конец.

Я ещё увижу его.





Добро пожаловать в цикл "Первая любовь!" В этом цикле — яркие истории о притяжении, первых чувствах, плохих парнях, новеньких и любви, которую невозможно забыть.

В процессе выхода книга - «Новенькая для короля школы»

Он — король школы, привыкший получать любую девушку. Она — новенькая, на которую он поспорил, что сможет её соблазнить. Только вот игра быстро перестаёт быть игрой, когда король школы по-настоящему влюбляется.





Глава 3. Лето началось


Я вошла в квартиру, и мама замерла с чашкой в руке.

Я стояла в прихожей, и с меня текло. Мои белые джинсы превратились в грязно-серое месиво. Рубашка прилипла к телу, и сквозь мокрую ткань просвечивало бельё. Волосы свисали мокрыми сосульками, и с них капало на паркет. Папка с документами — та самая, которую я собирала три месяца, которую я берегла как зеницу ока, — размокла и выглядела как мусор.

— Маша? — мама поставила чашку на стол. — Что случилось? Ты упала? Тебя кто-то толкнул?

— Я упала, — сказала я. Голос звучал глухо, как будто я была не в себе. — В лужу.

— В лужу?

— Да, мам. В лужу.

Я прошла мимо неё. Она протянула руку, но я увернулась. Я не могла смотреть на неё. Не в тот момент. Я поднялась на второй этаж, зашла в комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Я стояла и смотрела на свою идеальную комнату. Белые стены, стопки учебников по алфавиту, идеальный порядок. И я — грязная, мокрая, разбитая.

Я подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Я не узнала себя. Мокрые волосы, размазанная тушь под глазами, грязь на лице. Я была похожа на бомжа. На ту самую девочку, которую он подобрал в луже. На ту, которую он назвал «никем».

Я села на кровать и уставилась в стену. Слёзы текли сами собой. Я не плакала громко — просто сидела, и они текли, и я даже не вытирала их. Я чувствовала, как моя идеальная жизнь разваливается на куски. Ещё утром я была королевой. А теперь я просто мокрая курица, которую кто-то вытащил из грязи и выбросил.

Мама постучала в дверь.

— Маша, открой. Я хочу поговорить с тобой.

— Я устала, мам. Я хочу спать.

— Маша, я переживаю.

— Всё хорошо. Я просто устала.

Я врала. Я лежала на кровати, смотрела в потолок и слышала его голос. «Вставай». Он звучал снова и снова. Я закрывала глаза, но он не уходил. Я заснула только под утро.

Прошла неделя.

Я жила обычную жизнь. Вставала, завтракала, помогала маме по дому, читала книги. Я выходила на улицу, ходила в магазин, встречалась с подругами. Они видели меня — идеальную Машу. Они говорили: «Маша, ты такая красивая». «Маша, ты такая умная». «Маша, у тебя всё будет хорошо». Они говорили это, потому что верили в это. Потому что я всегда была идеальной. Потому что я никогда не давала им повода сомневаться.

Но они не видели, что я была не здесь. Я была с ними, но я была не с ними. Я улыбалась, кивала, смеялась в нужных местах, но внутри я была пустой. Мои мысли крутились вокруг одного и того же. Того дня. Той лужи. Того человека, который вытащил меня из неё.

Я пыталась найти его.

Я вспомнила, что та девушка назвала его «Ярик». Я открыла социальные сети и вбила в поиск «Ярик». Выдалась сотня результатов. Ярик из Москвы, Ярик из Питера, Ярик, который учился на юриста, Ярик, который работал в доставке, Ярик, который занимался единоборствами. Я открывала страницу за страницей, вглядывалась в лица, сравнивала. У всех были волосы. Длинные, короткие, кудрявые, прямые. У всех были разные глаза, разные улыбки, разная форма лица. Я посмотрела на сотни фотографий, и ни одна не была похожа на него.

Он как будто испарился. Как будто его никогда не существовало. Я не знала его фамилии. Я не знала, сколько ему лет. Я не знала, где он живёт. Я знала только, что он назвал меня «никем». И этого оказалось достаточно, чтобы я не могла перестать о нём думать.

Я злилась на себя. Я шла по улице и мысленно говорила себе: «Прекрати. Ты же умная девочка. Ты не вешаешься на незнакомцев. Ты выше этого. Ты Маша Фейзина». Но это не работало. Потому что его голос звучал громче моего. Потому что я слышала его даже в тишине.

Прошла ещё неделя. Я начала понемногу приходить в себя.

Я решила, что пора забыть его. Что он просто случайный человек, который появился и исчез. Я должна жить дальше. Я должна готовиться к поступлению. Я не имею права провалиться. Мама столько вложила в меня. Я не могу подвести её.

Я села за стол и открыла учебники. Физика. Моя любовь, моя страсть, мой побег от реальности. Я перечитывала задачи, которые решала сотни раз, и они успокаивали меня. Потому что в физике всё логично, всё предсказуемо, всё подчиняется законам. В отличие от моей жизни, в которой законов больше не было.

Мама зашла в комнату, увидела меня с учебниками и улыбнулась. Я улыбнулась в ответ. Но внутри я всё равно чувствовала пустоту.

В городе началась летняя жизнь. Я вышла на улицу, пошла по Москве. Жара, солнце, люди в лёгкой одежде. Город жил своей жизнью, а я — своей. Я зашла в кафе, где мы сидели с подругами, села у окна и заказала кофе.

Мужчина с бритой головой прошёл мимо, и моё сердце замерло на секунду. Я посмотрела на его спину, на его походку. Но он повернулся, и я увидела, что это не он. У него был другой нос, другие плечи, другая манера держаться. Я отвернулась и сделала глоток кофе. Мне захотелось ударить себя по лицу. Что я делаю? Я веду себя как девочка-подросток, которая влюбилась в незнакомца.

Я допила кофе и собралась уходить, когда рядом со мной появился парень. Высокий, светловолосый, в дорогой рубашке. Красивый. Улыбался. Я видела его впервые.

— Извини, что беспокою, — сказал он. — Ты здесь одна?

— Да, — сказала я.

— Можно присоединиться? Я жду друга, но он опаздывает.

Я посмотрела на него. Он был из моей среды. Правильный, ухоженный, успешный. Рубашка, дорогие часы, хорошая обувь. Такие, как он, подходили ко мне в кафе, на мероприятиях. Я привыкла к ним. Я должна была бы сказать «да».

— Конечно, — сказала я. — Садись.

Он сел напротив, заказал кофе и начал говорить. Его звали Артём. Он учился в МГУ на экономиста, жил в центре, любил путешествовать. Он рассказывал о себе с лёгкой, непринуждённой улыбкой, и я понимала, что он привык получать от девушек внимание. У него была идеальная улыбка, идеальные манеры, идеальная жизнь. Он был тем самым парнем, которого моя мама хотела бы видеть рядом со мной.

Я улыбалась, кивала, слушала. Но я не слышала его. Я смотрела на него и видела другого. Бритого. В дешёвых кедах. С поясной сумкой. С голосом, от которого мурашки по коже.

Артём говорил что-то, я отвечала, но мои мысли были далеко. Я смотрела на его руки — ухоженные, с аккуратным маникюром. И вспоминала руки того, другого. Жилистые, с татуировкой на локте. Грубые. Настоящие.

— Ты какая-то задумчивая, — сказал Артём. — Я тебя отвлекаю?

— Нет, — сказала я. — Всё нормально.

— Может, сходим куда-нибудь? Я знаю классное место.

Я посмотрела на него. Он улыбался. Ждал ответа. И в этот момент я поняла, что не хочу идти с ним. Я не хочу никуда идти. Я не хочу ни с кем разговаривать. Я хочу, чтобы он ушёл, чтобы я осталась одна и могла думать о нём. О том, которого не могу найти. О том, который назвал меня «никем».

— Нет, — сказала я. — Извини. Я не могу.

Он удивился. Он не привык к отказам. Он попытался снова: «Ну, может, просто прогуляемся?» — но я покачала головой.

— Я устала, — сказала я. — Мне нужно домой.

Я встала и ушла. Я чувствовала его взгляд на своей спине, но не оборачивалась. Я вышла на улицу, в жару, в солнечный свет. Закрыла глаза на секунду и сделала глубокий вдох.

Почему я отказала? Он был красивым. Умным. Правильным. Почему я не хочу с ним разговаривать?

Я не знала ответа. Но я знала одно: когда я смотрела на Артёма, я не чувствовала ничего. Ни тепла, ни волнения, ни желания. Только пустоту. А когда я думала о нём — о том, с бритой головой, — у меня внутри всё переворачивалось. Даже сейчас, когда я просто вспоминала его руки, я чувствовала, как сердце бьётся быстрее.

Что со мной не так? Я влюбилась в человека, которого не знаю. Который назвал меня никем. Который даже не обернулся, когда уходил. Зачем он мне? Зачем я думаю о нём?

Я не знала. Но я не могла перестать.

Я пришла домой. Мама была на кухне, готовила ужин. Она посмотрела на меня, и я увидела в её глазах тревогу.

— Ты вся красная, — сказала она. — На солнце перегрелась?

— Нет, мам. Просто устала.

— Ты много гуляешь в последнее время. Может, лучше посидеть дома, подготовиться к поступлению?

— Я готовлюсь, мам.

— Я знаю. Я просто переживаю.

Она не давила, не кричала, не говорила, что я должна быть идеальной. Она просто смотрела на меня с тревогой. И это было хуже, чем крики. Потому что я видела, что она боится. Боится, что я ошибусь.

— Всё будет хорошо, мам, — сказала я. — Я поступлю.

Она кивнула и отвернулась к плите. А я поднялась в свою комнату. Легла на кровать и уставилась в потолок.

Ночью я проснулась оттого, что мне было жарко.

Я села на кровати и посмотрела в темноту. Он приснился мне. Сначала просто лицо — бритая голова, твёрдая линия челюсти, зеркальные очки. Потом он снял очки. И я увидела его глаза. Тёмные. Глубокие. С отливом, как у бензина на воде. Он смотрел на меня, и я не могла отвести взгляд.

А потом он взял меня за руку.

Я чувствовала это во сне — его пальцы, сжимающие мою ладонь. Я чувствовала его тепло. Я чувствовала его запах — тот самый, дешёвого жидкого мыла, от которого у меня кружилась голова. Он наклонился ко мне, и я закрыла глаза.

Я проснулась.

Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах. Мне было жарко. Я скинула одеяло, но это не помогло. Я чувствовала, как щёки горят, как внутри всё переворачивается. Мне было стыдно. Очень стыдно. Я, Маша Фейзина, которая никогда не обращала внимания на парней, которая всегда была выше этого, сейчас сидела в своей идеальной комнате и краснела, потому что ей приснился какой-то наглый незнакомец с поясной сумкой.

Я подошла к окну. Открыла его. Ночной воздух был холодным, свежим. Я дышала глубоко и смотрела на Москву. Огни, машины, ночная жизнь. Где-то там, возможно, был он. Спал. Или не спал. И вообще не думал обо мне.

А я думала. И не могла перестать.

Через несколько дней раздался звонок.

Я взяла телефон. Незнакомый номер. Я ответила.

— Мария Фейзина? — женский голос, деловой, сухой.

— Да.

— Это приёмная комиссия МФТИ. У нас возникла ситуация. Бюджетных мест меньше, чем мы планировали. У вас и ещё одного абитуриента одинаковые баллы по ЕГЭ. Мы не можем принять обоих. Вам нужно будет пройти дополнительные вступительные испытания.

Я молчала. Телефон выпал из рук и упал на кровать.

Я слышала, как голос продолжал что-то говорить, но я не разбирала слов. Я смотрела на стену и чувствовала, как внутри всё сжимается. Моя идеальная жизнь, которая уже дала трещину, рушилась окончательно. Я не поступила. Я не была идеальной. Я не победила. Я просто ещё одна абитуриентка, которая борется за место. И я могла проиграть.

Мама вошла в комнату. Увидела моё лицо и замерла.

— Что случилось?

Я подняла на неё глаза.

— Мне нужно сдавать дополнительные экзамены. Бюджетных мест мало.

Она молчала. Села рядом со мной. Взяла мою руку.

— Ты сдашь, — сказала она. — Ты всегда сдаёшь.

Я смотрела на неё. В её глазах была тревога, смешанная с надеждой. Она верила в меня. Даже когда я сама в себя не верила.

— Я не знаю, мам, — сказала я. — Я не знаю.

— Ты знаешь. Ты просто боишься.

Я кивнула. Она обняла меня. Я закрыла глаза и почувствовала запах её духов. Родной, тёплый. И вдруг я подумала о том, что он пахнет по-другому. Дешёвым мылом. И от этого запаха у меня кружилась голова.

Я открыла глаза. Посмотрела на учебники, разбросанные по столу. Я должна готовиться. Я должна сдать этот экзамен. Я должна поступить.

Я села за стол и открыла учебник. Физика. Моя любовь, моя страсть, мой побег от реальности. Я начала читать, но слова расплывались перед глазами. В голове — его голос. «Вставай».

Я закрыла учебник. Посмотрела в окно. Москва сверкала огнями, такая же большая и равнодушная, как в тот день.

— Я сдам, — сказала я себе. — Я сдам.

Я повторяла это снова и снова. Потому что я должна.

Но он всё ещё был в моей голове.

И я не знала, как его оттуда убрать.





Добро пожаловать в цикл "Первая любовь!" В этом цикле — яркие истории о притяжении, первых чувствах, плохих парнях, новеньких и любви, которую невозможно забыть.

В процессе выхода книга - «Новенькая для короля школы»

Он — король школы, привыкший получать любую девушку. Она — новенькая, на которую он поспорил, что сможет её соблазнить. Только вот игра быстро перестаёт быть игрой, когда король школы по-настоящему влюбляется.





Глава 4. Девочка из лужи


Я стояла перед зданием МФТИ и чувствовала себя идиоткой.

Это был второй раз за лето, когда я пришла сюда. Первый — когда я подавала документы, и он, честно говоря, был не очень. Второй — сегодня. И если в первый раз я точно не была королевой, то сейчас я вообще была просто обычной растерянной девочкой, которая не знала, куда себя деть.

Дома было душно. Мама смотрела на меня с тревогой, как будто я уже провалила экзамены. Папа оставил очередную записку на столе: «Дочка, ты справишься». А я сидела в своей идеальной комнате, смотрела на белые стены и думала непонятно о чем. И никак не могла усидеть на месте.

Я решила, что пойду в универ, уточню что-то про экзамены, займу себя хоть чем-то. Лишь бы не лежать на кровати и не смотреть в потолок, прокручивая в голове одни и те же воспоминания.

Я подошла к стеклянным дверям МФТИ и увидела его.

Он стоял у входа, прислонившись к стене. Бритый под машинку. Чёрная футболка, спортивные штаны, кеды. Поясная сумка на боку. В руках — телефон. Он что-то печатал, не поднимая головы, и казалось, что он вообще не замечает никого вокруг.

Моё сердце пропустило удар.

Я замерла. Мне захотелось развернуться и уйти. Спрятаться. Исчезнуть. Я не была готова к этой встрече. Я выглядела как дерьмо — после бессонной ночи, в простой футболке и старых джинсах, без макияжа, с кругами под глазами. Он, скорее всего, даже не вспомнит меня. Для него я просто какая-то девчонка. Одна из многих.

Я должна была уйти.

Но я не ушла.

Я стояла и смотрела на него. На его бритую голову, на длинные пальцы, быстро бегающие по экрану. На его плечи, широкие, накачанные, которые обтягивала чёрная футболка. Я смотрела и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Как сердце колотится быстрее. Как ладони становятся влажными.

Я ненавидела себя за это. Ненавидела его за то, что он сделал со мной. За то, что я не могу перестать думать о нём. За то, что я потеряла контроль над собой. За то, что я стояла здесь, как последняя дура, и боялась подойти.

«Он даже не вспомнит тебя», — сказала я себе. — «Ты для него никто. Ты сама это знаешь».

Я развернулась, чтобы уйти.

— Слышь, — раздалось за спиной.

Я застыла.

Я медленно обернулась. Он поднял голову и смотрел на меня. Сквозь зеркальные очки я не видела его глаз, но я чувствовала, как он разглядывает меня.

— Ты чего здесь? — спросил он. — Опять поступаешь?

— Я поступление уточняю, — сказала я. Голос прозвучал сухо.

— А, — сказал он. — Та девочка из лужи?

Я напряглась. «Та девочка из лужи». Он вспомнил. Но это было не «привет, как дела», не «я тебя запомнил». Просто «та девочка из лужи». Без имени. Без лица. Я для него была просто эпизодом. Комическим. Захотелось то ли ударить, то ли провалиться сквозь землю.

— Да, — сказала я. — Я та самая.

Он усмехнулся.

— А я думал, ты уже поступила. Ты же такая умная, да?

В его голосе не было насмешки. Но и тепла не было. Просто констатация факта. Как будто он говорил о погоде. Меня кольнуло. Я не знала, что ответить.

— Дополнительные экзамены, — сказала я. — Мест мало.

— А, — он кивнул и снова уткнулся в телефон. — Ну, удачи.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает злость. Удачи? Он сказал «удачи» и снова уткнулся в телефон? Я стояла здесь, как идиотка, не спала ночами, думала о нём, искала его в интернете, а он просто сказал «удачи»?

Я хотела развернуться и уйти. Правда. Но вместо этого я услышала свой голос:

— Ты всегда такой грубый, или только со мной?

Он поднял голову. И я увидела, как его губы дрогнули в усмешке.

— Что, обиделась?

— Нет, — сказала я. — Просто заметила.

Он посмотрел на меня. С интересом. Как будто я была смешной зверушкой.

— Ну, извини, — сказал он. — Я не привык быть вежливым.

— Это заметно.

Он засмеялся. Коротко, хрипло. Я смотрела на него и не понимала, смеётся он надо мной или ему действительно весело.

— Слышь, — сказал он. — А ты ниче такая, когда не мокрая.

Я не знала, что на это сказать. Это был комплимент? Или он снова надо мной смеялся? Я чувствовала, как краснею.

— Ты хочешь что-то сказать или просто так стоишь? — спросила я.

Он усмехнулся.

— Дашь телеграм?

Сердце пропустило удар.

Я знала, что надо просто послать его. Развернуться и уйти. Сказать что-то колкое. «Да пошёл ты» или что-то в этом роде. Но я не могла. Мои руки дрожали, сердце колотилось, и я слышала только слова: «Дашь телеграм?»

Я смотрела на него. Он стоял, как ни в чём не бывало, и смотрел на меня через свои дурацкие очки. Он даже не улыбался. Просто ждал. Как будто это было самое обычное дело. Как будто он каждый день просил номера у случайных девчонок.

— Зачем тебе мой телеграм? — спросила я, и в голосе прозвучала злость.

Он пожал плечами.

— Может, напишу когда.

— Может, напишешь? — я чувствовала, как внутри закипает. — А если не напишешь?

— Ну и не напишу.

Он сказал это так легко, так равнодушно, как будто ему было всё равно. И это бесило меня больше всего. Он не пытался произвести впечатление. Не улыбался, не делал комплиментов. Просто стоял и ждал. Как будто я была просто ещё одной девчонкой, которую он добавит в контакты и забудет через пять минут.

Я должна была послать его. Должна была сказать: «Иди на хрен» и уйти. Но я не могла. Потому что я хотела, чтобы он написал. Хотела, чтобы он вспомнил обо мне. Хотела, чтобы он снова сказал: «Девочка из лужи».

— Ладно, — сказала я.

Он усмехнулся. Коротко, хрипло.

— Договорились, — сказал он. — Диктуй.

Я продиктовала свой ник. Он забил в телефон, не поднимая глаз. Его палец быстро пробежал по экрану, и я услышала, как загудел мой телефон. Я достала его. Новое сообщение. Я открыла.

«Ярик».

Я посмотрела на него. Он уже спрятал телефон в карман.

— Всё, — сказал он. — Я тебя нашёл. Я тебе напишу.

— Ты уверен?

— Нет, — сказал он. — Но я попробую.

Я не знала, что ответить. Он стоял и смотрел на меня, и я чувствовала, как внутри всё горит. Я не понимала, серьёзно он говорит или насмехается. И это сводило меня с ума.

— Ты всегда такой наглый? — спросила я.

— Всегда, — сказал он.

И в этот момент его телефон загудел. Он посмотрел на экран, и его лицо изменилось. Он стал серьёзным, сосредоточенным.

— Мне пора, — сказал он, пряча телефон.

— Что? — я не поняла.

— Пока, девочка из лужи.

Он развернулся и ушёл. Не оборачиваясь. Просто пошёл по улице, и через минуту его высокая фигура затерялась в толпе.

Я стояла и смотрела ему вслед. Меня трясло. Я злилась на себя. На него. На весь мир. Я ненавидела себя за то, что не послала его. За то, что отдала ему свой телеграм. За то, что стояла и смотрела, как он уходит. За то, что внутри меня всё пело, потому что он взял мой контакт.

«Ты идиотка», — сказала я себе. — «Ты полная идиотка».

Я развернулась и пошла в здание МФТИ. Я должна была что-то уточнить в приёмной комиссии. Но я ничего не помнила из того, что мне сказали. Я кивала, улыбалась и думала о нём. О том, как он смотрел на меня. О том, как он сказал: «Ты ниче такая». О том, как он ушёл.

«Что он думал? Я ему понравилась? Или он просто смеялся надо мной?»

Я вышла из здания и пошла домой. Ноги несли меня сами, а голова была занята одним — он. Я чувствовала себя глупой девочкой, которая потеряла голову. Я, которая всегда держала всё под контролем, сейчас не могла контролировать свои мысли.

Я вошла в дом и поднялась в свою комнату. Легла на кровать и смотрела в потолок. Я достала телефон и открыла телеграм. Диалог с ним. «Ярик». Я смотрела на его имя и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Мне хотелось написать ему. Но я знала, что не должна. Я не должна показывать, что я жду. Я должна быть сильной. Я должна быть выше этого.

Я положила телефон на тумбочку и попыталась отвлечься. Открыла книгу, но не видела страниц. Включила музыку, но не слышала её. Я смотрела на экран телефона, на его имя, и ждала.

Он не писал.

Я проверяла телефон каждые пять минут. Он молчал. Я злилась. Я хотела удалить его контакт. Хотела разбить телефон об стену. Хотела забыть, что он существует.

— Ты что, серьёзно? — сказала я пустой комнате. — Ты будешь ждать какого-то парня с поясной сумкой?

Но я ждала.

Я лежала на кровати и вспоминала его. Его руки. Его голос. Его усмешку. Я ненавидела его за то, что он сделал со мной. Я ненавидела его за то, что он заставил меня ждать. Я ненавидела его за то, что он мне даже не понравился — я не знала его. Но я хотела его. Я хотела, чтобы он написал. Я хотела, чтобы он снова сказал: «Девочка из лужи». Я хотела, чтобы он смотрел на меня, как тогда.

«Придурок, — думала я. — Наглый, самоуверенный придурок. Почему ты не пишешь? Почему ты заставил меня ждать?»

Я ходила по комнате, как тигр в клетке. Я не могла усидеть на месте. Я не могла есть, не могла спать. Я смотрела в окно, на Москву, и думала о том, где он сейчас. С кем он. И есть ли ему вообще до меня дело.

«Он не напишет, — говорила я себе. — Он просто взял твой контакт, чтобы поиздеваться. Он даже не запомнил твоего имени. Ты для него просто ещё одна девчонка».

Я злилась. Но я всё равно ждала.

Прошло несколько часов. Я лежала на кровати, смотрела в потолок и чувствовала, как внутри всё сжимается. Я хотела, чтобы он написал. Я ненавидела его за то, что он не пишет. Я хотела его. Я ненавидела себя за то, что хочу его.

И в этот момент мой телефон загудел.

Я подскочила. Схватила его, как будто от этого зависела моя жизнь. Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах. Я открыла экран.

Но это была не он.

«Уважаемая Мария Фейзина! Напоминаем, что дополнительные вступительные испытания в МФТИ состоятся 20 июля. Явка строго обязательна. При себе иметь паспорт и документы».

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри всё падает.

Мне было плевать. Мне было абсолютно плевать на экзамены. Я думала о нём. Я думала о том, что это не он написал. Что он, возможно, вообще не напишет. Что я для него — просто ещё одна девочка, с которой он переписывается. Что я — никто.

Я хотела заплакать. Я чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Но я не позволяла себе плакать. Я — Маша Фейзина. Я не плачу из-за парней. Не плачу из-за незнакомцев с поясными сумками.

Я закрыла глаза и прошептала в пустоту:

— Напиши мне, придурок.





Добро пожаловать в цикл "Первая любовь!" В этом цикле — яркие истории о притяжении, первых чувствах, плохих парнях, новеньких и любви, которую невозможно забыть.

В процессе выхода книга - «Новенькая для короля школы»

Он — король школы, привыкший получать любую девушку. Она — новенькая, на которую он поспорил, что сможет её соблазнить. Только вот игра быстро перестаёт быть игрой, когда король школы по-настоящему влюбляется.





Глава 5. Ромашки


Телефон завибрировал, когда я уже перестала ждать.

Я сидела на кровати, сжимала подушку и смотрела в потолок. Прошло два дня. Два дня я проверяла телефон каждые полчаса, два дня я придумывала причины, почему он не пишет. Он потерял телефон. Он в больнице. Он просто мудак. Он взял мой контакт, чтобы посмеяться с друзьями. Он забыл обо мне, как только я скрылась из виду. Я перебирала эти варианты снова и снова, и каждый был хуже предыдущего.

Я ненавидела себя за то, что жду. Ненавидела его за то, что он не пишет. Я хотела удалить его контакт. Я хотела забыть его. Но я не могла.

А потом он написал.

«Привет, девочка из лужи. Завтра в семь у парка. Выходи. Не опаздывай».

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри всё переворачивается — от злости, от обиды, от желания. Он даже не спросил, хочу ли я. Просто приказал. Как будто был уверен, что я приду. И я приду. Потому что я хотела его. Потому что я не могла перестать думать о нём. Потому что когда он сказал «ты ниче такая», я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

«Хорошо, — написала я. — Но если опоздаешь — я уйду. И ты меня больше не увидишь».

Он прочитал. И ничего не ответил. Я смотрела на экран, ждала, но он молчал. Знал, что я буду ждать. Знал, что я никуда не уйду.

