Добро пожаловать!


Друзья мои!

Добро пожаловать в историю любви, полную захватывающих приключений!

Будет немного нервно и даже чуточку страшно (шучу)





Поехали, друзья!

Надеюсь на вашу поддержку, звёзды и комментарии!

Ваша Вера





Глава 1.


–– Замри, Вульф!

Я тихо шикнула на серебристого волка, тут же застывшего рядом. Луна сквозь голые ветви деревьев играла на его напряжённой спине яркими, холодными бликами.

К вечеру ударил лёгкий морозец, и сейчас весь лес покрылся тонким сверкающим покрывалом. Самое время для сбора свампа –– удивительного гриба, способного снять любую боль и подарить яркие сны. Но собирать его надо именно в первый мороз. Потом его свойства слабеют.

Мне не хотелось идти в лес ночью, но матушка-Луна, заглянула в окно, словно приглашая на свидание. И я пошла, хотя в душе что-то тоскливо дрогнуло, будто предвещая нечто плохое, тайное и очень, очень опасное. То, что принесёт много тревог…

И вот, стою я посреди леса и всматриваюсь в настороженную темноту. Кора деревьев совсем поблёкла и стала почти серебристой. Тёмные ветви блестят, покрытые инеем, как пепельные нити паутины. Матушка Луна превратила землю в бледное зеркало. Под ногами — тонкий ковёр из промёрзших листьев. Они стали будто стеклянными и готовы рассыпаться от любого движения, нарушая полный покой.

Я набрала уже полную корзинку тёмных, сморщенных грибов, когда странный звук в звенящей тишине, поселил в душе страх. Вульф тоже замер, поднял лобастую голову, дёрнул ушами и настороженно потянул носом морозный воздух. Шерсть вдоль загривка, хребта и на мощных плечах встала дыбом. Вульф оскалил страшные зубы. А это значит только одно –– где-то рядом опасность.

Но нет. Тихо. Я уже было решила, что мне показалось и с облегчением выдохнула белое облачко пара, но короткий тяжёлый звук повторился. От него все волоски на тебе встали дыбом. Я прижала к себе корзину и сжала губы. Мне бы повернуть домой, уйти подальше от этого страшного стона… но ноги, словно примёрзли к этим проклятым листьям, а потом понесли туда, откуда лес принёс тот странный звук.





Впереди бежал Вульф. Литые мышцы красиво перекатывались под серебром меха. Опустив голову к земле он то и дело страшно скалил зубы. Совсем скоро волк встал, как вкопанный, и утробно зарычал. Я же чуть не перевернулась через него и уже готова была выругаться, но впереди открылась такая страшная картина, что я забыла обо всём на свете.

Там, шагах в десяти впереди, на земле лежал мужчина в дорогих кожаных доспехах. Его вид заставил меня так и замереть с открытым ртом.

Мужчина лежал, неудобно подвернув под себя ногу. Тёмное пятно густо пропитало на груди доспехи. От него воняло кровью и смертью. Мне не надо его трогать, чтобы понять: ему никто не поможет. Хель* уже забрала его в своё царство.

Он тут был не один. Кто-то же его убил? Что, если убийца прячется за одним из стволов? Вон, как волк нервничает.

Я стояла, боясь сделать шаг. Закрыв глаза, слушала лес, но этой ночью он не хотел со мной говорить.

Новый, страшный и глухой стон кого-то живого заставил меня распахнуть глаза.

Уже осторожнее я прошла чуть дальше и закрыла рот ладошкой. На совсем небольшой полянке между деревьями лежали ещё четверо мужчин.

Но кто из них стонет? Кто цепляется за призрачную нить жизни?

Что ж, мне ничего не оставалось, как только прикладывать руку к холодным шеям мертвецов. Как назло, живым оказался последний –– огромный воин с гривой длинных белых волос. Луна серебрила их совсем как шерсть моего волка.

Выдохнув, я с трудом перевернула мужчину. Густые волосы закрывали лицо, и я потянулась, чтобы отбросить их, но сильная рука тисками сжала моё тонкое запястье.

Боль прошила тело. Хватка у последнего живого была железной…

(((())))

Друзья мои!

Не забываем делать зарядку для пальчиков )

Инстукция ниже:





Глава 2.


Вульф тут же кинулся на мою защиту. Едва успеваю его остановить. Волк, итак, нервничал, чуя смерть вокруг. А тут ещё непонятно кто напал на его стаю. Он не медлил ни секунды.

–– Вульф, нет! Стой!

Белые зубы клацнули у самых пальцев чужака. Ноздри волка раздувались от лютой ярости. Глаза налились ярким жёлтым светом.

Мужчина поднял голову и открыл тяжёлые веки. Мутные глаза воина расширились, и он снова уронил голову на землю, а затем и ослабевшую руку.

–– Всё, Вульф, –– успокаивая, я положила руку на холку волка. –– Всё хорошо. Ты же видишь, он полудохлый. Что он нам сделает?

Я бросила взгляд на Луну, ярким шаром висевшую в тёмном небе.

–– Поэтому ты меня в лес позвала, да?

Но Луна, конечно же, молчала. Предательница…

Мне захотелось плакать. Как? Как я дотащу этого великана в свой маленький домик? А как же собранные трофеи? Я тоскливо посмотрела на грибы, рассыпавшиеся из корзинки. Если их оставить здесь, они пропадут. И весь труд насмарку. С этого чужака мне толку ноль. Одни хлопоты. А вот грибы…

Закусив губу, я с надеждой взглянула на волка. Тот, словно почувствовав моё желание, отвернулся, а затем и вовсе встал ко мне задом, демонстрируя своё полное презрение.

–– Вульф, миленький, помоги. Ну, кто же мне ещё, если не ты? –– с нотками слёз в голосе прошу гордого зверя.

Волк оборачивается и недовольно скалится.

–– Обещаю, я никому не расскажу. Миленький, помоги, пожалуйста… Ты же у меня самый лучший!

Волк по-человечески выдохнул и с укором посмотрел на меня.

–– Умница моя, что бы я без тебя делала? –– с любовью глажу волка по боку, а он по-человечески вздыхает и аккуратно берёт в зубы ручку лукошка. –– Ты же понимаешь, этот увалень до утра не доживёт. Видишь, как его потрепали.

Опираюсь рукой о замёрзший ствол дерева, топлю иней. Влажной ладонью провожу по лицу. Господи, помоги… Как же мне его дотащить-то?

Порывшись в складках тяжёлого плаща, нащупываю и достаю из потайного кармана пузатый пузырёк с укрепляющим зельем. Я всегда беру его с собой, когда в лес иду. Это вам не пригородная посадка. Это вековые деревья, вечная полутьма и опасность за каждым стволом. Мало ли, что может случиться. Но раньше он мне так ни разу и не понадобился. Но, как говорится, всё бывает в первый раз…

Выдохнув, открываю пробку и быстро опрокидываю зелье в рот. Крепкий, горький вкус заставляет задохнуться, а потом свернуться пополам и закашляться. Зараза! Ничего, сейчас легче станет и сил прибавится.

Вдохнув, впускаю поглубже в лёгкие морозный лесной воздух. Что ж, теперь за дело –– вцепиться в плащ на плечах воина и потянуть изо всех сил. Огромное тело лишь чуть-чуть сдвинулось с места.

Ну, почему у меня только целительная магия?! От боли в моих бедных тонких пальчиках на глаза навернулись слёзы. Утираюсь рукавом и тащу дальше. Ничего, потом свои пальчики полечу.

Путь домой превратился в марш-бросок: упереться пятками в стылую землю, потянуть на себя тело, больно упасть на зад, стукнуться о кочку до искр из глаз, грязно и громко выругаться, вытереть глаза рукавом… И всё по новой. Иногда чужак приходил в себя и пытался помогать мне, упираясь пятками в стылую землю.

Луна смотрела на меня, волокущую между тёмными стволами деревьев непосильную ношу, и смеялась. А рядом неотрывно следовал волк. Иногда фыркал и тяжело вздыхал. В зубах он крепко держал корзинку, а во взгляде было такое явное обещание этому мешку с костями, что тащила его стая, то есть я. И ничего хорошего в этом взгляде н было.

Кода у меня уже нещадно ломило спину, пальцы превратились в одну сплошную боль, а щёки замёрзли от постоянно катившихся слёз, на небольшой опушке, показался маленький домик…





Визуалы


Друзья мои!

Главная героиня

Эйрин

Девушка положительная во всех отношениях, но лучше не злить.

Тем более у неё есть волк, готовый за неё порвать любого





Эта книга участвует в сногсшибательном мобе "Северная жена"

Приглашаю всех в истории о сильных женщинах, способныз растопить даже ледяные сердца!





Глава 3.


Казалось, никогда до него не доберусь, но вот я толкнула дрожащей рукой дверь. В нос ударил тёплый воздух, наполненный ароматом пряных трав и дымом. Всё, на что хватает последних сил –– затянуть туловище воина внутрь и ноги согнуть в коленях так, чтобы дверь закрылась.

Охнув, опускаюсь рядом с незнакомцем на пол и с облегчением выпускаю воздух из лёгких. Дотащила… Мокрый нос тут же ткнулся в щёку.

Устало отмахиваюсь от волка:

–– Уйди, Вульф… Живая я, живая. Дай, полежу немного. Сил нет.

Грудь тяжело поднимается под синим плащом. Мне всё ещё не хватает воздуха. Тяжёлый, зараза. Вот это мужик!

Не-ет… Такие походы не для меня. Я рассматриваю пушистые, разноцветные веники трав под потолком и думаю, что завтра каждая мышца в моём теле будет вопить от боли. Наконец, нахожу в себе силы сесть. Взгляд падает на лицо моей странной добычи. А он симпатичный. Даже красивый. Тут же закатываю глаза. Ага. Красивый и чертовски тяжёлый!

Покряхтывая, становлюсь на четвереньки и поднимаюсь. Кажется, каждая косточка в теле скрипит. Э, нет, Эйрин! Сейчас не время! Решительно отбрасываю жалость к себе. В этом доме есть кто-то, кому хуже.

На боку мужчины взялось ледяной коркой бурое пятно. С досады закусываю губу. Как жаль. Я-то думала, что работы будет мало. Но нет. Не с моим счастьем. Этому перцу тоже досталось.

Интересно, что случилось на той поляне? Впрочем, не моё это дело. Здесь, как и в нашем мире: меньше знаешь, лучше спишь.

Выхватываю из «веников» нужные травы, бросаю в котелок с водой, уже висевший в камине над тлеющим огнём. Подбрасываю дров. Постояла, рассматривая, как жадный огонь лижет поленья. Вздохнула и снова принялась за травы.

Мне предстоит сварить очень сложное зелье. «Многокомпонентное»: само собой всплыло в голове слово из той, далёкой, прошлой жизни. Губы сами растянулись в усмешке. А была ли она? Та, прошлая жизнь? Или то был просто сон?

Пришлось мотнуть головой, чтобы сбросить ненужные воспоминания. Ими воина не вылечишь. Они только мешают. Уверенно помешала деревянной ложкой душистое варево в котелке.

Дрова весело затрещали, наполняя дом теплом. Высоко в трубе гудит тяга, а в котелке кипит вода, заставляя аромат горьких и пряных трав щекотать нос. Пока зелье варится, разбираю грибы из лукошка, мою и нанизываю на длинные, грубые нити. Бросаю благодарный взгляд на волка. Настойка из них дорого стоит. Живём, серый!

Вот зелье и готово. Аккуратно снимаю котелок, ставлю на стол из толстых, грубо сколоченных досок. Теперь заговор, что позволит моей магии наполнить варево силой. Прикрыв глаза, по памяти читаю непонятные слова, пока не чувствую, как энергия течёт по рукам, струится из кончиков пальцев и без следа растворяется в зелье.

Что ж, осталось самое сложное –– раздеть чужака…





Глава 4.


Смотрю на мужчину на полу и сглатываю вязкую слюну. Огромный бугай. Красивый. Не той красотой, что ценилась в моём мире, где мужчины всё больше становились похожими на женщин. А этот… в нём дикая красота, природная… та, что сидит в каждом альфа-самце. Ладони – как лопаты. Под лёгкой кожаной бронёй бугрятся мышцы, шея бычья и… белые, как снег, волосы.

Даже сейчас от него веет силой, и мне вдруг кажется, эта сила зловеще шепчет, обещая море неприятностей. Но отступать поздно. В голове возникла картинка, как я тащу викинга обратно на поляну и меня передёрнуло. Нет уж! Мы в ответе за тех, кого притащили.

Решительно опускаю палец в котелок, проверяя температуру. Отлично! Горячо, но уже не обварит.

Присев на колени возле воина, принимаюсь расстёгивать ремни доспехов. Усмехаюсь. Когда я последний раз раздевала мужчину? Вечность назад. Хотя в этом мире совсем недавно мне исполнилось всего восемнадцать.

Ремни дорогие, добротные. С серебряными пряжками. Какая интересная вязь рун на коже. Кто-то позаботился о нём, нанеся символы защиты и укрепления. Ох, не простой ты воин, блондин. Не простой… Жаль, не помогли тебе доспехи. Ничего, сейчас поправим.

Под доспехами оказалась рубаха. Тоже из дорогого, белёного сукна. От раны пришлось её отдирать. Давно воин бился. Кровь засохла, взялась коркой…

А под рубашкой… Мама моя дорогая! Красивое, словно литое, тело, покрытое замысловатыми татуировками. Не удержавшись, прохожусь пальцами по бицепсам, описываю грудные пластины, спускаюсь к животу и выдыхаю: глубокая рана на правом боку. Кто-то ударил ножом снизу вверх. Подлый удар. Плохой.

Окунув тряпку в зелье, отираю кровь вокруг. Выпускаю магию прямо в рану. Мужчина стонет, дёргается.

–– Терпи, милый. Иначе никак. Глубоко тебя ткнули. Совсем немного тебе оставалось. Хель уже протянула к тебе руки, обняла, как своего.

Намочив новую тряпку, отираю весь торс незнакомца. Со странным удовольствием прохожусь по лицу, касаюсь пальцами длинных белёсых ресниц. Останавливаюсь на губах и чуть надавливаю. Упругие, соблазнительные… Правда, бледные и чуть с синевой. Но то понятно. Такие губы, наверное, могут подарить ох, какое удовольствие. Тьфу, Эйрин! О чём ты только думаешь, распутная девка?!

Перелив зелье в огромную глиняную кружку, приподнимаю голову воина и пытаюсь влить в него зелье. Оно растекается по груди, ручейками вьётся по полу. По тому, как дёргается кадык, вижу, пьёт бедолага. А ему много и не надо.

Осталось только рану перевязать, закрыв очередной тряпкой с зельем. Всё. Даст Бог, выживет Белоснежка… Губы сами расползаются в усмешке. Бог… Здесь совсем другие боги. Их много.

Закончив с перевязкой, укрываю мужчину простым шерстяным одеялом, и только потом чувствую, как наваливается смертельная усталость, ноги дрожат и подгибаются, а веки сами закрываются.

Едва добираюсь до кровати, перед глазами всё плывёт. Падаю на матрас, набитый душистыми травами и отключаюсь.

А будит меня злобный рык волка…





Глава 5.


–– Вульф, что опять? –– бормочу сквозь сон. Так не хочется просыпаться.

Приподнялась на локте и сквозь муть в глазах рассмотрела чудесную картину: незнакомец сидит в углу у самой двери, а Вульф стоит перед ним, чуть припав на передние лапы, и не даёт сделать ни одного движения. Утробным рыком волк предупреждает, чтобы воин сидел тихо и не дёргался.

Что за дурдом… даже выспаться не дадут. Неспеша спускаю ноги на пол, ощущая каждую мышцу. Даже те, о существовании которых я до сих пор не догадывалась. Мне бы ещё поспать, но этот чужак уже испортил мою жизнь. А он смотрит на меня, щурится. Одной рукой упирается в пол, а другой зажимает раненый бок.

–– Ты кто? –– спрашивает хрипло со странным свистом в голосе.

Чёрт! Почему я не выбрала профессию врача в своём мире? Явно больше пригодилась бы, чем историк-археолог. Кому тут нужны навыки по копанию в древней земле?

Вздохнув, я прошлёпала босыми ногами по овечьей шкуре к кадке с водой, зачерпнула полный глиняный ковшик и от души напилась. Вытерла рукавом платья губы и только потом посмотрела на воина.

–– Тебе не кажется, чужак, что это мне надо задавать этот вопрос?

«А он молодой… и да, в который раз –– красивый»: мелькнула в голове мысль, заставив меня хмыкнуть.

Воин не ответил. Лишь хрипло попросил:

–– Убери волка, хозяйка. Я не смогу тебе навредить, даже если захочу.

Я наклонила голову, полюбовалась ещё картинкой и тихо позвала:

–– Вульф, оставь. Раненого зверя нет чести пугать.

Волк фыркнул, отступил на пару шагов назад и уселся у моих ног. От воин глаз так и не отвёл.

–– Прости, что доставил тебе хлопот.

Смотрите-ка, он ещё и воспитанный. Здесь, в этом чужом и суровом мире я долго привыкала к грубости мужчин. И такой почтительный экземпляр сейчас меня забавлял.

–– Прощаю, чужак. А теперь посторонись-ка и сиди тихо, если хочешь остаться с целым горлом.

Воин стонет, когда старается подтянуть ноги, давая мне место. Шагнув к двери, я распахнула её настежь, впуская в дом холодный лесной воздух.

–– Иди, Вульф, проветрись. Нам бы зайчик не помешал. Постарайся, милый. Теперь нам ещё один рот кормить.

Волк неохотно поднялся. Ему явно не хотелось оставлять меня наедине с незнакомцем. Проходя мимо викинга, Вульф остановился, сунулся мордой почти в лицо мужчины, грозно рыкнул и вышел в туман.

Утром морозец отступил, и всё, что было красивым ночью, стало мрачным и противным. Даже небо –– тёмное, тяжёлое, низкое. Того и гляди пойдёт мерзкий холодный дождь.

Волк потрусил в лес, а я, проводив его взглядом, закрыла дверь и присела рядом с викингом.

–– Болит? –– заглянула в глаза и… будто в море нырнула. Тёмно-синее с насыщенной зеленью в глубине. Такой бывает вода в их холодном северном море, когда вот-вот грянет буря.

Воин криво усмехнулся, кивнул и добавил:

–– Переживу.

Я потрогала высокий лоб мужчины. Горячий. Плохо. Воспаление пошло. Ну, а чего ждать-то, когда ты можешь надеяться только на собственные силы? Хотелось бы антибиотиков, йод или зелёнку… Ах, такие забытые слова.

