Роты поочерёдно втягивались в жёлтые корпуса казарм. Площадь, только что гудевшая от тысяч голосов, постепенно пустела, и над ней разливалась та особенная тишина, какая наступает после большого события.
Лужина Алексей отыскал взглядом почти сразу. Фельдфебель стоял у входа в казарму, пропуская егерей своей роты.
– Никита, фельдфебеля с дозорной сюда позови, – попросил вестового Егоров.
– Ваше превосходительство, фельдфебель Лужин по вашему приказанию прибыл! – перейдя на строевой за несколько шагов перед генералом, представился тот.
– Ступай домой, Фёдор Евграфович, – сказал Алексей. – Нашим скажешь, что к ужину я с господами офицерами буду. Пусть Глафира самовар ставит. И Макарыча с Кудряшом и Ильюхой с собой захвати. Нечего им в казармах делать, небось гражданские люди давно.
– Ваше превосходительство, дозвольте посмотреть, как рота разместится? – попросил фельдфебель. – А то ведь душа будет не на месте. Я недолго, потом уж дальше Лазар с Бориской приглядят, а я побегу.
– Смотри сам, Евграфович, – Алексей пожал плечами. – Мы тоже скоро. Роты разместятся, пройдём их, а потом к вам. Ну давай, ступай, Федя. Гостинцы, подарки, гляди, не забудь!
– Как можно, ваше превосходительство! – пробасил тот, улыбаясь. – Всё уже готово, своего часа ждёт. Разрешите идти?
– Иди, – махнул рукой Алексей.
Подразделения лейб-гвардии Егерского полка расходились по своим казармам. Рота капитана Бегова заняла две смежные палаты на втором этаже. В первой, угловой, вместе с Балакинским разместился взвод Кожухова. Едва переступив порог, егеря сняли с плеч ранцы и с наслаждением принялись стягивать обувь, амуницию и верхнюю одежду. Помещения были просторные, светлые, с высоким потолком и жарко натопленные кафельными печами. От их изразцов тянуло сухим, ровным теплом, и этот запах – горячего кирпича и лёгкой известковой пыли – был для них сейчас лучшим из всех ароматов мира. После альпийских снегов и европейской грязи он означал одно: дом.
Отделение Горшкова заняло койки в самом дальнем углу, где было чуть тише и теплее. Южаков, забравшись на верхний ярус, первым делом вытащил из ранца свой волчий хвост. Он медленно, осторожно его разгладил, прищипнул горсть ворса и, удовлетворённо хмыкнув, нашил на егерскую шапку.
– Ну вот. А то как-то голо без него. Словно не хватает чего. Как раздетый.
– Так конечно, привыкли уже, а тут приказ опять снять, – отозвался с соседней койки Лошкарёв, который тоже уже прилаживал свой хвост на место. – Туда-сюда тыркаем. Но теперь-то всё, теперь уж сам государь дозволил. Стало быть, всё по праву.
Лыков, сидевший внизу, блаженно потянулся и, прищурившись, оглядел товарищей:
– А ведь когда в Ямбурге снимали, я думал, всё, теперь надолго попрячем. А обернулось-то вона как: времени чуть прошло. Выходит, воевали не зря. Заслужили. Теперяча уж точно не отберут.
В другом конце палаты, на нижней койке у окна, Наумка расстегнул свой заплечный ранец и извлёк с самого дна небольшой свёрток – кусок застиранной холстины, туго перетянутый бечёвкой. Внутри него лежал его собственный волчий хвост, купленный по случаю в Богемии. Он берёг его несколько месяцев, не смея нацепить без разрешения старших, и теперь, когда этот день наконец настал, его пальцы едва слушались. Горшков, проходя мимо, заметил эту неуверенность и одобрительно кивнул:
– Ну что, братцы, – сказ ведь был, что тот, кто всю кампанию прошёл, в матёрые переходит?
– Шей, шей, Наумка, – послышалось с мест. – Заслужил! Давай, не робей! Хороший егерь!
