Утром не успел я встать, как Иллофиллион уже позвал меня идти к Ананде.
Мы спустились вниз, было еще не жарко, и я с восторгом вдыхал аромат цветов, множество которых князь развел в саду.
Гул города слышался вдали. Мне казалось, что это там, за оградой нашего дома, мечутся люди и бушуют страсти, свиваясь в клубки страданий и легко ускользающего счастья. А здесь, возле Иллофиллиона и Ананды, царит атмосфера устойчивого мира.
Но тотчас же в моей памяти мелькнуло измученное лицо Генри, его отчаянный голос и бешеный натиск на мою дверь. Я вздохнул и еще раз осознал правоту слов Иллофиллиона, что нельзя поднять человека в иную атмосферу, если он сам не способен носить ее в себе.
Первое, что я увидел у Ананды, был Генри, уныло сидевший перед столом.
– Здравствуй, Левушка, – сказал мне Ананда. – Скажи, пожалуйста, почему ты не открыл дверь Генри ночью, хотя он заклинал тебя, уверяя, что двум людям грозит смерть?
– Только потому, что дал себе слово не нарушить своей верности вам. Ведь я дал вам слово ни с кем не видеться три дня. Только поэтому я и письмо у него не взял. И если бы даже Генри говорил мне, что он сам сгорит в огне, если я не открою, – я все равно верил бы вам, а не ему; верил бы, что того, что знаете и можете вы, не знает и не может Генри. Хотя – в то же время – я совершенно уверен, что Генри знает и может гораздо больше, чем знаю и могу я сам. У меня не было и нет никаких сомнений. И если я поступил, по вашему мнению, не так, я прошу прощения. И все-таки, если бы вы, или Иллофиллион, или Флорентиец дали мне какое-либо поручение или наложили на что-то запрет, я ни за что не нарушил бы данного мне приказания.
Зная свою невежественность, я не осмелился бы судить о целесообразности ваших распоряжений. Будучи же спасенным вами от смерти, зная, как самоотверженно вы пришли на зов Флорентийца, чтобы помочь моему брату, я из одного чувства благодарности и преданности решился бы скорее разделить вашу печальную судьбу, если бы это могло случиться, чем нарушить верность данного вам слова.
– Что ты скажешь мне, Генри? – спросил Ананда.
Его голос меня потряс. Ни один отец не мог бы так ласково, с таким состраданием обратиться к своему провинившемуся сыну. Я внутренне устыдился. Я был горд, что выполнил свой урок, что не споткнулся об условность, понимая суть дела. Я доказал, что действительно люблю моих высоких друзей, что я был им предан и благодарен. Ну а любил ли я Генри? Тон голоса Ананды, где не было ни капли упрека, а только одно бесконечное сострадание, показал мне, как должна звучать истинная любовь.
Генри, за минуту мрачный, поднял голову, посмотрел Ананде в глаза и хрипловатым голосом произнес:
– Я сам не понимаю, как мог я дойти до такого состояния.
– Я ведь тебе говорил, чтобы ты не брал писем у Жанны. Я тебя предупреждал, чтобы ты не знакомился с Браццано. Я объяснил тебе, что тебе – кармически с ним связанному – придется помочь ему, но тогда, когда ты поймешь его злодеяния. Я запретил тебе видеться с ним сейчас без меня или Иллофиллиона, а ты пошел к нему, да еще повел с собой Жанну.
– Нет, Жанна не переступала его порога.
– Только потому, что вас встретил Строганов и ты не посмел увести ее в рабочее время из магазина, – продолжал Ананда. – Но дело теперь не в этом. Ты, Генри, потерял возможность закончить свои вековые счеты с этим человеком. Ты мог, с нашей помощью, заплатить добром и любовью за все зло, которое сделал когда-то этот человек твоей матери и тебе. Но ты не выдержал самого легкого из испытаний, чтобы двинуться дальше.
Тебе надо расстаться сейчас со мной – не потому, что я сержусь или недоволен тобой. Но просто потому, что в атмосфере тех вибраций, в которых живу и легко дышу я – ты теперь, с бунтом в душе, жить не сможешь.
Выбрось письма – они подавляют тебя. Рука, их писавшая, была во власти зла, под гипнозом сильного, темного и лживого существа. Брось брелок, который тебе привесил Браццано. Посмотри, во что превратилась голубая жемчужина, которой ты так любовался.
Генри, весь до волос залитый краской стыда, вынул часы и с трудом, дрожащими руками, отцепил круг из черного агата. Когда он хотел положить его на стол, Иллофиллион удержал его руку, говоря:
– Не надо пачкать стол этой отвратительной вещью. Где же здесь голубая жемчужина?
Генри положил брелок на ладонь и воскликнул:
– Да ведь еще вчера я видел, как она переливалась голубым и алым цветом! А теперь здесь смола, липкая и красная, как капля крови.
– Брось ее вместе с письмами в камин, и ты, может быть, кое в чем убедишься, – подавая Генри зажженную свечу медленно, как бы что-то преодолевая, сказал Ананда.
Генри колебался. Но две пары глаз, направленных на него, излучали такую силу воли, что он положил в камин письма, на них брелок и поджег.
Как только бумага вспыхнула, раздался треск, как от выстрела, и все то, что было за мгновение до того брелоком, разлетелось в мельчайшие куски, а потом в порошок. Комнату наполнил смрадный дым. Я закашлялся и даже с трудом дышал. Генри же, не отрывая глаз, смотрел в камин. На лице его выступили капли пота, он точно видел что-то в огне. А огонь – для двух писем – был несоразмерно велик.
Вдруг он вскрикнул, упал перед Анандой на колени и прошептал:
– Какой ужас! О, боже мой, что я наделал? Что теперь ждет меня?
– Ты вернешься в Венгрию. Там ты поедешь к одному моему другу, если желаешь снова начать искать путь к самообладанию и к встрече со мною когда-либо. Не задумывайся о том, что будет в отдаленном будущем. Ищи только сегодня, сейчас силы и любви, чтобы преодолеть свою проблему. Если же ты не хочешь этого, если встреча со мной снова тебе не интересна, то иди своим путем как знаешь и как хочешь. Ты свободен, как и был свободен все время жизни со мною. Но, если ты решишься ехать к моему другу, ты должен уехать через три часа с отходящим пароходом.
– Жить без вас? Жизни нет для меня там, где нет вас. Но я понял, как я виноват, и раздумывать мне не о чем. Я еду. Я не стану давать никаких обещаний. Не потому, что я не верю в свои силы, а потому, что я знаю верность вашей любви, знаю, что вы меня позовете, если я буду готов и достоин. Я вымолил у вас, чтобы вы взяли меня с собой, и вы против своей воли это сделали. Я не буду больше просить. Не буду попусту ждать. Я буду действовать и жить, как если бы я жил рядом с вами.
– Иди, собери вещи, ни с кем ни о чем не разговаривай и вернись сюда. Я сам объяснюсь с князем, дам тебе письмо и провожу тебя, – погладив его по голове, сказал Ананда.
С большим трудом Генри овладел собой, поклонился нам и вышел. Ах, как в эту минуту я любил Генри! Как хотел бы я обнять его, попросить у него прощения за самолюбивые мысли и сказать ему, что всем сердцем понимаю, как тяжела для него эта разлука. Но я не смел прервать молчания моих друзей.
Через некоторое время Ананда встал и позвал нас в свою тайную комнату. Здесь он сел за стол, посадив Иллофиллиона рядом с собой, а я сел под новым деревцем сирени, которым чьи-то любящие руки заменили прежнее, отцветшее.
– Много еще скорби в жизни ты увидишь, Левушка, и немало испытаешь ее сам. И каждый раз, где бы и с какими страданиями ты ни встретился, ты будешь понимать, что причины их – это страх, сомнения, ревность и зависть, а также жажда денег и славы. На этих корнях растут и все другие страсти, в которых гибнут люди. Вторая же половина горестей происходит от слепоты людей, от их убеждения, что вся жизнь заключается в маленьком периоде от рождения до смерти и что она отрезана от всего остального мира. И этот главный предрассудок мешает видеть ясно всю Вселенную и понять свое место в ней.
Не считай нас существами высшими, как ты склонен это делать иногда. Когда-то и я, и Иллофиллион – мы шли по жизни так же, как ты идешь сейчас. В страдании и слезах раскрывалось наше сердце, в тревогах и муке расширялось сознание.
Твой талант и твои прежние искания высшей духовной жизни, о которых ты сейчас не помнишь, дали тебе возможность продолжать свой путь самосовершенствования и в этой жизни. Они привели тебя к встрече с Али, Флорентийцем и с нами, и сведут еще со многими другими в будущем. Я счастлив, что честь твоя и стойкая верность не поколебались и приблизили тебя еще больше к нам.
Видишь ли, одним из дел, из‑за которого я сюда приехал, были Генри, Анна и Строгановы, запутанные в подлую сеть Браццано в прошлом и сейчас. Что касается Генри – ты видел и слышал. Он должен был развязать кармические узлы своей матери и свои – и не сумел выдержать первого же легкого испытания. А между тем он многое уже победил и несколько раз бывал на высоте возложенных на него задач.
У тебя путь иной. Ты одарен сверхсознательными силами, в которых пока еще не умеешь разбираться. И тебе интуитивно видны смысл и радость жизни, до которых люди-скептики, экспериментаторы, привыкшие все ощупывать руками и считать реальным только то, что могут потрогать, доходят веками. Им приобрести цельность верности так же трудно, как тебе – поколебаться в ней. Для них реальность – земля, все остальное – величины абстрактные.
Иллофиллион расскажет тебе все, что произошло за время твоей болезни в доме Строгановых. Ты же восстановишь свое здоровье в течение десяти дней, а затем будешь вместе с нами сражаться за жизнь и свободу Анны, ее отца и матери, а также младшего брата, уже гибнущего под гнетом Браццано.
Я прошу тебя еще два дня не видеться с Жанной, которая изводит князя, прося о свидании с тобой, но он держится не хуже тебя, хотя и очень страдает, так как – при его доброте – ему слишком тяжело отказывать ей.
Ты не удивляйся, что еще так долго придется ждать дня зловещего сражения. Если бы Генри нам не изменил – он сумел бы очень помочь нам. Теперь же его роль должен отчасти взять на себя ты. А другую часть его работы выполнит капитан. Я получил от него сегодня письмо. Он благополучно окончил свой рейс и через восемь-девять дней будет здесь. Вот его-то мы и подождем.