–– Сможешь подняться?

Воин вскинул брови.

–– Сидеть у двери плохо, –– объясняю, как маленькому. –– Тебе лечь надо. Так и быть, иди в мою кровать. Или ползи. Уж прости, мои силы вчера закончились. Я тебя не подниму.

Теперь мужчина улыбается. Понимаю. Перед ним сидит совсем худенькая, красивая девушка, больше похожая на подростка, и говорит странные вещи.

–– Си… Сигульд, –– разомкнул он бледные губы. –– Зови меня Сигульд. Я попробую встать, птичка.

Как он меня назвал? Птичка?! Не нужны мне эти нежные прозвища! Смотри-ка, ожил.

–– Меня зовут Эйрин, воин, –– говорю ему строго. –– А теперь, попробуй встать.

Поднимаюсь и отхожу от него подальше. Если он на меня упадёт, зашибёт насмерть.

Воин становится на четвереньки и медленно поднимается во весь свой немаленький рост. Батюшки… да я ему по плечо буду.

–– Иди, ложись в кровать, –– указываю рукой в сторону дальней стены. –– Я сейчас зелье заварю. Рану твою промыть надо.

Пошатываясь, Сигульд дошёл до кровати и осторожно улёгся, будто боялся её развалить. Лицо его побелело, как мел. Лоб покрылся испариной, а дыхание стало рваным. Но даже не стонет. Терпит…





Глава 6.


Пока Сигульд спит, я хлопочу возле очага, подбрасываю дрова, достаю травы. Руки работают сами, без участия головы. А голова занята совсем другим — мои глаза то и дело рассматривают белоснежную гриву волос на подушке.

Интересно, это у него от рождения или поседел так рано? Хотя седина обычно другая — тусклая, желтоватая. А у него волосы цвета свежевыпавшего снега. Красиво...

Мотаю головой, сбрасывая ненужные мысли. Какая разница, какого цвета у него волосы? Главное — чтобы выжил. А там, пусть убирается восвояси. Мне в моей тихой жизни воины не нужны. Особенно, красивые. От них одни неприятности.

Заварив свежее зелье, подхожу к кровати. Сигульд лежит с закрытыми глазами, дышит тяжело. Грудь под рубашкой вздымается неровно. Ставлю миску с горячим варевом на маленький столик у изголовья, сажусь на край кровати.

— Эй, воин. Тебе пить надо. Много пить. Иначе жар не спадёт.

Он поднимает веки, и всё те же колдовские сине-зелёные глаза смотрят на меня изучающе.

— Ты вёльва*? — голос хриплый, но уже чуть сильнее, чем утром.

— Что-то вроде того, — пожимаю плечами. — Приподнимись немного, воин. Это всё надо выпить. Сам справишься или помочь?

Воин морщится от боли, но послушно приподнимается, опираясь на локоть. Я подсовываю под его спину ещё одну подушку, набитую овечьей шерстью.

— Вот так. Теперь пей. Медленно, не торопись.

Подношу миску к его губам. Сигульд делает глоток и кривится.

— Горькое. Ты решила меня отравить?

Ха-ха. Смешно.

— Зато полезное, — отрезаю строго. — Давай, ещё. Всё выпить надо.

Он покорно пьёт, хотя видно, как ему противно. Когда миска пустеет, я наполняю её снова и начинаю разматывать повязку на боку. Ткань прилипла к ране, приходится отмачивать.

— Больно? — спрашиваю, видя, как напрягаются мышцы на его животе.

— Терпимо. Бывало и хуже, — сквозь зубы шипит он.

Я вижу. На его красивом теле есть шрамы. Не так, чтоб много, и они его вовсе не портят. А рана… рана выглядит плохо. Края воспалились, стали тёмно-красными, вспухли. Одним зельем не обойдёмся.

— Врёшь, воин. Вижу, больно. Но ничего, сейчас я тебе помогу.

Кладу ладони на рану и выпускаю магию. Тёплая волна целительной силы стекает с пальцев прямо в повреждённую плоть. Сигульд дёргается, хватает моё запястье.

— Что ты... — начинает он, но я его перебиваю:

— Лежи тихо. Не бойся, в жабу я тебя не превращу.

Он смотрит на меня широко распахнутыми глазами. В них удивление и... страх? Нет, скорее благоговение.

— Ты вёльва, — произносит он тихо. Сейчас он не спрашивает. Утверждает.

Я усмехаюсь:

— Здесь меня так называют. Вёльва из леса. Тебя это пугает, Сигульд?

Он молчит, продолжает смотреть на мои руки, но магию вижу только я. Мягкое золотистое сияние касается его кожи и исчезает под нею. Он чувствует только тепло.

Сигульд качает головой:

— Нет. Не пугает. Скорее... удивляет. Я слышал о вёльвах-целительницах. Но их давно никто не видел. Они остались только в древней памяти.

–– Разве в твоём клане нет вёльвы?

Смачиваю в зелье чистую тряпку и накладываю на рану.

–– Есть… –– выдыхает чрез боль Сигульд. –– Но она так, как ты, не может. У тебя получается… красиво.

Красиво? Впервые кто-то называет мою магию красивой. Обычно меня боятся. И больше из-за сказок, которые я сама распускаю. Мне не нужна очередь под домом. Не нужен поток кого попало. Так что помощи у меня просят через страх, заплатив щедро серебром. А сборы трав я продаю раз в месяц на местном рынке. Так и живём.

А этот... любуется.

Заканчиваю лечение, накладываю свежую повязку с новым зельем. Сигульд опускается обратно на подушки с тихим стоном облегчения.

— Тебе нужно поесть, — говорю я, поднимаясь. — Силы восстанавливать надо. У меня как раз ячменная каша с зайчатиной сварена. Мой серый постарался сегодня на рассвете.

— Твой серый? — переспрашивает он.

— Вульф. Волк мой. Пока ты тут спал без задних ног, он за зайцем сбегал. Так что каша наваристая. Тебе как раз.

— Съем всё, что дашь, птичка, — слабо улыбается он.

Опять эта «птичка». Хмыкаю и иду к очагу. В большом котле ещё с утра томится густая ячменная каша. Я добавила туда мясо зайца, что Вульф притащил — нежное, сочное, уже разварилось. Запах стоит такой, что у самой слюни текут. Подливаю немного бульона, чтобы не слишком густо было, кладу щепотку душистых трав. Раненому нужно сытное.

Возвращаюсь к кровати с миской дымящейся каши.

— Ешь. Только медленно. А то всё обратно полезет.

Протягиваю миску, но Сигульд смотрит на неё, потом на меня и показывает руки. От напряжения они подрагивают:

— Не смогу сам. Прости. Руки дрожат…





Глава 7.


Смотрю на его огромные ладони и вздыхаю. Ну, конечно. Куда же без этого. И почему мне кажется, что он и с дрожащими руками справился бы?

— Открывай рот, богатырь. Буду кормить, как младенца.

–– Как ты меня назвала?

Хочется дать себе по лбу. Богатырь…

–– Не обращай внимания. Это мои слова. Волшебные.

–– Волшебные… –– повторяет Сгульд и улыбается.

И вдруг эта улыбка меняет всё его лицо. Из сурового воина он превращается в... в кого-то молодого, почти мальчишку. И это «почти» заставляет моё сердце странно ёкнуть.

«Эйрин, одумайся!» — строго говорю себе. — «Это просто красивый мужчина. Таких много. А тебе красивые мужчины не нужны. Совсем».

Руки уже подносят ложку к его губам, и я наблюдаю, как он послушно ест. По ложке. Медленно.

— Я тебя в лесу нашла. Ночью. Там навсегда ещё три воина остались. Ты один живой. Не расскажешь, что случилось?

Сигульд мрачнеет. Недовольно отворачивается к стене.

— Там больше осталось, птичка. Дальше в лес, к старой, заброшенной дороге.

В голосе клокочет ярость. Та, что сметает врагов наповал. Я замираю с ложкой на полпути до его рта.

— Прости. Не надо было спрашивать.

— Нет, — качает он головой. — Ты имеешь право знать. Ты спасла мне жизнь. Я в долгу перед тобой, Эйрин. Но что случилось, рассказать не могу. Ради твоего же блага.

Странно слышать своё имя из его уст. Красиво звучит. Мягко. С каким-то особенным акцентом.

— Про долг я запомню, чужак Сигульд. Из какого ты клана? А то вдруг захочу долг взыскать, а куда идти –– не знаю.

Его глаза мерцают в полумраке дома. Лицо стало серьёзным.

–– Я потом тебе скажу, вёльва. Когда уходить буду. Ты необычная, Эйрин. Совсем не похожа на других женщин.

Хочется спросить: «А много ты их знал, других женщин?» Но прикусываю язык. Не моё дело.

— Ешь, давай. Остынет. А потом спать. Тебе отдыхать нужно.

Он послушно доедает кашу. Пока мою миску, Сигульд засыпает. Это хорошо. Тихо подхожу, поправляю на нём одеяло. Он дышит ровнее. Это хорошо. Значит, зелье работает, магия помогает. Выживет.

«А потом уйдёт», — напоминаю себе. — «И хорошо. Мне не нужны в жизни красивые воины с белыми волосами и глазами цвета бури».

Но почему-то от этой мысли становится немного грустно.

Вульф лежит на оленьей шкуре у самого камина, но глаза держит полуоткрытыми. Следит за спящим чужаком.

«Я тебе не доверяю, мужик», — будто говорит взгляд волка.

Подхожу к нему, глажу по лобастой голове.

— Спасибо, серый. Хорошо сегодня поработал. Мясо нежное, сочное.

Вульф довольно фыркает и совсем закрывает глаза. Устал, бедняга. Всю ночь не спал, сторожил чужака. А утром ещё и на охоту сходил.

Я сажусь на лавку у стола, подпираю голову рукой. День только начался, а я уже устала. Надо бы травы перебрать, зелья свежие наварить. Рана у воина глубокая, заживать долго будет. Значит, и гостить он у меня будет не один день.

Вздыхаю тяжело. Ну что ж... сама притащила. Теперь мучайся.

День обещает быть длинным...





Глава 8.


Три дня… Три дня я, как в колесе: варю зелья, меняю повязки, выпускаю целительную магию в упрямую рану на боку беловолосого великана. Три дня он мечется в жару, стонет сквозь сон, а я сижу рядом и вытираю пот со лба, вливаю горькие отвары в его бледные губы.

Вульф лежит на своей оленьей шкуре и внимательно смотрит жёлтыми глазами. Недоверчиво. Настороженно. Ждёт, когда чужак уберётся прочь из нашего дома. Иногда уходит на охоту.

«Я тоже жду», — вру себе, глядя на спящего воина.

И в груди странно сжимается, когда представляю, как он уйдёт. Такие надолго не остаются. У него везде –– дом. Окрепнет — и уйдёт. И снова будем только мы с Вульфом. Тишина, травы под потолком, треск огня в очаге...

Мотаю головой. Хватит об этом.

На четвёртое утро, когда я подхожу к кровати с очередной миской зелья, Сигульд распахивает глаза. Ясные. Без мути жара. Смотрит на меня и улыбается слабо:

— Доброе утро, птичка.

Так и замираю с миской в руках. Сердце делает странный кувырок.

— Доброе, — выдавливаю из себя. — Как себя чувствуешь?

— Живым, — хрипло отвечает он. — Благодаря тебе.

Ставлю миску на табуретку, прикладываю ладонь ко лбу. Тёплый. Жар отступил! Значит, магия сработала, зелья помогли. Вот и пошёл он на поправку.

— Голодный? — спрашиваю строго, пряча облегчение.

— Очень, — признаётся Сигульд. — И грязный. Чувствую себя как... — он морщится, подбирая слово, — как после недели в походе.

Усмехаюсь:

— Ну, ты и есть из похода за смертью. Несёт от тебя, воин, прямо скажем, неважно.

Он смеётся — и тут же морщится, хватаясь за бок.

— Не смейся, дурень, — легко бью его по лбу. — Рана ещё свежая. Разойдётся — опять лечить буду.

— Как скажешь, вёльва, — послушно кивает он и рассматривает меня.

А я разглядываю его. Побледневший, исхудавший за эти дни, но глаза живые. И снова эта улыбка, что меняет всё его лицо.

— Ладно. Сначала поешь. Потом помоем тебя. А то мой волк уже устал лапами нос закрывать.

— Ты всегда так прямо говоришь? — удивляется Сигульд.

— А что врать? — пожимаю плечами. — Зачем?

Он снова пытается засмеяться, но вовремя останавливается, поймав мой строгий взгляд. Но всё же насмешливо фыркает.

Снова кормлю чужака наваристой кашей из зайчатины. Хороший у меня волк. Кормит нас. На этот раз Сигульд есть сам, с аппетитом, довольно урча, как кот.

Когда миска пустеет, он откидывается на подушку и выдыхает:

— Спасибо. Я... не знаю, как отблагодарить тебя за всё.

— Хватит об этом, –– забираю миску. –– Лучше скажи —встать сможешь? На кровати мы тебя точно не помоем.

Светлые брови подскакивают вверх:

— Ты... собираешься мыть меня?..





Глава 9.


Вопрос викинга заставляет меня улыбнуться.

— А кто ещё? — поворачиваюсь к нему. — Вульф? Он воду греть не умеет. Он только глотки умеет рвать.

Волк, услышав своё имя, фыркнул у двери, будто оскорблённый подобным предположением.

Сигульд не смущается. Наоборот — в глазах появляется что-то озорное.

— Ну что ж. Раз ты так настаиваешь, птичка. Буду только рад. Давно меня женские ручки не касались.

Похоже, моя Белоснежка кокетничает.

— Я тебя уже раздевала, — напоминаю жёстко. — Лечила. Твоё тело я уже видела. Так что не воображай себе особо.

— Я? Воображаю? — он улыбается шире. — Разве что совсем немного. Ладно, — сдаётся Сигульд, хотя в глазах всё ещё пляшут чёртики. — Попробую встать.

Он медленно садится, чуть бледнея. Спускает ноги на пол. Упирается руками в край кровати и выталкивает себя вверх. Хватается за столб у изголовья.

— Всё нормально, — сквозь зубы цедит, когда я кидаюсь к нему. — Немного голова закружилась.

И всё же стою рядом, готовая подхватить, если вдруг падать начнёт. Хотя, если он упадёт… Лучше не представлять. Но он держится. Молодец.

— Садись на лавку к очагу ближе, — командую. — Там теплее. Сейчас воду принесу.

Сигульд медленно, держась за стену, добирается до лавки и опускается на неё. Вульф провожает его недобрым взглядом, но не рычит. Прогресс.

Ставлю перед Сигульдом большую деревянную миску. Зачерпываю ковшом горячую воду из котла над огнём, лью в миску. Пар поднимается вверх, заставляя воина морщиться. Бросаю в воду горсть сушёной ромашки и мяты. Вода темнеет, наполняет дом травяным ароматом. Добавляю холодной воды из кадки — чтобы не обварить.

Из сундука достаю чистую мягкую льняную тряпку. А ещё — маленький кусочек мыла. Сама варила из золы и козьего жира, даже лаванду добавила.

Берегла для особых случаев.

Сигульд сидит, глядя в огонь. Профиль резкий, красивый. Белые волосы рассыпались по плечам. Грудь обнажена — только повязка. И ту приходится снять.

Сама окунаю тряпку в тёплую воду, отжимаю и протягиваю Сигульду, который смотрит на меня слишком пристально. Он берёт, проводит по лицу, шее. Прикрывает глаза и вздыхает с облегчением.

— Хорошо... Забыл уже, каково это — быть чистым.

Смотрю, как он медленно обтирает грудь, руки. Движения слабые, неуверенные. Когда доходит до живота, морщится.

— Больно?

— Терпимо, — бурчит, как всегда.

Ну что ж... Пора.

— Давай тряпку, — говорю решительно. — Спину сам не достанешь. И волосы не помоешь. Я помогу.

Сигульд медленно перебрасывает белую гриву через плечо — и я замираю. Господи... Какая же красота! Вся спина покрыта замысловатыми татуировками. Узоры переплетаются, текут по мышцам, спускаются к пояснице. Руны, звери, символы...





— Нравится? — усмехается он через плечо, явно ощущая мой взгляд. Ведёт плечами, заставляя татуировки ожить.

Я вздрагиваю. Чёрт! Поймал.

— Я просто... смотрю на рисунки, — бурчу, окуная тряпку в воду.

— Любуйся на здоровье, — самодовольно отзывается Сигульд. — Лучший мастер их делал.

Самоуверенный... Я закатываю глаза и прикладываю мокрую тряпку к его спине. Он вздрагивает.

— Холодная?

— Терпимо, — снова это слово.

Веду тряпкой по широким плечам, между лопаток. Кожа под пальцами тёплая, упругая. Мышцы перекатываются под узорами. Красиво. Слишком красиво.

Моё сердце стучит громче. Почему так жарко стало? Огонь что ли слишком разгорелся?..

––––

* «Мысль» и «Память» –– вороны, что летали по всему миру, собирали новости, а потом садились на плечи Одина и нашёптывали ему обо всём, что узнали.





Друзья мои!

Приглашаю всех в историю нашего моба

Александра Каплунова

Счастье придёт весной





Глава 10.


— Что означают узоры? — спрашиваю, лишь бы отвлечься.

— Это мой путь воина, — отвечает Сигульд. — Каждый символ — битва, победа, клятва. Здесь, — он поворачивает голову, — на правом плече — первый поход. Я был юнцом, едва меч держать научился.

Я провожу пальцами по указанному месту. Переплетённые змеи.

— А здесь? — веду кончиками пальцев между лопаток лопаток. Два ворона –– Хугин и Мунин* –– сидят по бока от молота Тора. А внутри молота –– руна Феху. Богатая татуировка, мощная, с запертой энергией. Я чувствую её.

— Знак… рода, — коротко бросает он.

Что-то в голосе меняется. Напрягается.

«Странно», — отмечаю про себя, но не расспрашиваю дальше.

Намыливаю тряпку и снова провожу по спине, теперь уже отмывая пот и настоящую грязь. Три дня жара... это вам не шутки.

— Ты хорошо меня моешь, — довольно произносит Сигульд. — У тебя мягкие руки, птичка.

— Не называй меня так, — бурчу, отмывая лопатки.

— Почему? Тебе не нравится?

— Мне нравится моё имя. Эйрин.

— Эйрин, — повторяет он, и от того, как он произносит, мурашки бегут по коже. — Хорошо. Буду звать тебя по имени, раз ты просишь.