Я отбросила телефон и закрыла глаза. Что я делаю? Зачем я согласилась? Я знала, что он хочет меня. Это было очевидно. Такие парни, как он, не приглашают девочек гулять просто так. Он не из тех, кто водит по ресторанам и дарит цветы. Он из тех, кто смотрит так, что у тебя подкашиваются колени, и говорит так, что ты забываешь, как дышать. Он из тех, кто берёт, что хочет. И он хотел меня. А я хотела его.

Я открыла глаза и посмотрела в потолок. Я боялась. Боялась, что он просто использует меня и выбросит. Боялась, что я стану для него просто ещё одной. Боялась, что я не справлюсь с тем, что будет после. Боялась, что он разобьёт мне сердце. Но я всё равно хотела его. Хотела почувствовать его руки на своей талии, его дыхание на своей шее, его губы на своих губах.

Я встала с кровати и подошла к шкафу. Надо было выбрать, что надеть. Не слишком вызывающе, но чтобы он смотрел на меня и не мог оторваться. Идеальный баланс. Я перебирала вещи и злилась на себя. Я никогда не старалась ради парней. Мне было плевать, что они думают. А сейчас я стояла перед шкафом и нервничала, как школьница перед первым свиданием.

Я выбрала чёрную юбку — короткую, но не вульгарную. Белую рубашку навыпуск, чтобы плечо чуть оголялось. Посмотрела в зеркало. Юбка подчёркивала ноги, рубашка сидела свободно. Я выглядела так, как будто не старалась. Но я старалась. И ненавидела себя за это.

Я вышла из дома за десять минут до семи. На улице было тепло, летний вечер. Солнце ещё не село, и воздух был прозрачным и сладким. Я шла к парку, сжимая в руках сумочку, и думала о том, что скажу ему. Что я вообще делаю? Зачем я согласилась?

Я увидела его издалека. Он стоял у входа, прислонившись к фонарному столбу. Бритый под машинку. Чёрная футболка, спортивные штаны, потёртые кеды. Поясная сумка, как всегда, на боку. Телефон в руке. Он смотрел в экран, и казалось, что ему всё равно.

Когда я подошла ближе, он поднял голову. И я увидела в его руках букет. Ромашки.

Я замерла.

— Это что? — спросила я, стараясь не выдать удивления.

Он усмехнулся.

— Цветы. Не видишь?

— Я вижу. Вопрос — зачем?

Он пожал плечами и протянул их мне.

— Просто. Возьми. Мне они всё равно не нужны.

Я взяла букет. Ромашки пахли так, как пахнет лето — свежестью, полем, чем-то чистым. Я смотрела на них и не знала, что сказать.

— Ты удивился, что я пришла, — сказала я.

— Нет, — сказал он. — Я знал, что ты придёшь.

— Ты слишком самоуверенный.

— Просто я знаю тебя, — он усмехнулся. — Ты из тех, кто всегда приходит, даже когда не надо.

— А ты из тех, кто не пишет два дня, а потом зовёт гулять, как будто ничего не случилось.

Он улыбнулся — нагло, расслабленно.

— Я был занят.

— Чем?

— Думал о тебе.

Я закатила глаза.

— А ты умеешь говорить комплименты. Или это был комплимент?

— Решай сама.

Мы пошли по дорожке. Я сжимала ромашки в руках и смотрела на него краем глаза. Он шёл рядом, засунув руки в карманы, и казалось, что ему всё равно. Но я видела, как он иногда смотрит на мои ноги. На мою юбку. И мне становилось одновременно приятно и страшно.

— Нравится? — спросила я.

Он поднял глаза.

— Что?

— То, на что ты смотришь.

Он усмехнулся.

— Неплохо. Но я предпочитаю смотреть на тебя, когда ты краснеешь.

— Я не краснею.

— Краснеешь. Как сейчас.

Я отвернулась, чтобы он не видел, но было поздно. Он видел всё. Мы подошли к скамейке. Он сел, я села рядом. Между нами было расстояние — не близко, не далеко. Я сжимала ромашки в руках и не знала, что сказать.

— Ты такая правильная, — сказал он.

— Снова?

— Ну, смотри. Юбочка, рубашечка, цветочки. Сидишь ровно, руки на коленях. Прямо как с картинки.

— А ты хотел бы, чтобы я сидела по-другому?

Он посмотрел на меня, и я почувствовала, как его взгляд скользит по моим ногам.

— Я бы хотел, чтобы ты сидела на мне. Но мы пока не на той стадии.

Я поперхнулась воздухом.

— Ты… ты серьёзно?

— Абсолютно, — сказал он. — Но я не тороплюсь. Мне нравится смотреть, как ты краснеешь.

Я смотрела на него и не знала, что ответить. Он сидел рядом, улыбался наглой улыбкой, и я чувствовала, как внутри всё горит.

— Ты всегда такой прямой?

— Всегда. Я не умею врать.

— Это правда?

— Нет, — он усмехнулся. — Я умею врать. Я просто не вижу смысла врать тебе. Ты всё равно не поверишь.

— Почему?

— Потому что ты думаешь, что я хочу тебя просто трахнуть.

Я замерла. Он сказал это так спокойно, как будто мы обсуждали погоду.

— А это не так? — спросила я.

Он повернулся ко мне. Снял очки, и я увидела его глаза — тёмные, глубокие, с отливом бензина. Он смотрел на меня так, что у меня перехватывало дыхание.

— Я хочу тебя, — сказал он. — Всю. Не только трахнуть. Я хочу тебя всю. Но если ты думаешь, что я буду тебя уговаривать — нет. Я не умею. Я говорю то, что думаю. И если ты не хочешь — скажи. Я уйду.

Он снова надел очки.

— Ну что, девочка из лужи? Ты хочешь меня?

Я смотрела на него и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Он был откровенным до жестокости. Я хотела, чтобы он был другим, хотела, чтобы он врал, делал комплименты и говорил красивые слова. Но он говорил правду.

— Я хочу тебя, — сказала я.

И я чувствовала, как внутри что-то прорывается. Как земля уходит из-под ног.

— Я знал, — сказал он. — Просто хотел услышать.

— Ты умеешь быть мудаком.

— Умею, — сказал он. — Но ты всё равно здесь.

Мы сидели и смотрели на закат. Солнце садилось за деревьями, и небо было оранжевым, розовым, невероятным. Я смотрела на закат, но видела только его отражение в окнах домов. И вдруг я вспомнила про ромашки. Взяла одну, оторвала лепесток.

— А зачем ты принёс их? — спросила я. — Ромашки. Ты же не из тех, кто дарит цветы. Я права?

Он усмехнулся. Посмотрел на меня через очки, и я не могла понять, смеётся он или нет.

— На ромашках гадают, — сказал он. — Любит — не любит. Можешь погадать потом, когда я уйду. Будешь сидеть и отрывать лепестки, как все правильные девочки.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — сказал он. — Я знаю, что тебе нужна эта игра. «Любит — не любит». «Придёт — не придёт». Тебе нужно знать, что ты кому-то нужна.

— А тебе не нужно?

— Мне нет.

— Потому что ты знаешь, что тебя не любят?

Я ожидала, что он снова пошутит. Но он посмотрел на меня серьёзно — я видела это даже сквозь очки.

— Потому что мне всё равно, — сказал он.

Я замолчала. Мы сидели в тишине, и я чувствовала, как между нами нарастает что-то. Какое-то напряжение.

— Слушай, — сказал он. — А ты всегда такая правильная? Ну, тихая, скромная, с книжками. С экзаменами, с поступлением. Ты же отличница.

— Да, — сказала я. — Всегда.

— Это не надоело?

— Надоело, — сказала я. — Но я не знаю, как быть другой.

— Хочешь, я тебе покажу?

Я замерла. Его голос изменился, стал тихим, вкрадчивым.

— Показать что?

— Как быть неидеальной, — сказал он. — Как ошибаться. Как делать глупости и кайфовать от этого. Как забыть про все свои правильные мысли.

— Ты думаешь, у тебя получится?

— Я знаю, что у меня получится, — сказал он. — Просто доверься мне.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Я хотела сказать «да». Хотела сказать «нет». Я не знала. Я хотела, чтобы он взял меня за руку и увёл куда-то, где не будет правил, не будет экзаменов, не будет ничего, кроме него и меня.

— Хорошо, — сказала я. — Доверяю.

Он улыбнулся той наглой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. Но в этот момент пошёл дождь. Не капли — ливень, который обрушился на нас с неба, как будто кто-то прорвал плотину.

— Твою мать! — крикнул он, вскакивая. — Бежим!

Я не успела ничего сказать. Он схватил меня за руку, и мы побежали. Ромашки в моей руке размокли, лепестки полетели по ветру. Юбка прилипла к ногам, рубашка стала прозрачной, волосы превратились в мокрые сосульки. Мы бежали, и я смеялась — от дождя, от глупости, от того, что держалась за его руку.

Мы влетели в подъезд, дверь захлопнулась за нами. Я стояла, тяжело дыша, и вода стекала с меня. Он был рядом — мокрый, улыбающийся, его футболка прилипла к телу, и я видела, как перекатываются мышцы под тканью.

— Ты вся мокрая, — сказал он. — И это…

— Что?

— Очень сексуально.

Я покраснела. Он стоял рядом, смотрел на меня, и я чувствовала, как его взгляд касается каждого мокрого сантиметра моего тела. Юбка прилипла к бёдрам, рубашка облепила грудь. Я чувствовала себя голой.

— Ты смотришь, — сказала я.

— Да, — сказал он. — И мне нравится. Видеть тебя мокрой. Ты снова как в той луже. Только без грязи.

— Ты невыносим.

— Но ты не уходишь.

Он снял джинсовку и накинул мне на плечи. Она пахла им — тем самым мылом, от которого у меня кружилась голова.

— Ты вся дрожишь, — сказал он. — От холода или от меня?

— Не знаю, — сказала я.

— А я знаю, — он шагнул ко мне. — От меня.

Он приблизился, и я почувствовала его дыхание на своём лице. Я вжалась спиной в стену, и он навис надо мной. Его рука легла на стену рядом с моей головой. Вторая рука — на мою талию. Я чувствовала, как он прижимает меня к себе, как его пальцы впиваются в мою кожу через мокрую рубашку.

— Скажи мне, — сказал он, и я чувствовала, как его голос вибрирует внутри меня. — Ты боишься меня? Или хочешь о чём-то попросить?

— Я… — я не могла говорить. Я чувствовала его запах, его близость, его силу. Он прижал меня к стене сильнее, и я почувствовала, как бетон холодит спину, а его тело обжигает меня спереди.

— Скажи, — он провёл пальцем по моей ключице, и я вздрогнула. — Что ты хочешь?

— Я не знаю, — прошептала я.

— Я знаю, — он наклонился ещё ближе, его губы почти касались моего уха. — Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал. Ты хочешь, чтобы я сжал тебя в руках и не отпускал. Ты хочешь, чтобы я разбил твой идеальный мир, чтобы ты перестала быть правильной девочкой, хотя бы на одну минуту.

Он улыбнулся — я чувствовала это по его дыханию.

— Я прав?

— Прав, — выдохнула я.

— Тогда скажи.

— Я хочу тебя, — прошептала я. — Я хочу, чтобы ты поцеловал меня.

Он усмехнулся.

— Я знал. Я просто хотел услышать. Чтобы ты сама сказала. Чтобы ты уже не могла спрятаться за своей идеальностью.

— Ты мудак, — сказала я.

— Но ты хочешь этого мудака.

Он взял меня за подбородок, приподнял моё лицо и посмотрел в глаза. Я видела своё отражение в его тёмных зрачках, и я казалась себе чужой — мокрой, дрожащей, потерянной. Идеальная Маша исчезла. Осталась только я.

— Ты когда-нибудь целовалась? — спросил он.

— Нет… не по-настоящему.

— Я знал, — сказал он. — Ты слишком правильная для этого.

Он прижался губами к моим. Я почувствовала его язык, его вкус, его руки, которые сжали мою талию, притянули меня к нему. Я забыла, как дышать. Я забыла, кто я. Забыла, где мы. Я чувствовала только его.

Он прижал меня к стене, и я почувствовала спиной холодный бетон, а грудью — его горячее тело. Его руки сжали меня так, что у меня перехватило дыхание. Я вцепилась в его плечи, в его мокрую футболку, как будто он был единственной точкой опоры в этом мире.

Он целовал меня жёстко, жадно, без нежности. И я плавилась в его руках.

Я чувствовала, как он прижимается ко мне, как его дыхание становится глубже. Внутри меня всё горело, и я не хотела, чтобы это заканчивалось. Я хотела, чтобы он не останавливался. Чтобы он целовал меня вечно.

Но он отстранился. На мгновение. Я открыла глаза и посмотрела на него. Его лицо было совсем близко, и я видела его глаза — тёмные, блестящие, и я видела в них себя.

— Ну что, девочка из лужи? — спросил он шёпотом. — Начинаешь понимать, что значит быть неидеальной?

Я не ответила. Он снова прижался к моим губам, и я провалилась в темноту.





Добро пожаловать в цикл "Первая любовь!" В этом цикле — яркие истории о притяжении, первых чувствах, плохих парнях, новеньких и любви, которую невозможно забыть.

В процессе выхода книга - «Новенькая для короля школы»

Он — король школы, привыкший получать любую девушку. Она — новенькая, на которую он поспорил, что сможет её соблазнить. Только вот игра быстро перестаёт быть игрой, когда король школы по-настоящему влюбляется.





Глава 6. Зацелованная до смерти


Я не поняла, что происходит, когда он отстранился.

Я просто стояла, прижатая к холодной стене, и чувствовала, как внутри меня всё продолжает гореть. Его губы только что были на моих, его руки сжимали мою талию, его дыхание смешивалось с моим. А потом он отстранился — и мир поплыл.

Сначала я подумала, что это от нехватки воздуха. Что я просто забыла дышать, пока он целовал меня. Я попыталась сделать вдох, но воздух не шёл. В груди стало тесно, как будто кто-то сжал её изнутри.

— Эй, — сказал он. — Ты в порядке?

Я хотела ответить, но слова не слушались. Я смотрела на него, на его лицо, на его тёмные глаза, и видела, как они становятся беспокойными. Я хотела сказать, что всё нормально, что я просто… что я просто…

Мир стал серым. Края зрения потемнели, и я почувствовала, как ноги перестают меня держать. Пол ушёл из-под ног, и я услышала его голос — резкий, встревоженный, не такой, как раньше:

— Твою мать! Эй! Держись!

Я почувствовала, как он подхватывает меня, как его руки смыкаются вокруг моей талии, не давая упасть. Но я уже ничего не видела.

Я очнулась от холода.

Сначала я не поняла, где я. Потолка не было. Вместо него — небо, серое, низкое, с тяжёлыми тучами, которые всё ещё цедили мелкий дождь. Где-то рядом шумели деревья, и ветер касался моего лица.

Я лежала на чём-то твёрдом. Деревянном. Я попыталась пошевелиться и почувствовала, что кто-то держит меня за руку. Чья-то ладонь сжимала мои пальцы.

Я повернула голову и увидела его.

Он сидел на корточках рядом со скамейкой, на которой я лежала. Его лицо было бледным, а в глазах — плескалась тревога. Настоящая тревога, которую он даже не пытался скрыть. Он смотрел на меня так, как будто я была чем-то хрупким, что могло разбиться в любую секунду.

— Ты как? — спросил он.

Голос был хриплым, срывающимся. Не таким, как обычно. Не наглым, не самоуверенным. Просто испуганным.

Я попыталась сесть, и он тут же подхватил меня под спину, помогая приподняться.

— Что… что случилось? — спросила я.

Голос звучал слабо, как будто я не разговаривала несколько дней.

— Ты отключилась, — сказал он. — Прямо у меня на руках. Я думал, ты умерла, мать твою.

Я моргнула. Его слова были грубыми, но я слышала за ними что-то другое. Страх. Он боялся. За меня. Я смотрела на него и видела, как его челюсть сжата, как он старается не показывать, что его трясёт.

— Я… я просто поцеловала тебя, — сказала я, и голос дрогнул от слабости.

— И потеряла сознание, — сказал он. — Ты вообще в курсе, что это не нормально?

— Я не знаю, что произошло, — сказала я. — Мне стало плохо, и всё…

Он вздохнул, и в этом вздохе я услышала облегчение.

— Ты напугала меня, — сказал он тихо. — Я не люблю, когда люди падают в обморок у меня на руках.

— Ты испугался?

— Нет, — сказал он резко. — Я просто… не люблю, когда такое происходит.

Я смотрела на него и видела, что он врёт. Он испугался. Он испугался по-настоящему. И это было странно — видеть его таким. Я привыкла, что он наглый, самоуверенный, ему всё равно. А тут он сидел рядом, сжимал мою руку и смотрел так, как будто я была самым ценным, что у него есть.

— Как ты меня сюда вытащил? — спросила я.

— Вынес, — сказал он. — На руках. Ты лёгкая, кстати. Как пушинка. Я думал, такие, как ты, весят больше из-за своей правильности.

— Ты нёс меня на руках?

— Ага, — он усмехнулся, и в голосе снова появилась привычная насмешка. — Как принцессу из сказки. Только вместо замка — скамейка в парке, а вместо дождя — мелкий дождик, который тебя освежает.

Я покраснела, и он заметил.

— О, смотри, ты краснеешь. Значит, жива.

— Ты невыносим, — сказала я.

— А ты падаешь в обморок от поцелуев. Мы друг друга стоим.

Он помолчал, и его лицо стало серьёзным.

— Слушай, — сказал он. — Я впервые в жизни зацеловал кого-то до смерти.

— Меня? — спросила я.

— Тебя, — сказал он. — Ты первая, кто отрубился в моих руках после поцелуя. Это или я так хорошо целую, или с тобой что-то не так.

— Может, это из-за того, что я не завтракала?

— Ты не завтракала? — его голос снова стал резким. — Ты что, с ума сошла?

— Я волновалась, — сказала я. — Не могла есть.

Он посмотрел на меня так, как будто я была полной идиоткой.

— Ты волновалась? — переспросил он. — Я тебя напугал?

— Нет, — сказала я. — Я просто… я хотела выглядеть хорошо.

— Ты выглядишь хорошо, — сказал он. — Ты всегда выглядишь хорошо. Даже когда падаешь в обморок и у тебя лицо бледное.

Я не знала, что сказать. Он сделал комплимент. Настоящий. Просто так.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— Не за что, — сказал он. — Но если ты ещё раз не позавтракаешь перед встречей со мной, я не буду тебя спасать.

— Будешь, — сказала я.

— Буду, — согласился он. — Потому что я не хочу, чтобы ты умерла.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то таяло. Он был грубым, наглым, но я видела за этим что-то другое. Заботу. Он переживал за меня, хоть и пытался это скрыть.

— Ты серьёзно испугался? — спросила я.

Он молчал. Потом усмехнулся и провёл рукой по голове.

— Да, — сказал он. — Испугался. Ты довольна?

— Довольна, — сказала я. — Я думала, тебе всё равно.

— Мне не всё равно, — сказал он. — Если бы мне было всё равно, я бы не нёс тебя на руках через весь парк.

— Ты нёс меня через весь парк?

— Ага, — сказал он. — Ты была без сознания, а я тащил тебя на себе, как мешок картошки. И все на нас смотрели. Одна бабка даже хотела вызвать скорую.

Я засмеялась. Смех был слабым, но настоящим. Я не могла представить его, тащащего меня через парк на руках, а вокруг смотрят люди.

— Ты выглядел глупо? — спросила я.

— Я выглядел героически, — сказал он. — Но да, глупо тоже.

Мы замолчали. Дождь стихал, и я слышала, как капли стекают с листьев. Вокруг было тихо и спокойно. Я лежала на скамейке, и он сидел рядом, держал меня за руку и смотрел на меня так, как будто я была важна.

— Слушай, — сказала я. — А ты живёшь здесь?

— Что?

— В этом районе.

Он кивнул.

— Да, — сказал он. — Я живу здесь. В этом самом подъезде. На третьем этаже.

— Правда?

— Правда, — сказал он. — Это мой дом. Там, где мы стояли, — подъезд, в котором я живу. Третий этаж, 86 квартира.

— И ты не сказал мне?

— А зачем? — он усмехнулся. — Чтобы ты знала, где я живу, и могла приходить ко мне без приглашения?

— Я бы не пришла, — сказала я.

— Пришла бы, — сказал он.

Я смотрела на него и не знала, что сказать.

— А ты живёшь с кем-то? — спросила я.

— Нет, — сказал он. — Один.

— А твоя семья?

Он помолчал. Я видела, как его лицо изменилось — стало серьёзным, замкнутым.

— Мать умерла, когда я был маленьким, — сказал он. — Отца не знаю. Я жил с тётей. Но она сейчас в других городах. Оставила мне эту квартиру.

— И ты живёшь один?

— Да, — сказал он. — Я привык. Мне так проще.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Он говорил об этом так, как будто это было нормально. Как будто быть одному — это было правильно. Но я видела за этим что-то другое. Боль. Он был один, и ему было больно.

— Мне жаль, — сказала я.

— Не надо, — сказал он. — Мне не нужна жалость.

— Это не жалость, — сказала я. — Это понимание.

Он посмотрел на меня, и я увидела в его глазах удивление.

— Ты странная, — сказал он.

— Почему?

— Потому что ты первая, кто не жалеет меня. Ты просто… понимаешь.

Я не знала, что сказать. Мы сидели в тишине, и дождь окончательно стих.

— Ты замёрзла? — спросил он.

— Немного, — сказала я.

— Хочешь зайти ко мне? — сказал он. — Полежать, отдохнуть. Ты сейчас слабая. Тебе надо прийти в себя.

Я посмотрела на него. Он предлагал мне зайти к нему. В его квартиру. И я знала, что это значит. Я знала, что если я зайду, то всё пойдёт дальше. И я хотела этого. Но боялась.

— Нет, — сказала я. — Мне нужно домой.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Серьёзно? Ты только что упала в обморок, и ты хочешь идти домой?

— Мне нужно, — сказала я. — Мама будет волноваться.

Он усмехнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Я провожу тебя.

— Не надо, — сказала я. — Я сама.

— Я провожу тебя, — сказал он. — И не спорь.

Он встал и протянул мне руку. Я взяла её, чувствуя, как его пальцы сжимают мои. Он помог мне подняться, и я почувствовала, как ноги слегка дрожат.

— Ты уверена, что хочешь идти? — спросил он.

— Да, — сказала я. — Я справлюсь.

Мы пошли по мокрому асфальту. Ромашки размокли и потеряли форму, но я всё ещё сжимала их в руке. Мы шли молча, но это молчание было другим. Не таким, как в первый раз. В нём было что-то тёплое, что-то настоящее.

Мы дошли до моего дома. Я остановилась и повернулась к нему.

— Спасибо, — сказала я.

— За что? — спросил он.

— За то, что спас меня. И за то, что проводил. И за цветы.

— Не за что, — сказал он. — Хотя цветы тебе всё равно не нужны. Ты их чуть не задушила в обмороке.

Я засмеялась.

— Ты невыносим, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он. — Иди уже. А то я передумаю и решу, что тебе надо зайти ко мне.

Я улыбнулась и сделала шаг к двери.

— Пока, девочка из лужи, — сказал он.

Я обернулась. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на меня. И в его глазах я видела что-то теплое, очки он так и не надел.

— Пока, — сказала я.

И я вошла в подъезд, чувствуя, как моё сердце бьётся быстрее. Это только начало.





Глава 7. Любит - не любит


Я сидела на кровати, сжимая в руках засохшие ромашки, и смотрела в стену.

Прошло уже три часа с тех пор, как он проводил меня до дома. Я должна была готовиться к экзаменам. Они через три дня. Дополнительные вступительные испытания в МФТИ, от которых зависело всё моё будущее. Я должна была открыть учебники, повторить задачи, выучить формулы. Я должна была быть той идеальной Машей, которая всегда побеждает.

Но я не могла.

Я смотрела на ромашки и видела его лицо. Его глаза без очков — тёмные, глубокие, с тем самым отливом. Я слышала его голос: «Ты первая, кто не жалеет меня». Я чувствовала его руки, которые держали меня, когда я падала в обморок. Я чувствовала его запах — дешёвое мыло, от которого у меня кружилась голова.

«Прекрати, — сказала я себе. — Ты должна готовиться. Ты не имеешь права провалить экзамены. Ты не имеешь права подвести маму. Ты не имеешь права быть слабой».

Я открыла учебник. Физика. Моя любовь, моя страсть, мой побег от реальности. Я начала читать задачу, но слова расплывались перед глазами. Я видела только его глаза. Я слышала только его голос.

Я захлопнула учебник и отбросила его в сторону. Лёжа на кровати, я смотрела в потолок и думала о том, что он сказал. «Третий этаж, квартира 86». Он сказал это, когда я спросила, где он живёт. Он мог бы не говорить. Он мог бы просто сказать: «Далеко». Но он сказал. Он назвал номер квартиры. Это было приглашением? Или он просто ответил на мой вопрос?

— Ты идиотка, — сказала я своему отражению в зеркале на дверце шкафа. — Ты придумываешь себе то, чего нет. Он просто ответил на вопрос. Это ничего не значит.

Но внутри меня что-то шептало: «А если значит? Если он хотел, чтобы ты пришла? Если он ждёт тебя?»

Я перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку. Мне было стыдно. Стыдно, что я думаю о нём, когда должна готовиться к экзаменам. Стыдно, что я хочу его так сильно, что не могу думать ни о чём другом. Стыдно, что я, идеальная Маша, которая всегда держала всё под контролем, сейчас потеряла контроль над собой.

— Ты не влюблена, — сказала я себе. — Ты просто… ты просто заинтересована. Это пройдёт. Это просто… это ничего не значит.

Но я знала, что это не так. Это не «ничего». Это было всё. Он был всем.

Прошёл ещё час. Я сидела за столом, смотрела на учебники и пыталась читать. Я прочитала одну задачу, потом другую, потом третью. Я даже решила одну. Но я не помнила, что прочитала. Я не помнила, что решила. Я смотрела на страницу и видела только его.

«Вставай», — говорил он. И я вставала. Всегда. Каждый раз, когда он говорил это слово, я вставала. Он управлял мной. Даже когда его не было рядом.