Ну, будь и дальше так же успешен в своем духовном пути, мой друг. Добивайся полного бесстрашия. И не забудь, что бесстрашие – это не только отсутствие трусости. Это еще и полная работоспособность всего твоего существа, и полное спокойствие в атмосфере опасности. Тебе надо так уметь жить, чтобы ты, ощущая руку Флорентийца в твоей руке, не знал не только страха, но даже дрожания в нервной системе своего физического проводника.
Ананда проводил нас с Иллофиллионом, и его глаза-звезды еще долго стояли передо мной.
Мы вышли в город и, медленно идя по тени, добрели до кондитера с волшебным «Багдадом». Сказав ему, что мы еще ничего не ели, мы попросили нас накормить по его усмотрению. Он провел нас на маленький, укрытый в тени балкон и попросил подождать минут пятнадцать-двадцать, пообещав, что зато потом мы будем вознаграждены за терпение. Иллофиллион напомнил ему, что мы вегетарианцы, и сказал, что мы согласны ждать до получаса.
Оставшись вдвоем со мной, Иллофиллион стал рассказывать мне о том, что произошло за период моей болезни.
Одним из первых новых для меня фактов был визит Строгановой к Жанне, куда она – втайне от мужа и дочери – привезла Браццано.
– Как несложно было для Браццано сделать Жанну своим оружием, так же несложно оказалось ей обворожить Генри и ввести его в общение с самим Браццано. Генри поверил, что Строганов ревнует дочь и не позволяет ей выйти замуж, что Анна – жертва деспотизма отца и Ананды и что наибольшие страдальцы – сама Строганова и ее младший сынок.
«СВЯЗИ ЛЮДЕЙ, ИХ ЛЮБОВЬ И НЕНАВИСТЬ – ВСЁ ЭТО ПЛОДЫ НЕ ОДНОЙ ДАННОЙ ЖИЗНИ. И ТЕЛО ЧЕЛОВЕКА, И ЕГО ОКРУЖЕНИЕ – ВСЁ СЛЕДСТВИЯ И РЕЗУЛЬТАТЫ ЕГО ЛИЧНЫХ ТРУДОВ И ДОСТИЖЕНИЙ В ВЕКАХ. НЕТ ПУТИ ДУХОВНОГО СОВЕРШЕНСТВОВАНИЯ ДЛЯ КОГО-ТО ОДНОГО, ВЫДЕЛЕННОГО ИЗ МИЛЛИОНОВ ОКРУЖАЮЩИХ ЕГО ЖИЗНЕЙ. ТОЛЬКО НАУЧИВШИСЬ ЕДИНЕНИЮ С ЛЮДЬМИ В КРАСОТЕ И СЛИЯНИЮ С НИМИ ЛЮБВИ, МОЖНО ДОСТИЧЬ ТЕХ ДУХОВНЫХ ВЫСОТ, ГДЕ ЖИВУТ ЛЮДИ, ПРЕВОСХОДЯЩИЕ НАС. ТОГДА ОТКРЫВАЕТСЯ СОБСТВЕННОЕ СЕРДЦЕ, И В НЕМ ОЖИВАЕТ НОВАЯ ЛЮБОВЬ. И ЧЕЛОВЕК ПОНИМАЕТ, ЧТО ВСЯ ВСЕЛЕННАЯ СВЯЗАНА, ДЫШИТ И ВЕЧНО ДВИЖЕТСЯ ВПЕРЕД ЭТОЙ ЖИВОЙ ЛЮБОВЬЮ».
Когда Генри разговаривал с Браццано, тот внушил ему заманить к нему и меня, какими бы способами Генри этого ни достиг. В настоящее время Браццано, имея полную власть над женой Строганова и ее сыном, подготавливает все для похищения Анны. Браццано боится только Ананды, так как со мной одним он предполагает справиться при помощи своей клики, хотя бы отправив меня на тот свет, – улыбнулся Иллофиллион. – Но он не знает, что сэр Уоми уже едет к нам. И тебе предстоит приятная встреча с Хавой. Браццано уже забыл, – помолчав, продолжал Иллофиллион, – как ему пришлось уронить свой наговоренный браслет, который он, кстати сказать, украл. А я жалею, что дал ему возможность прийти в себя раньше времени. Я не учел, что он так скоро это забудет, и не понял сразу, как сильна эта гадина.
Дальше он мне рассказал, как Строганова своими безобразными домашними сценами довела мужа до безумного страха и наконец, до приступа, едва не стоившего ему жизни.
– Но Анна? – перебил я Иллофиллиона, не будучи в силах выдержать более. – Неужели Анна могла сомневаться, выходить ли ей за Браццано?
– Нет, не в этом крылись те сомнения, которые едва не унесли и ее тоже. Она, видя кажущуюся инертность Ананды, решила, что он не понимает, как ее преследует турок, и просила ей помочь освободиться от него. Ананда ей ответил, что причина ее страданий в ней самой, что ей надо проверить себя, насколько она уверена теперь в том пути целомудрия, который сама – добровольно и вопреки совету Ананды – избрала. Что ей надо в душе ясно решить, идет ли она путем радостной любви, желая найти путь освобождения. Или она идет путем целомудрия только потому, что любимый ею не может быть ей мужем? Если она идет путем отречения и отказа, ограничения и отрицания вместо утверждения такой жизни, где любя побеждают и творят в радости, – она не дойдет до тех путей, где сможет слиться в труде и творчестве со своим возлюбленным.
Анна, не углубляясь в смысл слов Ананды, решила, что любимый по-настоящему ее не любит. Впала в сомнения, так ли вообще она повела свою жизнь: бунтовала, требовала, ревновала, усомнилась в том, кого любила. И ты видел сам финал драмы этой души за роялем, – закончил он.
Нам принесли завтрак, подали кофе. Вновь оставшись одни, мы возобновили разговор.
– Ты видел внешнюю сторону драмы у рояля. Я тебе расскажу то, чего ты не мог видеть. Своими сомнениями, слезами, ревностью и горечью Анна разрушила вокруг себя устойчивую атмосферу чистоты и гармонии, в которой был бессилен да-Браццано.
Чтобы его злая воля и грязные мысли могли претвориться в действия, было необходимо, чтобы в душе и мыслях Анны появились темные щели, в которые могло бы вцепиться его зло. Ее душевный разлад предоставил Браццано эту возможность. Владея силой привлекать к себе такие же отрицательные токи других людей, он вызвал вокруг нее целую тучу злых сил и мыслей, внушавших Анне, что тот, кто был любим ею – шарлатан, что никакой иной радости, кроме земных страстей, в реальной жизни не существует, что не для абстрактных идей живут люди, а для своих близких, плотью связанных с ними. И пока Анна играла первую часть сонаты, ее горе доходило до отрицания Бога и духовно возвышенных людей с их недоступной честью. Она готова была все, чем жила годы, признать фикцией. Здесь-то пришлось Ананде, всем сосредоточенным вниманием и волей, вызвать образ его дяди – вельможи и доктора, – о котором я тебе говорил.
Ты по личному опыту знаешь, что можешь услышать и увидеть Флорентийца, если сосредоточишь на нем свое внимание и всю чистую любовь. Но передать другому человеку свое видение, если он не обладает этой высшей психической силой – задача очень тяжелая для физического организма человека. Ананда сделал это для Анны и спас ее, вернул ей силы жить и вновь обрести полное духовное равновесие.
Потом я расскажу тебе о сыне и жене Строганова…
Вошел хозяин, мы сердечно поблагодарили его и пошли домой.
– Теперь, я думаю, для тебя настало время прочесть письмо капитана. А я пойду к Ананде. Я бы очень хотел, чтобы ты не выходил из наших комнат, пока я не вернусь, – сказал мне Иллофиллион, когда мы возвращались домой.
Я обещал, решив, что никуда не пойду. Достав письмо и сверток капитана, я запер все двери и сел на диван. И вдруг поймал себя на мысли, что почему-то жду прихода Жанны. Даже не то что жду, но – как и тогда ночью, когда я был уверен, что придет Генри, – я был и теперь уверен, что Жанна придет.
Я стал читать письмо моего дорогого капитана. Подлинную глубину своей любви к нему я понял только сейчас, когда стал разбирать его крупный, как будто и четкий, но на самом деле не очень разборчивый почерк.
«Левушка, храбрец-весельчак, до чего я огорчен, что должен уехать, оставляя Вас не то живым, не то мертвым.
Некоторую долю спокойствия я, конечно, увожу в сердце, потому что оба Ваши друга сказали мне, что Вы будете живы. Но все эти дни мне так не хватало Вас, Вашего заливистого смеха и мальчишеских каверз.
В Константинополе я пережил три этапа жизни. Сначала я все похоронил. Потом я ожил и увидел, что многое уже ушло, но жизнь еще не потеряна.
Теперь во мне точно звенит какая-то радость. Как будто я обрел новое спокойствие: не один мозг воспринимает день и ему сопутствующие страсти и желания. А на каждое мозговое восприятие отвечает сердце; пробуждается доброжелательство ко всякому человеку, а страсти и желания молчат, не имея прежнего самодовлеющего значения. Это для меня так же ново, как нова и непонятна моя, всегда холодного и равнодушного человека, привязанность к Вам. Я думаю, что Вы меня поразили в самое слабое мое место Вашей дикой храбростью. (Простите, но иного названия я ей не нахожу.)
Я с детства носился с идеей неустрашимой храбрости. Бесстрашие было моим стимулом жить. И вдруг я встретил мальчишку, который меня так просто переплюнул, как будто съел соленый огурец!
По логике вещей я бы должен был завидовать Вам и Вас ненавидеть. А вместо этого я прошу Вас принять от меня маленький привет, в знак моей всегдашней памяти и любви, преданной дружбы и желания жить рядом с Вами.
Ваш капитан».
Я был тронут письмом и его – незаслуженными мною – лаской и приветом. Раскрыв изящно и замысловато сложенный пакет, я вынул кожаный футляр, открыл его и вскочил от неожиданности.
Точная копия кольца, которое я передал Ананде от капитана, только с буквой «Л» и с камнями зеленого цвета, лежала на белом атласе футляра.
Я вынул кольцо. По бокам и сзади – вместо фиалок, как на кольце Ананды, – на нем из изумрудов и бриллиантов были выложены очаровательные лилии. На дне футляра лежала записка.
«Анна сказала мне, что ваши камни – изумруд и бриллиант, а цветок ваш – лилия. Так я и поступил. Угодил ли» – прочел я размашистый почерк капитана.
Я был и очень рад, и очень смущен. Я вспомнил, как я сказал ему: «Вот такого – никто мне не подарит», – когда мы сидели на диване в комнате Ананды и вместе любовались его кольцом.