Меняю воду в миске. Обтираю его спину ещё раз и нагло прохожусь рукой по коже. Вытираю сухой тряпкой. Чувствую, как красиво играя, напрягаются его мышцы.

— Готово, — говорю с облегчением. — Теперь можешь...

— Волосы, — перебивает Сигульд, поворачивая голову. — Ты обещала помочь с волосами.

Смотрю на его белую гриву. Длинную, спутанную. Ладно. Хочу увидеть его волосы чистыми.

— Наклони голову над миской, — вздыхаю.

Он послушно наклоняется. Белые пряди падают вперёд, почти касаются воды.

Ковшом зачерпываю тёплую воду и медленно лью на волосы. Они темнеют, становятся тяжёлыми. Пальцы скользят по мокрым прядям. Аккуратно массирую, втирая мыло, распутываю узлы.

Сигульд рвано выдыхает. Тихо. Довольно.

— Хорошо?

— Очень, — голос низкий, расслабленный. — Давно так не мыли. Обычно сам справляюсь. Но, когда тебя моет женщина, это... совсем другое.

Моё сердце бьётся так громко, что, кажется, слышно по всему дому. Пальцы подрагивают, когда перебираю белые пряди. Они мягкие, шелковистые.

«Эйрин, прекрати!» — ругаю себя. — «Это просто волосы. Обычные волосы!»

Но руки не слушаются. Продолжают массировать, гладить, перебирать.

Вульф у двери тихо рычит. Ревнует.

Я вздрагиваю, будто проснувшись. Хватаю ковш, быстро смываю мыло. Раз, два, три... Чистая вода стекает с белых прядей.

— Всё, — говорю резко. — Готово.

Промокаю его волосы тряпкой. Быстро. Почти грубо.

Сигульд выпрямляется, отбрасывает мокрые волосы на спину. Поворачивается ко мне и смотрит. И в синей зелени его глаз есть что-то, от чего перехватывает дыхание.

— Спасибо, — говорит тихо, и я отступаю на шаг. Потом ещё на один.

— Не за что. Теперь отдыхать. Иди, ложись.

— Эйрин...

— Иди, — повторяю жёстко.

Он медленно поднимается с лавки. Качается. Я инстинктивно протягиваю руку, чтобы поддержать — и он берёт её. Его пальцы смыкаются на моём запястье. Тёплые. Сильные.

Под ними сжимается браслет, и Сигульд тянет вверх рукав. В свете огня ярко вспыхнул огромный гранат на широкой ленте серебра.

Сигульд присвистнул.

–– Откуда у тебя это?...





Знак рода


Знак рода Сигульда





Ну и наш красавчик



Сигульд





Глава 11.


— Откуда у тебя это?

Я пытаюсь вырвать руку, но он держит крепко. Смотрит, как заворожённый, на браслет, переводит взгляд на моё лицо. В глазах неподдельное удивление.

— Такое украшение... — он качает головой. — Это работа настоящего мастера. Серебро, руны, гранат... Такое носят жёны ярлов. Знатные женщины. А ты...

— А я что? — вырываю руку резко и на этот раз он отпускает. — Не твоё дело, воин! Или ты меня в чём-то обвинить хочешь?

Отступаю от него на шаг. Тут же рядом со мной становится Вульф.

— Эйрин, я просто… –– Сигульд трёт пальцами лоб. –– Прости.

— Спать иди, — обрываю его жёстко. — Сил нет с тобой разговаривать. Устала.

Поджимая губы, отворачиваюсь, иду к очагу. Сердце колотится, будто сорвалось с цепи.

Слышу, как Сигульд медленно добирается до кровати. Ложится с тихим стоном. Укрывается.

Я же без сил опускаюсь на лавку. Смотрю на браслет. В свете пламени гранат вспыхивает кроваво-красными оттенками. Руны по серебряному ободку будто шевелятся, как живые.

Сколько раз я пыталась его снять? Сто? Тысячу? Миллион? Невозможно. Он сидит на запястье так, будто врос в кожу. Магия. Проклятая магия, природу которой я не знаю.

— Эйрин? — тихо зовёт Сигульд с кровати.

Я не отвечаю.

— Прости, вёльва. Не хотел тебя обидеть. Слышишь?

Слышу, но молчу. Ничего ему объяснять не собираюсь. Да и не поймёт и половины слов, что я могу сказать.

Он тяжело вздыхает и поворачивается на бок. Совсем скоро дыхание становится ровным, глубоким. Уснул.

И я устала. Так устала... Три дня почти без сна, постоянные зелья, магия. А теперь ещё и он со своими вопросами.

Вульф подходит, кладёт морду на мои колени. Смотрит жёлтыми глазами. Он всё понимает. Он был со мной с самого начала… Мы выжили вместе. Тогда…

— Пойдём, серый, — шепчу ему, гладя за острым ухом. — Мне тоже надо поспать. Только от лавки уже все бока болят. Потеснишься?

Волк идёт к своей оленьей шкуре у камина. Оборачивается, следит, иду ли за ним. Я иду. Опускаюсь рядом, зарываюсь лицом в тёплую серебристую шерсть на его мощной шее. Вульф довольно вздыхает, устраивается, чтобы мне было удобнее, подпирает горячим боком.

Тепло. Мягко. Пахнет лесом, хвоей, вольным ветром.

Закрываю глаза.

И проваливаюсь...

–––

Десять лет назад

Вересковый простор Ютландии. Вольный ветер гуляет по рыжей траве. Ему не за что зацепиться. Здесь лишь каменные контуры кораблей, выложенные огромными серыми валунами.

Августовское солнце припекает спину. Я стою по колено в раскопе и рукавом рубашки пытаюсь стереть пыль с лица. Получается плохо, но я всё равно счастлива! Моя первая серьёзная экспедиция. Могильник X века в Дании.

Отец договорился, чтобы меня взяли. Доктор исторических наук, профессор археологии, специалист по эпохе викингов… Его имя открывает двери.

Но копаю я сама. Потому что археология — это и моя страсть. Мне двадцать, я учусь в университете, и это... это моя мечта –– увидеть что-то действительно старое и прекрасное!

— Ирина! Иди сюда! — вдруг кричит профессор Соколов с соседнего квадрата. — Думаю, мы нашли что-то стоящее! Живо ко мне!

Я бросаю лопатку и бегу к нему. Сердце колотится, как у птички.

Склоняюсь над раскопом. Там, в земле, проступают очертания скелета. Женщина. Рядом — овальные фибулы, бусы, обломки керамики.

— Смотри, — профессор осторожно счищает землю кисточкой. — Что-то блестит.

Забываясь, я выхватываю кисточку из рук профессора.

— Ирина! — одёргивает он меня, но уже поздно.

Я быстро-быстро смахиваю оставшийся тонкий налёт почвы. Под вечерним солнцем Дании ярко сверкнуло. Украшение прекрасной сохранности и удивительной красоты. Серебряный браслет с огромным тёмно-красным камнем… Кружевная вязь рун по ободку.

Но он... он выглядит так, будто его только вчера принёс госпоже неизвестный мастер. Будто он не тысячу лет пролежал в земле. Ни патины. Ни потемнения. Даже следов ношения нет! Я хмурю брови.

— Это невозможно, — шепчу я. — Серебро не может так сохраниться... Подделка?..





Глава 12.


— Аномалия, — качает головой профессор. — Иногда бывает. Особые условия почвы, отсутствие кислорода... Красивая вещица, правда?

Красивая? Нет! Прекрасная! Завораживающая... Я не могу оторвать от браслета взгляд.

— Можно... можно я его достану? — спрашиваю тихо.

Профессор кивает:

— Можно, но осторожно. Сфотографируй сначала, как положено. Не торопись.

Он улыбается по-доброму, когда я выкладываю линейки, делаю снимки, а у меня пальцы зудят, так я хочу поскорее дотронуться до него. Медленно, очень медленно опускаю руку в раскоп. Пальцы через перчатки касаются серебра — и меня будто током бьёт. Он кажется тёплым. Может, нагрелся на солнце?

Осторожно счищаю вокруг него почву, поднимаю и рассматриваю на свету. Мастер нанёс изящные руны так, что кажется, будто они шевелятся, переливаются, водят свой хоровод, складываясь в странные знаки. Внутри граната вспыхивает и бьётся пульсом яркая искра.

«Не надо», — кричит что-то внутри, но руки уже делают.

Прежде, чем меня успевают остановить, я надеваю браслет на правое запястье.

Боль!

Пронзительная, обжигающая боль разрывает руку, плечо, грудь, разливается по всему телу. Это невыносимо! Я кричу, но не слышу своего крика. И всё…

Падение в бездонную пропасть...

Темнота беспамятства, а затем дикий, сковывающий холод.

Я открываю глаза и ничего не понимаю. Только что я была под летним солнцем Дании, а сейчас надо мной — толстые ветви деревьев. Чёрные, голые, покрытые снегом. Тяжёлое, серое небо зловеще нависает слишком низко. И падают белые, колючие хлопья.

Холодно. Так холодно, что я не чувствую пальцев. Что за чертовщина? Где я?

Пытаюсь сесть — и понимаю, что не могу. Тело не слушается. Моё тело замёрзло. Маленькое, слабое, чужое тело. Я лежу в снегу, и он медленно меня засыпает.

В голове бьётся паническая мысль: «Что происходит?!» Она стучит в висках, рвётся из горла криком и затихает тихим шёпотом на губах.

С трудом поворачиваю голову. Рядом, в снегу, лежит что-то серое. Маленький комочек шерсти. Собака. Щенок. Раненый. Едва дышит. Он жмётся ко мне, а кровь пятнает алым белый снег рядом с ним.

Едва поднимаю слабую руку — детскую, тонкую, посиневшую от холода руку. Возле самого локтя — браслет. Тот самый –– с огромным гранатом.

«Нет... нет, это невозможно...» Верните меня домой! Не хочу! Невозможно!

Пытаюсь снять этот проклятый браслет. Тяну изо всех сил. Он не двигается. Будто врос в кожу. Стал частью меня. Меня ли?

Паника пронзает болью. Я пытаюсь закричать — но из горла вырывается только хрип. Слабый, детский. И тут же кашель рвёт болью лёгкие. Этот ребёнок умирает. И я –– в теле этого ребёнка. Я не знаю, что делать. Да и не успею я ничего сделать. Эти двое уже почти умерли…

Сознание туманится. Хочется спать... Так хочется закрыть глаза и просто уснуть в этом белом, мягком снегу... Только невероятным усилием воли дотягиваюсь до щенка, тяну к себе на колени и стараюсь укрыть хотя бы его от холода. Ему ведь ещё хуже. Он ранен. И он тоже маленький.

Вдвоём умирать не так страшно. А в том, что мы умрём я не сомневаюсь. Вокруг дикий лес.

Боже, как обидно умереть вот так… из-за дурацкого браслета. Прижимая щенка к груди, утыкаюсь лицом в серую, мягкую шерсть и закрываю глаза. Хлопья колючего снега опускаются на ресницы и застывают ледяной коркой…





Глава 13.


–– Эй, девка! Дохлая, что ли? –– кто-то треплет меня за плечо, и я с трудом открываю тяжёлые веки. На ресницах замёрз снег, и я почти ничего не вижу.

Малыш, зажатый между моими коленями и грудью, издаёт чуть слышный рык. Защищает.

— Так-так-так… Ну и что же мы тут имеем? — над головой раздаётся низкий женский голос.

Я едва могу поднять голову. Надо мной склоняется женщина в тёмном меховом плаще. Лицо немолодое, светлые волосы, заплетённые в длинную косу. И большие красные руки.

— Живая, — бормочет она. Больно схватив пальцами за подбородок, заставляет поднять голову повыше. — Совсем ещё дитя. И волчонок... К обоим Хель уже протянула свои костлявые руки. И что же мне делать?

О чём говорит эта незнакомка? Хель?

Женщина опускается на колени рядом со мной. Сметает снег с моего лица. Прикладывает ладонь ко лбу. Трёт щёки. Больно-то как! Пытаюсь от неё отбиться, но она перехватывает слабую, детскую ручонку.

–– Смотри-ка. Боевая. Терпи, пока совсем не замёрзла. Знаю, что больно. По-другому нельзя. А это у нас что?

Её взгляд прикипел к проклятому браслету. Она пытается стянуть его с моей руки. Да, пожалуйста, заберите его! Во имя всего святого! Заберите, и быть может, этот дурацкий сон закончится. Быть может, тогда я смогу вернуться домой. Но эта сволочь не поддаётся.

Женщина усмехается.

–– Заговорённый, значит. А ты непростая девочка. Как же ты здесь оказалась, бедняга? Да ещё и почти раздетая... Выбросили тебя, похоже. На смерть привезли. Что же мне делать с тобой? Не донесу я тебя…

Она поднимается, а я даже рукой не могу пошевелить, чтобы вцепиться в её плащ. Губы замёрзли настолько, что не могу ими пошевелить, чтобы молить не бросать. Только из глаз выкатились слёзы и покатились по щекам. Мутным пятном она уходи и растворяется в белом мареве.

Со странным равнодушием понимаю, что она бросила нас… Нам конец. Теперь точно.

Но женщина возвращается, таща за собой огромные еловые ветки, больше похожие на колючие лапы.

— Духи привели меня сюда не зря, дитя. Награда ты моя или кара, но умереть я тебе не дам.

Она укладывает моё замёрзшее, скрюченное тельце на еловые ветви, с силой пытается разжать мои пальцы, чтобы забрать щенка. Но я только крепче прижимаю к себе рычащий кусочек шерсти.

–– А-а, Один с тобой, –– незнакомка в сердцах сплёвывает в снег. –– Выживет, будет тебе охраной, а сдохнет –– закопаем.

Поверх меня ложится тёплый плащ и Ранвейг тащит нас через весь лес в свой маленький, тёплый домик…

––––

Вульф тихо скулит, лижет мою щёку шершавым языком.

Я вздрагиваю и открываю глаза. Наверное, я снова стонала во сне. Но сейчас я в безопасности. В домике Ранвейг. Дрова в очаге уютно потрескивают. Тепло. Уютно.

Я в этом мире уже десять лет. Десть долгих, трудных и неимоверно интересных лет. Быть может, папа мне позавидовал бы. Я знаю то, о чём ни один историк моего мира не знает. Даже не догадывается. При воспоминании о родителях, сердце привычно забилось быстрее, а душу сковала тоска.

Ранвейг знала, что я пришелец. Девочка-восьмилетка оказалась слишком умной не по годам и болтающей иногда о таких вещах, о которых старая Ранвейг и знать не знала. А уж какие слова иногда слетали с детских губ…

Ранвейг оказалась знахаркой, и учила меня всему: какие и когда травы собирать, как сушить, как зелья варить, заговоры читать. Я научилась разделывать туши животных, и меня давно не выворачивает от одного вида убитого зайца в зубах волка. Научилась говорить с Луной и слушать лес.

А когда в двенадцать с первой кровью у меня вдруг проснулась магия, Ранвейг схватилась за голову.

–– Никому, Эйрин! Никому не раскрывай свой дар. Люди алчные. Они захотят присвоить тебя себе. Ты станешь хуже раба. Потому что у раба есть надежда на свободу, а у тебя её не будет! Никогда! Твой дар –– твоё проклятие. Помни это всегда!

Моя милая, старая Ранвейг. Два года назад её не стало. Не помогла даже моя магия. Никто не живёт вечно, и Хель вежливо пригласила её к себе. Мы остались с Вульфом одни.

Я живу так же, как жила Ранвейг. Варю зелья, делаю сборы трав, лечебные мази. Иногда добавляю крохи своей магии, чтобы работало лучше. Слух обо мне прокатился далеко по стылой земле. И когда я прихожу на базарное место со своим мешком за плечами, ко мне тут же со всех сторон спешат люди. Можно сказать, что я неплохо устроилась в этом суровом мире суровых людей.

Обнимаю волка крепче. Он — единственное, что связывает меня с тем проклятым днём. Маленький раненый волчонок, которого Ранвейг спасла вместе со мной.

— Мы с тобой одной крови, серый, — шепчу ему в шею. — Оба не от мира сего.

Волк тихо фыркает и что-то рычит на своём, волчьем.

А я лежу, глядя в полыхающий огонь, и думаю, что впервые, забывшись, я показала свою магию Сигульду. Ох, зря…





Глава 14.


Утром Вульф разбудил меня. Потянулся, выгнув спину дугой, зевнул так, что клацнули зубы, и наступил мне лапой прямо на живот.

— Ой! Вульф, скотина...

Волк невозмутимо встал, потряс ушами, потянулся и снова улёгся. Наверное всю ночь смирно лежал, мой сон сторожил. Замаялся. У хозяйки тоже каждая косточка ноет после ночи на шкуре. Надо что-то придумать.

Я села, разминая затёкшую шею. Огонь в очаге почти догорел — красные угли едва тлели. Надо подбросить дров. Надо поставить воду. Надо... Я поднялась, и взгляд сам метнулся к кровати.

Пустая…

Я смотрела на примятую подушку, на скомканное одеяло. На то место, где ещё вчера лежал беловолосый великан.

А нету. Ушёл.

Вот так просто — встал и ушёл. Не попрощался. Не сказал ни слова. Выздоровел, получил, что хотел, и был таков. Мы в ответе за тех, кого притащили... а они — нет.

Что-то неприятно сжалось в груди. Я мотнула головой, прогоняя глупое чувство. Ну и пусть. Так даже лучше. Меньше хлопот. Я, наконец, буду спать в своей кровати. Тишина вернётся в дом. Мы с Вульфом снова будем одни, и всё станет как раньше.

«Как раньше», — повторила про себя. И почему это звучит так уныло?

Вульф чхнул, потряс мордой, рыкнул и уставился на меня. Я поднялась, накинула на плечи плащ и пошла открывать ему дверь. Волку надо в лес. Да и мне не мешало бы проветриться.

И тут со двора раздался звук.

Что-то тихо лязгнуло, заставив меня замереть на месте. А затем треск дерева, странный шум и сдавленное, яростное шипение мужского голоса. Так шипят, когда очень хочется выругаться во весь голос, но зубы сжаты слишком крепко.

Я на цыпочках подкралась к маленькому оконцу, осторожно выглянула. И обмерла.

У большой дубовой кадки с водой во дворе, стоял Сигульд. Живой и… голый.

Совершенно. Абсолютно. Без единой нитки на роскошном теле.