— Маша, ты в порядке? — раздался голос мамы из-за двери.

Я вздрогнула.

— Да, мам. Всё хорошо.

— Ты уже три часа сидишь в комнате. Выходи поесть.

— Я не голодна.

— Маша, — голос мамы стал твёрже. — Выходи. Ты должна есть.

Я вздохнула и поднялась. Мама стояла в коридоре, скрестив руки на груди. Она смотрела на меня с тревогой.

— Что с тобой происходит? — спросила она. — Ты какая-то отстранённая.

— Всё хорошо, мам. Просто устала.

— Ты готовишься к экзаменам?

— Да.

— А почему тогда у тебя на столе закрытый учебник, а ты сидишь и смотришь в стену?

Я замялась. Мама видела всё. Она всегда видела всё.

— Я отдыхаю, — сказала я. — Мне нужно немного отдохнуть перед экзаменами.

Мама посмотрела на меня с недоверием, но ничего не сказала. Она просто кивнула и ушла на кухню.

Я села за стол и взяла вилку. Но я не могла есть. Я смотрела на тарелку и думала о нём. «Третий этаж, квартира 86». Я думала о том, что он там делает. Спит? Смотрит телевизор? Думает обо мне?

Я отодвинула тарелку и встала.

— Ты не ешь? — спросила мама.

— Не хочу, — сказала я. — Я пойду к себе.

— Маша…

— Я устала, мам. Я хочу спать.

Я вернулась в свою комнату и закрыла дверь. Я легла на кровать и снова стала смотреть в потолок. Я пыталась заснуть, но сон не шёл. Я думала о нём. О его голосе. О его руках. О его глазах.



День первый.

Я проснулась рано утром, но к нему не пошла. Я сидела на кровати, сжимала телефон и смотрела на его имя в контактах. «Ярик». Я хотела написать ему, спросить, можно ли прийти. Но я не хотела писать.

Я сказала себе: «Надо подождать. Нельзя быть такой навязчивой. Нельзя показывать, что он тебе так нужен. Он подумает, что ты дура. Он подумает, что ты бегаешь за ним».

Я готовилась к экзаменам. Пыталась. Сидела над учебниками, решала задачи, перечитывала формулы. Получалось очень плохо.

Мама заходила несколько раз, спрашивала, всё ли в порядке. Я врала, что все хорошо, но я была в отвратительном беспорядке.

Вечером я сидела на кухне, пила чай и смотрела на телефон. Он молчал. Я ждала. Я ждала, что он напишет. Но он не писал. Наверное, он ждёт, что я приду. Он же сказал, где живёт. Он же не просто так сказал.

Я посмотрела на часы. Половина одиннадцатого. Поздно. Слишком поздно для визита. Я не могла пойти к нему в такое время. Что он подумает? Что я сумасшедшая? Что я навязываюсь?

«Завтра, — сказала я себе. — Я пойду завтра. После экзаменов. Нет, до экзаменов. Завтра утром. Я приду и скажу ему… скажу, что просто хочу увидеть его. Что я хочу поблагодарить его. Что-то в этом роде».

Я перевернулась на другой бок и закрыла глаза. Я снова видела его лицо. Его глаза. Его губы, которые целовали меня в лоб.

«Завтра», — прошептала я. — «Я приду завтра».

День второй.

Я проснулась рано утром с одной мыслью: «Я иду к нему». Я посмотрела на телефон — «06:47». Ещё слишком рано. Он, наверное, спит. Я должна подождать.

Но я не могла ждать. Я сидела на кровати, обняв колени, и смотрела в окно. За окном начинался день — серый, московский, с низким небом, которое обещало дождь. На улице уже шумели машины, где-то лаяла собака. Жизнь шла своим чередом, а я сидела и не могла пошевелиться.

«Я должна готовиться к экзаменам, — сказала я себе. — Экзамены послезавтра. Если я провалю их, всё будет кончено. Мама будет разочарована. Папа будет молчать, но я буду знать, что он тоже разочарован. Я не имею права провалить экзамены. Я не имею права думать о нём, когда экзамены на носу».

Но я думала. Я думала о нём больше, чем об экзаменах. Я думала о нём больше, чем о своём будущем. И это пугало меня больше всего. Он стал важнее всего. Он стал важнее МФТИ. Он стал важнее моей идеальной жизни.

«Идиотка, — сказала я себе. — Ты идиотка. Ты не можешь променять своё будущее на какого-то парня. Ты не знаешь его. Ты видела его всего несколько раз. Ты не знаешь, что он за человек. Ты не знаешь, сможет ли он дать тебе то, что тебе нужно. А ты знаешь только то, что он целуется так, что ты падаешь в обморок».

Я улыбнулась своим мыслям. «Чёрт, он и правда так целуется».

Я посмотрела на телефон. «07:32». Он уже должен быть проснулся. Я хотела прийти сама. Удивить его. Посмотреть на его лицо, когда он откроет дверь.

«Ты действительно собираешься сделать это? — спросила я себя. — Ты собираешься просто прийти к нему? Без предупреждения?»

«Да, — сказала я себе. — Собираюсь».

Я встала с кровати. Открыла шкаф. Что надеть? Что-то, чтобы я выглядела хорошо, но не так, чтобы он подумал, что я слишком старалась. Я выбрала джинсы и простую футболку. Свободную, но которая подчёркивала фигуру. Посмотрела на себя в зеркало. Волосы нужно было уложить, но не слишком идеально. Я хотела выглядеть так, будто я просто гуляла и оказалась рядом.

«Ты врёшь сама себе, — сказала я своему отражению. — Ты идёшь к нему, и ты знаешь зачем. Ты хочешь его. Ты хочешь, чтобы он снова поцеловал тебя. Ты хочешь, чтобы он прижал тебя к стене и не отпускал.

Я покраснела. Мне было стыдно. Но я не могла остановиться.

Я вышла из дома без десяти девять. На улице было прохладно и сыро, как будто дождь только что прошёл. Я шла к его дому, сжимая в кармане телефон, и думала о том, что скажу ему. «Привет, я просто гуляла и вспомнила, что ты живёшь рядом. Как ты?» Слишком глупо. Или: «Привет, я хотела поблагодарить тебя за прошлый раз. За то, что спас меня». Это лучше. Или: «Привет, я просто хотела увидеть тебя». Это честно. Но слишком откровенно.

Я не знала, что скажу. Я просто знала, что иду к нему.

Когда я подошла к его подъезду, сердце забилось быстрее. Я остановилась и посмотрела на дверь. Обычная дверь, серая, некрасивая, как у всех подъездов в этом районе. Но за этой дверью был он.

Я сделала шаг вперёд и толкнула дверь. Она открылась. Я вошла в подъезд.

Внутри было темно и пахло сыростью. На полу лежал мусор, на стенах — надписи. Я подошла к лестнице и начала подниматься. Первый этаж, второй, третий. Третий этаж. Я остановилась перед дверью с номером 86. Всё как он и сказал.

Я смотрела на эту дверь и чувствовала, как сердце колотится так сильно, что я слышу его в ушах.

«Ты можешь просто постучать, — сказала я себе. — Просто постучать. Если он откроет, ты скажешь ему то, что хотела. Если нет — уйдёшь».

Я подняла руку, чтобы постучать. И замерла.

Из-за двери доносились звуки. Я сначала не поняла, что это. Я подумала, что это телевизор или музыка. Но звуки были слишком реалистичными.

Стоны. Женские. Громкие, ритмичные, откровенные. Я слышала, как кто-то дышит тяжело, как стонет и как скрипит кровать. Я не верила своим ушам. Я прижалась к двери, чтобы убедиться, что мне не кажется.

Я слышала женский голос, который говорил: «Да, да, ещё…» И мужское дыхание, низкое, хриплое, такое знакомое. Я слышала его голос, когда он что-то сказал, но не разобрала слов. Я слышала только интонацию. Ту, с которой он говорил со мной. Ту, от которой у меня подкашивались колени.

Мир рухнул.

Я отступила от двери. Шаг. Второй. Я не верила. Я не хотела верить. Я думала, что сейчас дверь откроется, и он выйдет, и это будет не он. Это будет какой-то другой парень, и я ошибаюсь. Но звуки продолжались. И я слышала его голос. В 86 квартире, на третьем этаже...

Я развернулась и побежала. По лестнице вниз, на первый этаж, на улицу. Я бежала, не разбирая дороги. Я бежала через двор, мимо машин, мимо людей, которые на меня смотрели. Я не видела их. Я не чувствовала ничего, кроме боли.

Я добежала до парка и упала на скамейку. Ту самую, на которой я лежала раньше. Внутри была пустота.

«Я идиотка, — сказала я себе. — Я идиотка. Я пришла к нему. Он даже не звал меня. Он просто сказал, где живёт. А я решила, что это приглашение. Я придумала себе всё. Он не хотел меня. Он хотел просто трахнуть. И он сделал это. Просто не со мной».

Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Мне хотелось закричать. Хотелось плакать. Хотелось забыть, что я вообще существую. Но я сидела и смотрела в одну точку.

Я достала телефон. Руки дрожали. Я открыла его контакт. «Ярик». Я хотела написать ему: «Ты мудак». Хотела сказать ему всё, что думаю. Хотела проснуться сейчас, чтобы все это оказалось просто ужасным плохим сном, а вокруг была бы моя обычная прекрасная жизнь. Хотела бы стереть прошлое и никогда не встречать его на своем пути.

«Ты мудак», — написала я. И отправила.

А потом я нажала «Заблокировать».

Я сидела на скамейке и смотрела на свои руки. Они всё ещё дрожали. Я думала о том, что сделала. Я заблокировала его. Я не хочу его больше видеть. Я не хочу его больше знать. Я хочу забыть его. Я хочу вернуться в свою идеальную жизнь, где я была идеальной и не чувствовала ничего. По крайне мере ничего настолько ужасного.

Но я знала, что это невозможно.

Я сидела на скамейке и смотрела в небо. Оно было серым, низким, таким же, как в тот день. Забавно. Я думала только об одном: как я могла быть такой дурой?

Я закрыла глаза и почувствовала, как слёзы текут по щекам.

«Зачем ты пришла? — спросила я себя. — Зачем ты вообще пришла к нему?»

Я не знала ответа. Я просто сидела и плакала.





Глава 8. Экзамен


Я не помнила, как добралась до дома.

Я просто очнулась в своей комнате, сидя на кровати, с мокрым лицом и пустыми руками. Ромашки — те самые, засохшие, которые он подарил мне, — валялись на полу. Я не помнила, как я их уронила. Я не помнила, как я вошла в квартиру. Я не помнила, как прошла мимо мамы, которая что-то спрашивала. Я просто очнулась здесь, в своей идеальной комнате, и смотрела на стены, которые сжимались вокруг меня. Дурацкие стены дурацкой идеальной жизни.

Телефон лежал рядом. Я посмотрела на него. Он был чёрным, пустым, мёртвым. Я заблокировала его. И теперь он молчал. Молчал навсегда. Я больше никогда не получу от него сообщение. Я больше никогда не увижу его имя на экране. И не почувствую его вкус на своих губах....

Внутри меня была пустота. Такая огромная, что, казалось, она могла поглотить меня целиком. Я не чувствовала ничего. Ни боли, ни злости, ни обиды. Просто пустоту. И холод.

«Он трахал другую, — сказала я себе. — Пока я стояла под дверью, он трахал другую. Он говорил ей те же слова, что и мне. Он смотрел на неё так же, как на меня. Он целовал её так же, как меня. Я для него — никто. Просто ещё одна девочка, которую он затащил в подъезд и поцеловал».

Я закрыла глаза, и передо мной снова возникла та картина. Я стояла перед дверью. Я слышала стоны. Я слышала голос. Я слышала, как он дышит. И я видела себя, как будто в съемке со стороны в глупом романтическом кино — глупую, наивную дуру, которая пришла к нему, потому что поверила, что он её ждёт.

В комнату вошла мама. Я услышала, как открылась дверь, и увидела её силуэт на фоне света из коридора.

— Маша, — сказала она. — Ты не ела весь день. Ты…

Она замолчала. Наверное, увидела моё лицо. Увидела, что я плакала. Увидела, что что-то произошло.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего, — сказала я.

— Маша, я вижу, что ты плакала. Что-то случилось. Ты можешь мне сказать.

— Ничего, мам. Я просто устала.

Она не поверила. Я видела это по её глазам. Она хотела подойти, обнять меня, спросить ещё раз. Но она не сделала этого. Она просто стояла в дверях и смотрела на меня.

— Завтра экзамены, — сказала она. — Ты должна быть в форме.

— Я знаю, мам.

— Может, тебе лечь спать?

— Я лягу.

Она помедлила, потом кивнула и закрыла дверь. Я осталась одна. В темноте. В тишине. С завтрашними экзаменами, о которых даже думать не хотелось.

Дополнительные вступительные испытания в МФТИ. То, ради чего я жила последние несколько лет. То, что должно было стать моим будущим. А теперь мне было всё равно. Я к ним даже не готова, и сейчас просто разрушаю свою судьбу из одного мудака с очень красивыми глазами и горячими поцелуями. За один день мне стало плевать на экзамены. Мне стало плевать на МФТИ. Мне просто плевать на всё. Единственное, чего я хотела — забыть его. Стереть его из своей памяти. Уничтожить каждое воспоминание. Но даже это у меня не получалось.

Он был везде. В каждой мысли. В каждом вздохе.

Я закрыла глаза и провалилась в сон. Мне снился он. Он стоял надо мной в подъезде, смотрел на меня через зеркальные очки и говорил: «Вставай, девочка из лужи». Я вставала. И он целовал меня. А потом я видела дверь. Я слышала стоны. И я бежала. Снова и снова. По одной и той же лестнице, вниз, в темноту.

Я проснулась вся в поту, когда за окном уже было светло.

Из зеркала на меня смотрела чужая девушка. Бледная, с красными глазами, с мокрыми волосами, которые я даже не потрудилась высушить. Под глазами залегли тени, губы были сухими и потрескавшимися. Я выглядела как после войны. Как будто я потеряла всё, что у меня было.

«Ты должна собраться, — сказала я себе. — Ты должна пойти на экзамены. Ты должна сдать их. Ты должна поступить. Ты должна быть собой».

Я смотрела на себя в зеркало и не верила. Я всегда была той, кто побеждает. А сейчас я была просто разбитой девочкой, которая думала о каком-то парне, которому на неё наплевать.

«Ты не можешь позволить ему разрушить все, что было— сказала я себе. — Ты не можешь позволить ему разрушить твоё будущее. Это твоя жизнь. Твоя. Он просто случайный человек, который появился и исчез. Он не стоит того, чтобы ты плакала. Он не стоит того, чтобы ты теряла себя. И поступления в вуз мечты он тоже не стоит. Ты сильная. Ты справишься».

Я нанесла немного тонального крема, чтобы скрыть синяки под глазами. Накрасила губы, чтобы они не выглядели такими бледными. Собрала волосы в хвост, чтобы не мешались. Оделась просто и удобно — джинсы, футболка, кроссовки. И посмотрела на себя в зеркало. Я выглядела почти нормально. Почти как та идеальная Маша, которой я была раньше.

Но я знала, что это маска. Я знала, что внутри меня теперь поселилась пустота.

— Я справлюсь, — сказала я своему отражению. — Я справлюсь.

Когда я вышла из дома, мне показалось, что я попала в другой мир. Солнце светило ярко, но я не чувствовала тепла. Ветер дул, но я не чувствовала его. Я шла по знакомым улицам, видела знакомые дома, знакомых людей, но всё было будто во сне. Как будто я была здесь, но меня здесь не было.

Единственное, что бесконечно прокурчивалось в моей голове — стоны за дверью. И его голос. Его.

«Прекрати, — сказала я себе. — Ты должна думать об экзаменах. Ты должна думать о физике. Ты должна думать о своём будущем. А он — просто ошибка. Ошибка, которую ты должна забыть».

Я вошла в здание МФТИ. Внутри было шумно. Абитуриенты толпились у дверей, держали в руках папки, нервно переговаривались. Кто-то повторял формулы, кто-то пытался успокоиться. Я смотрела на них и чувствовала, что я не здесь. Я с ними, но я не с ними. Я была где-то далеко, в том подъезде, перед дверью с номером 86. Зато я впервые в жизни не чувствовала жгучего, сосущего где-то под ложечкой волнения перед экзаменами. Спасибо за помощь, Ярослав.

— Ты тоже сдаёшь физику? — услышала я голос рядом.

Я обернулась. Рядом стоял парень — высокий, светловолосый, в очках. Он улыбался мне, и в его улыбке не было ничего, кроме дружелюбия. Я посмотрела на него и подумала: «Он похож на тех мальчиков, с которыми я училась в школе. Правильных. Умных. Безопасных. Он никогда не сделает мне больно. Он никогда не разобьёт мне сердце».

— Да, — сказала я. Говорить не хотелось абсолютно.

— Я тоже, — сказал он. — Страшно?

Мне было плевать. Но так говорить, наверное, было не очень вежливо. Пришлось натянуть на губы подобие улыбки.

— Немного, — сказала я. — А тебе?

— Очень, — он улыбнулся. — Но я надеюсь, что справлюсь.

— Справишься, — сказала я. — Ты выглядишь как человек, который всегда справляется.

Он засмеялся и представился:

— Дима.

— Маша, — сказала я.

— Приятно познакомиться, Маша. Может, после экзамена пойдём выпьем кофе? Ну, чтобы отметить конец мучений?

Я смотрела на него и чувствовала, что хочу сказать «да». Хочу согласиться. Пойти с ним. Выпить кофе. Поговорить о чём-то нормальном. О чём-то, что не связано с ним. О чём-то, что не связано с его глазами, его руками, его голосом. Но я не могла.

— Может быть, — сказала я. — Посмотрим.

Он улыбнулся и кивнул. И мы пошли в аудиторию.

Экзамен начался, и я смотрела на лист с задачами. Я читала условия, но не понимала их. Слова расплывались перед глазами. Я видела только его лицо. Его глаза. Его улыбку. Я слышала его голос. «Вставай». Я чувствовала его руки на своей талии.

«Соберись, — сказала я себе. — Ты не имеешь права провалить экзамен. Ты не имеешь права думать о нём. Ты должна решить эти задачи. Ты должна поступить. Ты должна победить».

Я взяла ручку и начала писать. Сначала медленно, потом быстрее. Я писала формулы, вычисления, решала задачи. Мозг как будто переключился на автоматический режим, и в моем мире не осталось ничего, кроме физики. Через два часа я закончила. Я посмотрела на свои решения и не понимала, правильны они или нет. Я просто надеялась, что я не ошиблась. Я надеялась, что мой автомат не подвёл меня.

Я вышла из аудитории и почувствовала, как ноги подкашиваются. Я отошла к стене и прислонилась к ней, закрыв глаза. В голове шумело. Как будто пустота внутри становилась все больше, и пыталась поглотить меня полностью.

«Ты справилась, — сказала я себе. — Ты сделала это. Теперь ты можешь идти домой. Готовиться к поступлению. Может быть, сходить попить кофе с Димой завтра. Ты можешь жить дальше».

Я открыла глаза и увидела её.

Она стояла в коридоре, у окна. Высокая, стройная, в идеальном платье и на шпильках. Красивая, накрашенная, уверенная в себе. Она держала в руках телефон и улыбалась, глядя на экран. Я узнала её сразу. Та самая девушка, которая подошла к нему в первый раз у входа в МФТИ.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё закипает. Злость. Обида. Боль. Она была здесь. Она стояла здесь, в коридоре, где я только что сдавала экзамен. Она была здесь, и она улыбалась. Как будто ей было хорошо. Как будто это у неё в жизни всё было идеально.

«Она была с ним, — подумала я. — Она была с ним той ночью. Она была той, которую я слышала за дверью. Она лежала с ним, пока я стояла под дверью и плакала».

Я смотрела на неё и хотела подойти. Хотела спросить: «Ты что, серьёзно? Ты знала, что я существую? Ты знала, что он сказал мне, что я особенная? Ты знала, что он целовал меня в подъезде? Ты знала, что он нёс меня на руках?» Но я не могла. Я просто стояла и смотрела на неё. Она даже не заметила меня. Она просто разговаривала по телефону, смеялась, улыбалась. Как будто ничего не случилось.

Я отвернулась и пошла к выходу. Я не могла больше смотреть на неё. Я не могла больше видеть её лицо. Я хотела забыть, что она вообще существует.

Я вышла из здания МФТИ и остановилась на крыльце.

Я сделала шаг вниз по лестнице. И увидела его.

Он стоял у входа, прислонившись к столбу. Бритый под машинку. Чёрная футболка, черные спортивные штаны, кеды. В руках — букет. Ромашки. Он смотрел на меня, и в его глазах я видела что-то, чего не ожидала. Серьезность. Он не улыбался. Он не насмехался. Он просто стоял и смотрел на меня.

Сердце пропустило удар.

Я замерла. Я не могла дышать. Я не могла пошевелиться. Я просто стояла и смотрела на него.

Он шагнул ко мне.

И мир снова перевернулся.





Глава 9. Вписка


Я шёл домой и не мог выкинуть её из головы.

Бред какой-то. Я никогда не думал о девчонках больше пяти минут. А сейчас шёл по улице и прокручивал в голове каждую секунду нашего дурацкого свидания. Как она сидела на лавке, сжимала ромашки и смотрела на меня своими глазами. Как она упала в обморок, и я тащил её через парк, как придурок. Как она стояла около лужи мокрая и смотрела на меня так, будто я был единственным человеком на земле.

— Ты охренел, — сказал я себе. — Ты охренел, Ярослав. Ты бегаешь за какой-то заучкой, которая падает в обморок от поцелуев. Что с тобой не так?

Я зашёл в подъезд, поднялся на третий этаж и влетел в квартиру. Бросил ключи на тумбочку, снял кеды и рухнул на диван. Телефон завибрировал. Артём.

«Слышь, сегодня вписка у Паши. Будет весело. Приходи».

Я хотел написать «нет». Хотел сказать, что я устал, что мне пофиг, что я хочу просто лежать и думать о том, как одна дурочка смотрела на меня на лавке. Но я написал: «Ок. Во сколько?»

«В десять. Будут девки, бухло. Не опаздывай».

Я отбросил телефон в сторону и уставился в потолок. Вписка. Девки. Бухло. То, что я любил. То, что я умел. То, что отвлекало меня от мыслей. Я должен был хотеть этого. Я должен был рваться туда. Но я лежал на диване и думал о ней.

О том, как она смотрела на меня, как краснела. О том, как она сжимала мою руку, как она дышала, когда я поцеловал её в лоб.

— Ты идиот, — сказал я себе. — Ты идиот, Ярослав. Она просто девочка. Обычная девочка. Правильная, умная, из хорошей семьи. Она не для тебя. Она для таких, как он — для правильных мальчиков, которые умеют говорить красивые слова и дарить цветы. Нормальные цветы вместо ромашек. А ты — никто. Ты просто парень, которому нужно бухло и девки.

Я встал с дивана, подошёл к зеркалу и посмотрел на себя. Бритая голова, тёмные глаза, скулы, которые резали лицо. Я выглядел так же, как всегда. Грубо, мужественно, опасно. Но внутри меня что-то изменилось. Я не знал, что именно. Но я чувствовал это.

— Она просто девочка, — повторил я себе. — Просто девочка, которую ты спас из лужи. Она тебе ничего не должна. И ты ей ничего не должен. Забей.

Я оделся и вышел из дома.

Вписка была у Паши.

Я знал Пашу уже несколько лет. Мы вместе ходили на борьбу, вместе тусили, вместе делали глупости. У него была большая квартира, которую он снимал на деньги родителей, и он любил собирать компании. Сегодня здесь было шумно. Музыка, смех, дым. Кто-то пил, кто-то танцевал, кто-то целовался в углу. Я прошёл через толпу и сел на диван.

— Ярик! — ко мне подбежал Артём. — Ты пришёл!

— Ага, — сказал я. — Пришёл.

— Там есть девчонки, — он подмигнул. — Одна тебя уже заметила. Идём, познакомлю.

Я хотел сказать, что мне не нужны девчонки. Но я встал и пошёл за ним.

Она сидела на кухне, с сигаретой в руке. Высокая, стройная, с длинными тёмными волосами и ярким макияжем. Она улыбнулась мне, когда я вошёл. В её улыбке было что-то знакомое. Что-то, что я видел раньше. Но я не мог понять, что именно.

— Это Алиса, — сказал Артём. — Алиса, это Ярик.

— Привет, — сказала она, выпуская дым.

— Привет, — сказал я.

— Я слышала о тебе, — сказала она. — Ты тот самый, который занимается борьбой?

— Бывает, — сказал я.

— Круто, — она улыбнулась. — Я люблю сильных парней.

Она посмотрела на меня так, как смотрели многие девушки. С вызовом. С интересом. С тем самым взглядом, который говорил: «Я хочу тебя». Раньше я любил этот взгляд. Раньше я брал то, что мне предлагали. Но сегодня я смотрел на неё и чувствовал только раздражение.

Она не была похожа на ту, другую. Она не смотрела на меня так, как она. Она не краснела, когда я говорил с ней. Она не падала в обморок, когда я целовал её. Она просто хотела меня. Как все остальные. Как те, кого я трахал и забывал.

— Хочешь выпить? — спросила она.

— Не хочу, — сказал я.

— А покурить?

— Тоже не хочу.

— Тогда что ты хочешь?

Я посмотрел на неё и вдруг понял, что не хочу её. Она была красивой, доступной, лёгкой. И это было именно то, от чего я устал. Я устал от лёгких девушек, которые смотрели на меня как на трофей.

— Извини, — сказал я. — Мне нужно отойти.

Я встал и вышел из кухни. Прошёл через коридор, открыл дверь на балкон и закурил. Дым разъедал лёгкие, но я не чувствовал. Я смотрел на ночной город, на огни, на машины, которые мчались в темноте. И я думал о ней.

Она была странной. Не такой, как все. Она не пыталась быть крутой. Она просто была собой. Правильной, смешной, искренней. Она не играла. Она не притворялась. И это бесило меня больше всего, потому что я не мог перестать думать о ней.

Я выкинул сигарету и вернулся в комнату.

Я сидел на диване и пил пиво, но не чувствовал ни вкуса, ни опьянения. Рядом со мной села Алиса. Она придвинулась ближе, положила руку мне на колено и улыбнулась.