Кузька, уже закончив со своим хвостом, подошёл и молча помог товарищу выровнять знак особой полковой доблести.
– Давно бы так, – произнёс Кожухов, обходивший расположения взвода. Он задержался у их койки, оглядел обоих и скупо, одними уголками губ, улыбнулся. – Теперь все, стало быть, при знаке. Как положено. А через месяц рекрутов приведут, вот уж кого сызнова учить придётся. Вот уж где намаемся – целых восемь душ.
В дальнем конце палаты уже гремели котлами готовщики, занося их вовнутрь, и запах разварной каши пробивался даже сквозь густой дух казармы. Для людей, только что вернувшихся под родные крыши, наступали самые драгоценные часы – часы заслуженного, ничем не омрачённого покоя.
Лужин тем временем почти бежал по Дьяконовскому переулку. Он срезал путь через грязный проход и подворотни, которые знал как свои пять пальцев, и с каждым шагом сердце его колотилось всё сильнее. Перед калиткой, поправляя её и постукивая топориком, маячила знакомая фигура в старом егерском мундире.
– Авдей Никитич, ты всё в трудах, в заботах?! – воскликнул насмешливо Лужин. – В отставку вышел, а отдыхать не научился?
– Фёдор Евграфыч, ты?! Живой! – обернувшись, прогудел работающий. – Вернулся бродяга! – И раскинув руки, пошёл к Лужину.
– Эй, эй, топор-то положи! – хохотнул тот, шагнув навстречу. – Вот так у нас, значит, с топором старых друзей встречают?
– Фе-едька-а! – пробасил, стискивая в объятиях товарища, ветеран. – С возвращеньем, братец! Живой, здоровый, слава богу! Значит, пришёл в столицу полк?
– Пришёл, Никитич, – отозвался, хлопая Авдея по спине, Лужин. – Только что с плаца отпустили. Сам император благодарственное слово молвил. Роты в казармы, а я к вам. Генерал с офицерами, тоже через час будет. В доме порядок?
– А то как же! – Матвеев нагнулся, подбирая топор. – Твоя с Глашкой-то с самого утра большую уборку с постирухами затеяла. Ну а я уж на улицу, чтобы не мешать. Иди скорее, заждалась ведь Дуня с сынком. Ох и крику сейчас будет!
Фёдор толкнул тяжёлую дверь и замер в прихожей. Навстречу выходила с большим тазом стиранного белья его Авдотья. Увидев мужа, она застыла, и выпавший из рук таз с грохотом покатился по полу.
В коридор из кухни выглянула Глашка и, охнув, вытаращила глаза.
– Федя… – только и выдохнула Авдотья.
Она шагнула к нему – высокая, статная – и порывисто прижала к груди. Лужин стиснул её в ответ, замер, чувствуя, как гулко бьётся её сердце. От его Дуни пахло хлебом, дымком и чем-то родным, домашним – тем самым запахом, о котором он столько раз вспоминал на бивуаках.
– Живой, Федечка, живой, слава богу… – прошептала Авдотья, и голос её задрожал.
В этот миг с лестницы кубарем скатился Ванька и с разбегу врезался в отца, обхватив его ручонками.
– Батя! Мой батя с войны вернулся!
Лужин присел на корточки, левой рукой прижимая сына, а правой лихорадочно шаря в скинутом с плеч мешке. Извлёк оттуда голову резного коня и палку с колёсиками – ту самую игрушку, что приехала с ним из-за тридевяти земель и о которой он столько раз рассказывал товарищам у костров.
– Обещал тебе, сынок? Ну вот и получай. Боевой. Соберём, и как раз на крапиву в атаку ходить.
Мальчишка, не веря своему счастью, прижал игрушку к груди и замер – только глаза сияли. Лужин выпрямился и бережно достал из мешка второй свёрток – платок из тонкой шерсти с алыми цветами по краю. Тот самый, что он высматривал на Дерптской ярмарке, торгуясь с лифляндским купцом.