Он стоял спиной ко мне, и зимнее утро обволакивало его лёгким паром. Пар поднимался от разгорячённого тела вверх, таял в холодном воздухе. Белые волосы он собрал и перебросил через плечо вперёд.

Мамочки...

Спину-то я уже видела. Даже руками трогала. Изучила каждую татуировку. Но сейчас...

Сейчас я видела всё остальное.

Твёрдые округлые ягодицы, вылепленные будто из мрамора. Мощные бёдра, где под кожей перекатывались мышцы при каждом движении. Длинные сильные ноги с татуировками, уходящими вниз. Широкая спина сужалась к талии и снова расширялась к бёдрам воина, привыкшего к многочасовым переходам.

Я невольно сглотнула. Там, в прошлой жизни, у меня был парень. Денис. Студент-историк. Мне казалось — ничего так. Симпатичный.

Сейчас я понимала, что Денис и этот... скандинавский бог — это два разных биологических вида. Ничего общего. Этот вид в моё время давно вымер.

Сигульд нагнулся, заставив меня больно закусить губу, зачерпнул шайкой воду из кадки. Поднял над головой. Я замерла.

«Она же ледяная», — мелькнула мысль. — «Там же тоненький лёд воду прихватил».

И не успела я додумать — он без малейшего колебания опрокинул на себя полную шайку.

Зашипел сквозь зубы. Резко мотнул головой. Белые волосы хлестнули по плечам, разбросав во все стороны сверкающие капли. Пар повалил гуще.

И потянулся за шайкой снова.

Я прикрыла рот ладонью.

Вот тебе и «терпимо»! Вот тебе и «немного кружится голова»! Значит, я его тут тряпочками обтирала, мылом душистым мылила… Бе-едненький, сла-абенький. А он вон, что делает!

Сигульд принялся отжимать волосы — запрокинул голову, завёл руки за затылок. Мышцы на спине и руках пришли в движение — медленно, красиво, как живой рельеф.

Я забыла как дышать. Просто стояла у окна, впившись пальцами в деревянную раму, и смотрела. Как дура. Как последняя, озабоченная дура.

И в эту самую секунду Сигульд развернулся.

Медленно. Неторопливо. Как будто мой взгляд почувствовал.

Тёмно-синие глаза с зеленцой нашли окошко мгновенно. Я отпрянула от окна так, что врезалась задом в стол.

Стол жалобно скрипнул, а я схватилась за грудь, где сердце колотилось, как безумное. Потом зажала рот рукой и тихо рассмеялась. Боги… Я пялилась на голого мужика, будто первый раз вижу. А он меня поймал.

Ну и пусть!

Я оттолкнулась от стола, выпустила волка и метнулась к очагу. Подбросила дров. Схватила котёл, зачерпнула воды из кадки. Руки немного подрагивали, а внизу живота таяла приятная тяжесть.

Работала и вспоминала. Вот же... А ведь вчера я ещё над ним тряслась. Лоб щупала. Спрашивала: «Холодно?» Переживала, как бы рана не разошлась.

А он зимой водой на улице обливается. Варвар. Самый настоящий варвар.

Красивый. Невозможно красивый варвар.

За спиной скрипнула дверь.

— Доброе утро, птичка.

Голос — низкий, чуть хриплый, с ленцой. Довольный голос. Очень довольный.

Я не обернулась. Продолжала помешивать воду в котле.

— Доброе, — ответила как можно равнодушнее. — Иди к очагу ближе. Простудишься.

— Да брось, Эйрин.

Он прошёл мимо меня, пахнущий свежестью, и я краем глаза увидела, что он уже в штанах. Жаль. То есть, в смысле — хорошо. Хорошо, что оделся. Всем так лучше.

Он остановился рядом. Слишком близко.

— Понравилось, что увидела? — в голосе плескалось веселье.

— Я не смотрела, — твёрдо сказала я, но в глаза его смотреть всё же поостереглась. — Я выглянула проверить, что за шум.

— Конечно, — согласился он. — Выглянула.

Пауза.

— Я уронил ведро, — добавил он, явно сдерживая смех. –– И долго ты выглядывала?

Я резко повернулась к нему:

— Слушай, ты с открытой раной только что вылил на себя ведро ледяной воды. Ты соображаешь? Мне что, снова тебя лечить?

Сигульд смотрел на меня сверху вниз. Мокрые волосы падали на плечи. В глазах плясали чертики.

— А рана затянулась. Твои руки творят чудеса, лесная вёльва Эйрин. Захотелось вымыться, как следует, — невозмутимо объяснил он. — Ты же сама вчера сказала, что от меня несёт.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Я сказала обтереться тряпкой!

— Воин не обтирается тряпкой, — в его голосе было столько насмешки, что я задохнулась от возмущения. — Воин моется как воин. Либо его моет его женщина. Либо он моется сам.

И вдруг он взял меня за руку, положил к себе на грудь и накрыл ладонью.

–– Всё ещё хочешь меня вымыть?

Я смотрела на него. Он –– на меня. На его губах играла улыбка, а глаза были серьёзней некуда. О чём он меня спрашивает?

Я отвернулась первая и забрала руку.

— Садись, — буркнула. — Отвар уже готов. И рану проверю. Если ты её застудил — клянусь, я отдам тебя Вульфу.

Сигульд рассмеялся по-настоящему –– громко и весело.

–– Прости, птичка. Но один твой волк вряд ли со мной справится. Вот, если он с собой стаю приведёт, тогда да. И он об этом знает. Поверь.

Я уткнулась в котёл, пряча улыбку.

Не ушёл…





С удовольствием приглашаю вас в следующию историю нашего моба

Мила Синичкина

Невеста на замену

для северного лорда





Глава 15.


Я поставила перед Сигульдом деревянную миску с густой ячменной кашей, куда бросила куски вчерашнего зайца. Себе налила такую же. Села напротив.

— Ешь. Пока горячая.

Сигульд взял деревянную ложку, попробовал. Кивнул одобрительно:

— Хорошо. Давно так вкусно не ел.

Я хмыкнула:

— Ячменная каша с зайцем — не пир ярла.

— Так и не ярл. Зато сытно, — возразил он. — И с душой приготовлено.

Мы ели молча. Только слышно было, как потрескивают дрова в очаге, да Вульф у двери разгрызает кость.

Я украдкой смотрела на Сигульда. Белые волосы рассыпались по плечам. Рубашку он так и не надел — только штаны. Грудь обнажена, при каждом движении мышцы красиво играют под кожей.

«Перестань пялиться», — одёрнула себя.

— Ты необычная, Эйрин, — вдруг сказал Сигульд, не поднимая глаз от миски.

Я замерла с ложкой на полпути ко рту:

— Что?

— Необычная, — повторил он и поднял взгляд. — Живёшь одна в лесу. С волком. Варишь зелья. Носишь браслет знатной женщины. –– он помолчал и добавил: –– И лечишь магией.

Последние слова ударили, как плетью. Внутри жила надежда, что он забыл, подумал, что показалось… Он плохой был тогда. Но нет.

Я медленно опустила ложку.

— Ты... помнишь?

— Конечно, помню, — в его голосе прозвучала твёрдая уверенность. — Как такое забыть? Тепло с твоих пальчиков текло в рану, и боль отступала.

Я сжала кулаки под столом. Проклятье. Я надеялась, что жар сжёг воспоминания. Что сказать? Отрицать бесполезно.

— Я спасла тебя. Если хочешь, подарила тебе вторую жизнь. Поклянись, что никому не скажешь.

— Не бойся, — тихо произнёс Сигульд. — Я никому не скажу. Это твоя тайна, Эйрин. И я её сохраню.

Я подняла на него глаза. Во взгляде удивительных глаз не было ни насмешки, ни жадного блеска. Быть может, и не скажет. Но и не поклялся.

–– Я не из тех, кто платит предательством за доброту, птичка.

Мы смотрели друг на друга, и только огонь потрескивал в повисшей тишине. С губ сорвалось тихое:

— Спасибо.

— Это тебе спасибо, птичка.

И снова молчание. Неловкое. Тяжёлое.

— Мне нужно вернуться на ту поляну, — вдруг сказал Сигульд. — Где ты меня нашла.

Я вздрогнула, выходя из оцепенения:

— Зачем?

— Оружие, — пожал он плечами. — Меч, щит. Они остались там. Без оружия воин — не воин. Да и пока я тут, всё может случиться.

Я нахмурилась:

— Ты ещё слаб. Рана только затянулась.

— Всё хорошо, Эйрин, — упрямо сказал Сигульд. — Твои ручки чудесно меня подлатали. И мне нужен мой меч.

В голосе столько твёрдости и таких интонаций, что сразу понятно — спорить бесполезно. Ох, не простой ты воин. Ты командовать привык и говорить так, чтоб твои приказы выполняли.

— Хорошо, — киваю, вздохнув. — Но я пойду с тобой. Без меня ты то место не найдёшь. Даже если я направление дам, легко можешь промахнуться. Да и вдруг тебе плохо станешь? Бегать по лесу искать тебя я точно не буду.

Уголок его губ дрогнул:

— Не будешь?

Я только фыркнула и поднялась из-за стола.

*****

Мы быстро идём по лесу почти час. Сигульд то и дело посматривает на меня. Рядом трусит Вульф, растворяясь иногда между деревьями, и бесшумно появляясь снова, как лесной дух.

–– Как же ты меня тащила? –– выдаёт Сигульд вопрос, который давно крутится у него на языке.

Но больше свои секреты не выдаю.

–– Как-то тащила, –– пожимаю плечами. –– Весь зад себе об кочки отбила.

–– Зад отбила? –– хохочет Сигульд. –– Придётся лечить.

От его слов кровь приливает к щекам. Я не успеваю что-то придумать в ответ, впереди появляется поляна с мертвецами. Снег занёс их тела, и сейчас только очертания фигур видны под белым саваном.

Сигульд останавливается и цепким взглядом окидывает место побоища.

–– Постой тут, птичка. Не ходи за мной. Не надо тебе видеть.

А дальше у меня глаза расширяются от удивления. Сигульд двигается, как дикий зверь. Он становится частью леса. Мягко и быстро он обходит поляну и скрывается дальше в лесу.

Я стою, как сказали. Смотреть на мёртвых –– не то, что мне нравится. Но Вульф обходит поляну по дуге и тенью следует за викингом.

Оба возвращаются быстро. За спиной Сигульда торчит резная рукоять меча. В руках –– датский топор с длинной деревянной ручкой, на поясе появился сакс –– длинный боевой нож, а в руках –– деревянный щит с кожаной окантовкой и крепким умбоном.

Выглядит он так, что я бы предпочла спрятаться, чем встать у него на пути. Красивый, мощный и устрашающий. Единственный выживший… И почему-то мне кажется, что всеми видами оружия он прекрасно владеет.

Домой возвращаемся по своим же следам. Вульф окончательно нас покинул –– ушёл на охоту.

Сигульд хмурится:

–– Если меня будут искать, придут к нам, как по ниточке.

Я поднимаю голову и всматриваюсь в серое небо.

–– Не придут. Скоро сильный снег пойдёт и скроет всё. Не переживай.

Сигульд тоже поднимает голову, пожимает плечами, но не спорит.

В доме он ставит у двери меч, топор и щит, выходит на улицу. А я тянусь к мечу. Отец всегда говорил: хороший клинок не тянет вниз, он ждёт движения. Этот — ждал. Отмечаю машинально, что баланс смещён к рукояти.

Тяжёлое навершие украшено серебряной насечкой — тонкой, плотной, без лишнего блеска. Я провела пальцем по орнаменту –– переплетение в зверином стиле. Линии текут, сцепляются, распадаются, и вдруг я вижу молот.

Это не те примитивные подвесы, которые мы поднимали из слоёв в Бирке. Это символ, талантливо вписанный в композицию. Широкие «плечи», короткая «рукоять». Сдержанность и уверенность.

Я прищурилась.

По бокам, в серебряной вязи, проступили головы птиц. Два ворона со склонёнными головами, будто наблюдающие.

Я медленно выдохнула. Отец бы сказал: «Род, который ассоциирует себя с Одином, претендует не только на силу, но и на знание».

Мой взгляд скользит ниже. На гарде — руна Феху… И снова голос отца: «Первичная ценность — скот, богатство, владение. Основа власти в раннескандинавском обществе». Руна не бросалась в глаза. Но её вырезали осознанно.

Сталь клинка светилась глухо. Никакой показной роскоши. Всё — функционально. Всё — продумано. Это не юношеский меч. И не вещь для хвастовства. Это родовой клинок.

Сила Тора — в форме молота.

Притязание на мудрость — в воронах.

И прямое заявление о праве владеть — в Феху.

Я провела кончиками пальцев по руне, чувствуя холод металла.

Если бы я увидела этот меч в музейной витрине, я бы долго не отходила. Сделала бы десятки фотографий, спорила бы о датировке, о региональной школе орнамента, о социальном статусе владельца…

Дверь распахнулась. С лёгкого морозца в дом шагнул Сигульд и замер. Он смотрит на меч в моих руках. Плавно забирает у меня оружие и снова ставит в угол.

А дальше его рука обхватывает моё запястье, и я оказываюсь прижатой к сильному, дышащему силой телу.

–– Зад, говоришь, отбила?..

-------------

Бесценные, приглашаю вас в историю

Марины Индиви и Ксении Литы!

Проклятие адмирала Севера

Его сердце — лед Севера. Ее приход — пламя перемен.





Глава 16.


Я задыхаюсь. Моя грудь впечатывается в его, и сквозь ткань платья я чувствую каждый бугорок мышц. От этих ощущений волна жара прокатывается с головы до ног и ложится тёплым комом внизу живота. Дыхание сбивается.

— Сигульд...

Он не даёт договорить. Вторая рука вплетается в мои волосы, властно тянет голову назад, заставляя подставить губы.

И он целует… Жёстко. Требовательно. Голодно.

Его губы захватывают мои, не спрашивая разрешения. Берут то, что хотят. Язык толкается в рот, и я задыхаюсь от этого напора.

Я пытаюсь оттолкнуть его — упираюсь ладонями в грудь. Но это как пытаться сдвинуть гору. В ответ он целует ещё жарче. Ещё требовательнее. Отрывается только, чтобы подхватить меня на руки. Так легко, будто я пушинка. В три шага оказывается у кровати.

— Сигульд... подожди...

— Прости, птичка, не могу.

Я пытаюсь подняться, но он накрывает меня собой. Тяжёлый. Горячий. Сильный.

— Ты хотела этого, — рычит он мне в шею, целуя, покусывая кожу. — С того самого момента, когда впервые коснулась пальчиками моего тела.

— Я не... — пытаюсь возразить я, но он закрывает мне рот поцелуем.

Его руки повсюду. Срывают моё платье, его одежду. Кожа к коже… От острот ощущений шумит в голове. А его руки изучают тело. Захватывают.

— Моя, — шепчет он между поцелуями. — Ты моя, Эйрин.

Я дрожу под ним. От страха и… от желания. Тело горит огнём там, где он касается.

«Остановись! Он уйдёт! Твоё сердце будет разбито!», — кричит разум. — «Это безумие!»

Но тело уже не слушает. Чёрт… да! И тело выгибается навстречу его рукам. Хочет ещё. Хочет больше, бесстыднее, жарче.

— Ты боишься, — рычит он мне на ухо. — Но дрожишь не от страха, птичка. Ты хочешь меня так же, как я тебя.

Он целует меня снова и снова — жёстко, лишая меня последних сомнений.

— Сигульд...

— Не бойся, — его голос становится чуть мягче. Он целует мой лоб, щёки, губы. –– Твои глаза не врут. Ты хочешь меня.

И это правда. Я хочу. Несмотря на страх. Несмотря на то, что знаю — будет больно.

Мне нравится чувствовать его силу. Хочу, чтобы эти сильные руки держали меня. Хочу слышать, как он шепчет моё имя.

— Да, — выдыхаю куда-то ему в плечо.

И он резко входит в меня. Боль прошивает тело, впиваюсь ногтями в его плечи.

— Тише, — шепчет он, замирая. Его руки гладят мои волосы. Губы подхватывают слезинки, выкатившиеся из глаз. — Дыши, птичка. Просто дыши.

Он жарко целует меня, отвлекая от боли. Руки гладят плечи, бёдра. Сигульд ждёт, пока я привыкну.

А потом начинает двигаться.

Сначала медленно, осторожно. Потом быстрее. Сильнее.

— Моя Эйрин, — рычит он.

Боль отступает. Приходит что-то другое. Жар. Напряжение, растущее внизу живота.

Он –– мой маяк в урагане страсти. Чувствую, как под руками перекатываются мышцы. Как он весь напряжён, как сдерживается, чтобы не быть слишком грубым.

Его губы на моих. Руки впиваются в бёдра. Он весь — сила, мощь, неудержимая страсть.

— Эйрин... — рычит он моё имя.

Он толкается ещё раз — глубоко, жёстко. И замирает, содрогаясь надо мной.

Я лежу, не в силах пошевелиться. Тело превратилось в желе. Между ног больно.

Сигульд рядом. Тяжело дышит. Рука лениво поглаживает мой живот.

Он притягивает меня к себе, и я оказываюсь у него на груди. Слышу, как сильно бьётся его большое сердце.

— Больно? — спрашивает тихо и проходится по волосам рукой.

— Да, — отвечаю честно.

— Это пройдёт, — его рука перебирает пряди моих волос. — В следующий раз будет только хорошо. Я обещаю, я подарю тебе много-много сладких моментов, птичка. Ты будешь кричать моё имя.

«В следующий раз», — эхом отзывается в голове.

Будет ли следующий раз?

Но сейчас он здесь. Держит меня, стараясь быть нежным. Дышит в мои волосы.

И я позволяю себе не думать о завтра.

Хотя бы сейчас…

---------

Друзья! Приглашаю вас в историю

Айлин Лин и Мии Лавровой

Одна жизнь на двоих





Глава 17.


Я снова просыпаюсь одна.

Рядом пусто, хотя помятая подушка и тепло под одеялом говорят — он был здесь совсем недавно.

Поворачиваюсь на бок и морщусь. Между ног ноет. Напоминает о вчерашнем. О его руках. Губах. О том, как он...

Улыбаюсь и качаю головой, прогоняя образы. Это точно не тот опыт, который мне хотелось бы пережить ещё раз.

В очаге –– трещат поленья. Сигульд подбросил. Рядом с очагом –– пустая шкура. Вульфа нет. Он так и не вернулся.

Странно. Волк всегда возвращался к рассвету. Всегда.

Тревога шевельнулась в груди. Что, если что-то случилось? Что, если он ранен? Или...