— Ты какой-то грустный, — сказала она. — Хочешь, я развеселю тебя?

— Не хочу, — сказал я.

— Ты уверен? — она провела пальцем по моей ноге.

— Уверен.

— Странный ты, — сказала она. — Все парни хотят. А ты не хочешь.

Я посмотрел на неё. Она была красивой. Но я не хотел её. Я хотел ту, которая пахнет ромашками. Ту, которая не умеет целоваться.

— Извини, — сказал я. — Я не в настроении.

Я встал и пошёл искать Артёма. Он стоял в коридоре, разговаривал с каким-то парнем. Я подошёл к нему и сказал:

— Я ухожу.

— Чего? — удивился он. — Ты только что пришёл!

— Устал, — сказал я. — Пойду домой.

— Ярик, ты чего? — он посмотрел на меня непонимающе. — Ты какой-то странный сегодня. Что случилось?

— Ничего, — сказал я. — Просто устал.

— Ладно, — сказал он. — Иди. Но завтра позвони, ок?

— Ок, — сказал я.

Я вышел из квартиры и спустился по лестнице. На улице было прохладно. Я сунул руку в карман за телефоном — и понял, что его нет. Карман был пуст. Я проверил другой. Пусто. Я вернулся в подъезд, но не стал подниматься. Телефон остался где-то там, на вписке. Чёрт. Артём завтра принесёт, сказал я себе. Или Паша найдёт.

— Нахер, — выдохнул я и пошёл домой.

Когда я подошёл к своему подъезду, я уже не думал о телефоне. Я снова думал о ней. О том, как она смотрела на меня на лавке. И как было бы здорово, чтобы она предложила мне то, что предложила Алиса. Я поднялся на третий этаж и постучал в дверь.

Она открылась, и я увидел тётю. Она стояла на пороге, улыбалась и держала в руках ключи.

— Ярослав! — сказала она. — Ты вернулся! А я уже думала, что ты не придёшь сегодня.

— Тётя Катя? — удивился я. — Ты что здесь делаешь?

— Приехала навестить тебя, — сказала она. — И не одна.

Из-за её спины вышел мужчина. Высокий, с сединой, в дорогом костюме. Он улыбнулся мне и протянул руку.

— Ярослав? А я думал, ты выше, — сказал он. — Катя много о тебе рассказывала.

— Это тот самый? — спросил я.

— Да, — сказала она. — Познакомься.

Я пожал его руку. Кивнул. Мне было всё равно. Я хотел только одного — лечь на кровать и не думать ни о чём.

— Мы приехали на один день, — сказала тётя Катя. — Хотели проведать тебя. Но ты, я смотрю, не в духе. Что случилось?

— Телефон потерял, — сказал я. — Где-то.

— Ой, как неудобно, — сказала она. — Может, завтра найдёшь?

— Найду, — сказал я. — Или новый куплю.

Я прошёл в свою комнату и сел на кровать. Я смотрел на пустые стены и чувствовал, что внутри меня что-то грызёт. Я не знал, что это. Я не знал, как это назвать. Но я знал, что это связано с ней.

— Слушай, — сказала тётя Катя из коридора. — У тебя есть компьютер? Я хотела бы кое-что проверить.

— Есть, — сказал я. — На столе.

Она зашла в комнату, села за стол и открыла ноутбук. Я лежал на кровати и смотрел в потолок.

— Ярослав, — сказала она через минуту. — Что это? У тебя тут открыт телеграм.

— Забей, — сказал я.

— А вот тут... — она замолчала. — Ты в черном списке.

Я резко сел на кровати.

— Что?

— Я не знаю, — сказала она. — Просто вижу. «Masha_fz». Ты в чёрном списке. Это твоя девушка?

Я подошёл к столу и посмотрел на экран. Там был её ник. Masha_fz. Я в чёрном списке. Я не помнил, как я мог туда попасть . Я не мог написать ей. Она была там, в чёрном списке, как будто она хотела исчезнуть из моей жизни.

— Она тебя заблокировала, — сказала тётя Катя. — Слушай, Ярослав, что ты сделал? Почему она тебя заблокировала?

— Ничего, — сказал я. — Я не знаю, почему она меня заблокировала.

Я смотрел на экран, на её ник, на этот проклятый чёрный список, и чувствовал, как внутри меня что-то ломается. Я хотел написать ей. Я хотел сказать ей, что она мне нужна. Я хотел сказать ей, что я хочу быть с ней. Но я не мог. Потому что она заблокировала меня. Потому что она не хотела меня видеть. Потому что она не хотела меня знать.

— Ярослав, — сказала тётя Катя. — Что с тобой?

— Ничего, — сказал я. — Я просто устал.

Я сел на кровать и уставился в стену.

И чувствовал, как внутри меня что-то умирает.





Глава 10. Верю - не верю


Я вышла из здания МФТИ, и первое, что я увидела, — он.

В руках он держал букет ромашек. Белые, свежие, с зелёными стеблями. Я смотрела на эти цветы и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Те же самые цветы, что он подарил мне тогда, на нашей прогулке. Я всё хранила. А теперь он снова стоял передо мной с ромашками, и я не знала, что чувствовать.

— Привет, — сказал он.

Я молчала. Потому что если бы я открыла рот, я бы закричала.

— Я ждал тебя, — сказал он, делая шаг ко мне.

— Зачем? — спросила я, и мой голос дрожал. Я ненавидела то, как он звучит — слабо, неуверенно, как будто я снова та самая мокрая девочка из лужи.

— Поговорить.

— Нам не о чем говорить, — сказала я. — Ты мне не нужен. Я тебя заблокировала. Уходи.

Я сделала шаг в сторону, чтобы обойти его, но он снова шагнул, перекрывая мне дорогу. Я почувствовала его близость — запах дешёвого жидкого мыла, тот самый, от которого у меня кружилась голова. Он был так близко, что я могла видеть его глаза. Без очков. Тёмные, глубокие, с отливом.

— Маша, — сказал он. — Пожалуйста. Дай мне пять минут.

— Не называй меня так, — сказала я.

— Маша, — повторил он. — Я знаю, что ты злишься. Ты имеешь право злиться. Но ты должна меня выслушать.

— Я ничего тебе не должна, — сказала я. — Ты мне ничего не должен. Мы друг другу ничего не должны. Оставь меня в покое.

Я попыталась обойти его, но он взял меня за руку. Я почувствовала его пальцы на своём запястье — тёплые, сильные. Я дёрнулась, но он не отпустил.

— Отпусти, — сказала я.

— Нет, — сказал он.

— Я сказала, отпусти!

— Нет, Маша. Я не отпущу, пока ты не выслушаешь меня.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня всё закипает. Злость, обида, боль. Всё это смешалось в один огромный ком, который застрял у меня в горле. Я хотела ударить его. Хотела кричать. Хотела плакать.

— Ты мудак, — сказала я, и мой голос сорвался на шёпот.

— Я знаю, — сказал он. — Я знаю, что я мудак. Я знаю, что я всё испортил. Но я хочу это исправить.

— Как ты собираешься это исправить? — спросила я, и в моём голосе появилась горечь. — Ты заставил меня плакать. Ты заставил меня страдать. Ты заставил меня думать, что всё, что было между нами, — ложь. Как ты собираешься это исправить?

— Я расскажу тебе правду, — сказал он. — Я расскажу тебе, что произошло на самом деле.

Я смотрела на него. Он стоял передо мной, держал меня за руку, и я видела его глаза. В них не было насмешки. Не было наглости. В них было что-то другое. Что-то, что я не видела раньше.

— Я слушаю, — сказала я.

Он вздохнул, провёл рукой по голове и посмотрел на меня так, будто собирался сказать что-то важное.

— Ты была у моей двери, — сказал он. — Я знаю это. Тётя Катя сказала мне. Она слышала шаги под дверью. Она подумала, что это соседи. Но я понял, что это была ты. Я знал, что ты придёшь.

— Ты знал? — спросила я. — Ты знал, что я приду, и ты не попытался объясниться? Ты позволил мне услышать, что ты… что ты с другой?

— Я не мог, — сказал он. — Ты меня заблокила. Я не мог написать тебе. Я не мог позвонить тебе. У меня не было твоего адреса. Я даже не знал, где ты живёшь. Я знал только МФТИ. Я ждал тебя здесь.

— Ты ждал меня?

— Да, — сказал он.

— Почему? — спросила я. — Почему ты ждал меня?

— Потому что я должен был объяснить тебе, — сказал он. — Потому что я не мог позволить тебе уйти, думая, что я сделал то, чего не делал. Потому что я не хотел тебя терять.

— Что ты не делал? — спросила я. — Что ты не делал, Ярослав? Я слышала звуки. Я слышала стоны. Я слышала твой голос. Я слышала, как она стонала. Я слышала всё. Ты был с ней. Ты трахал её, пока я стояла под дверью.

— Это была моя тётя, — сказал он.

Я замерла. Я не верила своим ушам. Я смотрела на него, и не могла произнести ни слова.

— Твоя тётя? — переспросила я через несколько секунд.

— Да, — сказал он. — Моя тётя. Та самая, которая оставила мне квартиру. Которая уехала в другой город. Она приехала на один день. С мужиком, с которым встречается. Я не знал, что она будет здесь. Я не знал, что она будет делать это в моей квартире. Я даже не знал, что она приехала, пока не вернулся домой.

Я смотрела на него и не верила. Не хотела верить. Но он говорил так спокойно, так убедительно. И я видела в его глазах что-то, чего не видела раньше. Он не врал.

— Ты хочешь сказать, что это твоя тётя занималась сексом в твоей квартире? — спросила я.

— Да, — сказал он. — Я знаю, что это звучит дико. Но это правда.

— И ты хочешь, чтобы я поверила тебе?

— Я хочу, чтобы ты знала правду, — сказал он. — Я не врал тебе. Я никогда не врал тебе. Я не умею врать. Я умею молчать. Но я не умею врать тебе.

— Ты сказал, что у тебя никого нет, — сказала я. — Ты сказал, что ты один.

— Она приехала на один день, — сказал он. — Она не живёт со мной. Она не заботится обо мне. Она не звонит мне. Она просто приехала, потому что ей было удобно. Она не часть моей жизни. Она просто человек, который оставил мне квартиру. Я не знал, что она будет здесь. Если бы я знал, я бы сказал тебе.

— Ты можешь доказать это? — спросила я. — Ты можешь доказать, что это была твоя тётя?

Он полез в карман и достал телефон. Его пальцы быстро бегали по экрану, и я смотрела на них, вспоминая, как он печатал в телефоне, когда вёл меня тогда, в первый раз. Он открыл фотографии и протянул мне телефон.

— Смотри, — сказал он.

Я взяла телефон. На экране была женщина. Красивая, с тёмными волосами, с улыбкой, которая была похожа на его улыбку. Она улыбалась в камеру, и на ней был домашний халат. Всё выглядело так, как он говорил.

— Это она, — сказал он. — Моя тётя. Тётя Катя. Она приехала на один день. С мужиком. Я не знал, что она будет здесь. Я не знал, что ты придёшь.

— Почему ты сделал эту фотографию? — спросила я.

— Потому что я хотел запомнить этот день, — сказал он. — Она редко приезжает. Я хотел запомнить, что она была здесь. Я не знал, что это пригодится. Но теперь я рад, что я сделал это.

Я смотрела на фотографию, а потом перевела взгляд на него. Я хотела верить ему. Я хотела, чтобы это была правда. Я хотела, чтобы он не врал мне.

— Почему я должна верить тебе? — спросила я, и мой голос дрогнул.

Он шагнул ко мне. Я почувствовала его близость, его тепло. Он взял меня за руку, и я не отдернула её.

— Потому что я не умею врать тебе, — сказал он. — Я не умею врать, Маша. Ты особенная. Ты первая, кто не жалеет меня. Ты первая, кто видит меня. Ты первая, кто нужна мне. Я не знаю, как это произошло. Я не знаю, почему это произошло. Но это произошло. Ты мне нравишься. Ты нужна мне. И я не хочу тебя терять.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня что-то тает. Его слова были простыми, грубыми, но они были правдивыми. Я чувствовала это.

— Ты мудак, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он.

— Ты заставил меня плакать и переживать.

— Я знаю, — сказал он. — Я знаю, что я мудак. Я знаю, что я всё испортил. Но я хочу это исправить. Я хочу, чтобы ты знала правду. Я хочу, чтобы ты знала, что я не врал тебе.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня что-то ломается. Я хотела уйти. Хотела забыть его. Но я не могла. Потому что он был мудаком. Но он был моим мудаком.

— Ты клянешься, что это была твоя тётя? — спросила я.

— Да, — сказал он. — Хочешь, позвоню ей сейчас?

— Нет, — сказала я. — Не надо.

— Тогда ты веришь мне?

Я смотрела на него. Я хотела верить. Я хотела, чтобы это была правда. И я понимала, что я верю ему.

— Ты мудак, — сказала я.

— Ты уже говорила это, — сказал он.

— Я повторю это ещё раз, если нужно.

— Ты можешь повторять это сколько хочешь, — сказал он. — Я всё равно буду стоять здесь и ждать тебя.

Я подошла к нему. Я чувствовала, как внутри меня всё кипит. Злость, обида, желание. Всё вместе. Я ударила его кулаком в грудь. Он не шелохнулся.

— Бей сильнее, — сказал он.

Я ударила его ещё раз. И ещё. Он стоял и смотрел на меня.

— Ты мудак, — сказала я, и мой голос дрогнул. — Ярослав. Ты сделал мне больно.

— Я знаю, — сказал он.

— Ты..., — сказала я, и слёзы потекли по моим щекам. Я не могла сдержать их. Я стояла перед ним и плакала, а он смотрел на меня.

— Не плачь, — сказал он.

— Отвали, — сказала я.

— Я не отвалю.

— Ты мудак.

— Я знаю.

Я ударила его ещё раз, но он поймал мою руку и притянул меня к себе. Я чувствовала его запах, его тепло, его дыхание. Я плакала, уткнувшись в его плечо, а он держал меня.

— Ты мудак, — сказала я в его плечо.

— Я знаю.

— Я ненавижу тебя.

— Я знаю.

— Я хочу тебя.

Он отстранился и посмотрел на меня. Его глаза были тёмными, блестящими, и я видела в них своё отражение.

— Я знаю, — сказал он.

И он поцеловал меня. Жёстко, настойчиво, как тогда в подъезде. Он прижал меня к стене, и я почувствовала спиной холодный бетон, а грудью — его горячее тело. Его руки сжали мою талию, и я вцепилась в его плечи, как будто он был единственной точкой опоры в этом мире. Я чувствовала его запах, его вкус, его дыхание. Я чувствовала, как внутри меня всё горит.

Он отстранился, и я открыла глаза.

— Ты хочешь меня, — сказал он.

— Да, — выдохнула я.

— Ты злишься на меня?

— Да.

— Но ты всё равно хочешь меня?

— Да.

Он усмехнулся.

— Ну и дура.

— Сам дурак.

Он снова поцеловал меня. И я забыла, как дышать.

Я чувствовала, как его язык проникает в мой рот, как его руки сжимают меня, как его дыхание становится глубже. Я чувствовала, как внутри меня всё переворачивается. Я хотела, чтобы он не останавливался. Я хотела, чтобы он целовал меня вечно.

Он отстранился, и я открыла глаза. Его лицо было совсем близко. Я видела его глаза, чувствовала его дыхание на своих губах.

— Ты не уйдёшь, — сказал он.

— Знаю, — сказала я.

И поцеловала его сама.





Глава 11. Тяжелый разговор


Я не помнила, как оказалась дома. Помнила, что он проводил меня до подъезда и мы долго целовались у входа. Он шутил какие-то дурацкие шутки и улыбался так, что у меня ноги подкашивались и мурашки пробегали по спине. Его запах, тепло губ на губах и крепкие руки на талии все еще как будто ощущались каждой клеточкой тела, когда я отперла дверь ключом и зашла в квартиру.

Мама стояла в коридоре. Она ждала меня. Я поняла это по её лицу — напряжённому, с поджатыми губами, с глазами, которые сканировали меня и смотрели зло и холодно, как будто я была чужой. Неправильной. Неидеальной.

— Маша, — сказала она, и голос её дрожал от сдерживаемой тревоги и, кажется, злости. — Наконец-то ты вернулась. Где ты была? Как прошли экзамены?

Мне было настолько тепло внутри, что я даже не сразу поняла уровень опасности и ответила, все еще внутренне улыбаясь сегодняшнему прекрасному дню, полному поцелуев и любви.

— Нормально, — ответила я, стараясь говорить ровно. — Экзамены прошли нормально.

— Ты красная, — заметила мама, приближаясь ко мне. — Что с тобой? Что случилось?

— Ничего, мам. Просто на улице тепло.

— Ты врёшь, — сказала она, и в её глазах вспыхнула тревога, смешанная с гневом. — Я знаю, что ты врёшь. Ты сама не своя уже несколько дней. Ты не ешь, не спишь, не разговариваешь. Я вижу, что с тобой что-то происходит. И я знаю, что это связано с каким-то парнем.

Я замерла. Сердце пропустило удар. Я смотрела на маму и чувствовала, как внутри всё сжимается.

— Я видела вас, — сказала она, и в её голосе появилась сталь. — Я видела вас у подъезда. Ты стояла с каким-то парнем. Вы целовались. Ты думала, я не замечу? Думала, я слепая?

— Мам, — сказала я, стараясь сохранить спокойствие. — Это не то, что ты думаешь.

— А что я думаю, Маша? — её голос стал громче. — Я думаю, что ты встречаешься с каким-то бандитом, который тебя испортит. Я думаю, что ты потеряла голову и забыла о своей жизни. Я думаю, что ты не готовилась к экзаменам, потому что думала только о нём. Я думаю, что все, что было вложено в тебя мной и отцом потеряло смысл, как только на горизонте замаячила смазливая мордашка. И я права, да?

— Ты не права, мам. Я готовилась. Я сдала экзамены.

— Ты не знаешь этого! — крикнула она. — Ты не знаешь, как ты написала! Ты не знаешь, что будет! Ты не знаешь, сколько баллов получишь! Судя по тому, как ты готовилась и по тому, чем была занята твоя голова на самом деле - я бы не надеялась на хороший результат. Как можно было загубить весь свой потенциал из-за какого-то....

— Я знаю, что я справилась, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Я чувствую это.

— Ты ничего не чувствуешь, Маша! — мама шагнула ко мне, и я увидела, как её глаза наполнились слезами. — Ты чувствуешь только его! Ты думаешь только о нём! Ты витаешь в облаках! Ты не видишь, что происходит вокруг! Ты не видишь, что мы с папой переживаем за тебя! Ты не видишь, что ты всё теряешь!

— Я ничего не теряю, мам! — выкрикнула я, и голос сорвался. — Я нахожу себя! И наконец-то думаю о чем-то, кроме того, как быть идеальной Машей с пятерками по всем предметам. Может быть, я нахожу что-то, что делает меня счастливой

— Твоё счастье — это какой-то парень с бритым затылком, который выглядит как уголовник? — мама схватилась за голову. — Ты с ума сошла! Он тебя не достоин!

— Ты даже не знаешь его! — закричала я. — Ты видела его один раз и не знаешь, какой он!

— Я знаю, какой он! — мама шагнула ещё ближе, и я почувствовала её дыхание. — Я знаю таких! Они приходят, кружат голову, а потом бросают! Они не дают тебе ничего, кроме боли! Ты думаешь, он тебя любит? Он тебя использует, Маша! Ему от тебя нужно только одно и судя по тому, насколько ты потеряла голову и голос разума, он это получит и после этого бросит тебя, потому что ты будешь ему неинтересна. Ты интересна, как трофей, который можно получить, не более.

— Нет! — я чувствовала, как слёзы душат меня. — Нет, он не такой!

— Он такой же, как и все они в этом возрасте! — мама кричала, и её голос эхом разносился по коридору. Не так часто я видела ее в таком состоянии. — Ты думаешь, ты особенная? Ты думаешь, он видит в тебе что-то? Он видит только красивую дурочку, которая поверила в сказку! И когда он получит то, что хочет, он выбросит тебя, как мусор!

— Замолчи! Замолчи, мама! Ты ничего не знаешь! Ты не знаешь его! Ты не знаешь нас!

— Я знаю, что ты провалишь экзамены! — крикнула она. — Я знаю, что ты потеряешь МФТИ! Я знаю, что ты потеряешь всё, что мы с папой для тебя строили! И ты будешь винить только себя! А он просто уйдёт, и ты останешься ни с чем! А разгребать это опять буду я с твоим отцом, а ты останешься у разбитого корыта несмотря на все достижения до, потому что в самый важный момент не собралась и сделала выбор не головой!

Я не выдержала. Я развернулась и побежала в свою комнату. Захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как слёзы ручьём текут по лицу. Я слышала, как мама продолжает кричать что-то в коридоре, но я уже не разбирала слов. Я закрыла глаза и попыталась успокоить дыхание. В груди всё горело, в голове шумело.

«Она не понимает, — думала я. — Она никогда не поймёт. Она видит только то, что хочет видеть. Она не хочет знать правду. Она не хочет знать, что я счастлива. Она не хочет знать, что я люблю его».

Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Я слышала шаги мамы за дверью — она ходила по коридору, что-то говорила по телефону. Я знала, что она звонит папе. Я знала, что они обсуждают меня. Я знала, что они решают, что делать со мной.

Время тянулось мучительно медленно. Я смотрела на часы на стене, и стрелки двигались так, будто кто-то держал их за хвост. Я ждала. Я не знала, чего. Но я ждала. Я чувствовала, что вся эта история не может закончится просто так.

Прошёл час. Дверь моей комнаты открылась, и вошли папа и мама. Папа выглядел уставшим, его лицо было хмурым. Мама — заплаканной, но сжатой, как пружина. Они сели на мою кровать по обе стороны от меня, и я почувствовала, как комната стала тесной, как будто воздух сдавили вокруг, а на обе ноги повесили десятикилограмовые гири.

— Маша, — начал папа, и его голос звучал мягко, но твёрдо. — Мама рассказала мне, что произошло. Мы хотим поговорить с тобой. Спокойно.

— Я знаю, о чём вы хотите поговорить, — сказала я, глядя в стену.

— Мы хотим понять, что с тобой происходит, — продолжил папа. — Ты изменилась. Ты стала замкнутой, раздражительной. Ты перестала есть, перестала спать. Ты думаешь о чём-то, что нас беспокоит. Мы переживаем за тебя.

— Я в порядке, пап.

— Ты не в порядке, — вмешалась мама. — Ты встречаешься с каким-то парнем, который тебе не подходит. Ты губишь свою жизнь.

— Он мне подходит! — я повернулась к маме, и в голосе зазвенела злость. — Ты даже не знаешь его! Ты видела его один раз и уже делаешь выводы, ты всегда так поступаешь

— Я видела, как он выглядит, — сказала мама. — И я вижу, как он на тебя влияет. Ты перестала быть собой. Ты перестала быть той Машей, которую мы знали. Ты стала какой-то чужой.

— Я стала собой! — выкрикнула я. — Я стала той, кем хочу быть! А вы не хотите этого видеть!

— Маша, — папа взял меня за руку, и его голос стал тише. — Мы не хотим делать тебе больно. Но мы должны защитить тебя. Ты ещё ребёнок. Ты не понимаешь, что делаешь.

— Я понимаю, пап! — я посмотрела на него, и слёзы снова потекли по щекам. — Я понимаю, что я люблю его. Я понимаю, что он делает меня счастливой. Я понимаю, что он даёт мне то, чего вы никогда не давали мне.

— Что он даёт тебе? — спросила мама с горечью. — Что он даёт тебе, кроме проблем?

— Он даёт мне любовь, — сказала я. — Он даёт мне понимание. Он даёт мне свободу. Он даёт мне чувство, что я живу, а не существую. Я не хочу быть идеальной Машей. Я хочу быть просто Машей. Я хочу быть с ним.

Мама смотрела на меня, и я видела, как её лицо меняется — гнев уходит, остаётся что-то другое. Что-то похожее на отчаяние.

— Маша, — сказала она, и голос её сорвался. — Мы не можем позволить тебе разрушить свою жизнь. Ты можешь потерять всё. Ты можешь потерять МФТИ. Ты можешь потерять своё будущее.

— Я не потеряю, мам.

— Ты уже потеряла, — сказала она. — Ты не сдала экзамены. Ты не сдала их, потому что ты думала только о нём. Ты не готовилась. Ты витала в облаках. Ты не думала о своём будущем. Ты думала только о нём.

— Я сдала их, — сказала я, но мой голос дрогнул.

— Ты не знаешь этого, — сказал папа. — Ты не знаешь, как ты написала. Ты не знаешь, что будет.

— Я знаю, — сказала я. — Я знаю, что я справилась.

— Ты не справилась, — сказала мама, и я увидела, как слёзы потекли по её щекам. — Ты не справилась, Маша. Ты не справилась, потому что ты думала только о нём. Ты позволила ему разрушить твою жизнь.

— Я не позволила ему разрушить мою жизнь! — закричала я. — Я выбрала его! Я сама выбрала его! И я не хочу терять его!

— Ты не можешь быть с ним, — сказал папа. — Ты не можешь быть с ним, потому что он тебя не достоин. Он не из нашей среды. Он не тот, кто тебе нужен. Ты заслуживаешь большего.

— Я не хочу большего! — я вскочила с кровати, чувствуя, как внутри всё кипит. — Я хочу его! Только его! И если вы не можете принять это, то я уйду!

— Ты никуда не уйдёшь, — сказала мама, и в её голосе появилась сталь. — Ты будешь сидеть здесь. Ты не выйдешь из дома. Ты не будешь видеться с ним. Ты будешь готовиться к экзаменам. Ты будешь думать о своём будущем.

— Вы не можете запереть меня здесь! — закричала я.

— Мы можем, — сказал папа. — И мы сделаем это, если нужно.

Мама подошла ко мне, протянула руку и взяла мой телефон, который лежал на столе.

— Я заберу твой телефон, — сказала она.

— Нет, — я попыталась выхватить его, но она спрятала его за спину.

— Ты не будешь общаться с ним, — сказала она. — Ты не будешь видеться с ним. Ты будешь сидеть здесь, пока не поймёшь, что происходит. Мы не позволим тебе сгубить собственную жизнь.