Я все еще сидел над кольцом, весь ушел в размышления о том, где теперь капитан, что он делает и кто возле него, и как я буду рад его видеть снова, как вдруг услышал какую-то возню в комнате рядом, точно ссору, и голос князя, который я с трудом узнал. Обычно он говорил тихо, и я даже не представлял себе, что он мог когда-либо говорить так возмущенно, громким, высоким голосом.
– Я вам две недели подряд говорю, что он болен, что его нельзя беспокоить, потому что это может вызвать еще один рецидив болезни, – и тогда уже ему нет спасения! – кричал князь, будто с кем-то борясь. – А вы, каждый раз повторяя, что обожаете его, лезете с какими-то письмами, с какими-то поручениями, от которых меня издали тошнит. Что вы из себя изображаете, попадая в игрушки к этому негодяю? – услышал я его французскую речь, произнесенную задыхающимся голосом.
– Вы бессердечный! Это вы зловещий человек! Вы уморили свою жену, как мне рассказала мадам Строганова. Теперь вы участвуете в заговоре, чтобы уморить Левушку! – кричала вне себя Жанна, голос которой был визглив и груб.
– Если бы я не видел вас раньше, до знакомства с этим злодеем, если бы о вас мне не сказали люди, которым я обязан не только жизнью моей бедной жены, но и своею жизнью, я бы не задумываясь выгнал вас сейчас вон, чтобы никогда больше не видеть вашего бессмысленного лица в моем доме. Но я думаю, что вы сошли с ума и одержимы злой волей, – и только потому я говорю вам: извольте уйти отсюда сами! Вы не увидите Левушку, если только не прячете под пелериной нож и не решитесь им меня зарезать!
Несколько минут прошло в молчании.
– Боже мой, боже мой! Что они со мной сделают, – услыхал я снова голос Жанны, молящий, плачущий. – Ну поймите, поймите, я должна отдать Левушке этот браслет и это письмо. Это для Анны. Он должен сам надеть ей браслет на руку, потому что я не могу, не имею сил подойти к ней. Ну поймите – не могу, и все! Как только я беру этот браслет и подхожу к Анне, что-то меня не пускает. Нет препятствий, а подойти не могу! А Левушка может. Поймите, если я не передам ему поручения – лучше мне и домой не возвращаться. Ну, вот я на коленях перед вами, пожалейте меня, моих детей! – рыдала Жанна за дверью.
Мое сердце разрывалось. Но я понимал, что должен в полном самообладании звать Флорентийца. Я сосредоточил на нем все свои силы, и – точно молния – мне в уши ударил ответ: «Зови сейчас же, сию минуту Ананду».
Я еще раз сосредоточил все свое внимание, почти изнемогая от напряжения, и услышал как бы издали голос Ананды: «Иду». Я мгновенно успокоился, как-то внутри утих. И тут же совершенно ясно понял степень безумия Жанны. Я вдруг понял, что у нее есть нож, что она ранит князя, и бросился к двери, но уже другая сильная рука держала руку несчастной Жанны, в которой сверкало лезвие тонкого и узкого, длинного ножа…
Ананда встряхнул руку Жанны, нож выпал из ее руки на пол.
– Не прикасайтесь! – крикнул Ананда князю, собравшемуся поднять нож. – Левушка, закрой дверь этой комнаты на ключ, чтобы сюда никто не вошел из комнаты князя, – обратился он ко мне. – Ну а вы, бедняжка, – по-французски сказал он Жанне, – положите рядом с ножом ваш дрянной браслет.
Жанна, как сомнамбула, ни на кого не глядя, положила футляр рядом с ножом на пол.
– Протрите руки, шею, лицо вот этим, – снова сказал он ей, подавая ей ватные тампоны, смоченные жидкостью из флакона, который он вынул из кармана.
По виду этот флакон напомнил мне тот пузырек, где была жидкость, которой смазал меня перед пиром у Али мой брат, из‑за чего я стал черным. Я перепугался, что вдобавок ко всему бедная Жанна превратится в Хаву.
К счастью, этого не случилось, и я с облегчением вздохнул, видя, что Жанна усердно терла лицо, шею, руки, но при этом кожа ее не чернела. Исполнив приказание, Жанна постояла с минуту в раздумье. Она осмотрела всех нас с удивлением и сказала слабым голосом, точно никого не узнавая:
– Где я? Почему я здесь? Неужели это пароход? О, капитан, капитан, не выбрасывайте меня, – вдруг сказала она Ананде.
Она снова помолчала, потерла лоб обеими руками.
– Нет, нет, вы не капитан, и это не пароход. Но тогда где же я? Ох, голова моя, голова! Сейчас треснет, – в каком-то бреду тихо говорила Жанна.
Ананда взял ее руку, князь пододвинул кресло и, покачав головой, усадил в него Жанну.
– Я так и думал, что она сошла с ума, – сказал он. – Признаться, она и меня едва не увлекла за собой. Я еле выдерживал ее истерики последних дней.
Из‑за суеты в комнате я не услышал стука в дверь.
– Левушка, впусти Иллофиллиона, он у двери, – сказал мне Ананда. Подбежав к двери, я впустил Иллофиллиона.
Ананда отошел от кресла, указал Иллофиллиону на Жанну, и тот, подойдя к ней, положил ей руку на голову.
– Узнаете ли вы меня, Жанна? – спросил он.
– Господин старший доктор, как же я могу не узнать вас? – ответила тихо и совершенно спокойно Жанна.
– Зачем вы сюда пришли, Жанна?
– Я сюда пришла? Вы ошибаетесь, я сюда не приходила, я даже не знаю, где нахожусь, – снова тихо отвечала Жанна. – И я очень хочу домой.
Иллофиллион отнял свою руку.
– Ах, нет, нет, я не хочу домой, там меня ждет что-то ужасное… Хотя ведь там мои дети. Боже мой, что это все значит? Больно, больно в сердце! – вдруг громко закричала она.
Ананда быстро подошел к ней и взял обе ее руки.
– Посмотрите на меня, Жанна. Знакома ли вам вот эта вещь? – Он подал ей шитый бисером обычный восточный кошелек.
– Да, это дала мне вчера мадам Строганова. Она сказала, что Браццано подарил его ее младшему сыну, но там выпало несколько бисеринок, от чего расстроился рисунок. И что такие бисерины есть только у Анны, что нужно взять их в ее рабочей шкатулке и поправить рисунок. А я не могу их взять, не знаю почему, а не могу, – ее голос перешел почти в шепот.
Иллофиллион подвел меня к Жанне, которая или не видела, или не узнавала меня до сих пор.
– Левушка, Левушка, ах, как вы мне нужны! Я вас, кажется, уже год ищу. Но я хотела вам что-то очень важное сказать, а сейчас все забыла. Где вы были все это время? Вот здесь… – она стала искать у себя в кармане пелерины, – нет, я больна, Левушка, – ничего не найдя в кармане и опустив руку, сказала Жанна.
Иллофиллион поднял безжизненно упавшую руку Жанны и с помощью князя перевел несчастную женщину в свою комнату. Здесь он еще раз отер ей лицо и руки и подал стакан с водой, куда чего-то накапал. Жанна жадно выпила; на ее безжизненном и бессмысленном до сих пор лице появился румянец. Через минуту перед нами сидела прежняя Жанна, какой она была в лучшие моменты нашего общения.
– Теперь вам надо вспомнить всю вашу жизнь этих последних дней, Жанна, и рассказать нам, что с вами было. Мы хотим вам помочь, но для этого надо, чтобы вы сами все вспомнили, – обратился к ней Иллофиллион.
– О, наконец я дышу спокойно, я вижу вас и Левушку живыми. Что со мной было? Я могу сказать вам только одно: я была как мертвая, а сейчас я воскресла. Меня давила какая-то одна мысль, как будто я должна была сделать что-то, похожее на преступление… Да, да, вспомнила, Браццано велел мне добиться через Левушку, чтобы Анна носила на руке его браслет; он говорил, что лишь в том случае может быть уверен, что она выйдет за него замуж, если ей наденут на руку его браслет. Теперь я вспомнила все. Он привел меня сюда, велел идти к Левушке и хоть убить кого-нибудь, а пройти к нему и передать ему этот ужасный браслет. Знаете, он точно жжет руки, когда его держишь, этот браслет.
Она замолчала, потерла лоб, обвела нас всех взглядом и спросила:
– Я не сделала ничего ужасного?
– Нет, все хорошо. Забудьте теперь обо всем этом и ничего не бойтесь. Мы сейчас проводим вас домой, – сказал ей Ананда.
– Как страшно! Там будет ждать Браццано. Он меня убьет, – прошептала Жанна, вся сжимаясь.
– Не бойтесь ничего. Мы сейчас пойдем встречать одного нашего друга. С ним приедет его секретарь, женщина. Она негритянка. Для нашего друга у нас есть помещение, но женщину нам поселить некуда. Не дадите ли вы ей приют на эту ночь? В отеле она будет слишком привлекать к себе внимание, чего бы нам не хотелось, – сказал Ананда Жанне.
– Ах, как я буду рада! Я так боюсь быть одна теперь.
– Если разрешите, я проведу ночь в вашем магазине внизу, и тогда вам уже совсем не будет страшно, – подавая Жанне накидку, сказал Иллофиллион.
– Надо спешить. Князь, мы вас эксплуатируем. Но я сам узнал только час тому назад, что именно сегодня должен встретить нашего друга из Б., о котором вам рассказывал, – пожимая князю руку, сказал Ананда. – Разрешите мне занять комнату капитана, а другу я уступлю свои комнаты.
– Зачем же? Хватит комнат в доме, – запротестовал было князь, но Ананда настоял на своем.
Мы простились с нашим милым хозяином и поспешили к пароходу.
Жанна шла между Иллофиллионом и Анандой, а Иллофиллион держал меня под руку. Я так одурел от всех происшествий дня, что опять стал «Левушкой – лови ворон».
Когда мы завернули за угол пустынной улицы, то увидели, что навстречу нам шел Браццано, нагло глядя на нас. Его адская физиономия выражала крайнее раздражение.
Но не сделав и трех шагов по направлению к нам, он вдруг согнулся чуть не пополам, свернул на мостовую и стал переходить улицу.
– Идите, – сказал нам Ананда. – Я сейчас вас догоню.