«Перестань», — одёргиваю себя. — «Вульф не щенок. Он справится».

Но тревога не уходит.

Встаю, набрасываю платье. На широкой полке в углу в ряд стоят пузатые склянки с зельями. Переставляю их и беру два.

Первый — тёмно-зелёный, пахнет горько. Запретное зелье. То, что Ранвейг научила меня варить, когда пошла первая кровь. «Чтобы не было детей, когда не нужно», — говорила она. До этого дня я никогда им не пользовалась. Но пришло и моё время. Правда, действовать оно начнёт только к вечеру. А то, что было сегодня ночью… Пусть боги решат.

Открываю деревянную пробку, пью залпом. Морщусь. Вот же гадость.

Второй — светлый, с запахом мяты и ромашки. Заживляющее. Чтобы всё быстрее прошло. Пускаю магию в зелье. Пью и его. Вот и себя подлечила.

Ставлю пузырьки обратно. Надо будет побольше зелий наварить, чтобы продать в ближайший базарный день.

С улицы доносится странный звук, я спешу открыть дверь. Холодный воздух бьёт в лицо. Прислоняюсь плечом к косяку, смотрю во двор.

И замираю. Посреди двора, на утоптанном снегу, стоит Сигульд.

В одних штанах и сапогах. Белые волосы собраны на затылке в низкий хвост. В руках — меч.

Он тренируется, а на снегу поодаль лежит Вульф, заснеженная морда на лапах. Спокойно наблюдает жёлтыми глазами, будто это его новое развлечение — смотреть, как викинг машет железом силы.

Я не могу отвести взгляд от его сильного, скульптурного тела.

Сигульд движется как... как вода. Нет, как ветер. Быстро, плавно, смертельно. Меч в его руках живой. Он рассекает воздух, блестит на солнце, поёт высоким звоном. Клинок продолжает его руку. Он –– часть воина.

Взмах. Разворот. Выпад.

Мышцы на спине перекатываются под кожей — плавно, красиво, как волны. Плечи напряжены. Руки — каменные. Каждое движение точное, выверенное.

Он атакует невидимого врага — шаг вперёд, удар сверху вниз. Мышцы живота сжимаются. Татуировки на груди и боках будто оживают, танцуют вместе с ним.

Разворот. Блок воображаемого удара. Контратака.

Бёдра напрягаются. От тела Сигульда поднимается пар. Он весь раскалён, как кузнечный горн.

Ещё взмах. Ещё. Быстрее. Сильнее.

Я сглатываю. Во рту пересохло.

Это не тренировка. Это танец смерти. Красивый. Завораживающий. И очень опасный.

Он останавливается. Замирает на несколько секунд и опускает меч. Дышит тяжело, глубоко. Грудь поднимается высоко. Хрустальные капельки пота стекают по груди, по животу…

А у меня внизу живота приятно щекочет. Становится тепло. Я прикусываю губу, усмехаясь сама себе.

«Ай-ай-ай, Эйрин… Распутная девчонка…» Но отвернуться не в моих силах. Я пожираю его тело глазами, когда он идёт к кадке с водой, кулаком разбивает тонкий слой льда — одним точным ударом.

Сигульд зачерпывает полную шайку воды, поднимает над головой, и я замираю. Сумасшедший! Дёргаюсь остановить его, но он уже опрокинул ледяную воду на себя. Она течёт по белым волосам, по лицу, шее, плечам. Живыми ручейками стекает по груди и животу. Пар валит от разгорячённого тела густым облаком.

Вульф презрительно фыркает и мимо меня протискивается в дом. Для него шоу закончено, а Сигульд мотает головой из стороны в сторону, заставляя капли воды разлетаться во все стороны, сверкать бриллиантами на солнце.

Он поднимает глаза — и видит меня. Щурится и улыбается. Медленно и осторожно, как хищник к добыче, идёт ко мне.

Я не двигаюсь. Стою, прислонившись к косяку, и смотрю, как он приближается. Улыбка растягивает губы, хотя я очень пытаюсь быть серьёзной. Но разве можно?

Вот он –– мокрый, полуголый, прекрасный.

Сигульд останавливается прямо передо мной.

— Доброе утро, птичка, — голос низкий, хриплый.

— Доброе, — выдавливаю я.

Он кладёт руки мне на талию. Мокрые, холодные от воды руки. Миг, и прижимает меня к себе, к мокрому телу.

Взвизгиваю:

— Ты холодный!

— Вот и согреешь, — усмехается он и целует.

Его губы горячие. Контраст обжигает. Я всхлипываю в поцелуй, но он только крепче прижимает меня к себе. Мокрая грудь впечатывается в мою, и ткань намокает мгновенно.

Я хватаюсь за его плечи — мокрые и скользкие. Пытаюсь оттолкнуть. Или притянуть ближе? Сама не знаю.

Вульф где-то сзади презрительно фыркает.

Сигульд оставляет мои губы в покое, заглядывает через плечо:

— Ревнуешь, зверь? –– а потом теснит меня в дом, закрывает дверь и снова целует.

— Моя маленькая, дерзкая птичка, –– шепчет в губы.

Я целую его в ответ — жадно и отчаянно.

В котле бурлит вода, выливаясь за бортики. Дрова шипят, напуская пара в дом, и я нехотя разрываю поцелуй.

Пока я готовлю ячменную кашу, Сигульд одевается, осматривает трофеи с поляны.

Наконец, мы усаживаемся за стол. От мисок идёт ячменный аромат. Сигуль берётся за ложку, но не спешит.

–– Эйрин, мне надо будет уйти…





Друзья, приглашаю вас в следующую историю нашего моба!

Арина Теплова

Ярослава. Царица Сибирии





Глава 18.


— Эйрин, мне надо будет уйти…

Спокойно смотрю ему в глаза.

— Я знаю.

Сигульд сдвигает брови к переносице. Между ними залегает глубокая морщинка. Это не тот ответ, которого он ждал.

— Ты не поняла, птичка, — говорит тихо. — Я не могу сейчас взять тебя с собой. Мне надо вернуться в клан и разобраться с предателями. На меня напали мои же воины... Все мои верные друзья остались там, на поляне, заметённые снегом. Кто напал — тоже. Никто не ушёл. Но в клане остались те, кто всё это задумал. Я должен вернуться и разобраться.

— Я понимаю, — говорю ровно. — Иди. Разве я держу тебя, воин?

Он смотрит на меня, щурится.

— Вот так просто?

— А чего ты ждал?

С его губ слетает короткий смешок. Сигульд качает головой.

— Ты самая удивительная девушка, что я знал. Хотя бы спросишь: «Ты вернёшься?»

Ах, вот что нас волнует. Смотрю на него, улыбка сама растягивает губы.

— А ты вернёшься?

Тишина. Он смотрит на меня долго. Тёмно-синие глаза темнеют ещё сильнее.

— Конечно, вернусь. Ты моя, птичка. Ты в моём доме будешь.

Вздыхаю тихо. Вот он — час истины.

— Твоя кто?

Сейчас его молчание давит, хотя я ни на что не рассчитывала. То, что я спасла раненого мужчину и переспала с ним, ещё не значит, что он должен жениться на мне.

— Моя женщина, — произносит наконец. И голос его звучит твёрдо. Спасибо и на этом, но это не статус в клане.

Киваю.

— Я так и думала.

Он хочет что-то сказать, но я поднимаю руку.

— Не надо, Сигульд. Я буду ждать. Ты иди. Разбирайся спокойно. Сколько дней пути до твоего клана?

— На добром коне — семь дней. По зимней дороге, если не гнать, — десять. А я буду идти…

Далеко. Другие земли. Чужой клан.

Сигульд тянется через стол и накрывает мою руку мозолистой ладонью.

— Эйрин, тебе не место одной в лесу. Я удивлён, что ты до сих пор живёшь вольно одна. Ты красивая, и твои… умения — это ценная добыча. Волка можно убить. Он не бессмертен. От стрел его шкура не спасёт. Мой клан живёт рядом с фьёрдами. От их красоты захватывает дух. Я дам тебе защиту, кров, еду. Всё, что положено знатной девушке. Ты будешь в безопасности. Никто тебя не посмеет обидеть. Даже косо никто не взглянет.

Смотрю на него, и в душе разливается боль. Он говорит это искренне, по-своему. Кров. Еда. Защита. Знатная девушка. Но не жена. Не невеста.

Улыбаюсь. Медленно киваю.

— Конечно, Сигульд. Ты иди. Я подожду. Не переживай за меня. Я дождусь. Ешь. А то совсем остынет, — указываю ему глазами на миску с кашей.

Он тяжело вздыхает и берётся за ложку.

— Мне тревожно за тебя.

И тут меня разбирает смех.

— Это ты валялся в лесу умирающим, а не я. Никто не знает, какую нить выпрядет Скульд*, даже когда Урд* всё уже решила. Не беспокойся, воин. Иди и делай, что должен.

Сигульд снова вздыхает и отправляет в рот ложку с кашей. А я думаю, что вот и пришло мне время уходить отсюда.

Сигульд, конечно, прав. Ранвейг перед смертью говорила мне, чтобы я не засиживалась здесь. Что рано или поздно ярл Рагнвальд Каменное Сердце захочет прибрать меня к рукам, и тогда я стану собственностью его клана. За моей спиной нет отца, нет рода. Никто не заступится, не встанет на защиту. Хорошо, если Рагнвальд отдаст меня замуж за одного из своих воинов. А может, просто так держать для личных утех… Тогда лучше смерть.

Пока жива вёльва их клана, я в относительной безопасности. Относительной… Но она стара. Её нити судьбы уже тихо звенят. Скоро, совсем скоро норны обрежут её, и тогда…

— О чём задумалась, птичка?

Я вздрогнула. Слишком далеко ушла в своих думах.

— Жаль, что ты так быстро уходишь, — дарю ему улыбку и опускаю взгляд на стол.

Сигульд поднимается, обходит стол, за подмышки вздёргивает меня с лавки.

— Я побуду ещё несколько дней. И ты будешь очень занята, маленькая, дерзкая птичка.

От его слов жар приливает к щекам. Он впивается в мои губы почти болезненным поцелуем с тем самым напором, что не даёт шанса улизнуть. От касания горячих губ внизу живота приятно потянуло. Ну, ясно же, чем я буду занята…

------------------

*Норны — три женщины судьбы в скандинавской мифологии. Считается, что они прядут нити жизни каждого человека и в нужный момент могут их оборвать.

Урд — прошлое

Верданди — настоящее

Скульд — будущее

Они решают, что было, что происходит и что будет.





Друзья! Зову вас в следующую захватывающую историю!

Налерма Эмиль

Отпетая засланка для конунга-завоевателя





Глава 19.


Сигульд собирался уйти через два дня. Остался ещё на три.

Он словно оправдывался сам перед собой: то рана ещё даёт о себе знать, то дорога долгая, и надо сил набраться, то он ещё не всё сделал, что хотел. Я не спорила. Мне не хотелось, чтобы он уходил. За два последних года в этом доме впервые жил кто-то ещё, кроме меня и Вульфа, и мне это нравилось.

Дому тоже нравилось, потому что руки у Сигульда не простаивали. За эти дни он нарубил столько дров, что мне хватило бы до самой весны. Починил крюк в очаге — тот давно ходил криво и грозил в самый неподходящий момент сбросить котёл прямо в огонь. Подтянул расшатавшиеся ножки стола. В доме появился мужчина, который всё делал молча, основательно, с той спокойной уверенностью человека, который умеет всё — и биться, и по хозяйству управляться.

Я наблюдала и думала, что в другой жизни из него вышел бы отличный муж. И я бы его любила.

Но в этой жизни он уходит.

Последнее наше утро выдалось серым и тихим. По лесу стелился густой туман, и в воздухе висела та особая зимняя тишина, когда лес словно затаил дыхание. Сигульд одевался не спеша, и я стояла у стола, опёршись на него ладонью, и смотрела.

Его движения были привычными и уверенными, никакой суеты. Подхватил нагрудник, пристроил на плечи, застегнул ремни — ловко, не глядя, пальцы сами нашли пряжки. Перепоясался, проверил сакс на поясе. Взял меч и отправил его в ножны одним плавным привычным движением, каким, наверное, делал это тысячу раз. Забрал белые волосы назад и заплёл в косу, чтоб не мешали двигаться по лесу, — быстро, без зеркала, как умеют только те, кто подолгу живёт в походах.

Вот и всё. Передо мной стояла машина для убийства, а не тот человек, что все эти дни ел мою кашу, чинил мой стол и дарил жаркие ночи, полные любви.

Сигульд был готов идти, но не уходил. Стоял и смотрел на меня, будто что-то держало его, не отпускало.

Я чуть улыбнулась и протянула ему холщовую сумку, в которую собрала сушёное мясо и ячменные лепёшки.

— Тебе пора, воин. Иди.

Он в два шага оказался рядом, взял моё лицо в ладони и поцеловал — глубоко, неторопливо, словно хотел забрать с собой что-то, что нельзя унести в котомке.

— Я вернусь, — сказал, отрываясь от губ, но не выпуская из рук. — Скажи, что будешь ждать. Обещаю, я быстро разберусь с кланом и вернусь. Не успеешь заскучать, птичка, как я с отрядом буду уже здесь.

— Хорошо, — согласилась я тихо.

Он всё ещё держал моё лицо в ладонях, и я потянулась, провела кончиками пальцев по его щеке — почувствовала тепло кожи, жёсткую щетину. И в этот момент что-то случилось.

Картинка вспыхнула перед глазами — яркая, как удар молнии. Сигульд с окровавленным мечом в руке. Лиц тех, кто стоит против него, я не вижу — только их тени. Он движется стремительно и точно, и тени падают одна за другой. А потом всё подёргивается серебристым туманом, и на его голове золотом вспыхивает венец.

Нет, я знаю, что в этом мире ярлы не носят венцов. Символ власти здесь — отличное оружие, меч или боевой топор, который передают по роду от отца к сыну. Но в том, что я видела, разум ни при чём. Золотой свет вокруг его головы в моём видении означал победу. Полную. Заслуженную. Он будет править, станет ярлом…

Картинка погасла так же быстро, как вспыхнула. Я сморгнула марево.

— Ты победишь, — сказала тихо. — Всё у тебя будет хорошо, воин. Я знаю.

Сигульд чуть отстранился, посмотрел на меня острым взглядом и прищурился.

— Ты… не только лечишь? Ты видела?

Я покачала головой и улыбнулась. Незачем ему знать всю правду. Он и так знает слишком много.

— Нет. Просто чувствую.

Он смотрел на меня ещё одну долгую секунду, хотел что-то понять. Потом кивнул. Поверил — или сделал вид, что поверил.

На улицу мы вышли вместе. Вульф сидел у крыльца и щурился на почти белое небо с таким видом, будто провожать было ниже его достоинства, но всё равно пришёл.

Сигульд сделал два шага и остановился, а у меня внутри всё сжалось от тоски ожидания грядущего одиночества. Как и он, я не хочу, чтобы он уходил. Хочу, чтобы остался, чтобы мы жили в этом доме до конца нашей жизни и умерли в один день. Наверное, это смешно. Сказка. Я поднимаю выше подбородок. Сказки бывают очень страшными и злыми, Эйрин!

Сигульд возвращается ко мне и целует снова — резко, почти больно, будто злился на себя, что не может уйти.

Он же первым и разрывает наш последний поцелуй, оставляя на губах сладкий привкус мёда. Сильные пальцы обхватывают мои скулы, тёмные воды моря его глаз затягивают, не отпускают.

Я медленно снимаю его руки с лица. Мне невыразимо больно. Так, будто режут душу по живому.

— Иди, Сигульд. Не надо долгих прощаний. Делай, что должен.

Он нехотя отступает на шаг.

— Я вернусь за тобой. Слышишь? И всё равно заберу, даже если ты не захочешь. Ты моя, Эйрин. Запомни.

Невесело усмехаюсь.

— Иди, воин. Я подожду.

Он отступает ещё на пару шагов, разворачивается и с грацией хищника, как это делает Вульф, бесшумно растворяется среди вековых деревьев, становясь частью леса.

Иди, воин. Только я тебя ждать не собираюсь… Я не твоя…

--------

Друзья!

Для вас припасена ещё одна замечательная история нашего моба!

Ри Даль

Брошенная жена правителя севера





Глава 20.


Несколько дней после ухода Сигульда я не позволяла себе думать. Руки работали сами — перебирали травы, резали, рвали, смешивали. Я варила отвары и настои, набивала холщовые мешочки сборами от кашля, от боли в животе, от бессонницы. Раскладывала по склянкам густые мази. Всё щедро сдабривала магией. Вульф лежал на шкуре у очага и наблюдал за мной жёлтыми глазами — молча, как умеют только звери и очень мудрые люди.

К концу третьего дня котомка раздулась так, что я едва подняла её с пола. Охнула… Ничего. Дотащу. Не впервой.

На торг я пошла одна. Вульф проводил меня до края леса, потоптался, глядя вслед, и растворился, словно дух между деревьями. Он не любил людские места — слишком много чужих запахов, слишком много шума. Лес — его мир, и там он ждал меня.

Пришла я рано, пока народ ещё только подтягивался к рядам. Расстелила холстину. Товар разложила аккуратно — каждая склянка на своём месте, каждый мешочек подписан узелками, как учила Ранвейг.

Расхватали всё. Быстро, жадно, почти не торгуясь. А ещё я давала советы, отвечала на вопросы. Работа. Привычная, понятная работа, за которой не надо думать ни о чём другом. Расплачивались со мной кусочками серебра, странными монетками, добытыми в дальних плаваниях, тканью, мёдом, сушёным мясом.

Когда последняя склянка нашла хозяина, я затянула пустую котомку и выпрямилась, разминая поясницу. Вот и всё. Можно уходить.

— Вёльва Эйрин...

Я обернулась.

Передо мной стоял Агвид — старший из дружинников ярла, широкоплечий, с рыжей бородой, которую он заплетал в две косицы. Я знала его давно, с тех пор как впервые пришла на торг. Он каждый раз покупал у меня мазь от боли в суставах для своей матери и всегда торговался — не потому что жалел платы. Просто ему нравилось со мной болтать.

Сейчас он не торговался. Смотрел серьёзно, чуть виновато.

— Здравствуй, Агвид.

— Ярл Рагнвальд зовёт тебя к себе.

Внутри что-то холодно сжалось. Отказать ярлу нельзя. Все это знают.

— Зачем?

Агвид пожал могучими плечами.

— Поговорить хочет.

