Утро двадцать первого апреля выдалось хмурым и промозглым. Серое небо, низко нависшее над Петербургом, сочилось мелкой моросью. Влага оседала на карнизах, стекала по водосточным трубам, и весь особняк в Дьяконовском переулке, казалось, пропитался этой вездесущей сыростью.
Егоров проснулся затемно. В доме стояла глубокая тишина, даже суетливая Глашка ещё не начинала греметь посудой в поварне. Алексей зажёг свечу, накинул халат и в последний раз перечитал реляцию. Четыре дня упорного труда – и вот они, листы, исписанные убористым почерком. Подробный отчёт о действиях полка в Италии и Швейцарии. Предложения по изменению егерского снаряжения: ранцев, сапог, амуниции. Пункты о внедрении ручных гранат и личного оружия егерей, а также проект создания горной артиллерии. Венчали труд личные просьбы: воссоздать второй конно-егерский эскадрон в полку, пионерскую мастерскую и стрелковую школу. Всё, как требовал государь: сухо, по пунктам, без лишних слов.
Сложив бумаги в сафьяновую папку, Алексей облачился в новый мундир – тот самый, что пошили по срочному заказу только вчера, – и кликнул Никиту. Вестовой мигом подал пролётку.
В Военную коллегию на набережной Мойки он прибыл около девяти. У подъезда уже теснились экипажи, сновали адъютанты с кожаными сумками, прохаживались офицеры в ожидании приёма, и над всем этим стоял тяжёлый дух военного присутствия: запах сапожной ваксы, сыромятной кожи, едкого табачного дыма из караулки и лёгкое печное тепло, смешанное с плесенью старых сырых стен. Дежурный штаб-офицер – подполковник с усталым, равнодушным лицом – поднял глаза от толстого журнала, лежавшего перед ним на конторке.
– К кому, ваше превосходительство?
– Генерал-майор Егоров. По личному повелению государя должен передать пакет в канцелярию президента Военной коллегии.
Подполковник мельком скользнул взглядом по орденам на мундире.
– Их сиятельство граф Салтыков в недуге, а вице-президент, генерал Ламб, со вчерашнего дня в отъезде. Но пакет можете оставить мне. Или, ежели дело не терпит, можете пройти в третье присутствие. Там сейчас сам генерал-прокурор Обольянинов. Он нынче по высочайшему повелению в коллегии ревизию чинит, проверяет все бумаги и ведомости. Любое серьёзное дело без графа Салтыкова через него.
Делать было нечего. Алексей знал об Обольянинове немного, но и того хватало: суров, прямолинеен, груб и пользуется безграничным доверием императора. Прождав в канцелярии, Алексей наконец вошёл в кабинет. Обольянинов Пётр Хрисанфович – сухощавый, с цепким взглядом глубоко посаженных глаз – молча взял папку, перелистал несколько страниц, пробежал глазами строки.
– Как же, как же, слышал, что государь велел подать их, – сухо произнёс он, откладывая папку. – Сии бумаги я Николаю Ивановичу (Салтыкову) передам. Но учтите: по таким вопросам коллегия сама ничего не решает. Рассмотрит в положенный срок, но нужна, разумеется, высочайшая резолюция. Я доложу о вас Павлу Петровичу. А вы, генерал, пока ступайте и занимайтесь полком. Благосклонность государя, выслуженную ратными подвигами, грех не употребить на дело. Ждите вызова во дворец.
С тем Егоров и вышел. Оставив бумаги на попечение военной канцелярии, он покинул здание коллегии, а до назначенного императором приёма оставалось ещё неизвестно сколько времени. И его следовало употребить с толком.
Повозка ждала в соседнем переулке. Егоров назвал адрес на Петербургской стороне – он давно собирался навестить сыновей в кадетском корпусе, но дела, связанные с возвращением полка, не отпускали. Теперь же, когда бумаги были сданы, он мог наконец позволить себе эту поездку.
Колёса прогрохотали по мосту через Карповку, и пролётка остановилась у массивных ворот старинного здания. Здесь, в этих стенах, уже без малого полвека размещался Артиллерийский и инженерный шляхетный кадетский корпус – тот самый, что ещё при покойной императрице был преобразован из соединённых артиллерийской и инженерной школ, а ныне именовался 2-м Кадетским. Егоров поднялся по ступеням, и дежурный офицер, узнав боевого генерала, тотчас выслал вестового за воспитанниками.