– А это тебе, Дуняша. Носи.
Она приняла платок, провела пальцами по мягкой ткани, и по лицу женщины беззвучно потекли слёзы. Фёдор, не в силах смотреть на это, отвёл взгляд и громко, чтобы перебить собственные чувства, гаркнул в сторону поварни:
– Глашка! Где самовар? Генерал скоро с господами офицерами будет! В доме чтоб всё готово было! Может, найдётся чем накормить?
– Так кто же знал-то?! Так не успею ведь настряпать! – запричитала та. – Чего делать-то, господи?! И Герасима, как назло, дома нет. Кого же в лавку послать?
– Чего надо? Сам схожу, – откликнулся стоящий за порогом Матвеев. – Говори, чего прикупить нужно? А сама охай поменьше. Печь с утра растоплена? Ну вот, давай зачинай на скорую руку, а я сейчас сбегаю, там и Герасим подойдёт.
Через пару часов из кухонного окна особняка уже веяло съестным духом. В гостиной на длинном дубовом столе расставили посуду, в углу зашумел начищенный до блеска самовар. Все находившиеся внутри выскочили наружу встречать подкатившую к воротам пролётку. Генерал, а за ним Гусев, Хлебников и Рогозин выбрались наружу, с наслаждением разминая плечи после долгого суетного дня.
– Ваше превосходительство, дом к вашему приходу готов! Докладывает отставной старший унтер-офицер Матвеев! – вытянувшись во фрунт, рявкнул ветеран.
– Вольно! – шутливо хмуря брови, отозвался Егоров. – Здрав будь, Никитич! Я смотрю – хватка всё та же, гвардейская, суворовская? Не на службе, а стать держишь?
– Так точно, ваше превосходительство, – кивнул тот. – Служба в крови. И вам тоже доброго здоровья, Алексей Петрович.
Алексей оглядел чисто выметенный двор, вдохнул запах дыма и стряпни и вдруг ощутил, как понемногу отпускает то напряжение, что держало его последние недели.
– Хорошо-то как. Дождался, Герасим? – подмигнул он седому старичку, выглядывавшему из-за спины отставного егеря. – А ведь боялся, не свидимся.
– Здравствуй, барин, – поклонился тот. – Дождался, слава богу. Теперь можно и…
– Но-но! – погрозил ему пальцем Алексей. – Отставить эти разговоры! Здравы будьте, бабоньки! – крикнул он встречающим его женщинам. – Есть чем перекусить голодным солдатам? Нас много, сейчас ещё трое отставников подойдут…
Офицеры, скинув шинели в прихожей, прошли в гостиную. В мягком свете свечей на столе уже исходили паром миски с разварной гречневой кашей, блестело масло, парили свежепожаренные котлеты из щуки, лежали ломти холодной телятины, а в плетёной корзине горкой высились свежие бублики. Рядом с ними скромно притулилась глиняная миска с квашеной капустой, и всё это вместе – запахи, свет, тепло – создавало ощущение такого уюта, какого офицеры не испытывали с самого начала похода.
– Прошу к столу, господа, – Егоров жестом пригласил всех рассаживаться. – Фёдор Евграфович, и вы с семьёй садитесь. Матвеев, а ты чего в дверях застыл? Герасим, ты где?! Ну ведь не чужие. Макарыч, Илья, Ваня! Ну вы-то чего?! А ну быстро за стол!
Расселись шумно, задвигали стульями и лавками. Офицеры расселись около хозяина дома. Лужин, чуть смущаясь, усадил Авдотью рядом; Ванька, ни на минуту не выпускавший из рук деревянного коня, пристроился у отцовского колена. Макарыч и Кудряш, на правах старых боевых товарищей, заняли места с краю; Пономарёв, припадая на правую ногу, опустился на лавку у окна. Герасим Спиридонович, кряхтя, выбрался из своей каморки и тоже подсел к столу на самый краешек лавки. Глашка, раскрасневшаяся от хлопот, всё суетилась, поднося из кухни тарелки со снедью.