— Хорошо, — кивнула спокойно, хотя сердце застучало в висках. — Пойдём.

Дом ярла — выше всех. Шагов тридцать в длину, не меньше — и стоял дом, как корабль на суше. Стены слегка изгибались, конёк крыши тянулся высоко, а на торцах — резные головы зверей, потемневшие от времени и непогоды. Брёвна обиты широкими досками, пазы законопачены мхом и смолой. Добротно. Основательно. На века.

Внутрь меня ввели через низкие двери, окованные по краям полосами железа.

После серого зимнего света глаза несколько секунд привыкали к густому сумраку. Вдоль стен — широкие лавки, покрытые шкурами и шерстяными накидками. Над лавками — мечи, топоры, щиты с облупившейся краской и новые, нетронутые. Копья в пучках у столбов.

Посередине — длинный очаг, вытянутый во всю залу. Огонь горел жарко, дым уходил в отверстие под коньком, но часть его всё равно оставалась внутри, стелилась под потолком сизой пеленой. От этого в доме пахло смолой, горелым жиром и чем-то кислым — старым пивом, пролитым много раз на земляной пол.

По обе стороны от очага — столы. Длинные, грубые, с выщербленными столешницами. А за ними сидят мужчины, что-то пьют, над чем-то смеются. Гул их голосов стихает, когда я захожу. Киваю сразу всем, и тут же чувствую тяжёлые оценивающие взгляды.

В дальнем конце зала, на возвышении стоит кресло — резные подлокотники, высокая спинка. Сейчас оно пустое.

Агвид кивнул мне — жди — и скрылся за боковой дверью. Мне неуютно стоять здесь и ждать под прицелом глаз мужчин. Нет, я не боюсь. Меня никто не тронет. Я — своя. Просто неуютно.

Ярл, высокий, широкоплечий, с седыми волосами ниже плеч, вышел из боковой двери, сел на «трон» и поманил меня рукой поближе.

— Здравствуй, лесная вёльва.

— Будь здоров, ярл Рагнвальд.

— Не страшно тебе одной в лесу жить?

Голубые глаза вцепились взглядом в моё лицо.

— Чего мне бояться? Нет. Мне спокойно в моём доме.

Агвид хмыкнул. Уж не с его ли лёгкой руки это моё «свидание» с главой клана?

— Мне тревожно за тебя, — продолжил ярл. — Пока жива была Ранвейг, я смотрел на вашу жизнь сквозь пальцы. Но сейчас я хочу, чтобы стала частью клана.

Я сглатываю. Мне нужно сохранить спокойствие. Не спорить. Не отказывать. Выиграть время.

— Благодарю за заботу. Но у меня нет здесь дома. Мой дом — в лесу.

Ярл усмехается.

— И тут тебе дом справим, не беспокойся. Кто-то должен заменить старую Астрид. Где мне искать новую вёльву? Да и зачем, когда ты под боком.

— Я не ровня Астрид, ярл Рагнвальд. Я не вижу, как она. Я просто травками лечу.

Ярл расхохотался.

— Смотри, Агвид, какая скромница. А скажи, не пора ли тебе замуж, вёльва?

Вот теперь меня передёргивает. Рагнвальд сразу решил все вопросы закрыть, чтоб два раза не дёргаться.

— Вёльвы замуж не выходят… — говорю чуть слышно.

Ярл подаётся вперёд.

— Так ты и не вёльва. Сама ж сказала.

В доме повисла тишина. Слышно только, как за стеной плачет ребёнок. Ярл умён. Он пытается поймать меня. И каждое моё слово только глубже затягивает меня в ловушку.

— Ярл Рагнвальд, я рождена свободной женщиной. Я могу сама выбирать свою жизнь.

— Хм… — ярл огладил бороду. — Так-то оно так. Только домишко твой стоит на моей земле. С Ранвейг у меня был уговор. А с тобой — нет, — палец с огромным серебряным перстнем ткнул в меня. — Ты живёшь на моей земле, вёльва. Торгуешь на моей земле. Так почему споришь со мной, выказывая неуважение?

Мне остаётся только опустить глаза в пол.

— Прости мою глупость, ярл Рагнвальд.

— Так-то лучше, — ярл откинулся на спинку трона. — Но я готов дать тебе время. Подумай, когда будешь перебираться. Только не затягивай. Твои руки нужны клану. Да и Агвид по тебе скучает…





----------

Друзья!

Ещё одна история ждёт вашего внимания!

Алина Углицкая

Женщина Ярла





Глава 21.


Невольно бросаю взгляд на Агвида. Он согнутым указательным пальцем оглаживает усы. Вот к чему весь этот разговор. Умён ярл — и замуж меня за своего человека выдать, и личную вёльву в клан заполучить. И буду я до конца дней служить клану под присмотром строгого и уважаемого мужа. Быть может, кого-то такой расклад и устроил бы. Но не меня.

Опускаю глаза в пол и сжимаю зубы, чтобы не ляпнуть ничего лишнего.

— Что молчишь, Эйрин? — давит ярл. — Сколько дней тебе надо для того, чтобы в клан перебраться? Пока поживёшь с Астрид. Как раз и присмотришь за нею. Совсем плохой стала наша старая вёльва. Потом посмотрим. Может, в дом Агвида сразу переберёшься.

Он усмехается, довольный своим планом и моей показной покорностью, а мне больше всего хочется вцепиться в лицо этого властного мужчины и расцарапать его в кровь. А потом и Агвиду наподдать. Они уже всё решили!

— Благодарю тебя за заботу, ярл Рагнвальд. Я постараюсь быстро справиться.

— Вот и хорошо, — ярл поднялся со своего высокого места, спустился ко мне и прошёлся костяшками пальцев по щеке. — Ладная ты девка, красивая. И покорная. Всё, как я люблю. Был бы за тобой род, сам бы на тебе женился, — и бросил уже своему дружиннику: — Агвид, проводи. А ты, Эйрин не вздумай хитрить, — согнутый указательный палец лёг под подбородок и заставил поднять голову повыше. Ярл заглянул в мои глаза. — Собирай свои пожитки и перебирайся. Не заставляй меня ждать. Не то я сам за тобой приду и помогу…

*****

Мы с Агвидом молча идём по поселению. Огромный воин чувствует моё настроение, но я и не собираюсь ничего скрывать. Внутри бурлит и клокочет злость.

Зима на дворе… Самое начало. И хотя здесь нет сибирских морозов, но всё равно холодно. Я хотела подготовиться, как следует, и только потом двигаться в путь. А теперь придётся всё делать быстро. Теперь угрозой мне не только Сигульд со своей золотой клеткой, но и здоровяк Агвид, сопящий за моей спиной. Что уж говорить про ярла Рагнвальда. Хороший он хозяин. Всё в дом…

У кромки леса останавливаюсь и разворачиваюсь к Агвиду.

— Дальше не ходи. Я сама. Меня Вульф ждёт, — в моём голосе нет мягких нот, как и той показной кротости. С Агвидом мне незачем быть вежливой.

Воин поджимает губы, плечи его чуть опускаются.

— Эйрин, я не хотел, чтобы ярл Рагнвальд вот так всё... Я хотел сам к тебе прийти… поговорить, предложить.

Смешно смотреть на то, как теряется этот грозный мужчина. С мечом он явно управляется лучше, чем со словами. Впрочем, ему и не нужно упражняться в риторике в мире, где всё решает сила, а не слово.

— Агвид, совсем не понимаю о чём ты. Ты меня проводил. Спасибо.

Брови Агвида встречаются на переносице, он тянет к моему лицу здоровенную лапищу.

— Эйрин, я не обижу. Тебе хорошо будет со мной.

Но я отступаю.

— До встречи, Агвид. Увидимся.

Разворачиваюсь и, не оглядываясь, быстро ухожу в лес. Хочется кричать и пинать ногами горстки не растаявшего снега. Я хотела уходить недели через две. А теперь у меня нет и недели! Чёрт… Чёрт! Чёрт!

Вульф величественной тенью шагнул из леса и пристроился сбоку.

Почему сейчас? Почему всё случается сразу кучей? Я — молодая девушка. Путешествовать одной — опасно. Даже секретными тропами. Мне придётся идти очень осторожно. А я даже маршрутов не знаю! У знахарки Ранвейг, конечно, не было никаких карт. И сама она не ходила дальше соседних кланов. Да и клан ярла Рагнвальда лежит далеко от большой дороги. Но хорошо, что даже сюда иногда долетают слухи и новости.

Иногда на торг в клан приходили чужаки. Их язык был местным, древним скандинавским, но понять, что они говорят, было трудно. Здесь чуть ли не у каждого клана свой особенный говор. От них-то я и узнала, что в семи днях пути на запад по большой дороге на берегу холодного моря лежит большое поселение, даже город — Хедебю. Правит там конунг Харальд Торвальдссон по прозвищу Железная рука. Город большой, с пристанью. Туда заходят корабли с товаром. Всегда много людей и торг хороший.

Я грустно усмехнулась. Надо же, в той, другой жизни я была с отцом на раскопках в одном таком Хедебю. Мы там много чего интересного находили.

Мне надо туда. Вряд ли ярл Рагнвальд будет меня преследовать. Моё счастье, что я попала в тело вольно рождённой девочки и нашедшая меня Ранвейг не сделала меня своей рабыней. Ярл сказал, что дом стоит на его земле, я его покинула. Пусть делает с домом, что хочет. А на меня он не имеет никаких прав. Я не принадлежу его клану. Главное — уйти подальше за ручей. Там начинаются земли другого клана.

За своими думами я и не заметила, как пришла домой. И сердце защемило при взгляде на ладный, маленький домик. Жаль оставлять его. Но время пришло…

И снова три следующих дня я варю зелья, набиваю мешочки сборами. Достаю запасы накопленного серебра и монет, рассовываю по тайным карманам плаща. Всё придётся нести на себе... Тяжело будет. Ох, тяжело.

----------

Следующая история нашего моба!

Лина Деева

Непокорная жена слепого ярла





Глава 22.


Вот и всё. Осталось дело за малым… Попрощаться с той, которой я обязана моей новой жизнью.

Курган Ранвейг лежал на небольшой полянке в самом сердце леса, там, где земля чуть поднималась над низиной. Небольшой холм, обложенный серыми камнями, — ничего особенного для чужого глаза. Но я знала каждый из этих камней. Я сама укладывала их в тот день, когда клан помогал мне хоронить старую знахарку.

Снег здесь лёг тонким слоем, и трава всё ещё торчала иглами сухих жёстких стеблей. Я остановилась у холма и какое-то время просто смотрела на него, не решаясь подойти ближе.

— Ну вот… — тихо сказала я, наконец. — Похоже, всё-таки ухожу.

Ветер тронул ветви сосен, и они глухо зашумели, будто отвечая мне.

Я опустилась на колени и положила на камни небольшой пучок из сушёного чабреца и горькой полыни. Последний сбор этого года. Ранвейг всегда говорила, что эти травы лучше других отпугивают дурные сны и злых духов. Пусть женщина, что спасла меня, спит спокойно.

— Ты ведь знала, да? — усмехнулась я без веселья. — Что так всё и закончится.

Я провела ладонью по одному из камней, сметая хрупкие снежинки, склонилась и коснулась лбом обжигающе холодной поверхности.

Сколько лет мы прожили вместе? Десять… Для Ранвейг я была просто найденышем, которого однажды принесли в её лес умирать. Она могла продать меня, могла сделать служанкой… или просто пройти мимо, когда мы с Вульфом умирали.

Но ничего из этого она не сделала. Наоборот, она учила меня, как свою дочь. Показала тайные тропы. Дала крышу над головой.

— Спасибо тебе, вёльва Ранвейг, — прошептали мои губы. — Пусть Хель будет добра к тебе… мама. Быть может, в другой жизни мы снова встретимся. Я обязательно помогу тебе…

Вульф тихо подошёл и сел рядом, положил голову мне на колено. Он тоже понимал, что значит это место. И тоже прощался. По-своему.

Я поднялась.

— Всё. Пора.

Холодный северный ветер подхватил полу моего плаща, забрался под длинную юбку и лизнул кожу ледяным языком. Запахнув плащ, я сделала шаг от кургана и обернулась ещё раз.

— Прощай, Ранвейг. Ты всегда будешь жить в моём сердце.

Ветер снова прошёлся по верхушкам сосен. Я проследила за могучими ветками, качнувшимися в едином порыве. Что ж, Ранвейг тоже сказала мне последнее «прощай».

*****

Друзья мои! Сегодня замечательная возможность познакомиться с моей книгой "(Не)принцесса для огненного дракона. Сегодня в честь праздника замечательная скидка 30%. Присоединяйтесь и наслаждайтесь чтением

*****

Остался ещё один сложный разговор. Я снова присела. На этот раз перед Вульфом, взяла в ладони его огромную морду. Волк недовольно зарычал, но я не убрала руки. Заглянула в его умные глаза.

— Вульф, мне надо идти, но ты можешь остаться. Этот лес — твой дом. Я знаю, ты меня понимаешь. И я даю тебе выбор. Я не знаю, как и где буду жить. Не знаю, куда дойду и будет ли там мне счастье. Но ты можешь остаться.

Волк внимательно вглядывался в мои глаза. Резким движением головы сбросил мои руки, презрительно фыркнул и ткнулся мокрым, холодным носом мне в грудь, заставляя упасть на зад, и аккуратно прикусил огромными клыками руку.

Понятно. Своим глупым разговором я обидела благородного зверя. На душе стало чуточку светлее. Мой волк со мной.

Что ж… Я поднялась, поправила ремень тяжёлой сумки и пошла на запад…

*****

К вечеру следующего дня по толстому, покрытому зеленоватым мхом стволу поваленного дерева я перешла совсем маленькую речушку. Сейчас, зимой, она совсем обмелела и больше похожа на большой ручей. Такие речушки, как пёстрые ленты на огромной карте, часто делят владения кланов.

Вот я и на земле клана Ульвара. Я думала, что смогу пройти весь путь по лесу, но ночевать на стылой земле, даже когда рядом тёплый бок волка, — то ещё удовольствие. Я устала и замёрзла.

Кажется, я переоценила свои силы, и мне придётся зайти в поселение клана Ульвара. Надеюсь, ярл Рагнвальд ещё не кинулся меня искать, и там я не встречу кого-то из его дружинников. А то, что вёльва зашла погреться, дело вполне себе нормальное. Никто не откажет.

Утром Вульф остался в лесу, а я зашагала к выходу из леса. В поселении меня встретили радушно. У ярла разыгрался кашель, и никак не хотел проходить. Мой сбор от простуды сотворил чудо, и у ярла впервые за долгое время успокоилась боль в груди. Меня вкусно и сытно накормили горячей кашей и жареным мясом.

— Куда ж ты зимой путь держишь, Эйрин? — жена ярла, красивая, статная женщина, поставила передо мной кружку с травяным чаем.

Вот здесь надо подумать, как правильно ответить.

— Я обещала старой Ранвейг навестить курганы её семьи. Сейчас самое время. Работы мало. Трава вся собрана и высушена. Можно и в гости сходить. Они лежат за большой дорогой.

— Ранвейг… — задумчиво повторила за мной Лагерта. — Да будет Хель к ней милостива. Странные вы, вёльвы.

Я улыбнулась. Эта милая женщина даже не представляла насколько.

— Обещания надо выполнять.

Она кивнула.

— Я поговорю со старым Хансом. Он хотел ехать в клан Йоргена Синезубого шкуры отвезти. Он как раз сразу у большой дороги лежит. Ехать-то всё удобнее, чем грязь ногами месить.

Моё сердце забилось быстрее. Больше половины пути я смогу сидеть в повозке, а не бить ноги об дорогу.

Старый Ханс счёл за честь подвезти молодую вёльву, а я сочла это хорошим знаком…

*******

Дорогие девочки! Поздравляю Вас с весенним прекрасным праздником! Пусть в вашей душе всегда цветёт весна! Помните, вы - самое прекрасное на Земле чудо!

Ваша Наташа

А ещё я приглашаю вас в следующую историю нашего увлекательного моба

Юлия Арниева

Терновый венец для Риага





Глава 23.


Большая дорога к Хедебю шла вдоль воды. Фьорд лежал слева — тяжёлый, тёмный. Ветер тянул с него сырость, и она оседала на плащах, на гриве лошадей, на моих волосах. Мне повезло, я пристала к обозу и часть пути моя тяжёлая сумка лежала на подводе. Всё, что у меня осталось: травы, сушёные корни, несколько склянок с мазями, пучки чабреца и тысячелистника, перевязанные бечёвкой.

Обоз шёл медленно четвёртый день: колёса вязли в сырой земле, смешанной с песком, лошади фыркали и натужно тянули ремни упряжи, люди ворчали, подгоняя их. Зимняя серость давила на людей. Делала их мрачными и молчаливыми.

Наконец, дорога повернула, и впереди поднялся земляной вал, поросший тёмно-зелёным мхом. Потом появились деревянные укрепления и широкие ворота. А за ними — дым.

Много дыма.

Хедебю…

Обоз притормозил. Люди начали переговариваться громче и веселее, кто-то спрыгнул с телеги, кто-то поправлял ремни на тюках.

Я много чего слышала о Хедебю за время, проведенное в дороге. Купцы рассказывали у костров, что здесь можно купить всё, что существует под солнцем. Что сюда приходят корабли из земель, где люди носят яркие ткани и платят серебром за меха.

Они забыли рассказать о шуме. Он стоял здесь густо, как туман. Гул голосов, скрип телег, ржание лошадей, окрики людей, смех и ругань. Всё это смешивалось в один непрерывный поток.

Мне вдруг стало тесно.

Я привыкла к лесу. К пространству между деревьями, где звук шагов тонет во мхе. Здесь же каждый шаг отзывался чужим движением.

Стражники у ворот проверяли людей без спешки. Один спрашивал, другой смотрел. Иногда они пропускали сразу, иногда задерживали человека на несколько слов.

Когда очередь дошла до меня, светлоглазый стражник поднял голову.

— Кто такая?

Я остановилась напротив него.

— Эйрин.

Он явно ждал продолжения.

— Дочь Ранвейг.

Он немного нахмурился, словно пытался вспомнить.

— Откуда?

— Из северных лесов.

Его взгляд скользнул по моей котомке.

— Торговка?

— Травница.

Я помолчала мгновение и добавила:

— И вёльва.

Второй стражник тихо хмыкнул.

Первый посмотрел внимательнее. Люди всегда смотрят иначе, когда слышат это слово.

Стражник кивнул.

— Одна?

— С обозом пришла. Дальше сама.