Ждать пришлось недолго. Из глубины длинного, гулкого коридора донесся топот нескольких пар ног, и к отцу вышли Колька с Егоркой. Оба были в кадетских мундирах: тёмно-зелёные куртки с красными воротниками и обшлагами, белые панталоны, чёрные галстуки, повязанные по-уставному. Колька, старший, уже раздавшийся в плечах подросток, вытянулся по стойке смирно первым, и его серо-голубые, как у отца, глаза глядели серьёзно. Егорка, чуть меньше ростом, с вечно взлохмаченным вихром на макушке, улыбался во весь рот, и его карие, материнские, глаза сияли радостью.
– Здравия желаем, ваше превосходительство! – рявкнули они в один голос, вытянувшись во фрунт.
Алексей не выдержал – шагнул вперёд, сгрёб обоих в охапку, и чувствуя, как предательски щиплет в носу, пробормотал:
– Здравствуйте, ребятки. Здравствуйте, мои дорогие.
В дальнем конце коридора показалась группа воспитанников, и Алексей, почувствовав, как напряглись мальчишки, отпустил их.
– Здравствуйте, будущие господа офицеры. Ну, докладывайте: как учёба, как служба?
– Здравия желаем, ваше превосходительство! – гаркнули оба кадета. – Стараемся!
– По фортификации у обоих отличная отметка, – сказал, улыбаясь, Колька. – По фехтованию оба в первой дюжине. А Егорка на прошлой неделе аж самого князя Долгорукова в учебном бою одолел!
– Да он сам подставился, – покраснев, произнёс тот. – Я только и успел, что отбить да ответить.
– Молодец, сынок, – потрепал ему волосы Алексей. – Значит, хватка наша, егерская.
Он оглядел мальчишек. Четырнадцать лет, возмужали, вытянулись. Не малыши – парни. Мундиры сидели на них ладно, были чистые и отглаженные, сами ребята выглядели опрятными, как и положено воспитанникам императорского кадетского корпуса.
В коридоре стало шумно. Проходили строем, в одиночку и группами кадеты и офицеры. Каждый, завидев генерала с орденами и звёздами на мундире, норовил прокричать приветствие и погромче отбить строевым шаг.
– Может, в боковую? – предложил Алексей и толкнул дверь.
Пройдя, они оказались в обширном рекреационном зале, где в этот час было немноголюдно: несколько воспитанников младших классов отрабатывали строевой шаг под командой унтер-офицера да в углу, склонившись над книгой, сидел худощавый подросток в очках.
– Вольно! Вольно! Продолжайте! – махнул генерал направившемуся было в его сторону унтеру. – Мы тут ненадолго, братец. Не суетись. Считай, что нас нет.
Алексей опустился на скамью, сыновья пристроились по бокам, и начался тот особый, ни на что не похожий разговор, какой бывает только между отцом и детьми после долгой разлуки.
– Как кормят? – первым делом спросил Алексей, оглядывая поджарые, крепкие фигуры. – Не голодаете?
– Кормят сносно, папенька, – отозвался Колька. – По утрам хлеб со сбитнем. Щи да каша в обед, вечером опять каша. Хлеба в достатке, а бывает, что и пироги даже дают. Мясо каждый день, если он не постный. Когда пост – рыба.
– Маменька и бабуля же денег передают и посылки со сладостями, – вставил Егор. – А ещё дяди Живана молодая жена навещала, целую корзину гостинцев нам передала.
– И тётя Маша, – перебил его Колька, – баронесса, которая тебя знает, она в Калуге с мужем при Ингерманландском полку живёт. Полковник фон Эльмпт у неё муж. А тут на курс старше сын Сашка учится. Ну вот и она нам три раза уже гостинцы передавала. А мы всем с товарищами делимся.
– Подумать только, Маша Троекурова им гостинцы возит, – хмыкнул, качая головой, Алексей. – Вот уж хорошо устроились. А что делитесь – это правильно. С товарищами как? Никто не обижает?