– Присядь-ка, – буркнул Матвеев. – Обожди, сейчас генерал слово говорить будет.
– Так пирог ещё? – пискнула та.
– Сказал, сядь! – рявкнул Никитич, и та бухнулась рядом.
Алексей поднялся первым, держа в руке чарку. Свечи дрогнули, и за столом сразу стало тихо.
– С возвращением, братцы, – произнёс он негромко, обводя взглядом сидящих. – Долго мы сюда добирались, натерпелись всякого, но всё-таки сдюжили и вернулись живыми. – Он помолчал, и голос его, когда он заговорил снова, прозвучал глуше: – О тех, кто полег в походах – о Карпыче, о Львове, обо всех наших егерях и офицерах, – мы ещё помянем отдельно. – Он на мгновение опустил голову. – Чуть позже. А сейчас давайте просто порадуемся, что сами уцелели, сохранили здоровье и сидим тут все вместе.
С этими словами он поднялся и, возвысив голос, провозгласил первую здравицу. Сидящие, загремев стульями, дружно встали вслед за ним и, потянувшись через стол, сдвинули чарки. Выпили молча, каждый думая о своём, о тех, кто не дожил до этого вечера. А потом заговорили разом – и гостиная наполнилась тем особым шумом, какой бывает только за большим столом, когда люди, прошедшие вместе через многое, наконец могут отвести души.
Мужчины говорили о том, что завтра с утра Рогозин поведёт команду на вещевой склад – получать сапоги, мундиры и амуницию, пожалованные государем. О том, что коней нужно перековывать, а упряжь менять. О том, что в эскадроне Воронцова их осталось едва ли на один взвод и надо срочно думать о пополнении. О волчьих хвостах, которые государь дозволил носить, и о том, что неплохо бы их теперь утвердить-узаконить, как он и требовал, чтобы ни у кого более рука не поднялась отнять.
– Непременно бумагу надо выправить, – поддержал Гусев, пододвигая к себе миску. – Чтобы в полковой канцелярии лежала за подписью и гербовой печатью. Тогда уж точно никакой ревизор и проверяющий не придерётся.
– Выправим, – заверил Егоров. – Но слово государя уже закон. А бумага будет.
Тут подал голос и Герасим – он, сидя с краешку, до того больше помалкивал, но, видно, накипело. Прошамкал, обращаясь сразу ко всем и ни к кому конкретно:
– Оно, конечно, и кони, и хвосты – дело доброе… А я вот что скажу, господа хорошие: в дому свечей чуть, а сапожного вару – ни ложки. Как сапоги-то чинить будем? Опять по темени и дратвой на сухую?
За столом прыснули. Матвеев крякнул.
– Будет тебе вар, Спиридонович, – прогудел он, потрепав седые вихры старику. – Завтра же на Апраксином рынке разживусь. И дратвы, и воску, и шильев заодно прикуплю – всё в доме сгодится. А свечей охапку, и масла для светильников. Людей-то теперяча изрядно жить будет, много света надо. Не боись, старый, не забуду.
– Вот и ладно, – Герасим удовлетворённо кивнул и снова затих.
Тем временем Авдотья, до того молча сидевшая рядом с мужем, поднялась и вместе с Глашкой стала собирать пустые миски. Вдвоём они сноровисто унесли посуду в поварню и скоро вернулись: Глашка внесла блюдо с жареным судаком, от которого шёл пар, а Авдотья поставила на стол глиняный горшок с тушёной бараниной в сметанном соусе.
– Кушайте, господа хорошие, скоро и пирог поспеет, – произнесла она, смущаясь. – А то вон как в походе все исхудали, в чём только душа держится. Смотреть страшно.