Он уже собирался махнуть рукой, пропуская меня внутрь города, но я не двинулась.

— Подожди.

Стражник поднял светлую бровь и бросил недовольно:

— Что ещё?

— Мне нужен дом.

Он усмехнулся.

— Всем нужен.

— Мне бы маленький. У леса.

Я кивнула за вал.

— В городе мне жить не надо.

Второй стражник, рыжий, рассмеялся.

— Слышал? В город пришла, а жить не хочет.

Я молчала.

Первый смотрел на меня дольше. Его глаза медленно прошлись по моему заляпанному грязью плащу, по сапогам, по большой, тяжёлой котомке, оттягивающей плечо.

— Ты сказала… вёльва?

— Так и есть.

Он почесал бороду.

— Тогда, может, тебе и подойдёт одно место.

Второй сразу повернулся к нему.

— Ты про ту хижину?

— Про неё.

Он снова посмотрел на меня.

— Там у рощи есть старый домишко. Там раньше жила старая женщина.

Моё сердце радостно ёкнуло.

— Травница?

Он покачал головой.

— Вёльва.

— Как её звали?

— Сигрюн.

Имя прозвучало тяжело, как старый камень.

Я кивнула.

— А почему дом пустой?

Второй стражник фыркнул.

— Люди не любят жить там, где ведьмы варят свои зелья.

Первый пожал плечами.

— Хель забрала её несколько зим назад. Детей не было. Дом так и стоит.

Он посмотрел на меня пристально.

— Но если ты тоже из таких… может, она тебя и пустит.

Я слегка улыбнулась.

— Мёртвые редко мешают живым.

Он хмыкнул и указал копьём за ворота.

— Обогнёшь вал. Там будет тропка. Увидишь кривую берёзу. За ней чуть дальше дом будет. Стоит на границе леса и болотца.

Я порылась в кармане, нащупала меленький кусочек серебра, сунула в ладонь разговорчивого стражника, быстро кивнула в благодарность и пошла.

Шум города остался за спиной почти сразу. Как только отошла от ворот, стало легче дышать. Ветер свободно гулял по траве, теребил тяжёлый от грязи подол плаща, а вместо человеческих голосов слышались только крики чаек со стороны фьорда.

Тропа действительно нашлась быстро.

Она уходила в небольшую рощицу. Земля под ногами стала совсем мягкой, влажной. Воздух пах мхом и илом.

И почти сразу заметила почерневшие, прибитые первыми морозами травы. Высокая полынь росла у самой тропы. Чуть дальше — тысячелистник. На сухом пригорке тянулся чабрец. А у влажной земли я увидела дягиль.

Невольно улыбнулась.

Старая вёльва знала, где ставить дом.

Кривую берёзу я заметила издалека. Ствол был изогнут так, будто дерево когда-то пыталось упасть и передумало. А сразу за ней стояла небольшая избушка.

Дерево стен потемнело от дождей. Крыша покрыта дёрном, и из неё росла трава. Окна затянуты старой кожей.

Дом выглядел совсем запущенным. Я остановилась перед дверью.

Несколько мгновений просто стояла, слушая шелест ветра в траве.

— Сигрюн, — позвала тихо. — Я пришла не отнимать. Впустишь меня пожить? Мне больше идти некуда. Нет у меня никого…

Я положила ладонь на холодную дверь и толкнула. Тихо скрипнув, она поддалась и открылась.

Внутри пахло старым дымом и влажным деревом. Очаг из грубых камней. Широкая лавка вдоль стены. Полки.

И пустота…

Я вошла, сняла котомку и положила её на лавку.

Дом, и правда, маленький, но даже сейчас в нём спокойно.

Я вышла на порог и посмотрела на рощу, на травы у самой двери, на влажную землю, где уже пробивались новые стебли.

— Пожалуй… — тихо сказала я, и ветер тронул мои волосы. — Здесь можно жить.

Я уже собиралась шагнуть внутрь и закрыть дверь, когда в рощице шевельнулись ветки. Из кустов вышел мой красавец Вульф. Всё это время, пока я шла по дороге с обозом, он вольно бегал в лесу.

Сейчас же он открыто подошёл ко мне, сел на задние лапы и довольно фыркнул. Одобрил…

-----

Друзья!

Конечно же, зову вас в ещё одну историю моба!

Натали Эмбер

Хозяйка северных земель





Визуал.


Друзья мои!

Забыла к прошлой главе прикрепить визуалы.

Исправляюсь





Глава 24.


Первые дни я просто приводила дом в порядок.

Выгребла золу из очага, прочистила дымоход — он был забит птичьими гнёздами и многолетней копотью. Промыла полки, вымела пыль из каждой щели. Продублённую кожу на окнах сняла, проветрила, натёрла жиром и повесила обратно. Щели в стенах законопатила мхом — мягким, влажным, холодным, которого вокруг было столько, что можно было забить им хоть весь дом.

Дом потихоньку оживал. Когда в очаге затрещал первый огонь и под потолком поплыл запах дыма, стало почти уютно. Почти — потому что не хватало всего. Нужен был котелок, настоящий, железный, чтобы варить отвары, а не тот щербатый черепок, что стоял в углу и годился разве что для кормления кошки. Нужны были травы — моих запасов слишком мало, а местную землю я ещё не успела изучить. Нужна была посуда, масло для светильника, мешочки для сборов, ступка, нож получше. Тысяча мелочей, без которых жизнь превращается в сплошное неудобство.

И я пошла на торг.

Хедебю гудел, как растревоженный улей. Рядами стояли лотки — меха, кожа, глиняная посуда, сушёная рыба, зерно в мешках. Кузнец где-то впереди громыхал молотом так, что звук прокатывался по улице раскатом грома, чьи-то куры орали, будто их уже тащили на плаху, а между прилавками сновали дети, собаки и люди с телегами.

Котелок нашёлся у кузнеца — тяжёлый, с толстым дном и прочной дугой для подвеса. Хороший. Я подняла его, проверила вес, постучала ногтем по металлу — звук вышел глухой и плотный. Сам огромный кузнец, плечи шире двери, руки как корни старого дуба, рыжая борода с искрами и сажей, вышел из кузни. На его мощной груди висел старый железный амулет с выцарапанной руной, и когда я скользнула по нему взглядом, в пальцах что-то тихо откликнулось.

Амулет был не простой — старый, сделан сильной рукой. Кузнец заметил мой взгляд и прищурился. Мы поторговались для порядка — он фыркнул, будто это его позабавило, — и в итоге я отдала кусочек серебра. Когда уходила, его взгляд задержался на мне чуть дольше, чем нужно. Не враждебный. Просто настороженный, как у человека, который пытается понять, что за женщина решила поселиться в доме Сигрюн. А ещё больше, почему Сигрюн мне это разрешила.

Такие взгляды я чувствовала слишком часто. В Хедебю слухи расходились быстрее ветра с фьорда, и люди уже знали, что в доме вёльвы Сигрюн спокойно живёт пришлая девушка. И люди понимали — женщину, что живёт в доме Сигрюн, лучше не злить.

Травницы сидели в дальнем углу рынка, сразу три — пожилая с землистым лицом, молодая краснощёкая и маленькая худая женщина, похожая на высохший корень. Товар у всех лежал одинаково: пучки, мешочки, склянки. Я взяла пучок огненного тысячелистника, поднесла к носу. Запах правильный, но слабый — собирали поздно, когда сила уже ушла. Мне такой не нужен. Потянулась к мешочку с чёрными корнями Морраны, сжала в ладони, выпустила чуть магии — совсем немного, едва заметный ток с кончиков пальцев. Корни откликнулись слабо. Так себе.

Я переходила от лотка к лотку не торопясь, выбирая только то, что откликалось. Полынь у пожилой — хорошая, злая, правильная. Шёпот-трава у маленькой — с силой, собрана в нужное время. Краснощёкая дёрнулась было поднять цену на лунницу, но поймала мой взгляд и передумала. Кое какие травы я нашла у ручья, что бежал рядом с домом. К вечеру под потолком снова висели пучки — не так густо, как дома у Ранвейг, но уже лучше, чем ничего.





Постепенно я стала выходить в город почти каждый день. Не потому что мне было надо — потому что надо было примелькаться. Это я знала твёрдо. В незнакомом месте первое время ты никто, прозрачный, тебя не замечают, пока ты не станешь частью привычного пейзажа. А вёльва, которую не знают, — это чужая вёльва, опасная. Случись что, никто и на помощь не придёт.

Хедебю был огромен по меркам этих мест — несколько тысяч людей, улицы, переулки, ремесленные кварталы, гавань. Но те, кто жил здесь постоянно, всё равно знали друг друга в лицо. И я должна была стать своей.

Больше всего мне нравилось приходит в гавань. Хедебю стоял на самом конце фьорда Шлей, и его пристань поражала размерами — длинные деревянные пирсы уходили далеко в воду, где стояли и драккары с высокими штевнями, и приземистые торговые кнорры, осевшие в воду от груза. Склады и мастерские теснились у самого берега, грузчики кричали, тянули канаты, катили бочки по мосткам, и над всем этим стоял густой запах рыбы, смолы, мокрого дерева и солёной воды. Я могла стоять здесь часами. В моём прошлом мире я знала эпоху викингов из книг, раскопок и музейных витрин. Здесь же всё это жило, дышало, орало и смеялось. Отец был бы в восторге.

Со стражниками у ворот я сдружилась быстро. Хакон — тот самый светлоглазый, что направил меня к дому Сигрюн, — кашлял уже несколько недель, и кашель был нехороший, грудной, с хрипотой. Я слышала его каждый раз, когда проходила мимо ворот, и однажды остановилась. Окинула его бледное лицо взглядом.

— Давно кашляешь?

Он покосился на меня.

— С осени.

— Покажи горло.

Он открыл рот с таким видом, будто делал мне одолжение. Я заглянула, потом потрогала лимфатические узлы под челюстью. Воспаление старое.

— Зайди ко мне вечером. Дам зелье.

Хакон нахмурился.

— Сколько возьмёшь?

— Ничего.

Он поджал узкие губы.

— За просто так не возьму.

— А я не за просто так, — я улыбнулась. — В благодарность за дом. Без тебя я бы ночевала на постоялом дворе или угол бы искала.

Рыжий рядом хмыкнул. Хакон же помолчал и кивнул.

Зелье я сварила простое, но хорошее — ледяной мох, немного чабреца, щепотка огненного тысячелистника — и добавила магии щедро, не жалея.

Застарелый кашель у Хакона прошёл за три дня. Теперь каждый раз, когда я проходила через ворота, он смотрел на меня с тем особенным выражением, которое я уже умела читать. Не страх, не суеверный ужас — что-то вроде тихого благоговения, растерянного и искреннего, как у человека, который не верил в богов, а потом вдруг столкнулся с чем-то, что не умещается в его привычный мир. Он почтительно здоровался первым. Всегда. И мне подумалось, что это очень хорошее начало.

Пока я работала, ходила в город, хлопотала по дому — думать было некогда, день проходил быстро. Зато ночью мысли возвращались. Я ложилась на жёсткую лавку, укрывалась плащом и долго не могла уснуть. Доски под спиной были слишком твёрдыми. Тело помнило другую постель, мою старую перину, набитую сеном и душистыми травами, пахнувшую лавандой и тёплым ветром. Такую можно сделать только летом. Пока же приходилось привыкать к полевым условиям. Разве что шкуру куплю, чтоб теплее было.

Иногда мне снился Сигульд. Жар его тела, крепкие руки, что сжимали так, что невозможно было вырваться, настойчивые губы, дыхание у самого уха. Я просыпалась резко с колотящимся сердцем, будто выныривала из воды. На мгновение казалось, что он всё ещё рядом — что его руки по-прежнему держат меня.

Только потом приходило понимание. В доме было тихо. Вульф — на полу. Я — на лавке одна. И тогда одиночество, которое два года после смерти Ранвейг было просто частью жизни, вдруг становилось тяжёлым и тоскливым.

Впервые за долгое время мне начинало по-настоящему не хватать семьи…





---------

Друзья мои!

Конечно же, приглашаю вас в следующую историю моба!

Хелен Гуда

Попаданка для конунга





Глава 25.


Утром, когда я только развела огонь в очаге и подвесила на крюк котелок с водой, в дверь настойчиво постучали.

Я удивилась. Ко мне вообще никто не ходит. А тут прямо с утра…

Открыла.

На пороге стоял незнакомый мужчина. Высокий, крепкий, с широкими плечами и густой сединой в волосах. Борода коротко подстрижена, ладони широкие и грубые — такие бывают у людей, которые всю жизнь работают руками. Он степенно кивнул.

— Доброго утра, хозяйка.

— И тебе доброго, — ответила я, чуть отступив, чтобы рассмотреть его получше.

Он не спешил делать шаг внутрь. Окинул меня внимательным взглядом.

— Меня Торвальд зовут. Я по дереву работаю. Меня Хакон прислал.

Я моргнула.

— Хакон?

— Стражник у ворот. Светлоглазый.

— Я знаю, кто он. Заходи в дом, Торвальд.

Торвальд чуть помялся, явно побаиваясь, но в дом вошёл, пригнув голову под притолокой. Постоял немного, молча оглядываясь. Цепкий взгляд мастера скользнул по лавке у стены, по очагу, по пучкам трав под потолком и склянкам на полках.

Он подошёл к лавке, на которой я спала, постучал по доске костяшками пальцев.

— На этом спишь?

— Пока да.

Он тихо хмыкнул. Снова оглядел комнату, словно прикидывая что-то у себя в голове.

Наконец, сказал:

— Ладно. Жди. Скоро вернусь.

Ничего не поняла.

— Зачем?

Он посмотрел на меня, как на глупую гусыню. Будто ответ очевиден, только я не понимаю. Развёл большие руки в стороны:

— Лежанку тебе сделаю, хозяйка.

И вышел. А я ещё несколько мгновений стояла у двери и смотрела ему вслед.

К полудню он действительно вернулся. И не один. С ним пришёл худой паренёк лет шестнадцати — подмастерье. Они приволокли доски, деревянные брусья и два огромных мешка, набитых соломой.

Торвальд, переступив порог, сразу заявил:

— Плату серебром не возьму.

Я уже открыла рот, чтобы возразить, но он поднял ладонь.

— У жены спина болит. Давно. Дармоеды лекари только руками разводят. А она уже согнутая ходит. Хакон сказал, ты ему кашель за три дня сняла. Поможешь, на том и расчёт будет.

Я кивнула.

— Договорились. Только мне надо на твою жену посмотреть, потом решу как лучше помочь.

Он довольно крякнул.

— Вот и ладно.

После этого разговоры закончились.

Они с парнем работали спокойно и быстро. Торвальд мерил, строгал, подгонял доски. Подмастерье держал, подавал, таскал. Дерево тихо скрипело под огромным ножом, дом наполнился запахом свежей стружки. К вечеру у стены стояла простая, но добротная лежанка на четырёх невысоких ножках.

Сверху Торвальд с подмастерьем положили доски, на них — мешок с соломой, а поверх второй. Тот, что потолще.

Торвальд отряхнул ладони.

— Вот и всё, хозяйка, пользуйся.

Я провела рукой по соломе. Она мягко зашуршала под пальцами.

— Спасибо, — от всей души поблагодарила мастера.

Он только кивнул.

— Завтра зайди к нам. Жена тебя ждать будет.

Когда дверь за Торвальдом и пареньком закрылась, я ещё какое-то время просто стояла и смотрела на новую лежанку, не веря глазам. Огладив ещё раз мешок с соломой, растянулась на нём и почувствовала, как спина проваливается в мягкость.

Я тихо застонала от удовольствия.

Не моя душистая перина, конечно. Но после жёсткой лавки — почти роскошь!

Я укрылась плащом, уставилась в потолок, где покачивались пучки трав, и вдруг поймала себя на мысли, что улыбаюсь.

Жизнь… похоже, всё-таки не так уж плоха.

*****

Жене плотника я, конечно, помогла. Потом был тот самый кузнец, что продал мне котелок, с застарелой раной на бедре. А потом потянулись вереницей жители Хедебю. Даже дом старой вёльвы Сигрюн больше не пугал их. Только жёлтые глаза моего волка, сверкающие в лесу неподалёку, наводили на них ужас. И пополз слушок по городу, что молодую вёльву сам дух лесной охраняет…

А мне и на руку. Я уже подумываю снять угол за валом в самом Хедебю. Хочу, чтобы мой дом оставался домом, а не превращался в кабинет доктора.

Я сидела за столом с кружкой горячего укрепляющего отвара. Вульф лежал на полу у очага и с упоением грыз огромную кость, которую приволок с собой из леса. В камине весело трещали дрова, заставляя плясать яркие языки пламени. Причудливые тени рисовали узоры на стенах. Я смотрела на них и думала, что всё очень неплохо складывается. Даже, если теперь меня найдут люди ярла Рагнвальда, то не так-то просто им будет забрать вёльву из дома Сигрюн.

Тихий стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Вульф тут же подскочил, шерсть на загривке встала дыбом.

Ко мне не ходят по темноте…

******

Друзья!

Конечно же, зову вас в следующую историю нашего моба!

Елена Белильщикова

Лекарь-попаданка. Мачеха для сына врага





Глава 26.


Стук повторился. Тихий, осторожный. Не кулаком — костяшками. Так стучат люди, которые пришли с бедой, а не с угрозой. И всё же…

Вульф стал у самого порога, опустил голову почти до самого пола, под серебристой шкурой напряглась каждая мышца.

— Вёльва, — тихо произнёс мужской голос снаружи. — Открой. Именем конунга Харальда. Мне нужна помощь.

Я не спешила. Мало ли кто будет именем конунга пользоваться. Но дело в том, что в Хедебю с неделю назад действительно приехал конунг со свитой. Об этом только и судачили все в городе. И всё же…

— Приходи утром, чужак. Ночью добрые дела не делаются.

— Мне сейчас надо. Открой, не бойся. Не надо, чтобы чужие глаза меня рядом с твоим домом видели.

Взяв из угла заготовленный факел, я поднесла его к углям. Пламя занялось сразу, вспыхнуло ярко.

Я стояла, слушая темноту за дверью. Ни топота лошадей, ни тихого звяканья оружия. Похоже, один. И не барабанит — ждёт…

Засов, что мне тоже сделал Торвальд на радостях, пошёл туго. Одной рукой не очень удобно его из петель вынимать. Перехватив факел поудобнее, свободной рукой с усилием приподняла его, выдернула из скоб. Вульф стоял вплотную ко мне, горячий бок касался ноги.