— Вы не имеете права! — я чувствовала, как слёзы душат меня. — Вы не имеете права так поступать со мной!

— Мы имеем право, — сказал папа. — Потому что мы любим тебя. Потому что мы не хотим, чтобы ты разрушала свою жизнь. Потому что мы знаем, как это все кончается.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри меня всё рушится. Самые близкие люди не давали мне быть с человеком, который тоже постепенно становился самым близким и не слышали ничего. Больше чем злость и обиду я ощущала только непонимание, как можно говорить и совсем не слышать друг друга? Что мне сказать, чтобы они поняли, осознали? Почему они не хотят даже допустить мысли, просто узнать его?

Я села на кровать и закрыла лицо руками. Слёзы текли между пальцами. Я не могла остановить их. Я слышала, как родители вышли из комнаты и закрыли за собой дверь.

Я лежала на кровати, и тишина давила на виски. В голове тяжело пульсировало, и как будто перекатывался тяжелый горячий шар, спутывая остатки разрозненных мыслей и чувств.

Прошло несколько часов. Я слышала, как мама и папа ходят по кухне, как они разговаривают. Я слышала, как мама плачет. Я слышала, как папа пытается её успокоить. Они думали, что я сплю. Но я не спала. Обида и злость почти полностью вытеснились каким-то новым чувством. Решимостью. Я знала, что они не понимают и, наверное, не поймут. Я знала, что я не хочу сидеть взаперти и ждать, пока образумлюсь, потому что мне не нужно было образумливаться. Мне нужно было чувствовать то, что я могла почувствовать только находясь рядом с ним. Мне нужно было отпустить идеальную фарфоровую Машу, которая на самом деле была просто маской, одетой для того, чтобы тебе не сделали больно и для того, чтобы родители тебя любили и идти искать Машу настоящую. Не сдающую экзамены (хотя я их сдала), плачущую в комнате, целующуюся у подъезда и падающую в обморок. И эту Машу мне мог помог найти только он.

Я встала с кровати и подошла к шкафу, открыла его и начала собирать вещи. Самые необходимые: паспорт, деньги, тёплую кофту, джинсы, нижнее бельё. Я не знала, что я делаю. Я знала только то, что я не могу оставаться здесь. Я не могу быть без него. Я не могу быть идеальной.

Я прождала еще пару часов, пока не услышала, что все звуки в доме стихли. Мама и папа уснули, измученные, долго еще шептаясь и разговаривая в своей комнате. Что ж, по крайне мере, я точно знала тему, которую они обсуждают. Я знала, что они не будут пытаться запирать дом, интуитивно чувствовала, что первый объявленный домашний арест и забранный телефон - это уже чересчур для них самих, и они просто предположить не могут, что я могу куда-то уйти, сделать что-то, кроме как поплакать в своей комнате. По крайне мере, раньше такого никогда не было. Я вышла из комнаты и прошла на цыпочках к выходу. В квартире было тихо. Я слышала, как тикают часы на кухне. Я открыла входную дверь и выскользнула на лестницу.

Ночной воздух был холодным. Я вдохнула его полной грудью и почувствовала, как свобода наполняет меня. Я шла по тёмным улицам, и мои шаги гулко разносились по ночному городу. Я шла к нему. Я шла к своему Ярославу. Я шла искать Машу, которой не нужно было опрадываться за чувства.

Я подошла к его подъезду и остановилась. Сердце колотилось так сильно, что я слышала его в ушах. Я поднялась на третий этаж и остановилась перед его дверью. На секнуду в голове проскользнул призрак моего прошлого прихода к этой двери: стоны, боль, глухое дыхание. Я даже отступила на пару шагов, испуганная, запутавшаяся, не знающая, что делать: вдруг мама права? Он врет мне, и единственное для чего я ему нужна находится за этой дверью на кровати. Куда я сама прихожу уже во второй раз... Мое сердце было не согласно, каждой стрункой души я чувствовала, что он не врал, что ему можно верить, поэтому зажмурилась и постучала в дверь.

Тишина.

Я постучала ещё раз.

И я услышала шаги за дверью.

Дверь открылась. Он стоял на пороге, сонный, в одних штанах, и смотрел на меня.

— Маша? — его голос был хриплым.

— Я пришла, — сказала я.

И шагнула к нему в объятия.





Глава 12. Останешься?


— Ты что здесь делаешь? — спросил он, и голос его был хриплым, низким, с нотками раздражения.

Он стоял в дверях — в одном полотенце, обмотанном на бёдрах. Волосы тёмные, мокрые, прилипшие ко лбу. По груди стекали капли горячей воды, оставляя блестящие дорожки на коже. Я смотрела на него и чувствовала, как горло сжимается.

— Я пришла к тебе, — сказала я, чувствуя, как голос дрожит.

— Сейчас ночь, Маша. Ты с ума сошла?

— Может быть, — сказала я. — Но я не могу больше. Я сбежала. Мама забрала телефон, они хотят запереть меня дома, они не понимают, они говорят, что ты меня испортишь, что ты бандит, что я гублю свою жизнь. Но я не могу без тебя, я не могу, Ярослав.

— Ты думаешь, я тебя спасу? — спросил он, и в голосе его появилась насмешка. — Я не спасаю. Я только разрушаю.

— Мне плевать, — сказала я. — Я хочу быть с тобой.

— Ты даже не знаешь меня, — сказал он. — Ты не знаешь, какой я на самом деле.

— Я знаю, — сказала я. — Ты грубый. Ты наглый. Ты не умеешь говорить красивых слов. Но я всё равно хочу быть с тобой.

— Ты дура, — сказал он. — Ты вообще дура, Маша.

— Я знаю, — сказала я. — Но я здесь. И я не уйду.

Он смотрел на меня. Я видела, как его челюсть сжата, как он сдерживается. Он хотел выгнать меня. Я видела это по его глазам. Но он не выгнал.

— Заходи, — сказал он. — Только не жалуйся потом.

Я вошла в квартиру. Она была тёмной, только уличный свет падал из окна на старую мебель. В прихожей пахло сыростью, на кухне была грязная посуда, на полу валялись чьи-то вещи. Я смотрела на этот хаос и думала: он живёт здесь. Он живёт в этом хаосе. И я хочу быть частью этого.

— Хочешь чай? — спросил он, проходя на кухню.

— Я не за этим пришла, — сказала я.

— А зачем? — он повернулся ко мне, и я увидела его глаза. Тёмные, глубокие, с отливом. Он смотрел на меня так, будто я была добычей.

— Я пришла к тебе, — сказала я. — Я хочу быть с тобой.

— Ты не знаешь, что ты говоришь, — сказал он. — Ты не знаешь, что значит быть со мной. Я не вожу девочек в кино, я не дарю им цветы, я не говорю красивых слов. Я беру то, что хочу, и я не спрашиваю разрешения.

— Я знаю, — сказала я. — Я знаю, кто ты. Я знаю, что ты не умеешь любить. Но я хочу быть с тобой.

— Ты думаешь, я поверю тебе? — спросил он, подходя ближе. — Ты думаешь, я поверю, что ты хочешь быть с таким, как я? Ты правильная девочка, Маша. У тебя семья, у тебя будущее, у тебя МФТИ. А я… я никто.

— Ты не никто, — сказала я.

— Я никто, — повторил он. — И я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня.

— Я уже страдаю, — сказала я. — Я страдаю без тебя.

Он посмотрел на меня так, будто я ударила его. Я видела, как его лицо меняется. Как насмешка уходит, остаётся что-то живое.

— Ты странная, — сказал он. — Ты очень странная.

— Я знаю, — сказала я.

Он шагнул ко мне. Я почувствовала его руки на своей талии. Я чувствовала его дыхание на своём лице. Я чувствовала его запах — тот самый запах дешёвого мыла, от которого у меня кружилась голова.

И вдруг что-то во мне сломалось.

Я не знаю, когда это началось. Может, в ту секунду, когда он прикоснулся ко мне так спокойно, как будто всё было нормально. Как будто я не ревела всю дорогу сюда. Как будто моя мать не называла его именем всё, что уродует людей. Как будто я не стояла под его дверью пятнадцать минут, потому что боялась, что он не откроет.

— Ты понимаешь, что ты со мной сделал? — сказала я, и голос мой был уже не дрожащим. Он был острым.

Он убрал руки. Посмотрел на меня.

— Что?

— Ты разрушил мою жизнь. — Слова выходили сами, одно за другим, как осколки. — Из-за тебя мама не разговаривает со мной нормально уже три недели. Из-за тебя я сбежала из дома ночью. Из-за тебя я стою здесь как последняя дура и плачу в твоей тёмной прихожей. Ты понимаешь это?

— Маша, — сказал он.

— Не говори мне «Маша» таким голосом! — я сорвалась. — Не говори так, будто я истеричка. Будто я сама виновата. Это ты! Ты с самого начала знал, что это плохо кончится. Ты знал, что я не такая, как твои обычные девочки. Ты всё знал — и всё равно позволил мне привязаться. Зачем? Зачем ты это сделал?



— Я не просил тебя привязываться, — сказал он, и в голосе появился лёд.

— Ты просто брал то, что тебе нравилось! — я прошла мимо него в комнату. Не знаю, зачем. Просто не могла стоять на месте. — Тебе понравилась правильная девочка. Правильная девочка из хорошей семьи, которая смотрит на тебя как на бога. Это же удобно, да? Это же лестно?

— Остановись, — сказал он.

— Не остановлюсь! — я схватила со стола пульт от телевизора и бросила его на диван. Не в него. Просто бросила, потому что руки не знали, что делать. — Я сидела дома и ждала, когда ты напишешь. Я придумывала, что скажу тебе при встрече. Я защищала тебя перед мамой снова и снова, а она говорила, что ты сломаешь меня, и я говорила: нет, нет, он не такой. А может, она права? Может, ты именно такой?

— Маша. — Он шагнул ко мне.

— Не подходи! — я отступила назад, задела стопку журналов на подоконнике, они упали на пол с глухим шлепком. — Я не хочу, чтобы ты успокаивал меня. Я хочу, чтобы ты сказал правду. Ты хоть раз думал обо мне? Не о том, что тебе нужно. Обо мне. О том, каково это — любить тебя?

Он стоял посреди комнаты и молчал. Полотенце держалось на бедре на одном узле. Руки опущены. Лицо — как закрытая дверь.

— Каково это? — продолжала я, и голос ломался. — Каково это — не знать, где ты. Каково это — бояться написать лишний раз, потому что ты можешь ответить холодно. Каково это — чувствовать себя лишней рядом с единственным человеком, с которым я хочу быть.

— Ты не лишняя, — сказал он тихо.

— Тогда почему мне так больно?! — голос сорвался в крик, и я сама испугалась своего крика. Я стояла посреди его квартиры, среди упавших журналов и чужого хаоса, с мокрым лицом и дрожащими руками, и я ненавидела себя за то, что пришла сюда. И любила его за то, что он открыл дверь. — Почему мне всегда так больно с тобой?

Он подошёл. Быстро, раньше, чем я успела отступить. Его руки легли мне на плечи — сильно, не нежно, удерживая. Я попыталась вырваться.

— Отпусти меня.

— Нет.

— Отпусти! — я толкнула его в грудь, раз, другой. Он не двинулся с места. — Я сказала — отпусти!

— Маша. — Его голос был низким, почти беззвучным. — Маша, стоп.

— Не трогай меня, — сказала я, но уже тише. Силы кончались.

— Стоп, — повторил он.

Он обхватил меня. Обеими руками, крепко, прижав к груди так, что я не могла пошевелиться. Я чувствовала его кожу — горячую, влажную ещё после душа. Чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, не так спокойно, как он хотел казаться.

Я ещё раз попыталась вырваться. Рванулась — и в ту же секунду услышала глухой звук. Полотенце соскользнуло с его бёдер и упало на пол.

Мы оба замерли.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня сверху вниз — и в его взгляде больше не было ни холода, ни насмешки. Только что-то тёмное, тяжёлое, настоящее.

Я не отвела глаза.

Моя рука сама поднялась. Пальцы коснулись его щеки — осторожно, как будто он мог рассыпаться. Я почувствовала, как его челюсть чуть расслабилась под моей ладонью.

Я потянулась к нему и поцеловала его.

Первый поцелуй был таким тихим, что его почти не было. Только прикосновение губ к губам — нежное, почти вопросительное. Я никогда раньше не целовала его первой. Всегда он. Всегда он решал, когда и как.

Но сейчас — я.

Он не двигался секунду. Две. Как будто не верил.

А потом его руки снова нашли меня.

На кухне горел только свет над плитой — тусклый, жёлтый. Он поднял меня и посадил на холодную столешницу, и я вздрогнула от контраста — его горячие руки и этот холод под ногами. Он стоял между моими коленями и смотрел на меня так, будто только сейчас видел по-настоящему.

— Ты точно этого хочешь? — спросил он.

— Я сбежала из дома ночью, — сказала я. — Как ты думаешь?

Он усмехнулся. Впервые за вечер — по-настоящему, без горечи.

Его руки были везде сразу. Я запуталась пальцами в его мокрых волосах и думала: вот оно. Вот то, ради чего я здесь. Не потому что мне больше некуда идти. А потому что мне больше не нужно никуда идти.

Потом была ванная.

Он включил воду — горячую, почти обжигающую. Пар поднимался к потолку. Я смотрела на него сквозь струи воды, а он смотрел на меня, и я думала: мама говорила, что он меня испортит. Но она не знала, что я уже давно хочу быть испорченной именно им.

Он мыл мои волосы. Медленно, пальцами, как будто у нас было всё время мира. Это было странно — такая нежность от него, от человека, у которого не было нежных слов. Но руки помнили что-то, чего язык не умел.

— Ты знаешь, что делаешь со мной? — спросил он тихо, прямо в мокрые волосы у виска.

— Нет, — сказала я. — Но не останавливайся.

А потом — гостиная.

Уличный свет всё так же лежал на полу полосами. Старый диван скрипел. За окном шумел город, которому не было до нас никакого дела.

Я лежала рядом с ним и смотрела в потолок. Слушала, как его дыхание постепенно выравнивается. Чувствовала его руку у себя на талии — тяжёлую, неподвижную, как якорь.

— Маша, — сказал он.

— Что?

— Ты останешься?

Я повернула голову. Посмотрела на него. В темноте его лицо было другим — тише. Без брони.

— А ты хочешь, чтобы я осталась? — спросила я.

Он помолчал. Для него это было трудно — говорить прямо. Я уже знала.

— Да, — сказал он наконец.

Я закрыла глаза.

— Тогда я останусь, — сказала я. — Пусть мама злится. Пусть весь мир злится.

Он не ответил. Но его рука сжала меня чуть крепче. И этого было достаточно....





Глава 13. Уходи


Я проснулась медленно, телом раньше, чем головой.

Сначала — тепло. Чужая простыня, пахнущая его мылом, льнула к телу, и я не сразу поняла, где заканчивается ткань и начинается его рука — тяжёлая, закинутая мне через живот, ладонь лежала прямо под рёбрами, будто удерживала меня на месте, даже во сне. Я не открывала глаза, просто лежала и чувствовала, как поднимается и опускается его грудь у меня за спиной, ровно, медленно, в такт моему собственному дыханию.

Его нога была переплетена с моей. Колено упиралось мне под колено, и от этого простого прикосновения по коже бежали мурашки — глупо, ведь ничего особенного не происходило, мы просто спали, но каждый сантиметр, которым мы соприкасались, отзывался теплом где-то внутри.

Я потянулась, выгнула спину, и его рука на животе сжалась чуть крепче, будто он почувствовал движение даже во сне и не хотел меня отпускать. Я улыбнулась в подушку. Его дыхание щекотало мне затылок, и я прижалась к нему сильнее, вдавилась спиной в его грудь, чувствуя, какой он горячий, какой большой, как будто я лежала в коконе из чужого тепла.

Пальцами я нашла его руку на своём животе и переплела со своими. Его пальцы были шершавыми на подушечках — не знаю от чего, может, от турника, может, от чего-то ещё, — и мне нравилось это ощущение, нравилось, как грубая кожа цепляется за мою, мягкую.

Я не открывала глаза ещё долго. Просто лежала, слушала стук его сердца сквозь спину, вдыхала запах его кожи — тёплой, чуть солёной после вчерашнего, — и думала, что могла бы лежать так вечность.

Потом я снова уснула и проснулась уже через какое-то время, посмотрела на полосы света на потолке, и потянулась развернуться к нему лицом, чтобы поцеловать его сонного, взъерошенного, ещё не успевшего натянуть на себя привычную броню равнодушия.

Рука соскользнула с моего живота на матрас. Пусто.

Я села резко, откинула волосы с лица. Кровать была холодной с его стороны — не тёплой, не хранящей форму тела, а по-настоящему холодной, как будто он встал давно.

— Ярик? — позвала я тихо, всё ещё с остатком той сонной, глупой улыбки на губах.

Никто не ответил. Где-то за стеной звякнуло — то ли посуда, то ли ложка о край чашки. Значит, не ушёл. Просто встал раньше.

Я обхватила себя руками, поёжилась от прохлады комнаты после его тепла, и нашла его футболку на спинке стула. Натянула на голое тело — она пахла им, доходила мне почти до колен, — и, всё ещё сонная, с мурашками на коже, пошла на кухню.

Квартира была маленькой: коридор, спальня, кухня, совмещённая с чем-то вроде гостиной. Ничего лишнего на стенах, никакого уюта, который обычно бывает в домах, где живут долго. Только на холодильнике магнит — выцветший, с видом на море, явно ещё из девяностых.

Я вошла на кухню босиком, потирая замёрзшие плечи, и застыла в дверях.

Он стоял у плиты. В чёрной футболке, спиной ко мне, и что-то жарил на сковороде. Плечи напряжены, как будто он держит их силой, а не расслабленно. Я почувствовала это раньше, чем он обернулся, — какую-то неправильность в самом воздухе кухни.

— Доброе утро, — сказала я и подошла ближе, потянулась поцеловать его в плечо.

Он отстранился. Едва заметно, на несколько сантиметров, но я почувствовала это как удар.

— Садись, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтрак готов.

Голос был чужим. Не тем низким, хриплым, что шептал мне вчера в темноте. Ровный, сухой, как будто он читал инструкцию.

Я замерла на секунду, потом всё-таки села за стол — маленький, на двоих, с одной покосившейся ножкой, которую подпирал сложенный кусок картона. Он поставил передо мной тарелку: яичница, тосты, даже нарезанные помидоры сбоку, аккуратно, кружочками. Кто-то, кто умеет готовить завтраки, когда-то его этому научил. Не мама точно — я уже знала, что мама здесь не при чём.

— Спасибо, — сказала я и посмотрела на него снизу вверх, ожидая, что он сядет рядом, обнимет меня хотя бы взглядом.

Он не сел. Прислонился к столешнице напротив, скрестил руки на груди и молча смотрел, как я ем.

Я ковыряла вилкой яичницу и чувствовала, как аппетит куда-то испаряется. Каждая секунда молчания давила сильнее предыдущей. Я подняла глаза раз, другой — он смотрел не на меня, а куда-то мимо, в окно, в стену, куда угодно, лишь бы не в мои глаза.

— Ты чего такой? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал легко.

— Какой?

— Серьёзный. Злой.

Он не ответил. Взял со стола свою чашку, отпил, поставил обратно — резче, чем нужно, чашка звякнула о стол.

— Ешь, — сказал он.

Я доела через силу, чувствуя, как внутри поднимается что-то тревожное, вязкое, похожее на ту холодную воду из лужи, в которую он меня вытащил месяц назад. Только теперь вытаскивать было некому.

Я отодвинула тарелку.

— Спасибо, было вкусно, — сказала я и снова попыталась улыбнуться. — Так и будешь весь день стоять там, как охранник?

Он опустил голову, потёр переносицу пальцами, будто у него болела голова. Потом наконец посмотрел на меня. Прямо. И от этого взгляда мне стало холодно даже сквозь его футболку.

— Тебе надо уйти, — сказал он.

Я думала, что ослышалась. Улыбка так и осталась на моём лице, застыла, как будто мышцы забыли, что происходит.

— Что?

— Уходи, Маша.

Он произнёс моё имя так, как будто оно было тяжёлым, как будто ему стоило усилий его выговорить.

— Я не понимаю, — сказала я, и голос дрогнул на последнем слове. — Что случилось? Пять минут назад всё было нормально, а теперь…

— Ничего не случилось, — сказал он. — Просто уходи. Пока можешь.

— Пока могу что? — я встала со стула, футболка съехала на одно плечо, и я машинально поправила её, вдруг остро почувствовав, насколько нелепо выгляжу — полуголая, в чужой одежде, посреди кухни человека, который только что попросил меня уйти. — Ярик, объясни нормально, я вообще не понимаю, о чём ты.

Он молчал долго. Так долго, что я уже подумала — не ответит вообще. Потом сказал, глядя куда-то в пол:

— Мы не можем быть вместе.

Слова упали в тишину кухни и разбились на что-то острое.

— Почему? — прошептала я.

— Потому что я тебя испорчу, — сказал он, и впервые за всё утро в его голосе прорвалось что-то настоящее, живое, не ровное. — Потому что такие, как ты, не должны быть с такими, как я.

— Какими — «такими»? — я почувствовала, как глаза защипало, и разозлилась на себя за это. — Ярик, ты меня из лужи вытащил. Ты приносил мне ромашки. Ты вчера сказал, что хочешь, чтобы я осталась. Что изменилось за одну ночь?

— Ничего не изменилось, — сказал он резко. — Я просто наконец подумал головой, а не…

Он не договорил. Отвернулся к окну, сжал челюсть так, что на скуле обозначился желвак.

— Ты отличница, Маша. МФТИ, красный диплом школы, идеальная семья. У тебя вся жизнь распланирована на десять лет вперёд. А я… — он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Я тот, от кого твоя мама переходит на другую сторону улицы, если увидит.

— Мне плевать, что подумает моя мама, — сказала я, и голос сорвался. — Мне никогда не было плевать, а с тобой стало плевать. Ты вообще понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — сказал он тихо. — Именно поэтому ты должна уйти. Пока не поздно.

— Поздно для чего?

Он не ответил. Просто смотрел на меня — и в этом взгляде не было ни злости, ни равнодушия, которое он показывал мне в первый день. Было что-то другое, что-то похожее на боль, которую он изо всех сил прятал за сжатыми зубами и скрещёнными руками.

Слёзы полились сами, я даже не почувствовала момент, когда перестала их сдерживать.

— Ты просто трус, — сказала я, и голос дрожал так, что слова получались рваными. — Ты испугался. Испугался, что вчера было по-настоящему, и теперь придумываешь причину, чтобы всё разрушить, прежде чем это разрушится само.

— Может быть, — сказал он. — Но это ничего не меняет.

— Ярик…

— Уходи, Маша, — повторил он, и в этот раз голос звучал совсем тихо, почти шёпотом, как будто каждое слово причиняло ему боль. — Пожалуйста.

Это «пожалуйста» сломало меня окончательно.

Я не стала спорить, не стала ничего доказывать. Развернулась, прошла в спальню, натянула вчерашние джинсы и рубашку прямо на голое тело, даже не заходя в ванную, схватила сумку. Руки тряслись так, что я дважды не могла попасть в рукав.

Он не вышел за мной.

Я слышала, как за спиной хлопнула дверца шкафа, как звякнула тарелка в раковине — он убирал со стола, будто ничего не произошло, будто не он только что сломал что-то, что было настоящим, что мы строили вместе.

Я вышла из квартиры, спустилась по лестнице, не дожидаясь лифта, и оказалась на улице.

Утро было ярким, солнечным, издевательски красивым. Люди шли на работу, кто-то смеялся в телефон, где-то пахло свежим кофе из ближайшей кофейни. Обычное утро обычного города, которому не было до меня никакого дела.

Я стояла на тротуаре в мятой одежде, с размазанной вчерашней тушью, и не знала, куда идти. Домой нельзя — мама спросит, где я была, и я не выдержу этого разговора сейчас. К подругам — стыдно, да и что я скажу, с чего начну. Я вообще не понимала, где я, в каком районе, как называется эта улица.

Я просто пошла вперёд. Куда глаза глядят.

Слёзы текли сами, и я даже не пыталась их вытирать. Прохожие оглядывались, кто-то с сочувствием, кто-то равнодушно проходил мимо. Мне было всё равно.

В ушах стояли его слова. «Я тебя испорчу». «Такие, как ты, не должны быть с такими, как я».

Как будто я была вещью, которую можно испортить. Как будто у меня самой не было права решать, кто мне подходит, а кто нет.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и пошла быстрее, сама не зная зачем — просто чтобы двигаться, просто чтобы не стоять на месте и не думать.

Позади осталась квартира, где всё началось. Позади остался человек, который вытащил меня из лужи и снова бросил меня в неё — только на этот раз без единого толчка, одними только словами.



* * *

Спасибо, что дочитали эту главу! Если история Маши и Ярика вам откликается — подписывайтесь на автора, чтобы не пропустить продолжение, сохраняйте книгу в библиотеку и пишите комментарии, мне важно знать, что вы чувствуете, читая это.





Глава 14. Скамейка


Я не помню, сколько шла.

Улицы менялись, дома становились ниже, потом снова выше, машины сигналили где-то вдалеке, но всё это проходило мимо меня, как будто я смотрела на город через мутное стекло. В какой-то момент асфальт закончился, и под ногами оказалась протоптанная в траве дорожка — я забрела во двор, зажатый между старыми пятиэтажками, с ржавыми качелями и песочницей без песка.

Я села на скамейку — холодную, с облупившейся зелёной краской — и наконец позволила себе разреветься по-настоящему. Не сдержанно, не аккуратно, а так, как не плакала, наверное, с детства: в голос, с всхлипами, размазывая тушь по щекам рукавом чужой — нет, своей, но так и не отстиранной — рубашки.

— Ты чего тут раскисла с утра пораньше?

Я вздрогнула и подняла голову. Рядом со скамейкой стояла женщина лет семидесяти, в стёганой куртке несмотря на тепло, с большой сумкой-тележкой и мелкой лохматой собакой на поводке. Собака деловито обнюхивала мои кроссовки.

— Простите, — пробормотала я и попыталась вытереть лицо, но получилось только хуже.

