Утро началось с тупой боли в затылке и с вяжущего привкуса вчерашнего чая во рту. Я полежал, прислушиваясь к себе, и запустил самодиагностику.
Самодиагностика завершена.
Текущее состояние: удовлетворительное.
Системная оценка: остаточные проявления острой стрессовой реакции; головная боль напряжения; ЧСС 86, АД 138/88.
Сон недостаточный, прерывистый. Этанол в крови не определяется. Накануне — избыточное потребление кофеина и танинов. Острых нарушений не выявлено.
Рекомендации: прием пищи, вода, ограничение стимуляторов, снижение нагрузки в ближайшие часы.
С оценкой Системы я был полностью согласен. И стресс был серьезный, и со стимуляторами переборщил, каюсь. Ну а как иначе? Я даже после разговора с Борькой, когда все было решено, полночи смотрел в потолок.
Выпив два стакана теплой воды, я пожарил яичницу и без особого аппетита съел. Голова болеть особо не перестала, но это не мешало мне думать и действовать.
Когда я решил выйти на улицу и прогуляться, чтобы проветриться и решить, чем заняться дальше, позвонила Маруся.
— Сережа, ты еще в Москве? — торопливо спросила она вместо приветствия.
— В Москве, — ответил я. — Доброе утро, Маруся.
— Ой, доброе, — спохватилась она. — Слушай, Караяннис в Москве до завтрашнего вечера, потом опять улетит недели на две, его же не поймаешь. Я с ним договорилась на три часа, по папиному делу. Надо же наконец решить, что мы отвечаем на это их требование. А то он мне с января шлет бумаги, а я их читаю, откладываю и жду, что само как-нибудь рассосется. Не рассасывается. Ты сможешь?
— Смогу, — сказал я. — А Сашку позвала? Он же тоже истец.
— Сашка будет по видеосвязи, из санатория, я ему уже написала. Артур Давидович сказал, что ему так даже удобнее, лишь бы камера работала. — Маруся помолчала и спросила уже тише: — Сереж, а что у вас вчера с Борей случилось? Он пришел ночью от тебя, выпил на кухне две рюмки коньяка и лег на диване. И утром молчит. Ты же его знаешь: Боря молчит, только когда совсем плохо.
— Мы не поругались, — ответил я, потому что первым делом она подумала бы именно об этом. — Расскажу при встрече, Марусь. Это не тайна, просто нетелефонный разговор.
— Все у вас, мужиков, нетелефонный разговор, — проворчала она. — Ладно, Сережа, тогда жду тебя в три у Караянниса в конторе. Не опаздывай, а то он тебе это припомнит.
Артур Давидович Караяннис вел дело детей академика о завещании, и требование выдать документы, которые лежали у меня, пришло еще в январе. Отвечать на него, по моему разумению, было уже некому: подавал его адвокат Ирины, а моей бывшей жены уже не было в живых. Зачем теперь возвращаться к этому требованию, я так и не понял.
В адвокатскую контору поехал на метро и после вчерашнего ловил себя на том, что рассматриваю попутчиков, и каждый, кто дольше обычного задерживал на мне взгляд, казался мне подозрительным. Умом я понимал, что так можно и до паранойи дойти, но превозмочь это за одну поездку не получилось — я упорно изучал каждого такого человека Системой, что аж довел себя до головной боли.
В конторе секретарь проводила меня в кабинет. Маруся уже сидела там, на краешке дивана, с папкой на коленях и, увидев меня, вскочила и обняла.
— А вот и младший Епиходов! — громыхнул Караяннис, выходя из-за стола и тряся мне руку. — Живой, здоровый, не пропал в своей марийской глуши, как я погляжу. У меня телефон раскалился, дай мне три минуты: договорю, распечатаю, что мне вчера прислали, и займемся. Мария Сергеевна, развлеките его пока, будьте так любезны!
Он вышел, плотно прикрыв за собой дверь, и Маруся тут же повернулась ко мне.
— Ну? — с волнением спросила она. — Что там вчера было? Только не говори, что ничего.
— Я отказался от института, — тихо признался я. — Позвонил Чернецкой и сказал, что переговоров больше не будет. А потом в баре рассказал Борьке.
Маруся отвесила челюсть, помолчала, после чего медленно переспросила:
— Совсем отказался? Или это такой ход, чтобы они условия поменяли?
— Совсем.