– Не-е, – Егорка мотнул головой. – На нас не лезут. Мы сами кого хочешь обидим.
– Вот как? – Алексей усмехнулся. – И кого же вы обижаете?
– Да был тут один, из старшего класса, – нехотя признался Колька, покосившись на брата. – Сказал, что егеря – не настоящая гвардия, а так, застрельщики. Ну, мы его и вызвали на кулачках.
– И что?
– Я его победил, – младший потупился. – Он со мной сначала захотел, я же поменьше Кольки. Потом ещё два раза пытался. И оба раза получил. Теперь не задирается.
– Молодец, – Алексей потрепал его по вихрам. – За честь родного полка – всегда стой горой. Но помни: не всякую ссору нужно решать кулаками. Иногда слово действует вернее.
– Это нам и наставники говорят, – вставил Колька. – И ещё говорят, что офицер должен быть не только храбр, но и умён. Что без науки теперь воевать нельзя.
– Правильно говорят, – кивнул отец. – Война нынче такая, что одной храбростью не обойдёшься. Вы, как я слышал, к наукам прилежны? Фортификацию жалуете?
– Люблю, – признался Колька. – Я, да, больше всего как раз фортификацию люблю и черчение. А ещё тактику и стрельбу. А Егорка – тот больше по артиллерийской части.
– У него глаз верный, – подтвердил младший, кивая на брата. – Когда Колька из фузеи стреляет, то на сто шагов в мишень попадает. А я больше по холодному оружию и по пушкам. И еще мне фехтование нравится и верховая езда.
– Значит, у каждого свой талант. – Алексей, слушая, переводил взгляд с одного на другого. – Это хорошо, ребятки. Ты, Коля, если в военные инженеры пойдешь, полезным офицером станешь. В полку без грамотного фортификатора ни завалов правильных не устроить, ни моста не навести, ни стену крепости не взорвать. А ты, Егор, если в артиллерийской науке преуспеешь – тоже здорово. Даже нам, егерям, без поддержки пушек в рассыпном строю никак нельзя, я уж не говорю про тяжёлую пехоту. Главное, ребятки, чтобы вы вместе держались. Вы же братья. Вместе – оно надёжней.
– Мы всегда вместе, – серьёзно ответил старший и, помолчав, добавил: – Батюшка, мы-то здесь всё больше по точным наукам… по инженерии. А в наш полк, к егерям, нас после такого учения пустят? Не заставят ли в крепостях сидеть и бастионы чинить?
– Если сами рваться будете в него и если службу лучше других сможете понимать – пустят, – ответил Алексей. – В егерском полку «ученый» офицер – первый человек. Мне такие мастера в батальоне через четыре года, когда выйдете в чины, ох как пригодятся. Дядя Живан уже сейчас ворчит, что мосты наводить некому и знающих артиллерийское дело мало. Так что грызите свою фортификацию и геометрию – это ваш пропуск в наше дело. Постараться, конечно, придётся, как-никак полк-то гвардейский, абы кого туда не берут, только самых лучших.
Глаза у мальчишек загорелись. Егорка от избытка чувств вскочил и едва не запрыгал, но тут же поймал на себе тяжелый взгляд старого унтера, занимавшегося с кадетами в конце зала. Мальчишка прижал голову и снова нырнул на лавку.
– Значит, к нашим, в родной… – прошептал он. – Он ведь самый геройский, самый лучший. Вот ребята обзавидуются!
– Пусть завидуют, – подтвердил Колька. – Заслужим. Только ты, батюшка, не думай, мы ведь не ради легкой жизни учимся. Сами всем докажем. Чтобы не говорили, что Егоровых по старой памяти в лейб-гвардию взяли.
– Я в вас и не сомневаюсь. – Алексей поднялся. – Ну, ведите, показывайте свои успехи.
Следующие два часа пролетели незаметно. Просто так бродить по корпусу не полагалось, но дежурный офицер, дозволив генералу осмотреться, лишь попросил по возможности не мешать распорядку.