В один миг он оказался возле турка, и каждое слово его металлического голоса долетало до нас:
– Еще есть время одуматься! Доползи сгорбленным до дома и три дня не имей сил разогнуться. Обдумай, во что ввязываешься. Подумай, кого вызываешь на бой! Еще есть время, ты еще можешь все искупить. Сиди без языка и движений и думай. Опомнись или пеняй на себя за все дальнейшее! В последний раз милосердие дает тебе зов и возможность к исправлению!
Ананда догнал нас, оставил Иллофиллиона вести Жанну, ласково обнял меня и сказал:
– Мужайся, мой дорогой. Так много испытаний упало на тебя сразу. Боишься ли ты? – спросил он меня.
– Месяц назад я перепугался Хавы. Но турка я не испугался и в вашем присутствии вообще ничего не боюсь. Я только молю Флорентийца помочь мне в страшные минуты, если они будут, привести мой организм в полное спокойствие и работоспособность.
– Браво, друг, – рассмеялся Ананда. – Ты мне напомнил о рассказе капитана, пораженного твоим веселым смехом в самый ужасный момент бури. Теперь и мне стало весело от твоей храбрости.
Я не успел ничего ответить. Через несколько минут мы уже стояли перед сэром Уоми и Хавой, шедшими нам навстречу с пристани.
После первых радостных приветствий мы усадили Хаву, Жанну и Иллофиллиона в экипаж. Слуга сэра Уоми, несший за ним два больших чемодана, положил один из них в экипаж, и тот скоро скрылся из виду.
Сэр Уоми показался мне сейчас несколько иным, чем в Б. В легком сером костюме, в белой шляпе на темных вьющихся волосах, с тростью какой-то особенной формы, он легкой походкой шел рядом с державшим меня под руку Анандой. Сэр Уоми отказался от экипажа, сказав, что с большим удовольствием пройдет с нами пешком. Но перед этим он обернулся к своему слуге и спросил, не тяжело ли ему будет идти пешком с вещами. Слуга улыбнулся и, как игрушку, вскинув чемодан на плечо, ответил, что с таким багажом и десять верст пройти пешком – не проблема.
Дома нас вышел встретить князь. Против обыкновения, лицо его было расстроено, хотя он приветствовал сэра Уоми с большой радостью, даже с восторгом, так ему свойственным.
Мы пропустили сэра Уоми и Ананду вперед. Не сговариваясь с князем, мы оба поняли, что хотим что-то сказать друг другу.
– Князь, – шепнул я ему, – к обеду надо непременно достать дыню. Восточного мудреца встречать без дыни невозможно, – повторил я ему слова кондитера, вдруг уверовав в них, как в несомненную истину.
– Ах ты, господи, я совершенно об этом забыл! Сейчас побегу распорядиться, – засуетился князь. – Но, Левушка, это поправить легко. А вот вещи эти проклятые лежат в комнате до сих пор. Я ношу ключ в кармане, чтобы никто туда не вошел. Ананда трогать их не велел, и я боюсь ослушаться его и убрать их.
Мы стояли перед крыльцом, ведущим в комнаты Ананды и, должно быть, имели вид заговорщиков, потому что услышали его веселый смех и слова:
– О чем вы так таинственно шепчетесь, друзья?
– О вещах, что лежат на полу, – ответил я.
Лицо Ананды стало серьезным, он быстро сказал нам: «Подождите!» – и вернулся к сэру Уоми.
Прошло, вероятно, минут десять. Князь успел распорядиться насчет дыни и вернуться обратно раньше, чем на крыльце показались оба наших друга.
– Не волнуйтесь, князь. Все это очень неприятно, конечно, но ничего страшного для вас и вашего дома нет. Вот, я вижу, у стены стоит лопата. Возьмите ее с собой, она нам пригодится, – сказал сэр Уоми князю.
Князь очень удивился, но не сказал ничего и взял стоявшую у стены лопату.
Через несколько минут мы были в комнате и остановились возле сверкавшего розового браслета и узкого ножа. Сэр Уоми, взяв у князя лопату, подобрал на нее обе вещи, достал из кармана коробочку вроде табакерки и высыпал из нее какой-то желтый порошок, густо покрывший браслет и нож.
– Отойдите, Левушка, станьте за моей спиной, – сказал мне сэр Уоми. – А вы, князь, встаньте за Анандой.
Когда мы исполнили его приказание, он поднес спичку к лопате и отодвинулся от нее.
Порошок ярко вспыхнул, вскоре послышались шипение и треск, а потом, точно разбитое стекло, с каким-то стоном разлетелся вдребезги нож. Дым и смрад разошлись по всей комнате, и Ананда во всю ширь распахнул дверь на балкон.
– Вот и все. Теперь ни для кого больше эти вещи не представляют опасности. Бедный Браццано решил, что он колдун и владеет магическими тайнами Средневековья, несущими в себе несокрушимую силу. И как всегда, при встрече с истинным знанием все злые тайны, не представляющие из себя ничего, кроме той или иной силы гипноза, разлетаются в прах, – задумчиво обводя нас своими фиолетовыми глазами, говорил сэр Уоми.
– Теперь, Левушка, вы можете взять браслет, он абсолютно безвреден, а по красоте это вещь изумительная. – Сэр Уоми засмеялся и с неподражаемым юмором продолжал: – Можете хоть Анне надеть его на ее прекрасную руку. Надо только его протереть, он закоптился. Возьмите вот этот флакон и протрите камни.
Он подал мне небольшой флакон, я смочил носовой платок и протер браслет. Вещи, подобной ему, я уже больше никогда не видел. Вероятно, Браццано ограбил какую-нибудь гробницу египетских фараонов. Думаю, в коронах европейских королей не было подобных камней и оправы.
Я собрал жалкие остатки искривленной, ставшей совсем черной стали на лопату и выбросил с балкона в сад, а браслет подал сэру Уоми.
– Нет, дружок, эта вещь предназначалась для передачи через вас. Отнесите ее в вашу комнату, вымойте руки, и не будем задерживать нашего милого хозяина с обедом, – ласково сказал мне сэр Уоми. – А какова будет судьба браслета – увидим дальше, – усмехаясь, прибавил он.
Я быстро прошел к себе, убрал, не без отвращения, браслет, доставивший стольким людям страдания и проблемы, умылся и присоединился ко всему обществу, вышедшему на балкон.
Я застал уже конец разговора. Сэр Уоми говорил:
– Все эти так называемые темные силы – не что иное, как невежественность. Люди, стремящиеся подсмотреть силы природы – при известной концентрации одной воли, – отыскивают их. Обычно это люди, одаренные психическими силами, развитыми более, чем у всех остальных. Но так как их цель знание, служащее только их собственному эгоизму, их страстям и обогащению в ущерб общему благу, они отгораживаются в отдельные группы, называя себя различными умными именами. Они подбирают себе компаньонов непременно с большой силой воли, обладающих способностью к гипнозу.
Это очень длинная история, о ней в двух словах не расскажешь. Тянется она к нам из древнейших времен, и таких служителей лжи и лицемерия, известных под названиями колдунов, алхимиков, провидцев и так далее, очень много.
Возьмем, к примеру, данный случай. Почему скрючился и развалился нож? Потому что так называемый наговор на нем был сделан на смерть упорством воли. То есть, если бы человек, которому этот нож был дан в руки, встретил препятствие к выполнению внушенного ему приказания, он убил бы любого, мешавшего ему. Браслет же нес в себе другой наговор, целью которого было привлечь любовь его владелицы к тому, кто ей подарил его.
Подлинной силой обладает такое Знание, в котором побеждают не упорством воли, а любовью. Мне известна лишь скромная часть его, но и она помогла мне в одно мгновение победить и уничтожить все труды злой воли невежды, потратившего на свои заклятия годы своей жизни и считавшего черную магию вершиной знания.
Слуга пришел звать нас обедать. Весь обед сэра Уоми состоял из молока, хлеба с медом и фруктов. Я нетерпеливо ждал, будет ли он есть дыню, боясь осрамиться перед князем. Он съел кусок дыни, лукаво взглянув на меня своими большими глазами, выражающими беспредельную доброту и ласку. Я обмер; мне показалось, что он раскрыл мою черепную коробку, прочитал там все мои мысли и видел, как я боялся, что он не будет есть дыню.
– Кстати, Ананда, вы с Иллофиллионом похитили у меня Хаву и пристроили ее по своему усмотрению. Я остался без секретаря, хотя мог бы быть спрошен, желаю ли я этого, – весело смеялся сэр Уоми. И смех его напомнил мне звон серебряных, гармонично подобранных колокольчиков. – Теперь я хочу – без спроса у вас – похитить себе во временные секретари вашего юного литератора.
– О, как бы я был счастлив, если бы мог удостоиться такой чести! – в полном восторге воскликнул я.
– Сэр Уоми, я виноват перед вами. Но ведь это только на одну сегодняшнюю ночь, – сказал Ананда. – И если вам сейчас нужен секретарь, я готов служить вам.
Сэр Уоми покачал головой и тихо сказал:
– Хаве придется прожить там намного дольше. Вы же с Иллофиллионом будете очень заняты. А мальчик пусть будет при мне. Сегодня мне никто не нужен. А завтра, Левушка, если тебе не кажется страшным сделаться секретарем такого сердитого хозяина, приходи в девять часов ко мне и будешь работать часов до трех-четырех.
Сэр Уоми встал, поблагодарил князя и сказал, что в пять часов он с Иллофиллионом и Анандой зайдет осмотреть его больную жену. С самим же князем он побеседует завтра вечером у себя.
Я был на десятом небе. Все пело у меня внутри. Мы проводили сэра Уоми в его комнату и вернулись к себе. Ананда устроился в комнате капитана. Я не смог удержаться, бросился ему на шею и попросил:
– Ананда, миленький, хороший Ананда, помогите мне не осрамиться завтра у сэра Уоми. В чем заключаются обязанности его секретаря?
Ананда обнял меня за плечи, рассмеялся своим звонким смехом и, поддразнивая, сказал:
– Вот если бы ты не боялся Хавы, ты мог бы у нее об этом спросить.
– Ну, что вы, я уже давно с ней подружился! Это уже история моих детских лет.
Ананда снова весело засмеялся.
– Постойте, – сказал я, вслушиваясь в его смех. – Как странно. Вы сейчас два раза засмеялись, и оба раза я почувствовал, что мысли ваши не здесь, а где-то еще, в чем-то далеком, печальном и даже воинственном. Сэр Уоми смеялся – и я точно серебряные колокольчики слышал. Хотя тогда я тоже знал, что мысли его далеко. Но – как бы это выразить? – помедлил я, подыскивая способ выражения своей мысли. – Понимаете ли, мысль сэра Уоми была какая-то всеобъемлющая. Она жила и где-то там, и одновременно здесь. А ваша мысль жила где-то далеко, а здесь только скользила.