— Сережа, ты с ума сошел? — тихо спросила она. — Боря говорил, что это мощный институт. Клиническая база, деньги на пять лет вперед. Он говорил, что ты сам этого хотел больше всех.
— Хотел, — согласился я. — Маруся, я прочитал проект соглашения. По нему печататься можно только с письменного согласия фонда, а срока, за который они обязаны ответить, там нет. Хоть год жди, хоть пять. И там же они хотели, чтобы я гарантировал права на материалы, которые мне не принадлежат. На работы твоего отца в том числе. Ты же понимаешь, что я не мог это подписать?
— Так это договор, а не приговор, — возразила она, поморщившись. — Боря сказал, что любой пункт можно переписать. У тебя Наиль для чего?
— Можно переписать, — кивнул я. — Но дело не только в пунктах, там все куда серьезнее: я не хочу работать на этих людей. Больше пока сказать не могу, Марусь. Но причина серьезная, поверь.
— Понятно, — недоверчиво и разочарованно кивнула она.
Открыв папку, Маруся выложила на журнальный столик скрепленные документы.
— Давай тогда о деле, Сережа, пока Артур Давидович не вернулся. Вот что он мне присылал с января. Тут их ходатайство, его возражения… э… я отметила, где не поняла.
Говорила она быстро и в бумаги смотрела внимательнее, чем они того заслуживали. То ли берегла время, которого у Караянниса было мало, то ли я ее только что настолько сильно задел, и она не хотела этого выдавать. Спросить напрямую я не рискнул и включил эмпатический модуль.
Сканирование завершено.
Объект: Епиходова Мария Сергеевна, 35 лет.
Доминирующие состояния:
— Огорчение (66%).
— Напряженная сосредоточенность (49%).
— Обида (31%).
Дополнительные маркеры:
— Избегание зрительного контакта.
— Напряжение мышц плечевого пояса.
— Ускоренный темп речи.
Значит, задел. Обида была небольшая, а вот огорчение настоящее, и я вдруг сообразил, что о ней самой в этой истории никто и не подумал. Борька вчера говорил о себе и о людях, которых уже позвал. О Марусе он сказал, что она тоже хочет участвовать, и тут же принялся подбирать ей тему. А чего она сама ждала от программы, я не спросил ни у него, ни у нее.
— Маруся, — позвал я. — Подожди с бумагами. Ты сама чего ждала от этой программы?
Она подняла голову.
— Да ничего особенного, — деланно равнодушно ответила она и тут же себя поправила: — Нет, вру. Ждала. Боря сказал, что там будет команда, настоящая, человек двадцать, своя лаборатория, свои койки. Что можно будет взять папино направление и вести его дальше. Не в стол и не по вечерам на чужих приборах. Сережа, я десять лет собираю чужую статистику. Десять! Думала, что наконец буду делать свое. Вот и все, чего я ждала.
Чужую статистику ей когда-то поручил я сам, еще на третьем курсе, и считал, что это школа. Школа, выходит, затянулась.
— Получается, я у тебя это отнял. И у себя, если тебе от этого легче.
— Не легче, — отрезала она. — И не у меня ты отнял, а у себя! Я не маленькая, Сережа, и не обижаюсь на тебя. Я расстроилась. Имею право? — Она хлопнула ладонью по папке. — Все. Давай про то, что мы можем решить сегодня. А про это мы с тобой еще поговорим. Не здесь.
Я кивнул. Где мы теперь будем заниматься наукой, я и сам не знал, а выдумывать ответ на ходу не хотел.
— А кандидатская? — спросила Маруся. — Ты ее тоже бросишь?
— Не брошу, — ответил я. — Борис Альбертович остается моим научным руководителем. Вернусь, соберу результаты пилотной группы и пришлю ему. Надо разобраться, каких наблюдений не хватает, прежде чем браться за другие регионы.
— Вот и займитесь с ним этим, — сказала она. — А то он вчера решил, что у вас вообще все кончилось.
Она тревожилась за своего жениха, а я до сих пор думал только о том, как Борька переживает потерю института.
— Я с ним еще поговорю, Маруся, — пообещал я. — Мы же не собираемся перестать работать вместе.
— Ты ему это скажи, — попросила она. — Мне он сегодня ничего толком не отвечает. Он вообще со мной не разговаривает, как будто это я ему все планы обломала, а не ты…
Она замолкла, когда Караяннис вернулся с пачкой распечаток и ноутбуком под мышкой.