— Да ты не извиняйся, я не гоню тебя со скамейки, — сказала женщина и, кряхтя, опустилась рядом, не спрашивая разрешения. Собака тут же улеглась у её ног. — Парень бросил?

Я всхлипнула вместо ответа, и, наверное, это можно было считать за «да».

— Ясно, — кивнула она так, будто услышала прогноз погоды. — И что теперь, помирать собралась?

— Нет, — сказала я обиженно.

— Вот и славно. А то сидишь тут, ревёшь, как будто мир кончился. Мир не кончился. Мир вообще на тебя внимания не обращает, — она махнула рукой в сторону соседнего дома, где кто-то выбивал ковёр на балконе, в сторону детей, гоняющих мяч у гаражей. — Видишь? Всем всё равно. Кроме тебя самой.

Я невольно всхлипнула ещё раз, но уже как-то иначе — не от горя, а от того, насколько нелепо это прозвучало.

— Вы не понимаете, — сказала я тихо. — Он не просто бросил. Он сказал, что я слишком хорошая для него. Что он меня испортит.

Женщина фыркнула, и звук получился настолько презрительный, что я растерялась.

— Слыхала такое, — сказала она. — Тебе сколько лет?

— Восемнадцать.

— А ему?

— Не знаю точно. Двадцать, кажется.

— Ну вот, — она покачала головой, — взрослый мужик, а несёт чушь, как из плохого кино. «Я тебя испорчу», — передразнила она таким тоном, что мне на секунду стало смешно сквозь слёзы. — Знаешь, что это на самом деле означает, когда мужчина так говорит?

Я помотала головой.

— Это означает, что либо он трус и придумывает красивую причину, чтобы не разбираться с настоящей проблемой. Либо у него эта проблема появилась не сама по себе, а кто-то ему её принёс. Только что. Свеженькую.

Я подняла на неё глаза.

— В смысле?

— В смысле, — она пожала плечами, поднимаясь со скамейки и подбирая поводок, — люди с бухты-барахты решений не принимают. Что-то случилось. Может, звонок, может, письмо, может, кто-то ему на ухо что-то шепнул. Ты вот сидишь тут и думаешь, что виновата ты. А виноват, может, тот, кто оказался рядом с ним за пять минут до того, как он тебе это сказал.

Она поправила сумку-тележку и посмотрела на меня сверху вниз — без особой жалости, скорее с каким-то будничным, усталым сочувствием, каким смотрят на всех подряд, кто рыдает на лавочках в этом дворе не первый год.

— Иди домой, умойся. Или к подруге иди, но домой лучше. И хватит реветь тут, а то мою Жучку с толку сбиваешь, она у меня впечатлительная.

Она ушла, шаркая, волоча за собой тележку и собаку, а я осталась сидеть, глядя ей вслед, и впервые за это утро в груди шевельнулось что-то, кроме боли.

Она права. Он не выглядел равнодушным. Он выглядел так, будто его что-то сломало — не меня, а его самого — ещё до того, как я вышла на кухню.

Слёзы не высохли, но к ним примешалось что-то новое. Злость. Не на него — точнее, не только на него. На то, что я не спросила прямо. На то, что убежала, как будто виновата я, хотя это он с утра говорил загадками и прятал глаза.

Я достала телефон из кармана. Батарея на двенадцати процентах. Экран блокировки показывал десять пропущенных звонков от мамы и одно сообщение: «Маша, где ты, немедленно позвони».

Я уставилась на это сообщение и смотрела так долго, что экран потух сам.

* * *

Ярослав

Телефон зазвонил в четыре утра.

Я не сразу понял, что это звонок, а не сон — просто вибрация где-то в темноте, настойчивая, злая. Маша спала рядом, уткнувшись лицом мне в плечо, её дыхание было ровным и тёплым, и я лежал минуту, не шевелясь, надеясь, что звук стихнет сам.

Не стих.

Я осторожно, по сантиметру, вытащил руку из-под её головы, дождался, пока она перевернётся на другой бок и не проснётся, и взял телефон со столика. Незнакомый номер. Я вышел из спальни, тихо прикрыв дверь, и ответил уже в коридоре, шёпотом:

— Алло.

— Это ты Ярослав?

Женский голос. Резкий, ледяной, с той интонацией, с какой разговаривают люди, привыкшие, что их слушают без возражений.

— Да, — сказал я осторожно. — А кто это?

— Это мать Маши Фейзиной.

Я замер посреди коридора. В темноте, босиком, с телефоном у уха, чувствуя, как внутри что-то обрывается — быстро, за долю секунды, будто лифт, у которого лопнул трос.

— Слушаю, — сказал я, хотя горло вдруг стало сухим.

— Не надо «слушаю», — оборвала она. — Я не знаю, кто ты и откуда взялся, но у тебя есть ровно один шанс сделать правильную вещь. Моя дочь сейчас, судя по всему, у тебя. Так вот, слушай меня внимательно.

Дальше она говорила быстро, зло, не давая вставить слово. Про институт. Про то, что Маша шла к красному диплому и МФТИ всю жизнь, и что она не позволит какому-то, — тут она произнесла слово, которое я не буду повторять даже себе самому, — испортить дочери будущее. Что она знает таких, как я. Что видела фотографии — где, откуда, я так и не понял, но, судя по голосу, она была абсолютно уверена в своих словах, — и что если я не оставлю Машу в покое сегодня же, она сделает так, чтобы у меня были проблемы. Серьёзные. С законом, с работой, с чем угодно.

— Ты понял меня? — спросила она под конец, и в этом вопросе не было ни капли сомнения, что ответ может быть только один.

Я стоял в тёмном коридоре, слушал, как в спальне тихо скрипнула кровать — Маша повернулась во сне, — и чувствовал, как земля под ногами становится всё более зыбкой.

— Понял, — сказал я.

Она бросила трубку, не попрощавшись.

Я стоял ещё какое-то время, глядя на погасший экран, и в голове крутилась одна и та же мысль, царапая изнутри, знакомая до тошноты. Не первый раз мне говорят, что я кому-то порчу жизнь одним фактом своего присутствия рядом. Не первый раз кто-то смотрит на меня и видит не человека, а угрозу, от которой нужно спасать хорошую девочку. Только раньше это говорила не чужая женщина по телефону.

Раньше это говорил отец. Матери — моей.

Я тряхнул головой, отгоняя воспоминание, которое не хотел трогать ни сегодня, ни вообще никогда, и вернулся в спальню. Постоял в дверях, глядя, как Маша спит, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в подушку, — спокойная, тёплая, ничего не знающая, — и подумал, что мать права хотя бы в одном.

Такие, как я, действительно всё портят.

Я не стал будить её тогда. Просто сел на край кровати, смотрел на неё до самого рассвета и придумывал, как сказать это так, чтобы она не поняла, что дело не в ней. Чтобы у неё не осталось повода звонить матери, объясняться, разгребать то, что я сам же и натворил одним своим существованием в её жизни.

Не придумал. Только слова про «испорчу» и «такие, как ты, не должны быть с такими, как я» — вроде бы правда, вроде бы достаточно, чтобы она поверила и ушла сама, без скандала, без объяснений, которые бы её только сильнее ранили.

Когда за ней хлопнула дверь подъезда, я досчитал до тридцати, потом до сотни, а потом сорвался с места так, будто кто-то дёрнул за невидимую нить.

Ключи. Куртка. Телефон, на котором до сих пор высвечивался тот самый входящий номер.

Я вылетел на улицу, вздохнул воздух и побежал — не думая, просто чувствуя, что если останусь стоять на месте ещё хоть минуту, что-то внутри меня взорвётся.

Я не знал, куда бегу. Я знал только одно: мать была права насчёт меня, но не в том смысле, в каком думала.

Я не собирался оставлять всё как есть.

* * *

Спасибо, что дочитали эту главу! Подписывайтесь на автора, чтобы не пропустить продолжение, сохраняйте книгу в библиотеку.





Глава 15. Драка


Я досидела на той скамейке, наверное, ещё минут двадцать, глядя на погасший экран телефона.

Десять пропущенных от мамы. Одно сообщение, которое я так и не открыла до конца — просто увидела первые слова и не смогла читать дальше.

Злость внутри разгоралась медленно, но верно, вытесняя то липкое, беспомощное чувство, с которым я вышла из его подъезда. Дурак. Просто дурак. Взрослый двадцатилетний парень, который водил меня за руку, целовал до потери чувств в прямом смысле! дарил ромашки, говорил, что хочет, чтобы я осталась, а потом каким-то дурацким утром решил, что лучше знает, что мне нужно, и выставил за дверь без единого нормального объяснения.

«Я тебя испорчу». Можно подумать, я фарфоровая ваза, а не человек с собственной головой на плечах. Может быть, мне всю жизнь нужно было, чтобы меня наконец-то испортили!

Я поднялась со скамейки, отряхнула джинсы и уверенно, будто наконец вспомнив, кто я такая, зашагала в ту сторону, откуда, как мне казалось, пришла. Домой. Разберусь с мамой, отвечу на её звонки, что-нибудь придумаю — соврать про ночёвку у подруги, или, может, наоборот, скажу правду, пусть орёт, мне уже было почти всё равно. Главное — не сидеть больше на этой лавке и не давать какому-то парню решать за меня, достойна я его или нет.

Дворами идти оказалось быстрее, чем я думала — тропинка вилась между гаражами, потом ныряла под арку, потом выводила на пустырь, заросший бурьяном, с остовом какой-то заброшенной стройки в дальнем углу. Людей здесь почти не было. Только собаки лаяли где-то вдалеке, да ветер гонял мусор вдоль забора.

Я ускорила шаг, вдруг остро осознав, насколько тихо стало вокруг. Тишина была неправильной, липкой, из тех, что заставляют оборачиваться без причины и видеть монстров в тенях на дороге. Монстры на этой дороге и правда водились...

— О, смотри, какая красотка заблудилась.

Голос раздался сбоку, и я вздрогнула, обернулась. Трое парней — постарше меня, лет двадцати пяти, с бутылками пива в руках — отделились от стены заброшенного здания и пошли в мою сторону, не спеша, лениво, как будто у них была вся жизнь впереди, чтобы догнать меня.

— Мне пора, извините, — сказала я как можно спокойнее и прибавила шагу, стараясь не переходить на бег — бежать было страшнее, бежать значило признать, что я боюсь. И еще почему-то мне казалось, что убежать у меня не получится.

— Да куда ты, постой, — один из них, тот, что покрупнее, лысый, с татуировкой на шее, догнал меня за пару шагов и схватил за локоть. — Мы просто поговорить.

— Отпустите, — сказала я, дёрнув рукой, но хватка только усилилась.

— Ух, характер, — засмеялся второй, худой, с редкими зубами, и подошёл с другой стороны, отрезая путь назад. — Мне нравится с характером.

Сердце заколотилось так, что я слышала его в ушах, заглушая всё остальное. Я рванулась, попыталась выдернуть руку, ударила лысого свободной ладонью в грудь — несильно, но достаточно, чтобы он выругался.

— Пусти меня! — закричала я, и голос сорвался на визг. — Пусти, я закричу!

— Так кричи, кто здесь тебя услышит, — сказал третий, стоявший чуть позади, и в его голосе было что-то, от чего у меня похолодело внутри — не пьяное веселье, а холодный расчёт.

Лысый рванул меня на себя, и я почувствовала запах пива и чего-то ещё, кислого, и вдруг оказалась зажатой между ним и стеной заброшенной стройки, ногами скользя по битому кирпичу, пытаясь упереться, оттолкнуть его руки от своих плеч, от своей талии — куда угодно, только не дать себя схватить по-настоящему.

— Пусти! — кричала я, царапая его пальцы, чувствуя, как паника захлёстывает горло, как слёзы снова текут, только теперь это были слёзы не обиды, а настоящего ужаса.

Он навалился ближе, прижал сильнее, и я уже не могла даже вдохнуть нормально, только всхлипывать и вырываться, чувствуя, как силы уходят, как руки слабеют, как этот кошмар затягивается на секунды, которые тянулись бесконечно.

* * *

Ярослав

Я бежал уже минут пятнадцать, и лёгкие горели так, будто внутри развели костёр.

Я не знал точного маршрута. Знал только район, где она жила, — и бежал напролом, срезая через дворы, перепрыгивая через бордюры, не разбирая дороги, потому что внутри с каждой минутой нарастало что-то, чему я не мог подобрать название. Не тревога. Не паника. Что-то более примитивное, животное, что заставляло сердце колотиться быстрее, чем от одного только бега. Что-то вот-вот произойдет.

Я почувствовал это где-то на середине пути — резкий, ледяной укол под рёбрами, будто кто-то дёрнул за невидимую нить, натянутую между мной и ею. Плохо. Что-то плохо, прямо сейчас, с ней.

Я не думал, откуда взялось это чувство и почему я ему поверил. Просто побежал быстрее, свернул в сторону старых гаражей, туда, где район становился глуше, безлюднее, и услышал — сначала неразборчиво, потом всё яснее — женский крик.

Её крик.

Я не помню, как пересёк последние метры до пустыря. Помню только, что мир вокруг сузился до одной точки — до неё, зажатой между лысым пацаном и остовом стройки, до двоих других, стоявших рядом и ржущих, как будто это было представление специально для них.

— ОТПУСТИ ЕЁ!

Голос вырвался из меня раньше, чем я успел подумать хоть что-то ещё, кроме одного: их трое, а я один, и меня это совершенно не волновало.

* * *

Я узнала бы этот голос из тысячи.

Ярик вылетел откуда-то из-за угла заброшенного здания — весь мокрый от пота, с диким, каким-то нечеловеческим выражением лица, и в два огромных прыжка оказался рядом. Я никогда не видела его таким — лицо перекошено яростью, кулаки уже сжаты, и весь он был как натянутая струна, готовая лопнуть в любую секунду.

Лысый не успел даже среагировать — Ярик ударил его так, что тот отлетел на пару метров и рухнул на кучу битого кирпича. Худой бросился было на Ярика сбоку, замахиваясь бутылкой, но тот перехватил его руку прямо в воздухе, развернул, и парень взвыл, роняя бутылку — она разбилась вдребезги о кирпичную крошку.

Третий, до этого стоявший в стороне, кинулся сзади, обхватил Ярика за шею, пытаясь повалить, и на секунду я в ужасе замерла, не понимая, что делать — кричать, бежать за помощью, броситься самой. Но Ярик со всей силы впечатал локтем ему в рёбра, и хватка разжалась, третий согнулся пополам, хватая ртом воздух.

Их было трое. Он был один. И он не колебался ни секунды, не искал пути отступить, не считал, справится ли — просто врезался в эту драку так, будто иначе и быть не могло, будто его собственная безопасность вообще не входила в список вещей, о которых стоило думать, пока я стою здесь, в шаге от этих людей.

Лысый снова поднялся с земли, теперь уже с окровавленным носом, и с рёвом бросился на Ярика — тот встретил его коротким, страшным ударом в челюсть, от которого лысый качнулся, но всё равно вцепился в него, и оба повалились на землю, катаясь по битому кирпичу и грязи. Я закричала, не в силах больше стоять неподвижно, но Ярик уже вывернулся сверху, ударил ещё раз, и ещё, пока хватка лысого не ослабла окончательно.

Худой, зажимая разбитую руку, попятился, что-то бормоча, и бросился бежать через пустырь. Третий, всё ещё согнутый пополам, захромал следом, оглядываясь через плечо со страхом, какого я никогда раньше не видела на лицах взрослых парней.

Ярик стоял надо мной, тяжело дыша, кровь текла у него из разбитой губы к подбородку, под глазом уже наливался тёмный синяк, костяшки на правой руке были содраны так, что кровь смешивалась с грязью и пылью стройки. Он повернулся ко мне — и весь мир вокруг вдруг замер.

— Ты в порядке? — спросил он хрипло, шагнув ближе, и его руки, ещё дрожащие от драки, легли мне на плечи, ощупывая, проверяя, будто он не мог поверить, что со мной действительно всё хорошо, пока не ощупает каждый сантиметр сам.

Я не могла ответить. Просто смотрела на его разбитое лицо, на кровь на костяшках, на то, как тяжело вздымается его грудь, и понимала, что этот человек, который совсем недавно вышвырнул меня из своей квартиры холодными, ровными словами, только что бежал через полгорода на одном чутье и без раздумий бросился один против троих, чтобы меня защитить.

— Ярик, — прошептала я, и голос сломался.

Он притянул меня к себе, обнял так крепко, что стало трудно дышать, уткнулся разбитыми губами мне в макушку, и я почувствовала, как он весь дрожит — не от боли, а от чего-то ещё, более глубокого.

— Я почувствовал, — пробормотал он мне в волосы, будто оправдываясь сам перед собой. — Бежал, сам не знал куда сначала, и вдруг накрыло — как будто что-то плохое случится, прямо сейчас, с тобой. Я не мог остановиться, пока не нашёл тебя.

Он не договорил. Просто держал меня, и я держала его в ответ, вцепившись пальцами в его футболку, пропитанную потом и чужой кровью, и на несколько долгих секунд весь мир сузился до этого объятия посреди пустыря.

Именно в этот момент в кармане его джинсов завибрировал телефон.

Он не сразу отпустил меня, чтобы посмотреть, но экран засветился достаточно ярко, чтобы я, всё ещё прижатая к его груди, случайно увидела уголок дисплея через его плечо.

Сообщение. Незнакомый номер — незнакомый ему, но не мне.

Последние четыре цифры я узнала бы где угодно, вслепую, даже спросонья — это был номер моей мамы, тот самый, что я набирала тысячу раз в жизни.

«Ярослав, я не поняла. Вы что, меня не услышали?»

Я отстранилась от него так резко, будто меня ударило током, и посмотрела ему в лицо — избитое, залитое кровью, но всё ещё родное — и почувствовала, как земля снова уходит из-под ног, только теперь совсем по другой причине.

— Это моя мама, — прошептала я. — Это номер моей мамы.

* * *

Спасибо, что дочитали эту главу! Подписывайтесь на автора, чтобы не пропустить продолжение, сохраняйте книгу в библиотеку и пишите комментарии, это очень важно!





Глава 16. Честность


Он довёл меня до своего подъезда, всё ещё придерживая за плечи, будто боялся, что я вот-вот упаду или снова окажусь в опасности прямо посреди тихой улицы.

Квартира встретила нас той же тишиной, что и утром, только теперь в этой тишине не было ничего пугающего — просто усталость после всего, что случилось за этот бесконечный день. Он довёл меня до кухни, усадил на тот же табурет, на котором я сидела утром за завтраком, и полез в шкафчик за аптечкой.

— Дай сюда, — сказала я, забирая у него коробку, стоило ему её открыть. — Сядь.

— Я в порядке, — начал он, но я уже придвинула второй табурет и указала на него взглядом, не терпящим возражений.

— Ты весь в крови, — отрезала я. — Сядь и не спорь со мной хоть пять минут, я устала спорить с тобой сегодня.

Он фыркнул, но сел — с той же полуулыбкой, что появлялась у него, когда я огрызалась, а не сдавалась. Я не была уверена, злюсь я на него до сих пор или нет: за утро, за холодные слова, за то, что решил всё за меня, не спросив. Наверное, и то и другое сразу — злость и что-то ещё, что становилось только сильнее оттого, что он сидел сейчас передо мной, избитый, но живой.

Разбитая губа успела подсохнуть коркой, синяк под глазом набух и потемнел, костяшки на правой руке распухли, и когда я взяла его ладонь в свою, чтобы обработать ссадины, он поморщился, но руки не отдёрнул.

— Больно? — спросила я, осторожно проводя ватным диском по содранной коже.

— Нет, — соврал он.

— Ты вообще умеешь не врать?

— Пытаюсь научиться, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на настоящую вину.

— Их было трое, — сказала я, продолжая обрабатывать его костяшки, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты вообще думал о себе хоть секунду там?

— Нет, — ответил он честно.

Я подняла на него глаза.

— Совсем?

— Совсем, — он покачал головой. — Я вообще ни о чём не думал, кроме того, что тебя надо оттуда вытащить. Всё остальное было неважно.

Я почувствовала, как к горлу подкатывает что-то тёплое и одновременно болезненное, и отложила ватный диск, чтобы осторожно коснуться пальцами его разбитой скулы.

— Это не отменяет то, что ты сделал утром, — сказала я тихо, но твёрдо. — Я всё ещё на тебя злюсь.

— Знаю, — сказал он.

— Ты вышвырнул меня из своей квартиры, даже не объяснив ничего толком.

— Знаю, — повторил он, и в этот раз в голосе была настоящая боль.

— Тебе что-то сказала моя мама, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — И ты решил, что лучше причинить мне боль сам, чем просто рассказать правду и разобраться вместе.

Он вздрогнул.

— Откуда ты…

— Я видела сообщение. На твоём телефоне, там, на пустыре.

Он опустил голову, и я впервые видела его настолько потерянным — не тем неприступным парнем с татуировкой на локте и вечно спрятанными за безразличием глазами, а просто человеком, у которого кажется выбили почву из-под ног.

— Она сказала, что испортит нам жизнь, если я не оставлю тебя, — сказал он глухо. — Я тебе. Она мне. Проблемы с законом, с работой, со всем. И я подумал… — он замолчал, сжал кулаки на коленях. — Я подумал, что если отпущу тебя сам, до того как она сделает то, что обещала, будет не так больно. Для тебя. Для нас обоих.

— Идиот, — прошептала я, и в этот раз в слове было больше нежности, чем злости, хотя злость никуда не делась, просто отошла на второй план. — Ты правда думал, что я предпочту, чтобы ты решал всё за меня, вместо того чтобы просто мне рассказать?

— Я не хотел, чтобы у тебя были проблемы из-за меня, — сказал он, наконец подняв на меня глаза. — Ты вся жизнь — это институт, будущее, планы. А я… — он усмехнулся, горько, коротко. — Я не хочу быть причиной, по которой это всё рухнет.

— Хватит решать за меня, — сказала я, наклоняясь ближе, так что наши лица оказались в паре сантиметров друг от друга. — Хватит вообще. Если хочешь защищать меня — защищай рядом со мной, а не вместо меня.

Он смотрел на меня так, будто пытался запомнить каждую черту моего лица, и я видела, как в его взгляде борются те же чувства, что и во мне — облегчение и вина, нежность и остаток злости, желание и страх снова всё испортить.

— Ты бесишь меня, — прошептала я.

— Взаимно, — прошептал он в ответ, и в следующую секунду одной рукой обхватил меня за затылок и притянул к себе.

Поцелуй получился голодным, почти яростным, будто вся накопившаяся за день злость, страх и облегчение слились в одно, и единственным способом это выплеснуть было вжаться друг в друга как можно крепче. Я вцепилась пальцами в его футболку, чувствуя губами солоноватый привкус крови от его разбитой губы, но мне было всё равно — я только притягивала его ближе, отвечая с той же жадностью, с какой он целовал меня.

Он застонал мне в губы, когда я случайно задела его разбитую скулу, но не отстранился — наоборот, углубил поцелуй, одной рукой обхватив меня за талию так крепко, что я едва не соскользнула с табурета прямо на него. Я поддалась этому притяжению, перебралась к нему на колени, обхватила его лицо ладонями, и он застонал уже иначе, глубже, притягивая меня так близко, что между нами не осталось ни сантиметра.

— Я до сих пор злюсь на тебя, — пробормотала я ему в губы.

— Я знаю, — выдохнул он, и его руки скользнули под подол моей футболки, обжигая кожу. — Злись. Только не уходи больше.

— Может, и позлюсь ещё, — сказала я, задыхаясь, — но позже.

Он усмехнулся — впервые за весь этот безумный день по-настоящему, с той хулиганской искоркой, которая мне так нравилась в нём с самого начала, — и одним движением поднялся с табурета, не выпуская меня из объятий. Я обвила ногами его талию, продолжая целовать его разбитые губы, чувствуя, как он несёт меня куда-то через кухню, задевая плечом дверной косяк и даже не замечая этого от нетерпения.

— Осторожно, у тебя рёбра могут быть треснуты, — пробормотала я между поцелуями, хотя думала в этот момент вообще не о его рёбрах.

— Переживу, — прошептал он мне в шею, и от того, как низко и хрипло прозвучал его голос, у меня перехватило дыхание.

Дальше слова стали не нужны — только его руки, его губы, спускающиеся по моей шее к ключице, только моё дыхание, срывающееся с каждым прикосновением, только эта странная, почти отчаянная нежность, рождённая из страха потерять друг друга и облегчения от того, что мы всё ещё вместе, живые, целые — насколько это вообще было возможно после такого дня.

* * *

Позже, когда за окном давно стемнело, мы лежали на его кровати, и я обводила пальцем контур паутины на сгибе его локтя, слушая, как ровно бьётся его сердце под моим ухом.

— Я всё ещё немного злюсь, — сказала я тихо, но уже без прежнего запала.

— Имеешь полное право, — сказал он и поцеловал меня в макушку. — Буду искупать вину сколько понадобится.

— Годами, — уточнила я.

— Годами, — согласился он серьёзно, и в его голосе не было ни капли иронии.

Я улыбнулась в темноте и прижалась к нему ближе.

— Нам ещё нужно с моей мамой поговорить, — сказала я. — По-настоящему. Не через непонятные угрозы.

Он выдохнул, и я почувствовала, как напряглось его тело подо мной.

— Поговорим, — сказал он. — Вместе.

— Вместе, — повторила я, и впервые за весь этот безумный день почувствовала, что земля наконец перестала уходить у меня из-под ног.

Я закрыла глаза, слушая его дыхание, чувствуя тепло его руки на своей спине, и на мгновение мир сжался до размеров этой комнаты — до нас двоих, до тишины, в которой наконец не было ничего страшного.

Резкий, требовательный звонок в дверь разрезал эту тишину пополам.

Я вздрогнула и села, прижимая к себе одеяло. Ярик тоже напрягся, приподнялся на локте, глядя в сторону коридора с таким видом, будто уже прикидывал, что делать.

— Ты кого-то ждёшь? — прошептала я.

— Никого, — сказал он тихо, и в его голосе появилось что-то настороженное, совсем не похожее на ту мягкость, с которой он говорил со мной минуту назад. — Вообще никого не жду.

Звонок повторился — на этот раз дольше, настойчивее, будто тот, кто стоял за дверью, не собирался уходить, пока ему не откроют.