– Да ты, Левушка, действительно любишь загадывать загадки, – улыбаясь и пристально глядя мне в глаза, сказал Ананда. – Ты привел меня в полное отрезвление, мальчик. Я действительно был раздвоен в мыслях. Но то, что ты подметил и что составляло разницу в мыслях сэра Уоми и моих, не было проявлением моей рассеянности. Это было тяжелым порывом личного горя, причиненного мне одной душой, в твердости и верности которой я, увы, ошибся. Конечно, я сам виноват, потому что видел то, что мне хотелось, а не то, что носил сам человек в сердце. И я дважды виноват, что воспринял это в личной печали. А сэр Уоми ничего не может воспринимать как личное. Его любовь проникает в человека, всегда поднимая его и облегчая ему жизнь во всех ситуациях.
Ты отрезвил меня, и ты же меня порадовал – и вчера с Генри, и сегодня с Жанной. Ты много выстрадал, но зато как далеко шагнул! И сколько бы ни двигался вперед человек, какие бы тяжкие страдания ни приходилось бы ему преодолевать на пути к знанию – если он честен и верен до конца, если компромисс не соблазнит его, то он достигнет счастья жить легко и радостно. Живи легко и дай себе слово никогда не плакать! – Ананда обнял меня, и мы разошлись по своим комнатам.
Впервые после отъезда из Москвы я сегодня расстался с Иллофиллионом. Это послужило мне поводом, чтобы в одиночестве подумать еще раз обо всем, чем я обязан этому человеку. Я был полон благодарности и нежной любви к нему. Мне так не хватало сейчас моего снисходительного друга и наставника, и было очень горько, что я ничем не могу быть ему полезен и не увижу его, проснувшись завтра утром. Решив, что после занятий с сэром Уоми я попрошу у него разрешения сбегать к Иллофиллиону, я лег спать счастливый и радостный. Как ни тяжел был этот день, я жил сейчас поистине «легко».
Ровно в девять часов следующего утра я постучал в дверь сэра Уоми.
– Ты точен, друг, – встретил меня он сам, отворяя мне дверь.
Меня удивило, что в комнате ничего не изменилось, точно здесь продолжал жить Ананда, у которого всегда царил образцовый порядок. И сейчас нигде не было ни следов завтрака, ни пылинки, – только на письменном столе лежало несколько писем, какая-то тетрадь и еще не обсохшее от чернил перо. Видно было, что сэр Уоми уже давно работал.
Я провел параллель между своей и его комнатами и со стыдом вспомнил, как я сейчас спешил, какой кавардак я оставил у себя в комнате и как бежал бегом, проглатывая последний кусок у самой двери.
Я дал себе слово и в этом отношении быть достойным своего хозяина. В первый же раз, как только Иллофиллиона не оказалось со мной, я оставил комнату в таком хаосе! Мне стало очень, до тошноты, неприятно.
Должно быть, мое лицо отразило мое состояние, потому что сэр Уоми, лукаво улыбаясь, спросил, не страшна ли мне перспектива работать с ним.
– Как могли вы это подумать, сэр Уоми? – даже привстал я с кресла, в которое он меня усадил. – Я просто – едва вошел – осознал еще одну свою черту, которая, вкупе с другими, делают меня недостойным счастья служить вам секретарем. Но бояться вас? От вас так и льются потоки любви. Я еще мог бы бояться Али и его прожигающих глаз. Но в свете ваших глаз можно только тонуть в блаженстве.
Сэр Уоми рассмеялся, и мне снова почудились звенящие колокольчики.
– Зима, тройки… малиновый звон… – невольно вырвалось у меня.
– Что ты там бормочешь, друг? Тут растаять можно от жары и пыли, а ты бредишь зимой?
– Видите ли, сэр Уоми, я совсем ошалел от всех тех встреч и переживаний, которые на меня свалились в последнее время. Я никогда не подозревал, что на свете могут жить такие люди, как Али, Флорентиец, вы, наконец, Иллофиллион и Ананда. Да, впрочем, я также не думал, что могут быть живые Анны или Наль.
Я слышал слова этих замечательных людей и часто их не понимал. Вернее, моя мысль не поспевала их осознавать, а они падали куда-то в глубину моей души и оставались там лежать до времени.
Я знаю, что я очень неясно выражаюсь. Но я веду к тому, что яснее всего мне говорят о человеке тон его голоса и смех. Они, точно камертон, ведут меня прямо к пониманию – минуя всякую умственную логическую связь, – чего-то очень сокровенного в человеке.
Ананда говорит и смеется голосом самым чарующим. Вряд ли можно найти второй голос не только такой же красоты и оригинальности, но хотя бы звучащий таким металлом. Раз его услышав – забыть невозможно. Но в сердце моем – в том месте, где происходит понимание сути всех вещей помимо логической мысли, – я знаю, что в любую минуту его голос может загреметь гневом, как небесный страшный гром, от которого все вокруг может развалиться.
И глаза его – звезды небесные. А засмеется он – я слышу в его смехе звенящие мечи. А когда вы говорите – мне чудится, что журчат весенние ручьи. Так радостно становится, жить хочется! А как вы засмеетесь – дух захватит, точно на тройке катишь под звон волшебных колокольчиков.
– Ну и секретарь! Если бы я не знал твоего брата, я бы сказал, что твой воспитатель научил тебя хорошо говорить комплименты! Но вот погоди, – вдруг серьезно, после только что звучавшего смеха, сказал сэр Уоми, – в тот день, когда мы будем сражаться с Браццано – а это будет не так просто, как справиться с его кинжалом и браслетом, – ты увидишь меня, по всей вероятности, иным. Тогда и решишь и о моих ручьях и колокольчиках.
– Думаю, что если бы мне было суждено увидеть вас грозным и услышать ваш голос в гневе, то это все же были бы раскаты звенящих колоколов, зовущих к тому, чтобы грешные опомнились, – представляя себе видоизмененным сэра Уоми, сказал я с огорчением.
Снова сэр Уоми рассмеялся:
– Ну хорошо, это еще не скоро будет, и тосковать тебе о благовесте моих колоколов еще рано. Напусти-ка лучше в нашу атмосферу своей зимы, и начнем работать.
И он начал диктовать мне по-английски письмо, которое я должен был писать по-французски. Этот язык я знал хорошо, и затруднений это мне не доставило.
Так же хорошо я справился с итальянским и русским, но когда дело дошло до немецкого – я спотыкался ежеминутно, и меня даже в пот ударило.
Сэр Уоми засмеялся:
– Что, Левушка, зима уступила место константинопольскому лету? Ничего, через несколько дней практики все наладится.
Он ласково помог мне в нескольких местах. Но я твердо решил упросить Иллофиллиона говорить со мной только по-немецки и помочь мне одолеть этот язык.
Я и не заметил, как пролетело время, раздался легкий стук, и в комнату вошел Ананда.
– А, здравствуй, «звон мечей»! – смеясь, встретил его сэр Уоми, вставая и протягивая ему обе руки.
Ананда с удивлением взглянул на него, вздохнул и поднес обе руки сэра Уоми к своим губам одну за другой.
– Не смущайся, Ананда, – обнимая его и ласково ему улыбаясь, сказал сэр Уоми. – Этот мальчик старался мне объяснить, что в твоем смехе ему слышится звон мечей. Ну а мой смех, по его ощущению, – это весна с ароматами и зима вместе с тем. Он только относительно Хавы мне не признался. Но уж я сам решил выпытать у него, что ему чудится в смехе Хавы и Иллофиллиона.
Голос сэра Уоми был добрым и ласковым.
Я весь покраснел, как-то сразу почувствовал себя уставшим и ответил, что смеха Хавы не помню, Иллофиллион почти никогда не смеется иначе, чем шаловливые дети, а вот если чей-нибудь смех и кажется мне загадочным, то это смех Анны. Все это я говорил быстро и бестолково и закончил неожиданно для всех:
– Сэр Уоми, у меня к вам огромная просьба. Разрешите мне, пожалуйста, хоть на час сбегать к Иллофиллиону. Помимо того, что я соскучился по нему, я тревожусь, не надо ли ему чего-нибудь. Он ведь там уже так долго, – молил я сэра Уоми, всей душой желая поскорей увидеть Иллофиллиона.
– Нет, дружок. Один туда не ходи. Мы все поедем в магазин Жанны в экипаже князя. Но предварительно позавтракаем с князем и Анандой. Беги умывайся, переодевайся так, чтобы сразу после завтрака выехать из дома, и приходи в столовую, где мы с тобой уж наверняка будем оспаривать друг у друга право на дыню.
Я вышел, засмеялся и подпрыгнул от удовольствия, унося в душе неподражаемо юмористическое выражение глаз сэра Уоми. Мне показалось странным, что я столько времени жил здесь и не знал, что у князя есть свой экипаж для выезда.
После завтрака, где я то и дело превращался в «Левушку – лови ворон», сэр Уоми встал и велел мне взять браслет с собой.
– Заверни его вот в это, – и он подал мне шелковый платок темно-синего цвета, по краям которого были мелкие белые цветочки, очень красивые, похожие на маргаритки, а посередине был вышит шелком белый павлин с чудесным распущенным хвостом, в окружении крупных голубых колокольчиков.
Я выполнил его приказание, положил завернутый браслет в карман и сел рядом с сэром Уоми в коляску, под белый балдахин. Ананда отправился по какому-то делу, собираясь через час прийти прямо в магазин.
По случаю праздника в магазине была полная тишина. Нам открыла дверь Хава, сказав, что Жанна со вчерашнего вечера не может встать из‑за сильнейшей боли в голове и Иллофиллион провел возле нее тревожную ночь.
Сэр Уоми молча кивнул головой, велел мне оставаться внизу с Хавой, а сам прошел наверх к больной.
Хава теперь уже не пугала меня своей чернотой, хотя из‑за платья светлого персикового цвета ее кожа казалась еще чернее.
– Вы очень изменились, Левушка. У вас такой вид, точно вы повзрослели и окончили по крайней мере два университета, – улыбнулась она мне, усаживая меня в стоявшее в углу кресло и показывая в улыбке свои дивные мелкие зубы.
– Ах, Хава! Как бы я хотел совсем не кончать многих из тех университетов, через которые сейчас прохожу. Я живу такой дивной жизнью. Я так очарован теми, кто сейчас со мной. С одной стороны, я живу надеждой снова встретить Флорентийца, а с другой – готов плакать при мысли, что придет пора и мне надо будет расстаться со всеми теми, кто теперь так милосердно переносит мое присутствие. И никто из них ни разу не показал мне ни утомления, ни раздражения, хотя я ежесекундно сознаю, как высоко превосходят они меня.