Адвокат поставил ноутбук на стол экраном к дивану и, пока тот загружался, разложил перед нами документы. Наконец, на экране появился Сашка. Сидел он в моем кабинете, в моем кресле, а за его спиной виднелась моя полка с папками, и я невольно улыбнулся.
— Всем здравствуйте, — сказал Сашка. — Артур Давидович, я вас слышу, вы меня?
— Слышим и видим тебя хорошо, Александр Сергеевич, — отозвался Караяннис и уселся. — Ты вовремя, я как раз начинаю. Та-ак. Мария Сергеевна, вы мне по телефону сказали: надо решить, что отвечать на их требование. Сначала объясню, что с ним стало. Как вам всем стало известно, Ирины Павловны Епиходовой больше нет, а потому ее доверенность больше не действует. Новых бумаг от ее имени адвокат подавать не может. Но январское ходатайство никуда не делось, оно осталось в деле. Суд приостановил разбирательство, теперь надо определить, кто займет место Ирины Павловны.
— А уголовное дело теперь закроют? — спросила Маруся. — И все, что мы доказывали, пропадет?
— В отношении Ирины его по общему правилу прекращают из-за смерти, — ответил Караяннис. — Но это не решение по вашему иску. Завещание от этого настоящим не становится.
— Только приговора ей уже не будет, — сказал Сашка. — Чем тогда доказывать, что она нас обокрала?
— Документами, экспертизами, показаниями, — ответил Караяннис. — Мы можем доказывать подделку завещания и ее участие в этом в гражданском деле. Обвинительный приговор не единственный способ установить обстоятельства, из-за которых человек не вправе наследовать.
Я вспомнил Виктора Лещенко за пивом. Он тогда хвастался тем, как заверил завещание с ряженым академиком и оставил моих детей с носом. Запись я передал Владимиру, но пьяная болтовня на диктофоне еще не была показаниями в суде.
— А сам Лещенко? — спросил я.
— Жив, — ответил Караяннис. — И смерть Ирины не основание прекращать преследование в отношении него. Что из его слов и действий следствие уже закрепило в материалах, я, конечно, выясню, но на слухи ссылаться в суде не собираюсь.
— Мы с Сашей все-таки сможем получить папино наследство? — спросила Маруся.
— Этого и добиваемся, — сказал Караяннис. — Вернуть отцовское наследство вам двоим в равных долях. Но сначала надо оспорить завещание и выданное Ирине свидетельство, доказать, что она не имела права наследования. Одного ее ареста для этого недостаточно, как и смерти.
— А если у нее уже ничего не осталось? — спросил Сашка. — Она же квартиру продавала.
— Продать собиралась, — поправил я. — Ее задержали на сделке.
— Вот именно, — сказал Караяннис. — Не будем заранее списывать все имущество. Я проверю, что осталось, что она успела продать и куда ушли деньги. Если выяснится, что часть ущерба надо взыскивать с нотариуса, займемся и этим. У него имущественная ответственность, есть страхование. Но сколько удастся вернуть и с кого, я вам сейчас сказать с уверенностью не рискну.
— То есть опять ждать, — угрюмо сказал Сашка. — И долго?
— Пока не выяснится, кто принял ее наследство, — ответил Караяннис. — На принятие обычно дается шесть месяцев со дня смерти. Только не надо думать, что все полгода дело обязательно будет лежать. Если правопреемника установят раньше, суд сможет возобновить разбирательство.
— То есть пока от Сережи бумаги не требуют? — спросила Маруся.
— Суд пока ничего у него не истребовал, — ответил Караяннис и положил поверх остальных бумаг два листа. — А вот желающие нашлись. Вчера вечером мне прислали заявление. Некая гражданка, двоюродная сестра Ирины Павловны, просит суд признать ее правопреемником ответчицы. И тут же, вторым пунктом, просит рассмотреть январское ходатайство: истребовать у Епиходова документы академика.
— Какая еще сестра? — спросил Сашка. — У Ирины была сестра?
Я тоже удивился, потому что никакой двоюродной сестры Ирины не знал.
— О сестре я слышу впервые, — сказал Караяннис. — За все время, что я веду это дело, никто из родственников Ирины Павловны в нем не участвовал. Двоюродная сестра может наследовать в третьей очереди, по праву представления: вместо своего отца или матери, если тот умер раньше Ирины. Еще надо проверить, нет ли наследников ближе. Фамилию называть не буду, она вам ничего не скажет. А вот подпись под заявлением скажет…
Он сделал театральную паузу, и я не выдержал:
— Ну?