В учебном классе, где за длинными столами сидели кадеты, мальчишки разложили перед отцом свои тетради. Алексей склонился над листами, разглядывая выведенные тушью чертежи: профили бастионов, расчёты эскарпов, хитроумные схемы подкопов и контрмин. Колька, сбиваясь от волнения, пояснял устройство «волчьих ям», и в его глазах светилась не по годам серьёзная страсть к военному делу.
– Вот здесь фашины укладываются в три ряда, батюшка, – втолковывал он, водя пальцем по чертежу. – А ежели грунт слабый, то и в четыре. Иначе если кавалерии скакать, то прорвет, и она по брюхо увязнет.
– Верно, – кивнул Алексей, пробегая глазами пометки наставника на полях. – Только не забывай про водоотвод. Зальёт дождём – и вся твоя фашина поплывёт.
Из класса они перешли в фехтовальный зал. Там пахло мастикой, старым деревом и потом. В центре, под присмотром пожилого фехтмейстера, несколько десятков кадетов отрабатывали выпады, и воздух гудел от мерного топота ног и коротких команд. Егорка, быстро облачившись в кожаный колет и натянув маску, упросил наставника дозволить ему «показать класс» родителю. Скрестив клинки с одним из товарищей, он продемонстрировал несколько приёмов, которым выучился у шевалье де Бальтазара. Движения его были резкими, и клинок раз за разом находил брешь в обороне противника.
– Хорош, – негромко произнёс Алексей, наблюдая за приёмным сыном. – Но левое плечо открываешь. Так и под удар подставишься. Есть над чем работать, но молодец. А ну-ка ещё.
Егорка, тяжело дыша, кивнул и тут же исправил стойку.
В длинное, вытянутое строение тира зашли ненадолго, там как раз заканчивались плановые стрельбы старшего класса, и запах сгоревшего пороха ещё висел в воздухе густым, тяжёлым облаком. Унтер-офицер, старый служака с прокуренными усами, узнав Егорова-старшего, козырнул и, выслушав короткую просьбу, дозволил двум молодым кадетам сделать по выстрелу. Колька и Егор сосредоточенно зарядили фузею, долго выцеливали и, затаив дыхание, спустили курки. Когда дым рассеялся, на белых кругах обеих мишеней, в сорока шагах от стрелявших, красовались аккуратные дыры.
– Глаз верный, – скупо похвалил унтер. – Особенно у меньшого. В егеря смело можно.
Алексей одобрительно кивнул. Ничего говорить не стал – просто ещё раз оглядел обоих и чуть заметно улыбнулся. Этой улыбки хватило: сыновья и без слов поняли, что отец доволен.
Время пролетело незаметно, и, попрощавшись с сыновьями на том же месте, у парадного выхода, Алексей уже было собрался уходить, когда в дальнем конце коридора показалась знакомая фигура. Человек шёл быстрым, стремительным шагом, нервно постукивая тростью по каменным плитам, и даже издали, по одной только этой походке и характерному наклону головы, Егоров узнал цесаревича. Константин Павлович, состоявший главным начальником над кадетскими корпусами, частенько наведывался сюда без предупреждения – эту привычку он перенял от отца.
Завидев генерала, он просиял и шагнул навстречу.
– Алексей Петрович! Какими судьбами?
– Ваше императорское высочество, – Егоров вытянулся, но Константин махнул рукой.
– Оставьте. Чай, не на смотре. Пройдёмся?
Они вышли на плац перед корпусом. Здесь было пустынно, только ветер шумел в голых ещё ветвях старых лип. Константин шагал, постукивая тростью по булыжнику. Алексей не решался заговорить первым. Наконец великий князь остановился и, глядя куда-то в сторону, произнёс глухо:
– Вы знаете, что Суворов приехал?
– Суворов?! – огорошенно переспросил Алексей. – Откуда?! Этого не может быть! Ведь готовят торжественную встречу! Ваше высочество! Иллюминацию, салют?! Войска ведь должны в парадном строю генералиссимуса приветствовать?! Для полка никаких указаний!..
– Приехал, – перебил Константин. – В дормезе[6], лёжа на перине, и в сопровождении врача. Въехал в столицу вчера поздним вечером, потемну, тайно, в сопровождении конвоя. Ему строго-настрого запрещено являться во дворец.