– Ничего, хозяюшка, – отозвался Рогозин, принимаясь за баранину. – С вашей-то стряпнёй в два счёта откормимся. А то, глядишь, и правда мундиры привезут, а они нам велики окажутся. Как я тогда в интендантское ведомство отпишусь? «Заменить по случаю убыли в весе личного состава»? Да меня за такое объяснение самого на гауптвахту.
Сидящие за столом офицеры переглянулись и сдержанно заулыбались – сама мысль о том, что Рогозин, этот сухарь и педант, даже за ужином умудряется думать о каких-то ведомствах и отписках, показалась им забавной.
Лужин, сидевший рядом с женой, с тяжёлым вздохом пробормотал: «Откормит, Александр Павлович. Она такая».
Авдотья, чуть заметно улыбнувшись, отступила к буфету, где уже исходил паром самовар.
Вскоре сам собой разговор зашёл и о Суворове. Слухи о нём будоражили столицу, как весенний ветер. Передавали, что генералиссимус почти поправился, что он уже в дороге и что государь готовит ему пышную встречу – с пушечной пальбой, торжественным молебном и парадом на Дворцовой площади. Люди верили, что всё обойдётся и что великий старик сам поведёт войска на торжества. Офицеры за столом строили планы в надежде, что всё так и будет, но Алексей, слушая их, больше молчал. Что-то скребло у него на душе – смутное, неясное, похожее на обрывки чужой, давней памяти, что долетало откуда-то из самой глубины сознания. «Не всё так складно будет, – шептало оно. – Не всё…» Но в этот вечер он гнал от себя эти мысли. Может, обойдётся…
– Бог даст, совсем поправится Александр Васильевич, – произнёс он наконец, ставя чуть отпитую чарку на стол. – Государь к войскам милостив, а нам, господа, пока о своём деле думать. Вы уж давайте не при общем столе про это. Завтра с утра, Александр Павлович, – он повернулся к Рогозину, – ступай в комиссариатский департамент. Вы с Сергеем Владимировичем бумаги по потребностям уже заранее подготовили, перед сном перечитаю, заверю и тебе отдам. По нужным людям, Павлович, в департаменте пройди, думаю, особых трудностей не будет после такой встречи с государем.
– Понял, расстараюсь, ваше превосходительство, – заверил тот. – Со всеми интендантскими поговорю, не отвертятся у меня.
Позже, когда офицеры начали расходиться, а женщины взялись убирать со стола, Егоров поднялся в кабинет и, подойдя к окну, долго смотрел на тёмную Неву. Где-то там, далеко, на разбитых дорогах, трясся в это время в своей карете старый полководец, приближаясь к столице и триумфу. Всё вроде пока шло хорошо, но что-то тревожило Алексея. В его стёртой годами и событиями «старой памяти» было мало об этом времени. Итальянский и Швейцарский походы – да, эпохальные события, которые и через двести лет будут отзываться в сердцах и умах современников. А 1800, 1801, да даже и 1804 годы? Что вообще было «эдакого» в это время? В 1805 вроде как Россия опять должна была сойтись вместе со своими союзниками в войне против Франции, только теперь уже наполеоновской, и должны были случиться досадные поражения третьей и четвёртой коалиций. Унизительный Тильзитский мир, Континентальная блокада и вынужденный союз с Бонапартом. 1812… Стоп, куда занесло! А что же сейчас? А что через год?
«Ничего не помню!»
Алексей в досаде стукнул по подоконнику кулаком. Ну же?! Смерть Суворова. Когда, скоро? Он так и не оправится от этой болезни? В любом случае ему уже не командовать войсками под Аустерлицем, и вина за поражение будет не на нём. Суворов сражений не проигрывал! Ни одного! А Павел? Ему же вроде тоже немного осталось? Какой-то заговор? Мятеж? Воцарение сына Александра? Под Аустерлицем ведь, кажется, именно из-за его вмешательства русская армия была разбита?..
Сдался ему уже этот Аустерлиц! Плохо, когда не учишь толком историю, да ещё и забываешь. Что-то всё-таки будет. Не зря же у него на душе такая тревога.