– Все, Левушка, проходят свой путь, начиная с самых низших ступеней. В своей каждодневной жизни человек сам создает причины всех тех осложнений, которые потом ему мешают. И каждый при этом думает, что его жизненные проблемы приходят к нему извне, – тихо сказала Хава.
Вам горько, что когда-то с кем-то придется расстаться. Но ведь каждому неизбежно суждено родиться и так же неизбежно умереть. И не в этом драма людей, а в том, что они никак не могут приготовить себя к разлуке с любимыми. Если бы мать сразу понимала, что ее дети – это только данные ей на временное хранение сокровища, – она бы, видя в них божий дар, который она должна вернуть усовершенствованным, отшлифованным, искала бы в них не себя, а ту силу высшей, единой любви, которая творит все во всей Вселенной.
И, объединяясь с ними в этой любви, она поняла бы, что жизнь не только не кончается со смертью, но что уходящее ее дитя больше не нуждается в земной форме и уходит в иную, более совершенную жизнь.
Так и вы. Если вы поставили себе задачей помочь брату и эта конечная цель сияет вам, не все ли равно, в каких формах и на какой земле будет проходить ваша жизнь до тех пор, пока вы не обретете полного самообладания и пока ваше сознание не расширится так, чтобы вы могли без слов понимать мысли людей, успокаивать их эмоциональные порывы и одухотворять их творческие силы. И только достигнув такого состояния, вы сможете встать на одну ступень с братом и стать ему подлинным помощником.
– Я многое сейчас понял из того, что раньше мне казалось бредом моей души, Хава. Но есть еще так много такого, чего я не понимаю и очень боюсь спросить.
– Всего лучше, Левушка, не спрашивайте ни о чем. Люди, окружающие вас, так высоки, что обо всем, что вам необходимо знать, скажут сами. И ни одному испытанию, которого вы не имели бы сил выполнить, они вас не подвергнут.
– Не знаю, Хава, может быть, и так. Но… Генри, бедный Генри не смог выдержать.
– Нет, не Генри виновен. Генри сам выпросил у Ананды, вымолил, чтобы он его взял сюда, а сэр Уоми говорил Ананде, что надо отказать ему в этой просьбе. Ананда же не последовал мудрости сэра Уоми, а уступил по своей божественной доброте мольбе и клятвам юноши – и теперь принял на себя удар и ответ за измену Генри.
– О, Хава, благодарю вас тысячу раз за эти слова. Я никогда не буду просить моих друзей ни о чем. Да, впрочем, если бы вы только знали, как я невежествен. Неудивительно, что я осознаю свое место и не стремлюсь куда-то вылезать.
– Чем выше и скромнее человек, тем он больше понимает величие другого и тем скорее может найти свой путь сам. Но вот к нам идут наши друзья, – вставая навстречу сэру Уоми и Иллофиллиону, сказала Хава.
Я был поражен тем, насколько усталым выглядел Иллофиллион.
– О, Лоллион, я готов целый год караулить ваш сон, только пойдемте скорее домой отдыхать, – бросился я к моему другу, расстроенный его утомленным видом. Иллофиллион, всегда свежий, юный, – сейчас точно прожил двадцать лет за одну ночь.
– Не тревожься, Левушка. Сейчас нам Хава подаст кофе, и я снова буду свеж и энергичен. Я просто долго сидел в одном положении, меняя компрессы, и немного устал.
Высказав ему огорчение по поводу того, что меня не было с ним, чтобы помочь ему, я усадил его на свое удобное место, сам подал ему кофе и шепотом сказал:
– Ведь вы умеете спать сидя, с открытыми глазами. Я вас прикрою; никто не увидит; ну, хоть часочек поспите. Я с места не сдвинусь.
Иллофиллион засмеялся так заразительно, что сэр Уоми поинтересовался, не хочет ли он отнять у него привилегию колокольного смеха, и тут же пересказал ему наш разговор с ним на эту тему.
В это время вошел Ананда, ведя с собой Анну.
Когда она сняла свой неизменный плащ, я снова восхитился ее поразительной красотой. Каждый раз, когда я ее видел, она казалась мне все прекраснее. Вся в белом, какая-то трепетная, обновленная, точно очищенная – даже дух захватывало от этой красоты, от этих бездонных глаз, от этой гармонии всех форм и линий.
«Поистине, она арфа Бога», – подумал я, вспомнив ее игру. Но мысли мои были прерваны поступком Анны, таким странным, таким несовместимым с этой царственной красотой.
Анна опустилась сразу же на колени перед сэром Уоми, прильнула к его рукам и горько зарыдала, что-то говоря ему среди рыданий и опускаясь все ниже к его ногам.
Сердце мое разрывалось. Я был так поражен, что не мог двинуться с места. Я ожидал ее радости, счастливого смеха, думал, что и она будет спокойна и счастлива вблизи этого полного любви человека, который всех делал счастливыми и мирными вокруг себя.
– Встань, Анна, – услышал я голос сэра Уоми. – Теперь уже нет выбора. Надо идти до конца. Я тебя предупреждал повторно год назад. Я дал тебе определенную задачу. Ты медлила, тянула. О чем же теперь плакать? О том, что ты заставила всех все бросить и приехать сюда спасать твою увязшую во тьме семью? А могла бы без напряжения все сделать сама, если бы послушалась и исполнила то, что говорили тебе Ананда и я.
Голос сэра Уоми звучал необычно. Я узнал в нем твердость стали, звеневшую всегда в голосе Ананды. Я невольно посмотрел на Ананду. Он стоял рядом с Иллофиллионом, и оба они меня поразили. Их лица были тихи, светлы, ласковы, а на лице сэра Уоми, бледном, твердом точно мрамор, глаза сверкали лучами, как огромные аметисты.
За минуту до этого я думал, что прекраснее Анны никого быть не может. Теперь я увидел такую красоту, которая уже не принадлежала земле. Это был сошедший с другой планеты Бог, а не тот сэр Уоми, с которым я работал утром.
– Иди теперь без слез и раскаяния. Ими ты только ослабляешь силу того моста любви, который протянули тебе из своего сердца Ананда и его дядя. Радостью, одной радостью, ты можешь начать снова строить ту половину моста, которую разрушила сама своим непослушанием и медлительностью. Дважды зов милосердия не повторяется. И об отъезде твоем в Индию сейчас и речи быть не может. Но от тебя одной зависит: годы или мгновение приблизят тебя к давнишней мечте.
Напрасно ты ждала особых испытаний. Шли обычные дни твоей жизни, а ты в них-то и не разглядела главных дел любви и самого первого ее признака: жить легко свой текущий день. Жить в самых обычных делах, неся в них наивысшую честь, мир и бескорыстие. Не в мечтах и обетах, не в идеалах и фантазиях проявляется любовь человека к человеку. Но в простых делах каждого дня идущий путем любви должен быть звеном духовного единения со всем окружающим. Оставь свои мечты о высшей жизни. Трудись здесь в простых буднях и… всегда помни о своем нарушенном обете добровольного послушания.
С этими словами он поднял Анну и поманил меня к себе рукой. Я мгновенно понял – как я многое стал угадывать в последнее время без всяких слов – и подал ему синий платок с браслетом.
Как только сэр Уоми взял руку Анны, которой она закрывала лицо, и надел ей браслет Браццано, она вскрикнула, точно раненая.
– Не бойся, дитя, – услышал я снова голос сэра Уоми. – Теперь этот браслет уже не служит символом обручения. В нем нет ничего, кроме прекрасного произведения искусства. И он не заговорит и не затянет тебя в любовные сети злодея. Это ты сама – своею медлительностью, сомнениями, колебаниями и нерешительностью – соткала связь со злодеем. Он должен теперь или преобразиться, или погибнуть, так как из‑за страсти к тебе погрузился в такую глубину грязи и ужаса, где больше не может жить ни одно существо. Века могут пройти, пока ты снова встретишься с ним в таких условиях, чтобы своей стойкой верностью, любовью без сомнений и радостью помочь ему и быть в силах развязать мрачный узел, который так неосторожно соткала сейчас.
Иди домой, Ананда отведет тебя. И думай не о себе и своих скорбях, но о скорби Ананды, ручавшегося за тебя, о страданиях твоей семьи, погрязшей во зле. Будь мирна и благословенна. Жди меня, когда – под видом приятного вечера – мы придем к вам в дом для очень тяжкого дела борьбы со злом. Становись сильнее с каждым днем. А для этого научись действовать, а не ждать, творить, а не собираться с духом. Кто думает о друге и брате, тот забывает о себе, – он отер ей глаза прекрасным синим платком с вышитым павлином и отдал его ей.
Голос сэра Уоми был снова мягок и проникал в сердце. А от лица его и от всей его фигуры точно свет шел.
Анна низко ему поклонилась; он обнял ее, прижал к себе, и я видел, как она вся содрогнулась в его руках. Когда она повернулась к нам, она точно уносила на себе отраженную часть его сияния.
– Не забудь, в пять часов у княгини, – шепнул Иллофиллион выходящему Ананде.
Вскоре сэр Уоми и Иллофиллион уехали, оставив больную на нас с Хавой.
– Будь все время с больной: если к Хаве придут неожиданные посетители – она сама справится с ними. Ты же, что бы ты ни услышал внизу, оберегай больную, не покидай ее и не пропускай к ней никого. Если же Хаве понадобится помощь, мы ее пришлем, – сказал мне сэр Уоми. – Могу я надеяться на тебя? – глядя мне в глаза так, словно он заглянул в мою душу, спросил меня сэр Уоми.
– А если Хаву будут убивать? Мне тоже сидеть тут, не пытаясь ей помочь? – в ужасе спросил я, вспоминая Жанну, чуть не ранившую князя.
Все трое расхохотались, и так весело, что я понял, какой глупый вид был у меня.
– Можешь быть спокоен. Не так легко убить человека. Но вот тебе флакон. Если здесь будут очень шуметь, брось его прямо вниз, он разобьется и напугает непрошеных гостей.
Сэр Уоми положил мне на голову руку, от чего по мне пробежала волна счастья и силы. Он подал мне небольшой флакон и покинул нас, сев снова в коляску вместе с Иллофиллионом.
Я держал флакон в руке. Я все-таки не мог взять в толк сразу все, а понял только, что и Анна, как и Генри, не исполнила чего-то и огорчила Ананду. Анна, казавшаяся мне совершенством! Анна, которую я едва мог признать земной женщиной!