Алексей замер. Он ждал чего угодно, но только не этого.
– Запретили? – переспросил он, не веря своим ушам. – Но ведь государь сам…
– Государь? – Константин горько усмехнулся. – Государю нашептали такого, что он теперь категорически не желает видеть генералиссимуса. Торжественная встреча отменена. Парад и чествование войск отменены. Колокольный звон, иллюминация – всё отменено. Вместо того чтобы встречать как героя, ему велено сидеть в доме племянницы на Крюковом канале и не показываться до тех пор на глаза, пока государь не решит, что с ним делать дальше.
Он помолчал, и в его голосе зазвенела едва сдерживаемая ярость:
– Вы знаете, кто это сделал? Пален, Кутайсов, Ростопчин… тут много имён. Даже Римский-Корсаков отличился в доносительстве, сваливая свои поражения под Цюрихом на Суворова. Они все боятся его, Алексей Петрович, боятся, что он скажет правду. Что напомнит государю, кто на самом деле служит верой и правдой России, а кто – плетёт интриги за его спиной. Они уже его похоронили. А ведь он ещё жив. Жив, вы понимаете?
Князь помолчал, потом добавил уже тише:
– Вы только сами пока помалкивайте. Государь на вас сейчас благосклонно смотрит. Реляция ваша ему по нраву пришлась. Говорят, даже указ на генерал-лейтенанта для вас готов. Но сами ведь знаете: от милости до опалы у отца – один шаг. Я сам на себе сегодня его гнев испытал, когда попробовал заступиться. Чего только не выслушал. И что бабкины порядки хочу вернуть, и про Потёмкинскую форму. И почему не донёс про то, что у Суворова в адъютантах в походе дежурный генерал был. Всюду, Алексей Петрович, мерещится заговор и предательство, а уж тем паче от тех, кто воинской славой воссиял. Ревность, обида? Не знаю, не могу понять. Пробовал объясниться, но меня и слушать отец не захотел, прогневался, приказал убыть в Царское село к Кавалергардскому полку не позднее завтрашнего дня. Потому и уехал проверять Кадетские корпуса, чтобы с глаз долой.
Он резко развернулся, сделал шаг, взмахнул рукой, и на какое-то мгновение Егорову показалось, что цесаревич сейчас уйдёт, не простившись. Но Константин остановился и обернулся.
– Ступайте к себе, генерал, – голос его, только что полный горечи, вдруг стал жёстким, отрывистым – как взмах эспонтона на ученье. – Занимайтесь своим полком. И большая просьба – о нашем разговоре никому. Даже самым близким. Понимаете?
– Понимаю, ваше высочество, – ответил Алексей. – Благодарю за откровенность.
Константин коротко, порывисто козырнул и зашагал прочь. Сапоги его стучали всё тише, и вот уже только ветер шевелил голые ветви старых лип над опустевшим сквером.
Алексей остался один.
Новость, которую он только что услышал о себе, в другое время обрадовала бы. Генерал-лейтенант! Но теперь она казалась горькой. Суворов умирает, а он, Егоров, получает чин. Заслуженный – кто спорит, но как радоваться? Сможешь ли смотреть в глаза тем, кто выносил раненых под Треббией, кто штурмовал Нови или Чёртов мост, кто шел в яростную атаку в Мутенской долине или мёрз на перевале Паникс? Ведь они ждали, им обещали достойную встречу под началом своего великого генералиссимуса, которого они почитали за отца. А теперь?..
А ведь действительно готовили грандиозные торжества. Рассказывали, что император собирался выйти из кареты у Триумфальных ворот, чтобы самому – на своих ногах – приветствовать старого полководца. Вдоль всего пути от заставы до Зимнего дворца должны были выстроиться войска, над столицей – разлиться колокольный звон, а встречным экипажам велено было останавливаться, пассажирам – выходить и кланяться. Всё это, выходит, отменили в один день, по какому-то ничтожному поводу.
В голове, словно вспугнутая птица, билось смутное, давнее знание, обрывок той, «другой» памяти, что жила в нём параллельно с этой жизнью. «Суворов не встанет. Павел… Павлу тоже недолго. Заговор? Убийство? Воцарение сына?» Дальше – пустота. Ни дат, ни имён.