* * *

Спасибо, что дочитали эту главу! Подписывайтесь на автора, чтобы не пропустить продолжение, сохраняйте книгу в библиотеку и пишите комментарии, это очень помогает.





Глава 17. Ты мне больше не дочь


Ярик поднялся с кровати первым, натянул джинсы, стоя вполоборота к двери спальни, и я видела, как напряглась каждая мышца на его спине.

— Я открою, — сказал он тихо. — Ты оставайся здесь.

— Нет, — я тоже вскочила, путаясь в его футболке, которую успела натянуть на голое тело. — Если это опасно, я не буду прятаться в спальне, пока ты разбираешься сам.

Он посмотрел на меня — коротко, но с тем взглядом, который я уже научилась расшифровывать: не спорь сейчас, потом. Но спорить было поздно, звонок раздался в третий раз, требовательно, зло, и мы вместе пошли в коридор.

Ярик отпер дверь.

На пороге стояла моя мама.

Она была в своём вечернем пальто — том самом, в котором ходила на важные встречи, — с идеально уложенными волосами и лицом, застывшим в выражении, которое я видела считаное количество раз в жизни, и каждый раз оно предвещало катастрофу.

— Значит, вот куда ты сбежала, — сказала она, глядя не на меня, а сквозь меня, как будто я была вещью, а не человеком. — Я обзвонила всех твоих подруг. Всех. А ты, оказывается, здесь, в этом… — она обвела взглядом коридор, ободранные обои, старую вешалку у двери, — в этом убожестве.

— Мама, — начала я, но голос предательски дрогнул.

— Молчи, — оборвала она, и я закрыла рот, будто мне снова было двенадцать лет. — Я тебе не разрешала говорить. Тем более вряд ли ты сейчас сможешь сказать что-то вразумительное, ведь последнее время ты явно разучилась думать головой, а думала другим местом.

Она перевела взгляд на Ярика — избитого, с синяком под глазом, с разбитой губой, стоящего в дверном проёме так, будто закрывал меня собой, — и её лицо исказилось презрением настолько откровенным, что мне стало физически больно на это смотреть.

— А вот и герой, — процедила она. — Уголовник с разбитой мордой. Отличная партия для моей дочери, которая должна была сегодня сидеть дома, готовиться к первому курсу, а не шляться по притонам с малолетним бандитом.

— Я не бандит, — сказал Ярик спокойно, слишком спокойно для того, каким я знала его последние сутки. — И давайте уважительно говорить друг с другом.

— Не смей мне грубить, мальчик, — прошипела мама, делая шаг вперёд. — Ты хоть понимаешь, что натворил? Ты хоть понимаешь, куда её затащил?

— Мама, перестань, — я встала между ними, вытянув руки в стороны, будто это могло что-то остановить. — Он спас меня сегодня. На меня напали, понимаешь, напали трое, а он прибежал и…

— Напали? — она рассмеялась, коротко, зло, без единой капли веселья. — Конечно, напали. И конечно же именно он оказался рядом, чтобы тебя спасти. Как удобно.

— Вы думаете, я это подстроил? — Ярик шагнул вперёд, и в его голосе впервые прорвалось что-то похожее на настоящую ярость. — Вы серьёзно думаете, что я организовал избиение вашей дочери, чтобы потом её же спасти?

— Я думаю, — сказала мама, повышая голос до крика, — что ты втёрся в доверие к восемнадцатилетней девочке, которая всю жизнь шла к своей мечте, и теперь она готова променять институт, будущее, всё, ради какого-то… — она снова окинула его взглядом, полным отвращения, — ради вот этого.

— Ничего я не собираюсь менять на институт! — закричала я, чувствуя, как внутри всё дрожит от злости и обиды одновременно. — Почему ты вообще решила, что если я с ним, значит, я откажусь от всего остального?

— Потому что так всегда бывает, Маша! — она тоже кричала теперь, и её идеально накрашенное лицо пошло красными пятнами. — Сначала любовь, потом дети, потом ты бросаешь институт, потому что ему нужна твоя зарплата, а не твой диплом, а через пять лет ты — уставшая, разочарованная женщина с пропащей жизнью, которая обслуживает мужика без образования и перспектив!

— Вы вообще меня не знаете, — сказал Ярик тихо, и от этой тишины стало страшнее, чем от её крика. — Вы решили всё обо мне за пять минут, даже не спросив имени толком.

— Мне не нужно тебя знать, — отрезала мама. — Мне достаточно того, что я вижу. Татуировки, разбитая морда, квартира, в которой стыдно находиться. Достаточно.

Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы, но на этот раз это были слёзы ярости, не беспомощности.

— Ты хоть представляешь, как это звучит? — спросила я, дрожа всем телом. — Ты судишь человека по татуировкам и по тому, в каком районе он живёт. Ты вообще меня слышишь, когда я говорю, что он меня сегодня спас?

— Я слышу, что моя дочь оправдывает бандита, который затащил её в притон и убедил ей, что это романтично, — сказала мама, и в её голосе появилась новая, ледяная интонация, от которой у меня похолодело внутри. — Я дала тебе всё, Маша. Всё. Лучшую школу, репетиторов, гимнастику, каждую возможность, которая только существует, чтобы ты стала кем-то. А ты вот так вот, за один мах, готова всё это выбросить ради человека, который даже толком объяснить не может, откуда у него синяки.

— Я объясню откуда, — сказал Ярик резко. — Я дрался с тремя пьяными мужиками, которые пытались…

— Мне неинтересны твои объяснения, — оборвала его мама и снова повернулась ко мне. — Собирайся. Мы едем домой. Немедленно.

— Я не поеду, — сказала я, и, кажется, впервые в жизни произнесла эти слова матери и не отступила после них.

Тишина, повисшая после этой фразы, была настолько плотной, что я слышала, как где-то на кухне капает вода из крана.

— Что ты сказала? — переспросила мама тихо, и это тихое переспрашивание было страшнее любого крика.

— Я сказала, что не поеду с тобой, — повторила я, чувствуя, как дрожит голос, но не отступая. — Я взрослая. Я сама решаю, с кем мне быть.

Мама смотрела на меня несколько долгих секунд, а потом её рука взметнулась так быстро, что я даже не успела отшатнуться.

Пощёчина обожгла щёку, отдалась звоном в ушах, и я застыла, слишком потрясённая, чтобы даже заплакать.

— Так, — Ярик оказался между нами в ту же секунду, оттеснив меня за спину одним движением, и его голос звучал так, что у меня по коже побежали мурашки. — Хватит. Убирайтесь из моей квартиры.

— Ты мне указывать будешь? — задохнулась мама от возмущения.

— Это мой дом, — сказал он, не повышая голоса, но каждое слово падало, как удар. — И я не позволю бить человека, который мне дорог, независимо от того, кто перед ним стоит. Убирайтесь. Сейчас же.

Мама смотрела на него с ненавистью, потом перевела взгляд на меня — на щёку, наверняка уже покрасневшую, на слёзы, которые я больше не могла сдерживать, — и что-то в её лице изменилось. Не смягчилось. Ожесточилось ещё сильнее.

— Значит, вот как, — сказала она медленно, каждое слово будто высекая изо льда. — Ты выбираешь его. Выбираешь этого… — она махнула рукой в сторону Ярика, не находя больше слов, — вместо своей семьи, вместо всего, что я для тебя сделала.

— Мама…

— Ты предала нас, Маша, — сказала она, и в этих словах было столько холода, что я почувствовала, как сердце буквально останавливается на секунду. — Предала семью, предала всё, во что мы верили. Раз ты выбираешь его — можешь не возвращаться домой. Ты мне больше не дочь.

Она развернулась и пошла прочь по лестнице, не оглядываясь, стуча каблуками так резко и уверенно, будто только что не сказала самые страшные слова, которые я слышала от неё за всю жизнь.

Я стояла в дверном проёме, дрожа, чувствуя, как горит щека и как внутри всё рушится — не только сегодняшний день, а вообще всё, вся моя прежняя жизнь, где мама была тем человеком, к которому я бежала, если было плохо.

Ярик обнял меня сзади, притянул к себе, и я разрыдалась, уткнувшись лицом в его грудь, чувствуя, как он гладит меня по волосам и молчит — потому что, наверное, никакие слова сейчас не помогли бы.

Телефон в кармане джинсов, зазвонил тихим сигналом уведомления.

Я вытерла глаза, машинально потянулась за ним, думая, что это снова мама, готовая продолжить разговор, но на экране высветилось совсем другое.

Сообщение из приёмной комиссии МФТИ.

«Уважаемая Мария Фейзина! Поздравляем вас с зачислением на факультет общей и прикладной физики. Приказ о зачислении будет опубликован...»

Я смотрела на эти слова — те самые, ради которых училась всю жизнь, ради которых не спала ночами, тренировалась до кровавых мозолей, отказывалась от всего, что не вело к этой цели, — и не чувствовала ничего, кроме опустошения.

Мечта, к которой я шла восемнадцать лет, наконец сбылась.

А мне было всё равно.

Потому что сердце было разбито, и никакой красный диплом, никакой МФТИ не могли этого исправить.

* * *

Спасибо, что дочитали эту главу! Подписывайтесь на автора, чтобы не пропустить продолжение, сохраняйте книгу в библиотеку и пишите комментарии, это очень помогает.





Глава 18. Это не любовь


Мы просидели на полу в коридоре, наверное, целую вечность — я так и не смогла заставить себя сдвинуться с места после того, как захлопнулась дверь за мамой, и Ярик просто опустился рядом, прислонившись спиной к стене, и притянул меня к себе.

— Она не имела права, — сказал он тихо, проводя большим пальцем по моей щеке, там, где всё ещё горело от пощёчины. — Никакого права так с тобой обращаться. Никто не имеет права.

— Она моя мама, — прошептала я, сама не зная, зачем её защищаю в эту секунду. — Она думает, что имеет право на всё, что касается меня.

— Это не любовь, — сказал он твёрдо. — Любовь не бьёт по лицу и не говорит «ты мне больше не дочь».

Я всхлипнула, и он притянул меня ближе, усадив к себе на колени, обнял так, что я почувствовала себя маленькой — не в плохом смысле, а в том смысле, что мне впервые за долгое время не нужно было держать спину прямо и делать вид, что я справляюсь со всем сама. Идеальная неидеальность. Интересно, в не таких идеальных семьях как наша тоже принято бить детей по лицу и отказываться от них?

Мы сидели так долго, в тишине, которую нарушало только моё сбивчивое дыхание да редкий скрип батареи за спиной. Он гладил меня по волосам медленными, размеренными движениями, будто пытался этим ритмом заново собрать меня по кусочкам.

— Знаешь, что самое страшное? — сказала я наконец, уткнувшись носом ему в шею. — Я всю жизнь боялась именно этого. Что однажды сделаю что-то не так — и она от меня откажется. Каждая пятёрка с минусом, каждое опоздание на тренировку — я всегда думала, вот оно, вот сейчас она разочаруется во мне окончательно. И вот это случилось по-настоящему, и я даже не знаю, что чувствовать. Вроде должно быть невыносимо страшно, а мне почему-то… легче. Как будто я всю жизнь носила рюкзак, который был мне не по размеру, и вот его сняли.

— Это не значит, что тебе не больно, — сказал Ярик, отстраняясь, чтобы посмотреть мне в лицо. Его взгляд был серьёзным, без тени осуждения, будто он взвешивал каждое моё слово с той же осторожностью, с какой обрабатывал утром мои ссадины. — Можно чувствовать облегчение и боль одновременно. Это не предательство самой себя. Это просто значит, что ты человек, а не робот, запрограммированный чувствовать что-то одно. Обычный человек, Маша...

Я посмотрела на него — избитого, всё ещё с синяком, наливающимся всё гуще, с разбитой губой, распухшей уже вдвое, — и подумала, что, наверное, впервые в жизни рядом со мной человек, который не пытается решить, что мне следует чувствовать, а просто позволяет мне чувствовать то, что есть.

— Как ты вообще научился так разговаривать? — спросила я, слабо улыбнувшись. — Ты не производишь впечатление человека, который читал книги по психологии.

— Не читал, — усмехнулся он, но улыбка вышла какой-то короткой, надломленной, будто он сам удивился, что она вообще появилась на его разбитых губах. — Просто знаю, каково это, когда тебе говорят, что ты для семьи больше не существуешь.

Я замерла, глядя на него, чувствуя, что он впервые за всё это время приоткрыл дверь туда, куда обычно не пускал никого. Пальцы, которыми он всё ещё держал меня за талию, чуть напряглись, будто он сам испугался того, что сказал.

— Расскажешь? — спросила я осторожно, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без давления, без того нетерпеливого любопытства, которое могло бы заставить его снова закрыться.

Он долго молчал, глядя куда-то в пол, будто взвешивал, готов ли произнести это вслух. Я видела, как двигается его кадык, как он несколько раз открывал рот и снова закрывал, не находя слов, или, может, находя слишком много сразу.

— Не сегодня, — сказал он наконец, и в его голосе было столько усталости, что я не стала настаивать. — Сегодня и так достаточно всего было для одного дня. Я тебе расскажу. Просто не сегодня, ладно?

— Хорошо, — кивнула я, хотя внутри всё сжалось от любопытства и от какой-то смутной тревоги — будто то, что он прятал, было чем-то тяжелее, чем просто семейная ссора. — Не сегодня.

Он притянул меня ближе и поцеловал в макушку — легко, почти невесомо, совсем не так, как несколько часов назад, а как-то по-другому, бережнее, будто боялся, что я сейчас рассыплюсь на части.

— Пойдём, — сказал он, поднимаясь и увлекая меня за собой. — Тебе нужно поесть хоть что-то. Ты весь день ничего толком не ела.

— Я не хочу есть.

— Мне всё равно, — сказал он с той самой упрямой мягкостью, которая, как я уже успела заметить, была его фирменной чертой. — Сядешь и съешь хотя бы бутерброд, а то грохнешься в обморок мне тут на весь коридор.

— Ага, конечно, — фыркнула я, вытирая последние слёзы тыльной стороной ладони. — Скорее уж ты со своим лицом свалишься.

— Типун тебе на язык, — хмыкнул он, но в глазах мелькнуло что-то тёплое, впервые за долгое время не омрачённое ни виной, ни тревогой.

Я слабо улыбнулась и позволила отвести себя на кухню — ту самую кухню, где утром всё это началось. Странно было находиться здесь снова: та же покосившаяся ножка стола, тот же магнит с выцветшим морем на холодильнике, но всё вокруг ощущалось иначе — не как место катастрофы, а как место, где катастрофа наконец закончилась.

Он открыл холодильник, начал доставать что-то, бормоча себе под нос про хлеб и сыр, а я села за стол, наблюдая за ним, и впервые за день почувствовала что-то похожее на спокойствие. Он двигался по кухне уверенно, привычно — видно было, что готовить себе еду в одиночестве давно стало для него рутиной, чем-то, что не требовало компании и не предполагало её.

— Знаешь, — сказала я, — а ведь если бы не сегодня, я бы никогда не узнала, что ты умеешь готовить омлет с помидорами кружочками.

— Особый талант, — хмыкнул он, доставая сыр и нарезая его неровными, слишком толстыми кусками, что почему-то показалось мне невероятно трогательным. — Держу в резерве на особые случаи.

— Например, когда выгоняешь девушку из своей квартиры?

Он замер на секунду, нож застыл над куском хлеба, потом обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то виноватое пополам со смехом.

— Слишком рано так шутить?

— Ещё как рано. Но нравится, что ты пытаешься

— Не зазнавайся, — сказала я, но сердце внутри сделало какой-то тёплый, глупый кувырок от того, как легко мы теперь об это поговорили, будто у нас действительно было впереди время, много времени, несмотря на всё, что случилось за этот бесконечный день.

Он поставил передо мной тарелку с наспех собранным, но щедрым бутербродом, и сам взял себе такой же, прислонившись к столешнице напротив — почти в точности как утром, только теперь без той чужой холодности в глазах, которая утром разделяла нас, как невидимая стена.

— Спасибо, — сказала я, откусывая кусок. Есть не хотелось совсем, но стоило прожевать первый кусок, как я поняла, что действительно голодна — голодна той животной, простой голодностью, которая приходит после долгого стресса, когда тело наконец позволяет себе почувствовать что-то, кроме паники.

Мы ели молча несколько минут, и эта тишина была совсем не той, что утром — не тяжёлой, выжидающей, а спокойной, почти уютной, несмотря на осколки этого дня, всё ещё разбросанные где-то по краям нашего сознания.

— Что теперь? — спросила я тихо, глядя на него. — С мамой. С институтом. Со всем.

— Не знаю, — честно признался он. — Но что бы ни было — мы разберёмся. Вместе.

Это простое слово — «вместе» — прозвучало в этой маленькой кухне как что-то огромное, будто он подписывал этим не просто фразу, а обещание, которое собирался держать, несмотря ни на что.

Я улыбнулась и хотела сказать что-то в ответ, но заметила, что он вдруг замолчал, глядя куда-то в сторону раковины, и в его лице что-то изменилось — тень пробежала по нему, быстрая, едва заметная.

— Ты в порядке? — спросила я, привстав.

— Да, — сказал он, но голос прозвучал глухо, будто издалека, и он моргнул несколько раз подряд, как человек, который пытается стряхнуть с себя внезапную темноту перед глазами.

Он повернулся ко мне с тарелкой в руках, сделал шаг — и вдруг качнулся, как подкошенный, схватившись рукой за край столешницы так резко, что костяшки, ещё не зажившие после драки, побелели от напряжения.

Я рассмеялась, думая, что он притворяется, устраивает какой-то нелепый спектакль, чтобы разрядить обстановку после такого бесконечно тяжёлого дня — в конце концов, у него уже была такая манера, шутить в самые неподходящие моменты.

— Очень смешно, — сказала я. — Только я не поведусь.

Он не ответил.

Тарелка выскользнула из его руки и с грохотом разбилась об пол, осколки полетели во все стороны, дребезжа по кафелю, а сам он начал медленно оседать, будто из его тела разом вынули все кости, колени подогнулись, и он стал заваливаться на бок, к разбитым осколкам.

— Ярик? — я вскочила со стула так резко, что он с грохотом опрокинулся позади меня. — Ярик, это не смешно, хватит!

Он не ответил. Не пошевелился. Просто продолжал заваливаться набок, и я в последний момент успела броситься к нему, подхватить его тяжело обмякшее тело руками, не давая удариться головой об пол или об угол столешницы.

Мы вместе опустились на пол — я держала его голову на своих коленях, чувствуя, как дрожат мои собственные руки, как колотится сердце, отдаваясь болью где-то в горле.

— Ярик! — закричала я, чувствуя, как весь мир вокруг меня схлопывается в одну точку ужаса. — Ярик, открой глаза! Пожалуйста, открой глаза!

Он не открыл.

Он лежал на полу его собственной кухни, бледный настолько, что синяк под глазом казался единственным цветным пятном на этом мертвенно-белом лице, дыша неровно и тяжело, с каким-то хриплым, пугающим свистом на выдохе, а я сидела над ним, дрожащими руками пытаясь нащупать пульс на его шее — сначала не там, потом снова, пока наконец не почувствовала слабое, но настойчивое биение под пальцами.

— Пожалуйста, — прошептала я, гладя его по лицу трясущимися руками, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы, — пожалуйста, очнись, Ярик, пожалуйста…

Я не знала, сколько прошло времени — казалось, целая вечность, хотя, наверное, это были секунды, — прежде чем я вспомнила, что где-то в кармане джинсов, брошенных ещё несколько часов назад в спальне, лежит мой телефон, и что нужно немедленно, сейчас же, звонить в скорую, а не сидеть здесь, парализованная страхом, глядя на его закрытые глаза посреди осколков разбитой тарелки.

Но ноги не слушались. Я продолжала сидеть на холодном полу его кухни, прижимая к себе его безжизненное тело, и кричала его имя снова и снова в пустую, оглушительно тихую квартиру, будто одним только звуком своего голоса могла заставить его открыть глаза.

* * *

Спасибо, что дочитали эту главу! Подписывайтесь на автора, чтобы не пропустить продолжение, сохраняйте книгу в библиотеку и пишите комментарии, это очень помогает.





Глава 19. Операция


Скорая приехала быстрее, чем мне казалось возможным — хотя, наверное, прошло не больше семи минут с того момента, как я наконец заставила себя оторваться от него и на трясущихся ногах добежать до телефона.

Фельдшер, невысокий мужчина с усталыми глазами, опустился на колени рядом с Яриком, посветил ему в зрачки маленьким фонариком, и я увидела, как изменилось его лицо — профессиональная невозмутимость на секунду дала трещину.

— Давно он в таком состоянии? — спросил он резко, уже раскрывая чемоданчик.

— Минут пять, может, семь, — прошептала я, чувствуя, как голос дрожит и срывается. — Он упал, просто вдруг упал, а до этого сказал, что в порядке, но…

— Он сегодня получал удары по голове? — перебил фельдшер, продолжая осматривать зрачки, проверяя пульс.

Я замерла. Драка. Мужики, удары, кулаки, битый кирпич.

— Да, — выдохнула я. — Он дрался несколько часов назад. Его били.

Фельдшер коротко переглянулся с напарником, и они оба задвигались быстрее — переложили Ярика на носилки с какой-то отработанной, безжалостной эффективностью, зафиксировали голову, начали подключать что-то к его руке.

— Едем, — коротко бросил фельдшер. — Вы с нами или сами доберётесь?

— С вами, — сказала я, хватая кофту, которую даже не помнила, как надевала.

Дорога до больницы слилась в моей памяти в одну смазанную полосу — мигающий свет, вой сирены, покачивание машины на поворотах, и Ярик, бледный, с закрытыми глазами, подключённый к каким-то приборам, которые пищали ровно, но от этого не становилось спокойнее. Я держала его за руку всю дорогу, хотя знала, что он не чувствует этого, не может ответить, и просто повторяла его имя, как молитву, как единственное, что могло удержать меня саму от того, чтобы окончательно рассыпаться.

В приёмном покое меня отделили от него почти сразу — какие-то люди в белых халатах быстро увезли каталку за двойные двери с надписью «Посторонним вход воспрещён», а я осталась стоять посреди коридора, одна, в мятой одежде, с чужой кровью на футболке, которую даже не заметила, пока не опустила взгляд.

— Родственница? — спросила медсестра за стойкой, не поднимая глаз от бумаг.

— Я… — я замялась. Кем я была для него официально? Девушкой? Мы даже не были вместе толком и суток. — Я его девушка. Родственников у него здесь нет, он живёт один.

Она нахмурилась, придирчиво оглядела меня, но всё же протянула какие-то бланки.

— Заполните пока, что знаете. Врач выйдет, когда будет что сказать.

Я опустилась на пластиковый стул в коридоре, сжимая в руках ручку и лист бумаги, буквы на котором расплывались перед глазами. Имя. Дата рождения. Аллергии — я не знала. Хронические заболевания — я не знала тоже. Я вдруг осознала, насколько мало я на самом деле знаю о человеке, ради которого готова была разорвать отношения с собственной матерью, и от этой мысли к горлу подступила новая волна паники.

Прошло, наверное, около часа, прежде чем ко мне вышел врач — молодой мужчина с уставшим лицом, всё ещё в хирургической шапочке.

— Вы с Ярославом Никитиным? — спросил он, сверяясь с планшетом.

— Да, — я вскочила со стула. — Что с ним? Он в порядке?

— У него субдуральная гематома, — сказал врач, и, увидев мой непонимающий взгляд, пояснил чуть мягче: — Кровоизлияние под твёрдой мозговой оболочкой. Судя по всему, результат сильного удара по голове, который получил не позднее нескольких часов назад. Гематома нарастала постепенно, поэтому симптомы проявились не сразу.

— Это… это опасно? — прошептала я, чувствуя, как земля снова уходит из-под ног.

— Да, — сказал врач прямо, без попытки смягчить. — Без операции — крайне опасно, вплоть до летального исхода. Мы уже готовим его к операции, будем делать трепанацию, чтобы снять давление и остановить кровотечение. Операция сложная, но у нас хорошая команда.

Я почувствовала, как ноги подкашиваются, и, наверное, покачнулась, потому что врач придержал меня за локоть.

— Присядьте, — сказал он уже мягче. — Операция займёт несколько часов. Мы сделаем всё возможное.

Он ушёл, а я осталась стоять посреди коридора, чувствуя, как внутри всё разваливается на части быстрее, чем я успеваю это осознавать. Летальный исход. Это словосочетание билось в голове, как будто кто-то вбивал его молотком, снова и снова, не давая думать ни о чём другом.

Я опустилась на стул, достала телефон трясущимися руками и, даже не задумываясь, набрала мамин номер.

Она ответила после первого гудка.

— Маша? — голос был напряжённым, готовым снова сорваться на крик.

— Мама, — выдохнула я, и всё, что я так долго держала в себе, вырвалось наружу одним рыданием. — Мама, пожалуйста, приезжай. Ярика оперируют, у него кровоизлияние в мозг, это из-за той драки, врачи говорят, это может быть смертельно, а я тут совсем одна, и я не знаю, что делать, пожалуйста, мама…

На том конце повисла тишина, такая долгая, что я испугалась, что связь прервалась.

— Какая больница? — спросила мама наконец, и голос её звучал уже совсем иначе — собранно, деловито, будто вся сегодняшняя ярость вдруг схлынула, оставив после себя что-то другое.

Я назвала адрес, всхлипывая, и она сказала только:

— Я еду.

* * *

Сорок минут — это очень долго, когда ты сидишь один в пустом больничном коридоре, пропахшем хлоркой и чем-то ещё, чему я не могла подобрать названия, и единственный звук вокруг — далёкое попискивание аппарата за стеной да редкие шаги медсестёр, спешащих мимо тебя, не замечая. Я разглядывала свои руки — в засохшей крови, не своей, а его, — и не могла заставить себя пойти умыться, будто это было бы предательством, будто пока эта кровь оставалась на мне, я всё ещё была как-то с ним связана, всё ещё держала его за руку, хотя на самом деле сидела совершенно одна на холодном пластиковом стуле.

Мимо провезли каталку с каким-то пожилым мужчиной, стонущим от боли, потом прошла заплаканная женщина с ребёнком на руках, и я подумала, что это место — средоточие чужого горя, концентрированного, спрессованного в один тесный коридор, какого-то затхлого запаха ужаса и…. смерти, и что где-то за этими дверями прямо сейчас решается, буду ли я частью этой статистики или нет.