«Боже, – подумал я. – Неужели и Наль?.. Наль, ради которой брат пожертвовал всем, отдал жизнь, – неужели и Наль может ему изменить, нарушить свой обет и причинить ему скорбь?»
– О чем вы так стонете, Левушка? – услышал я ласковый голос Хавы.
– Разве я стонал? Это мне померещилось что-то. Я ведь «Левушка – лови ворон». Вот и сейчас вороню, а мне надо быть возле Жанны. Проводите меня, пожалуйста, к ней. Я должен думать только о ней. А вас защищать только этим флаконом. Там, наверное, какое-нибудь едко пахнущее лекарство.
Хава рассмеялась, сказала, что я, вероятно, буду иметь случай в этом убедиться, и мы поднялись к Жанне.
Войдя в привычную комнату Жанны, я не сразу увидел больную. Положительно все тут было переставлено; и кровать Жанны, задернутая красивым белым пологом, стояла совсем в другом месте за перегородкой в самом конце комнаты.
– Это вы, Хава, так неузнаваемо переставили все? – спросил я.
– Признаться, очень хотелось бы сказать, что я. Но на самом деле все здесь, вплоть до этого прекрасного белого полога, было сделано руками самого Иллофиллиона. Мы с няней были только парой негритосов на посылках. Я долго рассматривала этот полог, но так и не могу понять, из чего он сделан. Тонкий, как бумага, мягкий, как шелк, и матовый, как замша, – вот и разберись. Очень хотела спросить Иллофиллиона, где он нашел такую вещь, но не посмела.
Я подошел к пологу и тотчас же узнал такую же материю, из которой был сделан халат, присланный Али моему брату перед пиром.
– Это ему, несомненно, прислал Али, – важно ответил я, гордясь своим знанием.
– Али?! – воскликнула Хава с удивлением. – Неужели Али? Почему вы так думаете? Правда, перед нашим отъездом сюда к сэру Уоми приезжал человек с посылкой от Али. Но не думаю, чтобы эта вещь была прислана оттуда. Рано утром, почти на рассвете, Иллофиллион куда-то выходил, а потом я увидела этот полог. Но я слышу стук колес, – прервала разговор Хава. – А вот и экипаж остановился подле магазина, – продолжала она. – Колокольчик зазвенел! Боже, вот так стук! Этак, пожалуй, все мертвые проснутся, – весело говорила негритянка, спускаясь вниз и велев мне запереть дверь спальни Жанны.
Оставшись один, я стал присматриваться к Жанне. Прелестное личико, точь-в‑точь такое, какое было у нее, когда мы увидели ее в первый раз на пароходе в углу палубы четвертого класса, между ящиками. У нее, очевидно, был жар, и спала она тяжелым, глубоким сном.
Внизу сначала все было тихо; разговор был слышен, но слова не долетали.
– Вы хоть понимаете, о чем вам толкуют? – вдруг услышал я гнусавый, пронзительный голос и мгновенно узнал любимого младшего сына Строгановой.
– Не вы нам нужны, а ваша хозяйка. Мало ли какая фантазия придет кому-нибудь в голову? Хозяйка ваша могла нанять вас, считая, что на такую приманку кому-нибудь наверняка захочется посмотреть и лишняя шляпа будет продана. Но у нас дело не шляпное, а такое, которое вашей башке не понять. Позовите сию же минуту сюда хозяйку! – кричал наглый мальчишка.
Я так и представлял себе его кудрявую голову в феске, его красивое, презрительное, капризное лицо с отталкивающим выражением.
Прислушиваясь к тому, что делалось внизу, я решал вопрос, когда же для меня настанет пора приступить к моей химической обструкции, которая, как я полагал, заключалась в данном мне флаконе.
Слов Хавы, стоявшей, очевидно, спиной к лестнице, я не разбирал, но тон ее голоса был ровный и веселый, что, вероятно, немало бесило мальчишку.
Теперь заговорил другой, женский голос, тоже в повышенном тоне. Я не узнал, кто это, но постепенно понял, что это Строганова.
– Мой друг передал вашей хозяйке драгоценности на хранение, – услышал я. – Он поручил нам забрать у нее эти вещи сегодня же. Он был очень болен эти дни и не мог сообщить нам о своем решении раньше. Сегодня крайний срок; вещи немедленно должны быть ему возвращены. Вот его письмо вашей хозяйке, но передам я его сама, в ее собственные руки. Ступайте и приведите ее сюда. Не заставляйте нас подыматься наверх, потому что тогда вам будет очень плохо, – говорила женщина.
– Да что с ней толковать! Прочь с дороги! – заорал мальчишка.
– Не смейте прикасаться ко мне вашими грязными руками, иначе вам уж точно будет плохо, – раздался голос Хавы, да такой сильный, спокойный, властный, что я и рот раскрыл.
Тут в магазине что-то упало, Строганова взвизгнула. Я решил, что настало время действовать, кинулся к двери, открыл ее и уже занес руку, чтобы швырнуть флакон, как внезапно внизу воцарилась мертвая тишина.
Я свесился с перил и увидел в дверях магазина фигуру, закутанную в темный плащ. В сумерках я не сразу понял, кто это, и лишь услышав голос, узнал Иллофиллиона.
– Сядьте, молодой человек! И молчите, если вы так плохо воспитаны, что не знаете, как подобает культурному юноше вести себя в чужом доме, вдобавок в доме одинокой трудящейся женщины. Вы потом принесете свои извинения мисс Хаве за ваше грубое поведение. Теперь же сидите, как бессловесное животное, так как вы и есть животное.
Ох, как грозен был взгляд Иллофиллиона, и голос его звучал точно гром.
– Как и зачем вы пришли сюда, мадам Строганова? – обратился он к женской фигуре, спрятавшейся за сына. – Ваш муж, Анна и Ананда категорически запретили вам являться сюда. Как решились вы нарушить их запрет? – спрашивал Иллофиллион.
– Да что с вами, доктор Иллофиллион? Я вас едва знаю, вы для меня первый встречный, и вдруг вы осмеливаетесь задавать мне какие-то вопросы. Я не девочка! Будьте любезны вызвать ко мне Жанну. Если она не явится сюда немедленно, я буду знать, что она украла переданные ей моим другом вещи чрезвычайной ценности. И мне придется обратиться к помощи полиции.
Иллофиллион усмехнулся:
– Что вы цените выше: браслет или нож, который вы передали Жанне, чтобы меня заколоть? Человеческая жизнь не представляет для вас ценности, поскольку она лично вам не интересна; поэтому я вас и не спрашиваю, во что вы оценили жизнь несчастной Жанны, мою, Левушки, князя. Я вас спрашиваю, что будете вы искать через полицию: нож или браслет?
Строганова тяжело опустилась в кресло. Ее красивое лицо побледнело так, что темная кожа покрылась белым налетом.
– Ваши дерзости я сносить не намерена, – прошипела она. – Вы можете быть абсолютно уверены, что без вещей я отсюда не выйду. Поэтому не тратьте времени и подавайте сюда вещи, – как разъяренная тигрица, все повышая голос, рычала Строганова.
– Вы не только уйдете без этих вещей, которые вам не принадлежат, к вашему счастью, чего вы даже не понимаете, но и немедленно положите на стол тот амулет, который Ананда подарил Анне и который вы украли у нее сегодня час назад.
– Ваша подлость… – Строганова не договорила. Глаза Иллофиллион сверкнули как два топаза; он вытянул руку по направлению к ней и сказал:
– Можете посмотреть на вашего любимчика. Если вы не желаете прийти в такой же вид, – удержите ваш язык и манеры в границах приличия.
Я посмотрел на любимчика. Он походил на бешеного пса. Глаза его выражали предельную злобу, язык высовывался изо рта, и слюна бежала на его белоснежный жилет. Феска съехала на лоб; он был так ужасен, что я не мог смотреть на него.
Мать, увидев сына в таком виде, не бросилась ему на помощь, не вымолвила ему ни одного любящего слова; она думала только о себе. Доставая из сумки амулет и кладя его на стол, она сказала Иллофиллиону:
– Возьмите ваш амулет. Подумаешь, какая драгоценность! Не смейте меня доводить до такого мерзкого состояния, в каком сейчас мой сын. Отдайте мне браслет, и мы уйдем.
Амулет, который она достала, оказался дивным золотым медальоном, в крышку которого была вделана фиалка из аметистов. Я сразу увидел, что кольцо, которое капитан подарил Ананде, было такой же работы, как и этот медальон.
– Браслет сейчас в вашем собственном доме. Он отдан той, которой предназначался, – ответил ей Иллофиллион.
– Это самая наглая ложь! – выкрикнула Строганова. – Тот, кому принадлежит браслет, требует его немедленно обратно. Вы понимаете, что я не могу уйти отсюда, не получив его? Я дала слово Браццано привезти ему немедленно его драгоценности.
– Много слов и обетов вы давали в вашей жизни. Вы клялись у алтаря в любви и верности вашему мужу, – пересчитайте, сколько раз вы ему изменили. Вы дали Анне три года назад обещание не преследовать ее своими требованиями, чтобы она вышла замуж за Браццано. В результате вы продались ему, продали ему сына, дочь и сегодня обокрали ее, коснувшись самого дорогого и священного, что у нее было.
Но слово, которое вы дали Браццано, вы боитесь нарушить, потому что эта гадина пригрозила вам и вашему сыну смертью? Посмотрите на себя. Чей жемчуг на вашей шее? Чьими кольцами унизаны ваши руки? Чье платье надето на вас? Чей ридикюль в ваших руках? Несчастнейшая из женщин! Опомнитесь, сбросьте с себя все эти вещи, – и вы хоть немного поймете тот ужас, в котором вы погрязли.
Под взглядом Иллофиллиона Строганова положила на стол свой ридикюль, но Иллофиллион велел Хаве взять немедленно со стола медальон, чтобы он не касался больше ридикюля Строгановой, откуда она его вынула. Медленно, словно лениво и сонно, Строганова сняла жемчуг, серьги, кольца и браслеты, десятки которых, по восточной традиции, бряцали на ее руках.
По мере возрастания кучки золота и камней на столе, женщина менялась, словно возвращаясь к жизни. Наконец, точно побеждая какое-то последнее препятствие, она вытащила из‑за корсажа тончайшую платиновую цепочку, на которой висели огромная черная жемчужина и такой же огромный розовый бриллиант.
Положив их тоже на стол, она глубоко вздохнула, широко раскрыла глаза и с удивлением осмотрелась вокруг.