Алексей тряхнул головой, отгоняя наваждение. Не время гадать. Надо делать своё дело.
В столице меж тем слухи не утихали – они роились, как мошкара перед грозой, заползая в казармы, в трактиры у Сенной, в офицерские собрания на Миллионной. Передавали шёпотом, оглядываясь: будто бы государь самолично отменил все торжества и даже для въезда Суворову отвёл самый тёмный час, без всяких почестей и по окольным переулкам. Будто бы генералиссимусу и вовсе заказан путь в Зимний дворец, а видеться с ним и проверять приказано лишь двум-трём самым доверенным чинам.
Одни качали головами – не может того быть, не за такое ли геройство, как у Суворова, сам Пётр Великий своих полководцев всегда чествовал? Другие, напротив, поддакивали: времена нынче не те, при таком государе всё возможно. Спорили до хрипоты, а под конец расходились, ещё сильнее встревоженные. Каждый новый слух был правдивее прежнего, и чем меньше знали наверняка, тем громче и увереннее толковали. Город глухо гудел. Перемены были неизбежны, и это предчувствие пугало больше всего – никто не знал, чего ждать завтра.
Вернувшись домой, в особняк в Дьяконовском переулке, Алексей застал в гостиной Гусева и Хлебникова. Самовар на столе ещё пыхтел, сохраняя жар, – белый пар тянулся из-под крышки тонкой, дрожащей струйкой. Пахло мятой, сушёной малиной, уютом. Тем уютом, рядом с которым война и тревоги казались чем-то невозможным.
– Ну что, господа, – Егоров сам повесил тяжелую шинель на вешалку в передней и прошел к столу, – небось заждались?
– Докладываем, ваше превосходительство, – Гусев кивнул на разложенную на столе стопку бумаг. – По обмундированию почти всё получили, остались мелочи. По обозу – завтра последнюю повозку чинят. Вьюгов в мастерской пропадает…
Разговор зашёл о делах, но говорили вполголоса, без обычной оживлённости. О Суворове не заговаривали – после того, что Алексей услышал от цесаревича, он не решался делиться этим даже с самыми близкими. И старшие офицеры, чувствуя его настроение, не лезли с расспросами.
Разошлись за полночь.
Алексей поднялся в кабинет, сел за стол, раскрыл папку с начатой реляцией. Исписанные листы лежали перед ним, но слова не ложились на бумагу. Мысли то и дело возвращались к разговору с цесаревичем. Он отодвинул бумаги, подошёл к окну.
Нева внизу была черна, лишь редкие отблески фонарей дрожали на её поверхности да где-то далеко, у Троицкого моста, мерцал одинокий огонёк. Там, на Крюковом канале, в доме племянника, доживал свой век великий человек – генералиссимус Суворов. И никто – ни Пален, ни Кутайсов, ни сам государь – не могли изменить того, что заканчивалась целая эпоха. Ещё хотя бы год-два дал Бог здоровья и сил старому полководцу, и он бы привёл армию в порядок, посеял бы страх в сердцах французов, воспитал бы новую плеяду молодых генералов и изложил свой богатейший опыт на бумаге. Вместо этого – интриги, доносы, зависть.
Алексей тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу и вернулся к столу. Сел и взял в руки перо.
«Полк надо беречь, – подумал он. – Всё, что создано с таким трудом за долгие годы: егерскую выучку, боевой опыт, традиции, – всё это нельзя растерять. Что бы ни случилось дальше, мои егеря должны остаться теми, кем они уже стали».
Он обмакнул перо в чернильницу и, отодвинув в сторону готовые листы, взял чистый. Следовало записать всё, что не вошло в официальную реляцию: мысли о новом, перспективном егерском снаряжении и форме, о действиях в рассыпном строю, об опыте горной войны. Пока есть «окно», через которое можно донести мысли на самый верх. И пока ещё есть время, которого с каждым днём оставалось всё меньше и меньше.
Перо заскрипело по бумаге. Тишину кабинета нарушал лишь этот скрип и мерное тиканье напольных часов. Свечи у зеркала оплыли почти до половины, и их колеблющийся свет бросал на стены длинные, беспокойные тени.