— Видите ли, ребята, это тот же адвокат, что в январе подавал ходатайство от Ирины.
— И суд это примет? — спросила Маруся.
— Одного заявления мало, — ответил Караяннис. — Нужно подтвердить родство, основание для получения наследства и факт его принятия. Что они представили суду, я проверю. Пока у меня только эта копия… Однако не буду обещать вам, что сестру в дело не пустят, потому что адвокат там не новичок и не дурак.
— А если она не наследница и других не найдется? — спросил Сашка. — Нам с государством судиться?
— Возможно, — ответил Караяннис. — Если наследников у Ирины не окажется, ее имущество может стать выморочным. Но сначала надо установить, что действительно принадлежало ей, а что она получила по поддельному завещанию. Ваш спор об отцовском наследстве никуда не исчезнет и в этом случае.
— Черт, да откуда она взялась именно сейчас? — спросил я.
— А ты подумай, Сергей, — ехидно сказал Караяннис. — Я вот еще в январе удивился, когда у вдовы под следствием появился адвокат, которому платят, как за босса мафии. Поинтересовался у знающих людей, кто платит, и… в общем, ответ мне не понравился, и я его придержал. Да и не нужен он был до суда.
Так-так… Придержал, значит? А ведь Владимир говорил мне, где у Караянниса кончается «мой клиент» и начинается «кто больше платит».
— Так кто платит? — спросил Сашка.
— Один полусекретный фонд с очень большими возможностями, — осторожно сказал Караяннис. — У них медицинская программа по долголетию. Контора, в которой работает этот адвокат, давно их обслуживает, а за Ирину платили оттуда же. По оплате с конторой общалась Вера Павловна Чернецкая. Знакомая фамилия?
— Знакомая, — ответил я, но уточнять степень близости не стал.
— Сережа, — Маруся повернулась ко мне, — так это они Ирине адвоката наняли? Те, с кем Боря и ты собирались работать?
— Выходит, они, — ответил я, подосадовав, что Маруся так легко слила эту инфу хитрожопому адвокату. — Но я отказался.
Караяннис откинулся в кресле и посмотрел на меня с откровенным удовольствием.
— Вчера отказался, Сергей? — переспросил он.
— Э… Да.
— А заявление подали вчера же, к вечеру. Совпадение, Сергей?
— Нет, — ответил я.
— И я так думаю, — сказал Караяннис. — С парадного входа не пустили, пошли с черного.
— Серег, я не понял, — сказал Сашка с экрана. — Какой институт? Ты за этим в Москву ездил?
— За этим, — признался я. — Мне предложили институт при их программе. Взамен хотели права на все мои материалы, включая бумаги Сергея Николаевича, которые лежат у меня. Я отказался. Подробности при встрече.
— То есть через суд они хотят заграбастать то, что ты им не продал? — сказал Сашка. — Хрен им.
— Грубо, но по сути, — сказал Караяннис и постучал пальцем по заявлению. — Если мы докажем, что Ирина Павловна не имела права на наследство академика, сестре из него достанется дырка от бублика. Но до этого решения еще надо дойти. Если сестра подтвердит свои права и ее допустят к делу, у адвоката снова будет кого представлять. Он и будет добиваться рассмотрения прежнего ходатайства. Это еще не значит, что суд отдаст им бумаги, но оставлять дело без движения они явно не собираются. А покровители у фонда такие, что мне их фамилии называли, оглянувшись на дверь.
Он подвинул заявление ко мне.
— Прочти, что они про тебя пишут. Второй абзац.
Я прочитал. Документы академика Епиходова, «незаконно удерживаемые гражданином С. Н. Епиходовым». Капец.
— Что делаем? — с тревогой спросила Маруся.
— Первое. — Караяннис загнул палец. — Вы двое подтверждаете, что спор о завещании продолжается. Со смертью ответчицы он не кончился: завещание как было липовым, так и осталось. Подтверждаете?
— Продолжаем, — сказала Маруся. — Мы ничего не отзываем.
— Продолжаем, — сказал Сашка. — А с кем судиться, пусть суд решает, ему за это деньги платят.
— Второе. Я подготовлю возражения против вступления этой сестры в дело. Пусть представит документы о родстве и принятии наследства, а мы проверим, действительно ли она вправе наследовать. Третье, Сергей. — Он повернулся ко мне. — Опись документов академика вы с Наилем сделали, и хорошо, но ничего сюда пока не везите. Вернешься, покажешь ему это заявление. Если вопрос об истребовании бумаг снова начнут рассматривать, у вас уже должен быть готов ответ.