– Что все это может значить, доктор Иллофиллион? Разве мне было дурно? – спросила она.
– О да. Вам было очень плохо. Но теперь уже гораздо лучше, – ответил ей Иллофиллион. – Ведь вам легче дышится сейчас?
– И дышать легче, и я как-то не чувствую себя скованной. Но почему все мои вещи лежат здесь? – опять спросила она. Она протянула руку и хотела снова надеть свои вещи, но Иллофиллион остановил ее.
– Подождите немного, придите окончательно в себя. Выпейте кофе, – и он подал ей чашечку кофе, но я заметил, что перед этим он растворил в ней частицу пилюли Али.
Хава поднялась ко мне и взяла у меня флакон сэра Уоми. Я уже приготовился к тому, что, как только откроют флакон, комнату наполнит едкий запах. Хава положила все вещи Строгановой на поднос. Когда она открыла флакон, в нем, к моему удивлению, оказался такой же желтый порошок, каким сэр Уоми обсыпал нож и браслет в доме князя.
Иллофиллион высыпал порошок на драгоценности Строгановой, поджег его и сказал мне:
– Подай Жанне питье из стакана и перемени компресс.
Я быстро выполнил приказание. Проснувшаяся Жанна выпила лекарство, не узнавая меня, повернулась на другой бок и через мгновение опять заснула.
Когда я вернулся к моему наблюдательному посту, порошок уже догорал. Вся комната была полна дыма и смрада; что-то лопалось, будто звучали выстрелы из маленького револьвера. Неожиданно что-то словно взорвалось, и у Строгановой вырвался крик ужаса.
– Вам теперь нечего бояться, – сказал Иллофиллион – Носить эти вещи было страшно. Сейчас они уже безвредны. Левушка, ты специалист протирать бриллианты – вот тебе жидкость и платок, – поманил меня Иллофиллион к себе, указывая на лежавшие драгоценности.
Я мигом – что тебе верзила – очутился возле него и принялся за дело. В каком печальном состоянии оказались драгоценности Строгановой! Прекрасная черная жемчужина разлетелась в мельчайшие куски, как стекло. Вместо розового бриллианта лежал кусок лопнувшего черного угля. Из всей груды ее бриллиантов и колец осталось лишь около десятка драгоценностей.
– Посмотрите сюда, – сказал Иллофиллион Строгановой. – Вещи, которые вы считали золотыми, оказались просто медью и серебром. Позолота слезла с них, и вы можете убедиться, чего они стоили. Все камни, за исключением оставшихся, были просто отлично отшлифованным горным хрусталем. А вы носили все эти поддельные тяжести, принимая их за умопомрачительные ценности.
Строганова молча покачала головой.
– Все эти уцелевшие вещи подарил мне мой муж. А все, что оказалось хламом, дарил мне Браццано, уверяя, что стоимость вещей так огромна, что на них можно купить целое княжество, – выговорила она с досадой и раздражением.
– Для Браццано, быть может, эти вещи и были ценностями. Но что он подразумевал под этим, вам сейчас не понять. Вскоре вы это узнаете. Вы можете теперь без боязни надеть свои кольца и браслеты. Но в ридикюле у вас тоже немало мусора, который надо выбросить.
Строганова надела свои драгоценности, открыла ридикюль и вскрикнула. Письмо Браццано, которое было дано для передачи Жанне, все обуглилось и развалилось на куски.
При виде превратившегося в пепел письма, сын Строгановой замычал и заерзал на своем стуле.
– Закройте рот, вытритесь, примите человеческий облик и отвезите вашу мать домой, – сказал повелительно и грозно Иллофиллион. – Бойтесь ослушаться моего приказа. И помните только об этой минуте, а не о страхе перед Браццано. Вы еще молоды и можете поправить все, что по своей наивности наделали в жизни. Я верю, что вы можете еще стать честным человеком, а не низкопробным негодяем. Помните же о том, что с вами здесь произошло, о своем теперешнем состоянии, и желайте вырваться из рук шарлатана, наложившего на вас и вашу мать свои гипнотические путы, – говорил Иллофиллион, пристально глядя на несчастного юнца.
Через некоторое время мать и сын вышли, я помог Хаве убрать весь оставшийся от мнимых драгоценностей хлам, умылся и возвратился к Иллофиллиону. Мы все вместе поднялись к Жанне.
Она продолжала спать. Дыхание у нее было ровное, и Иллофиллион, наклонившись над нею, сказал нам, что жар у нее спал.
Он ничего не рассказывал нам о произошедших событиях, а я ни о чем не спрашивал. Меня очень интересовало, где находятся дети Жанны, так как в их комнате царила тишина.
– Хава, Левушка останется подежурить возле Жанны, а мы с вами съездим за детьми, которых Анна устроила пока в своем доме. Кстати, Левушка, я еще днем хотел тебе сказать, что вернулся капитан. Я видел его. Он сейчас хлопочет по делам, но обещал мне к восьми часам прийти сюда. Я не сомневаюсь, что он сдержит слово, и тебе будет радостно встретиться с нашим милым другом. Я не накладываю вето на твой язык, Левушка; напротив, ты окажешь мне большую услугу, если расскажешь капитану все, что произошло за это время. Милый он человек, спешил бог знает как, чтобы иметь лишний день в своем распоряжении в Константинополе и провести его с нами. По расписанию он будет стоять здесь дней пять. Дождитесь с ним моего возвращения. Ты, бедный мой мальчик, давно ничего не ел. Ну, зато пойдем к кондитеру, и я преподнесу тебе «Багдад» в лучшем виде.
– Дорогой Лоллион, я готов ничего не есть и не пить еще два дня, только бы не видеть ни вас, ни Ананду печальными и такими утомленными. Что бы я не дал, чтобы облегчить вам жизнь, – прошептал я, повиснув на шее дорогого друга и еле сдерживая слезы.
– Вот так храбрец! Это где же видано, чуть ли не плакать взрослому мужчине? – вдруг услышал я рядом с собой голос Хавы. – Извольте поддерживать свою репутацию весельчака, а то вы заставите мои глаза изливать потоки слез. – Она смеялась, но я уловил в ее смехе не горечь, но что-то особенно меня поразившее, чему я не мог подыскать определения.
Я удивленно посмотрел на нее и сказал:
– Если сэр Уоми спросит меня еще раз: «Как смеется Хава?» – то я ему скажу, что в ее смехе звенит не хрусталь, а звук разбитой фарфоровой вазы.
– Боже мой, господин Следопыт, я вас умоляю не давать такого чудовищного определения моему смеху, – запротестовала Хава. – Уж лучше скажите ему, что смех чернокожих негармоничен вашему слуху.
– Этого я сказать не могу, потому что мой великий друг Флорентиец однажды объяснил мне, что у всех людей кровь красная, а Иллофиллион научил меня понимать, что такое любовь к людям. Я равен вам, как и вы мне, по нашим правам на жизнь и труд. Как же я могу сказать, что между нами не может быть гармонии? Я могу подслушать боль вашего сердца и молчать о ней, но не могу выключить себя из той атмосферы, в которой оно жалуется мне, когда вы смеетесь.
Хава развела руками и повернулась к Иллофиллиону:
– Помилосердствуйте, Иллофиллион. Этот мальчик меня без ножа режет.
Иллофиллион весело засмеялся, потрепал меня по плечу и сказал Хаве:
– Скорее, пожалуйста, я хочу вернуться до девяти часов. Я очень рад и могу сказать только одно: устами младенцев глаголет истина.
Хава молча накинула пелерину, они вышли, я запер двери и остался один в магазине.
Странная игра мыслей заставила меня думать о пологе постели Жанны. Мне определенно стало казаться, что он предназначался Анне, что сэр Уоми привез его для нее и что сам он ехал сюда в связи с чем-то, очень большим и значительным для ее жизни. Его слова об Индии, о том, что теперь для нее нет надежды туда уехать, – все говорило мне, что в жизни Анны должны были произойти крупные изменения. Но она сама сделала что-то не так, чем подвела не только себя и Ананду с его дядей, но и сэра Уоми и Али.
«Если так трудно удержаться на высоте таким большим людям, как Анна, то как же пробираться по жизненной тропе такому юнцу, как я? – мелькало в моей голове. – И что могло разбить сердце Хавы? Почему нет в ней полной удовлетворенности жизнью, хотя она живет в непосредственном общении с сэром Уоми?» – все думал я, перескакивая от одного образа к другому.
Несколько часов, проведенных мною в работе с сэром Уоми, сделали меня счастливым и радостным. Как же можно было жить всю жизнь рядом с ним и носить трещинку хотя бы на печенке, а не то что на сердце? Этого понять я не мог.
Я прошел к Жанне, увидел, что там все благополучно, снова спустился вниз и стал ждать капитана, медленно ходя из угла в угол.
Вскоре зазвенел колокольчик, я кинулся к двери и очутился в объятиях моего друга, который принес огромный букет благоухающих роз и лилий для Жанны.
Взаимные вопросы и ответы, удивление переменой, которую мы нашли друг в друге, – и вот мы в углу на диванчике, и я поверяю капитану все события последних дней.
Во многих местах капитан вскакивал тигром, в иных смотрел на меня нежнее матери, но некоторых положительно не мог взять в толк.
Когда дело дошло до слез Анны, он остановил меня и несколько раз переспросил, что говорил сэр Уоми. Он яростно сжимал кулаки каждый раз, как я упоминал имя Браццано.
В заключение я рассказал ему о Хаве, о моем страхе перед ней в Б., о ее письме ко мне и подарке, не забыв упомянуть и об определении ее смеха.
Капитан хохотал, говоря, что в жизни еще так не смеялся.
– Разбитая фарфоровая ваза! Да это же чудо! Кто, кроме вас, такое выдумает?
– Ну а кто, кроме вас, выдумает подарить мне такое кольцо, которое вы мне оставили? – сказал я, благодаря его от всей души. – Вот, едут, смотрите же, не выдайте меня перед Хавой. Напустите все ваше джентльменство и не забудьте, что чернота ее кожи ей не очень приятна.
– Не волнуйтесь, Левушка. Буду тих, как крем для замазки трещин.
Я залился хохотом и так и встретил детей, Хаву и Иллофиллиона.
Побыв еще немного в магазине, мы ушли к кондитеру, стараясь всячески сократить время, отведенное для утоления аппетита, и вскоре были дома.
Капитан снова занял свою комнату, а для Ананды князь распорядился выделить комнату внизу.
Так окончился мой первый день секретарства. Я лег спать с мыслями о том, какие еще сюрпризы несет нам всем наше завтра.