Кинув на него взгляд, потянула дверь на себя.

Пламя факела выхватило из темноты высокого статного мужчину. Он поднял руку к лицу, закрываясь от яркого света. Добротные кожаные доспехи, широкие плечи, прямая спина. Немолодой — седина в рыжей бороде, глубокие морщины у глаз. Но держится так, что возраст и не замечаешь сразу.

— Прости за поздний визит, вёльва. Разреши войти.

И тут он увидел Вульфа, скалящего зубы.

Волк мягко шагнул вперёд. Медленно, без рычания — что было даже страшнее. Мужчина отступил на шаг и замер. Глаза его чуть расширились, рука сама потянулась к ножу на поясе.

— Не надо, — бросила я тихо. — Не стоит трогать оружие рядом с домом Сигрюн.

Рука остановилась. Он посмотрел на меня — быстро, оценивающе — и совсем убрал пальцы от рукояти.

— Вульф. Оставь. Это гость.

Волк фыркнул с явным неодобрением и отошёл к камину. Лёг, вытянул лапы, но взгляда жёлтых глаз с гостя не свёл — ни на секунду.

Мужчина осторожно вошёл. Огляделся. Цепким взглядом пробежался по пучкам трав под потолком, по склянкам на полке, по закопчённым стенам камина.

Тихо усмехнулся в бороду:

— Небогато живёшь, вёльва.

— За богатством не гонюсь, — огрызнулась я неласково. — Зачем пришёл?

Я сунула факел в ведро с водой у двери. Зашипело, повалил пар, комната снова погрузилась в полутьму — только камин бросал рыжие отблески на стены.

Скрестив руки на груди я так и осталась стоять у двери.

Незваный гость без спроса опустился на лавку. Помолчал. Точно не от нерешительности. Скорее, от привычки взвешивать каждое слово прежде, чем их произносить. Потом поднял на меня взгляд. Тёмный, прямой.

— То, о чём я попрошу, вёльва, — сказал негромко, — должно остаться между нами.

Вульф у камина тихо зарычал, а я усмехнулась.

— Иногда и у стен есть уши, воин. Для начала скажи кто ты, а потом обещания требуй.

Мужчина огладил усы.

— Что ж, есть в твоих словах правда, вёльва. Меня зовут Бьёрн Рыжий, сын Вегарда. Я — начальник стражи и пришёл к тебе по делам конунга. А теперь прошу твоего обещания оставить всё, что я скажу, между богами, мной и тобой.

Будто у меня есть выбор! Таким людям не отказывает. Киваю и тихо бросаю:

— Обещаю.

—Хорошо… — Бьёрн снова огладил усы. Видно, что он и сам не рад, что пришёл ко мне, сомневается, стоит ли просить.

Всё же, переборов свои сомнения, он поднял на меня взгляд.

— Конунг Харальд сильно болеет… Да что там… Он умирает. Медленно, но верно. Из детей у него только дочь незамужняя. Если Харальд сейчас умрёт…

Он запинается, и я продолжаю за него:

— Слишком многие захотят стать конунгом. Вас ждёт бойня.

Бьёрн медленно кивает.

— Да. Я хочу, чтобы Харальд ещё пожил. Пусть, хотя бы Марна замуж выйдет.

Я думаю. Мне совсем не хочется браться за конунга. Это вам не мальчишка с улицы мастеров. Если он умрёт, меня же во всём и обвинят. А там и до костра недалеко. Как меня полюбили, так и лютой ненавистью возненавидят.

Бьёрн моментально понимает все мои сомнения.

— Поэтому я и пришёл к тебе в этот час, вёльва. Весь двор уже спит. Я проведу тебя тихо, чтоб никто не видел. Если у тебя не получится, никто обвинять не станет.

Не знаю, почему, этот мужчина кажется мне знакомым. Этот взгляд из-под густых бровей, этот наклон головы… И почему-то я ему верю.

— Что случилось с конунгом?

— Кабан ранил на охоте, — тяжело бросает слова Бьёрн. — Рана была не то, чтобы сильно страшная. Конунг — крепкий воин. И всё вроде бы пошло на лад. Рана затянулась. Конунг вставать начал, но вдруг снова слёг. Рана открылась и тянет и него силы. Лекари руками разводят. Травницы Хедебю — шарлатанки. Ничего не помогает. Мне о тебе кузнец шепнул. Хочу, чтобы ты посмотрела.

Охота… кабан… рана… Что ж, вполне возможно там уже вовсю воспаление бушует.

— Хорошо. Сегодня я только посмотрю. Не взыщи, если я ничем помочь не смогу.

Бьёрн, поджав губы, кивнул.

Накинув плащ и натянув капюшон пониже, я шагнула за Бьёрном в ночь. Недовольный Вульф, фыркнув, потрусил в лес.

— Тебя, и права, дух лесной охраняет, — усмехнулся Бьёрн.

— Правда…

Мы быстро вышли к воротам, и начальник стражи, вдруг приложив ко рту руки, крикну пронзительно, громко. Так кричат ночные птицы.

С той стороны тихо зашелестел засов, и перед нами бесшумно открылась калитка.

--------

Друзья!

Конечно же зову вас в следующую историю моба!

Валентина Элиме

Непокорная невеста Севера





Глава 27.


Калитка закрылась за нашей спиной почти беззвучно. Стражник даже не взглянул на меня — только коротко кивнул Бьёрну и потянул засов обратно, вкладывая в мощные железные кольца.

Ночью Хедебю был совсем другим. Днём здесь шумели торговцы, гремели молотами кузнецы, носились дети с весёлыми. Сейчас длинная улица лежала тёмной полосой между домами, притихшая, будто задержавшая дыхание. Лишь кое-где в узких окошках теплился огонь.

Факела Бьёрн не зажигал. Шёл уверенно и быстро. Он точно знал дорогу. Я держалась рядом, придерживая плащ, чтобы не цеплялся всягую ерунду, разбросанную по улице.

Из дворов иногда поднимались собаки — тихо ворчали, чуя чужаков. Запахи ночного города смешивались в тяжёлый, плотный воздух: дым и мокрое дерево, рыба и соль, кожа и конский навоз. Привычная смесь, в которой всегда есть что-то живое и что-то гнилое разом. Где-то фыркнула лошадь. Где-то тихо скрипнула дверь — кто-то выглянул и тут же спрятался обратно, углядев странную парочку.

Постепенно дома становились шире, дворы просторнее, заборы выше — здесь жили те, у кого водилось серебро.

Ещё немного — и впереди поднялся небольшой внутренний вал. Это личные угодья конунга. Я сюда не ходила, хотя они и стояли пустыми. Конунг постоянно перемещался с семьёй и свитой между своими поместьями. Говорят, в Хедебю он бывал чаще, чем в других. Это и понятно — портовый город. Нужен присмотр и крепкая рука.

Тёмная земляная насыпь уходила круто вверх, поросшая мхом, намертво вросшая в ночь. На гребне стоял частокол. На небольших вышках — дозорные. Их силуэты были похожи на тёмную материю на фоне звёздного неба. Тени самих себя.

Мы прошли мимо больших ворот и свернули к стене. Там, в густой тени, пряталась узкая калитка. Бьёрн трижды тихо стукнул костяшками — коротко, с паузой, потом ещё раз. Условный знак. За стеной послышались быстрые шаги, потом скрипнул засов, и калитка чуть приоткрылась. Стражник окинул нас взглядом, кивнул и молча посторонился.

Я шагнула следом за Бьёрном и замерла, осматриваясь.

Земля утоптана до твёрдости камня, присыпана песком. По краям двора — длинные дома дружинников. Несколько окон ещё светились тусклым огнём. Где-то тихо переступали и фырками кони в конюшне. У стены поднялась большая собака, долго смотрела на нас, принюхивалась и снова легла, положив тяжёлую голову на лапы.

В центре двора возвышался большой зал. Даже ночью он казался огромным. Длинный, высокий, с крутой крышей, которая будто подпирала тёмное небо. По коньку тянулись резные головы зверей — вытянутые морды, похожие то ли на волков, то ли на змей, оскаленные и молчаливые. На столбах у входа темнела старая резьба: переплетённые тела зверей и птиц, руны. Перед дверями горели два факела, и в их свете резьба оживала, двигалась, дышала.

Но Бьёрн даже не повернул к залу.

Он обогнул его сбоку, и я послушно пошла следом, стараясь ступать тихо. За большим домом двор делался темнее и теснее. Здесь почти не горело огней, и тишина стояла другая — не сонная, а настороженная.

Несколько построек жались к стенам — дом для слуг, кладовая, ещё один длинный дом.

И отдельно, чуть в стороне от всех, — небольшой дом под тяжёлой крышей.

У двери не горел ни один факел. Рядом, у стены, стояли двое стражников. Они молча выпрямились, когда мы подошли.

— Заходи, — тихо сказал Бьёрн.

Я невольно задержала взгляд на доме. Обычные стены из толстых брёвен, низкая дверь, маленькое окно под самой крышей. Ничего особенного. Но будто весь двор старался дышать тише, чтобы не потревожить того, кто лежал внутри.

Бьёрн толкнул дверь.

Тепло ударило в лицо сразу, вместе с запахом. Не дым. Не жир от жирников. Тот самый сладковатый, тёплый, тяжёлый запах больной плоти. Тот, что я узнаю задолго до того, как вижу рану. Он пропитал воздух насквозь, жил в каждой щели, цеплялся за одежду и волосы.

Невольно прикрыв рукой нос и рот, я шагнула внутрь.

Свет шёл не от большого огня — от двух жирников, поставленных на лавку у стены. Пламя в них горело ровно и тихо, почти без колебаний, и длинные тени от балок под потолком лежали неподвижными полосами. В центре тлели угли в очаге — жара хватало, но дышать было тяжело.

У дальней стены стояла широкая лежанка. На ней под шкурами лежал человек.

Конунг Харальд Железная рука…

Даже больной, даже в беспамятстве — он казался огромным. Широкие плечи, тяжёлая грудь, седая борода, раскинувшаяся поверх шкур. Лицо серое от слабости, губы потемнели, сжались в одну линия. Рядом стояла чаша с водой и несколько чистых. Конунга перевязывали не раз и не два — и каждый раз надеялись, и каждый раз зря.

Я остановилась у очага.

— Откинь шкуры — попросила тихо.

Бьёрн осторожно сделал, что просила. Запах сразу стал сильнее — плотным, почти осязаемым.

Бедро конунга опоясывала широкая повязка. Несколько слоёв ткани, потемневших от крови и мазей, пропитанных насквозь. Видно было, что кто-то старался. Старался и не справился.

— Когда перевязывали последний раз?

— Днём, — ответил Бьёрн. — Лекари говорили, рана почти затянулась. А потом снова пошла плохая кровь.

— Дай нож.

Бьёрн без слов протянул мне короткий нож с рукоятью из кости. Я разрезала верхние повязки. Ткань отходила тяжело — кое-где присохла намертво. Конунг глухо застонал, не открывая глаз, и лицо его стало совсем белым.

Когда последний слой отошёл, я замерла.

Клык кабана — хитрая вещь. Он входит снизу вверх, подхватывает плоть, как крючком, и рвёт глубже, чем кажется снаружи. Снаружи рана может выглядеть почти закрытой — а внутри всё уже гниёт вовсю.

Именно это я и видела сейчас.

Края раны подтянулись, начали стягиваться корочкой — а внутри всё было тёмным и мокрым, нехорошего цвета. Живого там почти не осталось. Из глубины сочилась густая кровь пополам с мутной сукровицей.

Я осторожно надавила пальцами рядом с раной. Конунг резко втянул воздух сквозь зубы.

Из раны выступила тёмная жидкость.

Я тихо выругалась. Крепко, по-русски, так что Бьёрн ничего не понял.

— Что? — он сразу вскинул встревоженный взгляд на меня.

— Клык вошёл слишком глубоко. Кабан матёрый был?

Бьёрн кивнул, а я продолжила:

— Снаружи закрылось, а внутри гниёт. Потому конунг и умирает. Грязь уже в крови.

Бьёрн сжал челюсти так, что желваки чётко проступили под кожей.

Я снова осторожно раздвинула края раны.

Конунг застонал громче. Тяжёлые веки поднялись — глаза мутные, почти без мысли. Но посмотрел он прямо на меня. Будто из очень большой глубины вынырнул. Прохрипел тяжело:

— Ты… кто?

— Та, кто поспорит за тебя с самой Хель.

Уголки его губ чуть дрогнули — не то в усмешке, не то в гримасе боли.

— Хорошо сказано… вёльва.

И снова закрыл глаза. Грудь поднялась и опустилась тяжело, медленно.

Я повернулась к Бьёрну.

— Мне нужна горячая вода. Много. Чистые тряпки. И кого-нибудь крепкого — держать конунга.

Он понял сразу. Голос стал тихим:

— Будешь резать?

Я ещё раз посмотрела на рану. На то, как тяжело поднимается и опускается грудь конунга — неровно, с усилием, словно каждый вдох даётся с боем.

— Если этого не сделать — он умрёт. К утру. Самое позднее — к обеду. Для него Валхалла уже открыла свои золотые ворота.

В доме повисла тишина. Тяжёлая, как камень.

Бьёрн коротко и твёрдо кивнул.

— Делай. Держать конунга буду я…

-------

Друзья!

Знакомлю вас с последней историей нашего моба!

Адель Хайд

Жена северного князя





Глава 28.


Бьёрн ушёл за водой. И пока он ходит, я встряхиваю руки и прикладываю ладони к коже вокруг раны.

Магия потекла сразу — много, охотно, будто только и ждала, когда её выпустят. Сегодня она особенно сильная, почти болезненная. Конунг застонал, выгнулся дугой, пальцы скребнули по шкуре. Я не отняла рук. Под бледной кожей побежали зеленоватые потоки — живые, искрящиеся.

Едва успеваю отнять руки, когда дверь снова открывается. Бьёрн подозрительно смотрит на меня.

— Держи, — ставит на лавку рядом большой котелок. Над ним медленно клубится пар.

— Что-то ещё?

— Да, мне нужен мёд.

Бьёрн выглядывает за дверь и что-то тихо говорит стражнику снаружи. Я же беру с полки пузатую глиняную банку.

— Этим лекари рану мазали?

Бьёрн кивает. Открываю глиняную крышку и нюхаю. В нос ударил горьковатый запах. Тысячелистник, ледяная кровница, чабрец и кровавый лист. Неплохо. Но не для этой раны.

— Мне нужна моя мазь. Этой мало. Она не поможет.

— Хорошо. Скажи, как выглядит, тебе принесут.

Усмехаюсь.

— Ты хочешь, чтобы мой волк откусил твоему человеку голову?

Бьёрн усмехается.

— Ладно, потом вместе сходим. Пока мажь то, что есть.

— Как скажешь. Сейчас я буду промывать рану и убирать гниль. Не мешай мне, даже если тебе покажется, что я специально делаю больно. Это не так.

Бьёрн кивает.

Я задираю рукава платья, чтоб не замочить, и тянусь к куску льняной ткани. Бьёрн цепляется взглядом за моё запястье, на котором сверкает гранатом серебряный браслет. Его глаза чуть расширяются и он весь напрягается, будто хищник, учуявший добычу.

— Что? — спрашиваю с вызовом, задирая подбородок.

Бьёрн только медленно мотает головой, будто заворожённый, с трудом отводит взгляд, и кладёт огромные ручищи на плечи конунга, впечатывая его в соломенный матрас.

Я приступаю к грязной и очень неприятной работе. Мне сейчас не до странных взглядов начальника стражи. Я не люблю такую работу и этот противный, мерзкий запах. Он въедается в кожу, волосы, одежду. Это ещё одна причина, почему я предпочитала жить в лесу и торговать мазями, отварами и настоями, не соприкасаясь близко с язвами и ранами…

Мне приходится оседлать ноги конунга. Плечи-то ему держит Бьёрн, но брыкаться огромному мужику ничего не мешает.

Мне не хватает света, и приходится наклоняться ниже. От напряжения даже волосы уже стали мокрыми. Конунг громко стонет, когда я запускаю нож в рану поглубже, выгребая последние ошмётки мёртвой ткани. Чтоб наверняка. Бьёрн крепче налегает на плечи здоровяка. Хорошо, что я уже почти закончила.

— Мёд, — напоминаю Бьёрну, спускаясь на пол. Самое страшное закончилось.

Он отпускает плечи конунга. Горшочек оставили за дверью, и через минуту я уже наношу янтарный пахучий мёд толстым слоем на рану. Закрывая и стягивая края, накладываю повязку.

Бьёрн всё время стоит рядом и внимательно смотрит, что я делаю. Заправляю край полотна за последний виток. Вот и всё. Ноги дрожат от усталости. Почти без сил опускаюсь на край кровати и вытираю мокрый лоб рукавом. Устала.

Мощная фигура Бьёрна вырастает передо мной. Он стоит, широко расставив ноги, со скрещенными руками на груди. И от его тяжёлого взгляда по коже морозец пробегает.

— Скажи-ка, вёльва, откуда ты пришла в Хедебю?

— Из Северных лесов. Я дочь вёльвы Ранвейг.

— Ранвейг… — эхом повторяет Бьёрн, будто пытается вспомнить и никак не может. — Какому клану ты принадлежишь?

Почему-то кажется, что его вопросы не от праздного любопытства. Мне не нравится этот допрос, что устроил начальник стражи. Но и не ответить — хуже будет.

— Я вольнорождённая.

— Вольнорождённая… — снова повторяет он за мной, растягивая слоги.

Его явно что-то беспокоит, и меня это напрягает. Внутри появляется неприятный холодок страха.

— На чьей земле ты жила?

— Рагнвальда Каменное Сердце, — отвечаю неохотно.

Всё. Хватит с меня. Тяжело поднимаюсь, мою руки прямо в котелке и опускаю рукава платья, пряча браслет под синюю ткань.

— Далеко… — задумчиво произносит Бьёрн и чешет бороду перед тем, как задать очередной вопрос. — А зим тебе сколько?

Да что он пристал?!

— Эта восемнадцатая. А тебе-то что?

— Восемнадцатая? — его брови чуть поднимаются. — Очень странно.

Он смотрел на меня долго. Молча. Что-то в его взгляде изменилось — стало тяжелее, определённее. Будто он только что принял решение.

— Не знаю, что тебе странно, воин. Я очень устала и хочу отдохнуть. Мне домой надо.

Бьёрн чему-то кивает и вдруг рявкает:

— Бруни!

В дом тут же всунулась голова стражника.

— Под замок её!..