— А сегодня? — спросил я.
— А сегодня я узнаю про сестру все, что можно узнать за деньги и без, — сказал Караяннис. — Это, Сергей, за мой счет. Из любопытства. Не люблю, когда мне подсовывают нового противника и рассчитывают, что я узнаю о нем на заседании.
— Артур Давидович, — сказал я. — Одна просьба. Про фонд никому. Ни коллегам, ни знающим людям.
— Сергей, — Караяннис скептически развел руками, — ты во мне дурака нашел? Я с огнем играть, конечно, люблю, но только если рядом стоит огнетушитель. Усек?
Я кивнул, а он подтянул к себе клавиатуру.
— Заявление о продолжении спора я напечатаю прямо сейчас. Мария Сергеевна подпишет здесь, а вам, Александр Сергеевич, отправлю на почту.
— Присылайте, — сказал Сашка. — Вот только сначала изучу целиком, Артур Давидович, не обижайтесь. Я один раз уже подписал не глядя, хватит.
— Александр Сергеевич, — ехидно сказал Караяннис, продолжая печатать, — лет пятнадцать назад я вам предлагал ровно то же самое. Проверить, прежде чем подписывать. Вы меня тогда послали. Далеко и с выражением.
— Помню, Артур Давидович, — сказал Сашка, нахмурившись так же, как Белла, когда не хотела спорить. — Дорого обошлось. Научился.
Я тоже помнил тот разговор, потому что он был не только с Караяннисом. Речь тогда шла о его фирме в Праге и о том, надо ли проверять бумаги, которые подписываешь с любимой женщиной. Сашка послал и Караянниса, и меня, и это была наша с ним первая большая ссора. Жаль, мне бы хотелось, чтобы эта наука обошлась ему дешевле.
Пока Караяннис печатал, секретарь принесла кофе на подносе. Проверив его, я выпил полчашки, потому что утром Система ясно предупредила меня насчет стимуляторов, а спорить с ней было себе дороже — назло родителям отморожу уши.
Маруся прочитала заявление, спросила, почему в нем нет слова «липовое», Караяннис объяснил, что для суда это называется иначе, и она подписала.
— Серег, — сказал Сашка с экрана. — Когда вернешься, расскажешь мне про этот институт целиком? Только не при Артуре Давидовиче, а то он с тебя за консультацию возьмет.
— Возьму, — ворчливо подтвердил Караяннис из-за ноутбука.
— Расскажу, — пообещал я.
— А здесь, в Москве, с Артуром Давидовичем останусь я, — сказала Маруся. — Если по этой фейковой сестре Ирины понадобится что-то еще, он позвонит мне, а не тебе, Сережа. Хватит тебе отвечать за нашу семью, а то уже аж неловко.
— Договорились, Мария Сергеевна, — сказал Караяннис. — Если что-то понадобится, позвоню вам.
Сашка попрощался и отключился. Маруся проводила меня до двери кабинета и там взяла за руку.
— Сереж, — сказала она. — Я вчера весь вечер думала, какая у меня будет лаборатория.
— А сегодня?
— А сегодня хочу, чтобы эта сестра подавилась своим заявлением… Ты уже тогда подозревал, что после отказа они все равно от тебя не отстанут?
— Догадывался.
— Расскажешь?
— Когда смогу.
Руку она держала дольше, чем нужно для прощания, и я осторожно высвободил свою сам. Еще пара секунд кожа к коже, и Система могла бы выдать мне всю историю ее болезней вместе с тем, что к ним прилагается. Лезть в интимное и личное к дочери без спроса я не собирался.
На улице уже темнело. Я постоял у подъезда, оглядывая переулок, и на этот раз никто не смотрел на меня дольше обычного. Легче от этого не стало.
Помнится, Владимир сказал, что выясняет, кто платит адвокату Ирины, и больше к этому не возвращался. Теперь я знал сам. Платили те же люди, что позавчера наливали мне воду в особняке за Пречистенкой, те же, кому на записи с телефона Михайленко так не терпелось отправить меня на тот свет. Ирине они купили адвоката, мне предлагали институт, а нужно им было все то же. Да уж… Нет предела человеческой мерзости.
Достав телефон, я написал Боре, что по возвращении соберу для него результаты пилотной