Я написала ему сообщение — глупое, бессмысленное, зная, что телефон его остался в квартире, а сам он без сознания на операционном столе. «Пожалуйста, держись. Я жду тебя здесь». Отправила и тут же пожалела — как будто эти слова могли что-то изменить, как будто вселенная считывала мои сообщения и решала на их основе, жить ему или нет. И выбор мог бы быть не в мою пользу.

Мама приехала через сорок минут — я знаю точно, потому что всё это время не отрывала взгляда от часов на стене, будто это могло как-то ускорить операцию или замедлить время, проведённое в ожидании.

Она вошла в коридор быстрым шагом, всё ещё в том же вечернем пальто, но без прежней ледяной маски на лице — растрёпанная, с покрасневшими глазами, будто плакала всю дорогу в такси.

Я поднялась ей навстречу, не зная, чего ожидать — новой ссоры, холодности, безразличия, — но она просто подошла и обняла меня, крепко, до боли, впервые за очень долгое время, обняла так, как обнимала, наверное, только в детстве, когда я падала с велосипеда и разбивала коленки.

— Прости меня, — прошептала она мне в волосы. — Прости меня, доченька, я такого наговорила…

Я разрыдалась ей в плечо, и мы стояли так посреди больничного коридора, две плачущие женщины, которых свело вместе не примирение, а страх.

Мы сели рядом на пластиковые стулья, и мама держала мою руку в своих, гладя её большим пальцем — жест, который я помнила ещё с детства, из тех редких моментов, когда она позволяла себе быть просто мамой, а не той версией себя, которая должна всё контролировать.

— Мама, — сказала я тихо, глядя на закрытые двери операционной. — Почему ты так реагируешь на всё это? Ты же меня совсем не слушаешь, когда я говорю про него. Как будто у тебя есть какая-то своя причина его ненавидеть, ещё до того, как ты его увидела.

Она долго молчала, глядя перед собой на белую больничную стену, и я уже подумала, что она не ответит, снова закроется, как делала всегда, когда разговор подходил слишком близко к чему-то настоящему.

— Мне было девятнадцать, — сказала она наконец, тихо, будто говорила не столько мне, сколько самой себе. — Я училась на втором курсе, и был парень. Не такой, как твой Ярослав, — она грустно улыбнулась, — на бумаге вполне приличный, из хорошей семьи, учился на юридическом. Мы встречались два года. Я была уверена, что это на всю жизнь.

Я подвинулась ближе, боясь спугнуть это редкое, хрупкое откровение.

— А потом? — спросила я тихо.

— А потом выяснилось, что он встречается ещё с двумя девушками параллельно, — сказала мама, и в её голосе прозвучала старая, застарелая горечь, которая, кажется, никуда не делась за все эти годы. — Я узнала об этом от подруги, совершенно случайно, за месяц до того, как собиралась знакомить его со своими родителями. Он даже не извинился толком. Сказал, что я слишком серьёзно всё воспринимаю, что он не обещал мне верности.

— Мама, мне так жаль, — прошептала я.

— Я тогда думала, что жизнь кончена, — продолжила она, покачав головой. — Что я больше никогда никому не смогу доверять. И знаешь, что самое ужасное? Я ведь видела все признаки. Задержки на «встречах с друзьями», странное поведение, но я убеждала себя, что мне кажется, что я просто слишком тревожная. Потому что любила его. Потому что не хотела верить, что человек, которого я выбрала, может так со мной поступить.

Она посмотрела на меня, и в её глазах была настоящая, неприкрытая боль — та, которую я никогда раньше не видела в маме, всегда такой собранной, всегда контролирующей каждую деталь своей жизни.

— А потом появился твой папа, — сказала она мягче, — спокойный, надёжный, предсказуемый. И я вышла за него не только потому, что любила — хотя любила, честно, — но и потому, что он был безопасным выбором. Я поклялась себе, что больше никогда не позволю сердцу решать за голову. И когда узнала о тебе и Ярославе — я, наверное, увидела в нём не его самого, а того парня, из своего прошлого. Испугалась, что ты повторишь мою ошибку. Что тебе разобьют сердце так же, как разбили моё.

— Но я не ты, мама, — сказала я тихо, чувствуя, как к глазам снова подступают слёзы, но уже другие — не от отчаяния, а от какого-то странного облегчения понимания. — И Ярик не тот парень. Ты даже не дала ему шанса.

— Я знаю, — прошептала она, и впервые за долгое время я услышала в её голосе настоящее раскаяние, не деланное, не для вида. — Я так боялась, что защищала тебя от того, чего даже не существовало на самом деле. И вместо этого чуть не потеряла тебя сама.

Мы сидели в тишине, держась за руки, и я чувствовала, как что-то давнее и тяжёлое между нами понемногу тает — не исчезает полностью, не может исчезнуть после одного разговора, но хотя бы начинает сдвигаться с мёртвой точки.

— Расскажи мне про него, — сказала мама вдруг. — По-настоящему. Не то, что я успела о нём придумать за один вечер, а какой он на самом деле.

И я рассказала — про ромашки, про то, как он заступился за меня в первый же день, про то, как бросился в драку один против троих, не раздумывая ни секунды, про его неловкие шутки и упрямую мягкость, про то, как он умел разговаривать со мной так, будто мои чувства имели значение сами по себе, а не требовали немедленного решения.

Мама слушала молча, кивая иногда, и к концу моего рассказа в её глазах было что-то новое — не одобрение ещё, но, может быть, готовность его допустить.

— Знаешь, — сказала она вдруг, глядя на свои руки, сложенные на коленях, — я следила за тобой. Не специально шпионила, просто замечала — как ты стала иначе улыбаться, отвечать на сообщения. Я говорила себе, что это тревожный звоночек. А оказывается, это было просто счастье. Я разучилась его узнавать, наверное, слишком давно.

— Мама…

— Не надо, — она мягко покачала головой, и в этом жесте было что-то извиняющееся. — Дай мне договорить, пока я ещё способна это произнести вслух. Я так боялась, что ты повторишь мой путь, что сама создала для тебя ту же ловушку — только с другой стороны. Твой отец безопасный, да. Но я никогда не рассказывала тебе, сколько раз за эти годы я жалела, что выбрала безопасность вместо чувства. Не потому что не люблю его — люблю, правда люблю. Но где-то внутри так и осталась девятнадцатилетняя девочка, которая однажды решила, что сердцу доверять нельзя.

Она посмотрела на меня, и в её глазах блестели непролитые слёзы.

— Я не хочу, чтобы ты выросла с таким же правилом, Маша. Даже если это означает, что мне придётся привыкать к парню с татуировками и разбитой губой.

Я невольно фыркнула сквозь слёзы, и мама тоже слабо улыбнулась — впервые за весь этот вечер, впервые, кажется, за очень долгое время между нами.

— Он хороший, мама, — сказала я тихо. — Правда хороший. Просто с тяжёлым прошлым, о котором даже мне пока не рассказывает.

— У всех хороших людей есть тяжёлое прошлое, — сказала она. — Вопрос в том, что они с ним делают. А твой парень, судя по всему, побежал через город пешком, чтобы тебя спасти, и лёг под скальпель, лишь бы не показать, что ему плохо. Несмотря на все мои злые слова. По-моему, это говорит само за себя.

Мы снова замолчали, и в этой тишине было уже не напряжение, а что-то похожее на начало нового понимания друг друга — хрупкое, непрочное, но настоящее.

Через какое-то время к нам подошла молоденькая медсестра с подносом, на котором стояли два бумажных стаканчика с чаем.

— Возьмите, — сказала она, протягивая нам стаканчики. — Вижу, вы давно тут сидите. Иногда такое долгое ожидание — самое тяжёлое.

— Спасибо, — прошептала я, обхватывая тёплый стаканчик замёрзшими пальцами. Тепло от него растекалось по ладоням, и я поняла, что до этого момента даже не замечала, насколько замёрзла — не от температуры в коридоре, а откуда-то изнутри, от одного лишь ужаса неизвестности.

Мама отпила немного чая и снова взяла меня за руку.

— Расскажи мне ещё, — попросила она. — Про то, как вы познакомились. Хочу знать всё, что пропустила, отказываясь слушать тебя раньше.

И я рассказала — снова, уже подробнее, про день подачи документов, про лужу и Ленкиных подружек, про то, как Ярик проводил меня до самого МФТИ, ничего не требуя взамен.

Мама слушала внимательно, иногда качала головой, иногда улыбалась чему-то своему, и постепенно я почувствовала, что рассказываю не для того, чтобы её убедить, а просто потому, что мне давно хотелось поделиться этим с кем-то, кто меня любит по-настоящему.

* * *

Прошло почти пять часов, прежде чем двери операционной снова открылись.

Тот же врач вышел в коридор, снимая перчатки, и на секунду мне показалось, что сердце вообще перестало биться — я вцепилась в мамину руку так сильно, что, наверное, оставила синяки.

— Операция прошла успешно, — сказал он, и я почувствовала, как воздух наконец снова начинает поступать в лёгкие. — Мы остановили кровотечение, сняли давление. Он ещё под наркозом, будет отходить постепенно, следующие сутки критичны для наблюдения, но прогноз хороший. Очень хороший.

— Он будет в порядке? — прошептала я, не веря до конца, что можно позволить себе облегчение.

— С высокой вероятностью — да, — кивнул врач, и впервые за этот бесконечный вечер на его усталом лице появилось что-то похожее на улыбку. — Вы можете зайти к нему через пару часов, когда переведут в палату. Сейчас ему нужен покой.

Я закрыла лицо руками и разрыдалась — теперь уже не от страха, а от облегчения, такого огромного, что оно едва помещалось в груди.

Мама обняла меня снова, крепко, и на этот раз в этом объятии не было ни капли прежнего холода — только настоящее, тёплое, материнское тепло, которого мне так не хватало все эти месяцы, месяцы, когда я боялась быть собой рядом с ней.

— Видишь, — прошептала она мне в макушку, — он справился. Он сильный.

Я кивнула, всё ещё всхлипывая, и подумала, что, может быть, впервые за весь этот безумный, разрушительный и одновременно спасительный день у нас действительно появился шанс — не только у меня и Ярика, но и у меня с мамой тоже.

* * *

Спасибо, что дочитали эту главу! Подписывайтесь на автора, чтобы не пропустить продолжение, сохраняйте книгу в библиотеку и пишите комментарии, это очень помогает.





Глава 20. Конец?


Мама ушла около полуночи — я уговорила её поехать домой, отдохнуть хоть немного, пообещав, что позвоню сразу же, как только будут новости. Она долго не соглашалась, всё порывалась остаться, но я видела, как она вымотана — и физически, и морально, — и в конце концов она сдалась, поцеловала меня в лоб, впервые за долгое время так по-настоящему, по-матерински, и ушла, оставив меня одну в тихом больничном коридоре. Наверное, это был самый важный ее поступок по отношению ко мне — она наконец-то отпустила контроль и поверила в свою взрослую дочь.

Медсестра разрешила мне посидеть в палате, куда перевели Ярика после операции — тесной, с двумя койками, вторая из которых пустовала, — и я устроилась в кресле рядом с его кроватью, глядя на его лицо, бледное, но уже не такое пугающе неподвижное, как несколько часов назад. Синяк под глазом почти слился с тенями от больничного освещения, разбитая губа была обработана и заклеена маленьким кусочком пластыря, а из-под повязки на голове выбивалась прядь тёмных волос.

Я держала его руку всю ночь, то задрёмывая на несколько минут, то снова просыпаясь от малейшего звука, боясь пропустить момент, когда он очнётся.

Он открыл глаза, когда за окном уже начинало сереть — небо только-только принималось окрашиваться в тот блёклый, неуверенный цвет раннего утра, который бывает перед самым рассветом.

Сначала он просто моргнул, растерянно, будто не понимая, где находится, потом медленно повернул голову и увидел меня.

— Ты здесь, — прошептал он, и голос прозвучал хрипло, слабо, но в нём была та самая узнаваемая интонация, от которой у меня внутри что-то оборвалось от облегчения.

— Ярик, — я подскочила с кресла так резко, что оно чуть не опрокинулось, и наклонилась над ним, беря его лицо в ладони, боясь поверить, что это происходит на самом деле. — Ты очнулся. Слава богу, ты очнулся.

— Ты дождалась, — сказал он, и слабая улыбка тронула уголки его разбитых губ. — Я думал… не знаю, что я думал. Голова совсем не работает.

— Тебе нельзя много говорить, — сказала я, вытирая слёзы, которые снова покатились по щекам, но на этот раз это были совсем другие слёзы. — Врачи сказали, тебе нужен покой.

— Я в порядке, — прохрипел он, и я не смогла сдержать смешок сквозь слёзы.

— Это твоя коронная фраза, да? Даже сейчас, с дыркой в голове, ты говоришь, что в порядке.

— Ну а что мне говорить, — пробормотал он, слабо сжимая мою руку своими пальцами, всё ещё немного дрожащими после наркоза. — «Мне плохо, обними меня покрепче»?

— Вот это было бы честно, — сказала я, наклоняясь ближе и осторожно, стараясь не задеть повязку, целуя его в лоб.

Он прикрыл глаза от этого прикосновения, и на его лице появилось выражение такого чистого, беззащитного облегчения, что у меня перехватило дыхание.

— Я думала, что теряю тебя, — прошептала я, чувствуя, как голос снова начинает дрожать. — Там, на кухне, когда ты упал, а потом здесь, когда врач сказал про операцию и про то, что может быть опасно… Я так испугалась, Ярик. Я никогда в жизни так не боялась.

— Прости, — сказал он тихо. — Не самое удачное завершение дня получилось.

— Не самое, — согласилась я, всхлипнув и рассмеявшись одновременно. — В следующий раз, когда решишь драться с тремя мужиками ради меня, постарайся хотя бы без сотрясения мозга обойтись.

— Учту, — прошептал он и посмотрел на меня так серьёзно, что смех застрял у меня в горле. — Маша, я лежал там, в операционной, ну, до того как отключился окончательно, и думал только об одном.

— О чём? — спросила я, наклоняясь ближе.

— Что я так и не сказал тебе самого главного, — сказал он, и его пальцы крепче сжали мою руку. — Что бы ни случилось со мной, я хотел, чтобы ты знала. Я кажется люблю тебя. Мне было очень страшно от этого. Я понял это ещё в тот день, когда ты упала в обморок вместо того, чтобы целоваться как нормальный человек.

Слёзы снова хлынули, но на этот раз я даже не пыталась их сдержать.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала я, наклоняясь и осторожно, бережно целуя его — медленно, без той отчаянной жадности, что была вчера, а с какой-то новой, спокойной нежностью, будто мы оба наконец могли позволить себе не спешить. — Люблю так сильно, что чуть с ума не сошла сегодня, когда думала, что могу тебя потерять.

Он улыбнулся — устало, но абсолютно искренне, — и притянул меня чуть ближе, насколько позволяли провода капельницы и швы под повязкой.

— Расскажи мне про всё, — попросил он. — Что тут происходило?

Я кивнула и, устроившись на краю его кровати, рассказала всё — про то, как мама примчалась в больницу, про её признание, про историю двадцатилетней давности, про её страх, который она носила в себе все эти годы и который спроецировала на него, даже не разобравшись, кто он такой на самом деле.

Ярик слушал внимательно, и я видела, как на его лице отражается целая гамма чувств — от настороженности до какого-то тихого, робкого удивления.

— Значит, она больше не считает меня уголовником с разбитой мордой? — спросил он с осторожной полуулыбкой.

— Она сказала, что готова дать тебе шанс, — сказала я. — По-настоящему готова. Не просто слова.

— Это хорошо, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучало облегчение, о котором он, наверное, никогда бы не признался вслух, если бы не эта ночь, не эта операция, не всё то, через что мы прошли за последние сутки. — Я не хочу, чтобы между нами всегда стояла её ненависть. Хочу нормально, понимаешь? Прийти в гости на чай, а не прятаться от звонков в четыре утра.

Я рассмеялась, уткнувшись лбом в его плечо, и мы просидели так ещё какое-то время, тихо разговаривая о всяких мелочах — совсем не о драме, не о больнице, а о том, какую музыку он слушает по утрам, о том, что я терпеть не могу манную кашу, о его планах на будущее, когда выпишут, о моих — на первый курс, который начинался уже совсем скоро.

Телефон в моём кармане завибрировал, и я, не глядя, потянулась его выключить, но краем глаза заметила имя отправителя — приёмная комиссия МФТИ.

«Уважаемая Мария Фейзина, для завершения зачисления вам необходимо явиться в приёмную комиссию сегодня до 18:00 для подписания документов. В случае неявки место может быть передано следующему абитуриенту по списку».

— Что там? — спросил Ярик, заметив, как изменилось моё лицо.

— МФТИ, — сказала я, нахмурившись. — Пишут, что мне нужно сегодня подъехать подписать документы, а то место отдадут кому-то другому.

— Так поезжай, — сказал он просто.

— Не хочу тебя оставлять, — покачала я головой, крепче сжимая его руку. — А вдруг что-то случится, а меня не будет рядом?

— Маша, — сказал он мягко, но твёрдо, глядя мне прямо в глаза. — Ты восемнадцать лет шла к этому. Я не для того выжил сегодня ночью, чтобы ты из-за меня упустила самое важное в своей жизни.

— Ты и есть самое важное, — прошептала я.

— И поэтому ты поедешь и подпишешь эти документы, — сказал он, слабо, но настойчиво сжимая мою руку. — А я тем временем посплю, потому что, если честно, чувствую себя так, будто меня переехал грузовик, а потом сдал назад для верности. Врачи всё равно не разрешат тебе тут долго сидеть, у них обход через час.

— Я вообще-то планировала сидеть тут до самой твоей выписки, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легко, хотя внутри всё сжималось от одной мысли о том, чтобы оставить его одного хоть на пару часов.

— Романтично, но нет, — он слабо улыбнулся. — Ты не будешь ночевать на этом ужасном кресле следующие две недели. У меня и так будет чувство вины на всю оставшуюся жизнь за то, что довёл тебя до слёз дважды за одни сутки.

— Три раза, — поправила я. — Ты забыл про утро с завтраком.

— Три раза, — согласился он с раскаянием в голосе. — Тем более. Дай мне хотя бы шанс исправиться, а для этого мне нужно, чтобы ты жила своей жизнью, а не сидела возле моей койки, как сторожевая собака.

Я колебалась, глядя на него, на бледность, на повязку, на то, как тяжело поднимались и опускались его веки от усталости, которую он не мог больше скрывать.

— Ты точно будешь в порядке? — спросила я.

— Я буду спать, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Самое безопасное занятие на свете. Езжай, реши свои дела, а к вечеру возвращайся, и я, может быть, даже придумаю какую-нибудь романтическую больничную историю про то, как медсестра приняла меня за симпатичного пациента и пыталась флиртовать, пока тебя не было.

— Даже не думай, — фыркнула я, наконец сдаваясь на его уговоры.

Я поцеловала его ещё раз, долго, нежно, будто пытаясь запомнить каждую секунду этого прикосновения, и неохотно поднялась с кровати.

— Я вернусь как можно быстрее, — пообещала я.

— Буду ждать, — сказал он, закрывая глаза с сонной, довольной улыбкой на разбитых губах.

* * *

Институт встретил меня суетой приёмной комиссии — очередями нервных абитуриентов, шелестом бумаг, усталыми, но доброжелательными сотрудниками, которые быстро, привычно проверяли документы одного за другим. Кто-то плакал от счастья у окна регистрации, кто-то нервно листал папку с оригиналами, разыскивая забытую справку, и весь этот муравейник человеческих судеб, решающихся здесь и сейчас, ещё вчера показался бы мне центром вселенной. Сегодня я стояла в этой очереди и думала только об одном — как скоро я смогу вернуться в палату номер двести четырнадцать.

Женщина за стойкой долго сверяла мои данные с какими-то списками, хмурилась, звонила куда-то уточнять, и я нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, порываясь напомнить о дедлайне, но заставляла себя молчать и ждать.

Я подписывала бумаги почти на автомате, всё ещё думая только о больничной палате, о его сонной улыбке, о том, как скоро я смогу туда вернуться, но где-то на периферии сознания билась и другая мысль — гордая, тихая: я это сделала. Я поступила. Несмотря ни на что — несмотря на маму, на скандалы, на пустырь, на больницу — я стояла здесь, подписывая документы о зачислении на факультет своей мечты.

Телефон снова завибрировал, когда я выходила из здания — сообщение от мамы.

«Доченька, я приготовила твой любимый пирог с яблоками, приезжай вечером, если получится, вместе навестим Ярослава. Целую, горжусь тобой».

Я улыбнулась так широко, что какая-то проходящая мимо женщина посмотрела на меня с лёгким недоумением. Мама, которая ещё вчера называла его уголовником, сегодня писала «навестим Ярослава» так буднично, будто он был частью нашей жизни уже давным-давно. Мир, казалось, наконец начал складываться в что-то целое, что-то правильное, после суток абсолютного хаоса.

Я быстро набрала такси и всю дорогу до больницы улыбалась своим мыслям, представляя, как расскажу ему про пирог, про мамино сообщение, про то, что документы подписаны и путь в институт мечты официально открыт. Мне хотелось поскорее увидеть его лицо, когда он услышит все эти новости — хотелось разделить с ним это редкое, невозможное ощущение, что всё наконец налаживается.

Больница встретила меня знакомым запахом хлорки и тем же длинным коридором, который я успела выучить наизусть за одну бессонную ночь. Я почти бежала к его палате, чувствуя, как внутри всё поёт от нетерпения, и распахнула дверь без стука, готовая с порога закричать, что у нас получилось, всё получилось.

Палата была пуста.

Кровать, на которой ещё утром лежал Ярик, была застелена свежим, ровным бельём — так, будто никто на ней и не лежал последние несколько часов. Тумбочка рядом была пуста. Никаких его вещей, никакой аппаратуры, ничего, что напоминало бы о том, что здесь только сегодня утром я держала его за руку и слушала признание в любви.

— Ярик? — позвала я растерянно, будто он мог прятаться где-то в углу этой маленькой палаты.

Тишина.

Сердце начало колотиться быстрее, и я выбежала обратно в коридор, оглядываясь, ища глазами хоть кого-то из персонала.

— Извините, — я подбежала к первой попавшейся медсестре, совсем молодой, незнакомой мне, явно только заступившей на смену. — Скажите, куда перевели пациента из двести четырнадцатой палаты? Ярослава Никитина?

Медсестра нахмурилась, полистала какие-то записи на планшете, потом подняла на меня взгляд, в котором вдруг мелькнуло что-то похожее на неуверенность, на секундное замешательство, будто она сама не до конца понимала, что видит перед собой.

— Подождите, я уточню, — сказала она, отходя к сестринскому посту.

Я стояла посреди коридора, чувствуя, как земля снова начинает уходить у меня из-под ног, а внутри разрастается холодная, липкая тревога, для которой пока не было никакого разумного объяснения.

Медсестра вернулась через несколько минут, уже с другой женщиной постарше, в очках, с усталым, серьёзным лицом.

— Вы родственница Ярослава Никитина? — спросила она осторожно.

— Я его девушка, — прошептала я, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Где он? Куда его перевели?

Женщина в очках как-то странно замялась, обменялась быстрым взглядом с молодой медсестрой, а потом произнесла слова, от которых весь мир вокруг меня в одну секунду разлетелся на осколки, острые, беспощадные, не оставляющие никакой возможности продолжать дышать как ни в чём не бывало.

— Мне очень жаль, — сказала она тихо. — Ярослав Никитин скончался сегодня днём. Возникли осложнения после операции.

Я смотрела на неё, не понимая, не в силах связать эти слова хоть с каким-то смыслом, будто она говорила на чужом языке, будто это вообще не могло относиться к тому Ярику, который несколько часов назад держал меня за руку и говорил, что любит меня, что будет спать и ждать моего возвращения, что придумает какую-то дурацкую историю про флиртующую медсестру, лишь бы меня рассмешить.

— Это ошибка, — прошептала я, чувствуя, как ноги подкашиваются. — Это точно какая-то ошибка. Я была у него утром, он проснулся, разговаривал со мной, он сказал, что будет спать, а я поехала в институт, а потом…

Молодая медсестра снова взглянула на записи в своём планшете, будто хотела что-то уточнить — но женщина в очках уже мягко перебила её коротким взглядом и снова обратилась ко мне, взяв меня за локоть.

— Присядьте, пожалуйста, — сказала она, увлекая меня к стоящим у стены стульям. — Я понимаю, это очень тяжело слышать. Хотите, я вызову психолога, чтобы он поговорил с вами?

— Мне не нужен психолог, — сказала я, чувствуя, как голос срывается на крик. — Мне нужно увидеть его. Пожалуйста, просто отведите меня к нему…

— Такие вещи, к сожалению, случаются внезапно, — сказала женщина в очках, и в её голосе была профессиональная мягкость человека, привыкшего сообщать плохие новости, но было в этом что-то, что не давало мне до конца осознать — Осложнения после операций на голове бывают непредсказуемыми. Мне действительно очень жаль.

Я хотела спросить, кто именно оперировал его, кто был врачом, где тот самый хирург, который ещё утром говорил мне, что прогноз хороший, очень хороший, — но горло сжалось так, что я не могла произнести ни звука, только смотрела на эту женщину в очках, на её сочувственное, но какое-то ненастоящее пластилиновое лицо, и чувствовала, как весь мир вокруг меня продолжает разваливаться на части, безжалостно, необратимо, не оставляя мне ни единой опоры, за которую можно было бы удержаться.



* * *

Спасибо, что дочитали! Я невероятно благодарна каждому, кто прошёл путь вместе с Машей и Яриком. Подписывайтесь на автора, чтобы не пропустить продолжение, сохраняйте книгу в библиотеку и пишите комментарии — мне правда важно знать, что вы чувствуете после этого финала.





Добро пожаловать в цикл "Первая любовь!" В этом цикле — яркие истории о притяжении, первых чувствах, плохих парнях, новеньких и любви, которую невозможно забыть.

В процессе выхода книга - «Новенькая для короля школы»

Он — король школы, привыкший получать любую девушку. Она — новенькая, на которую он поспорил, что сможет её соблазнить. Только вот игра быстро перестаёт быть игрой, когда король школы по-настоящему влюбляется.





