Глава 3

— Слушаю, — раздался в трубке суховатый неприятный голос Чернецкой.

— Добрый день, — сказал я. — Епиходов беспокоит.

— Да, Сергей Николаевич, я вас слушаю, — напряженно сказала она, явно предчувствуя мой ответ.

От этого стало немного не по себе, но я все-таки заставил себя сделать это:

— Передайте, пожалуйста, Аркадию Семеновичу, что продолжать дальше переговоры я не буду.

— Почему? Что случилось? Что повлияло на ваше решение? Договор? Да вы поймите, проект договора предварительный, это просто драфт, черновой черновик, — торопливо, взахлеб начала торговаться она. — Все замечания юриста можно и нужно учесть. Спорные пункты мы перепишем. Зачем вы так беспокоитесь?

— Понимаете, изучив проект соглашения, я принял решение отказаться от предложения фонда…

— Но я же вам говорю, мы все переделаем, как вы хотите! Найдем любой компромисс. Давайте встретимся и переговорим нормально?

— Нет, извините, но дело уже не в договоре.

— Давайте вы обсудите этот вопрос с Ремизовым лично?

— Нет, я не буду лично ни с кем ничего обсуждать, — отрезал я. — Вам сообщаю свое решение, а вы передайте. Спасибо и до свидания.

Я отключился и сидел еще несколько минут, тупо пялясь на телефон. Комок тревоги на душе разрастался огромными толчками. Я посмотрел на свою руку — она слегка подрагивала. Система обеспокоенно взвыла о приливе адреналина, и тогда я продышался.

Звонить Терновскому сразу у меня не хватило духу, и до самого вечера я то брал телефон, то снова его откладывал. Наконец я встал и сделал себе крепкий чай. Обычно в это время суток я стараюсь избегать тонизирующих напитков, но сейчас у меня было такое состояние, что нужно было вздребезнуться. Вздрогнув, в три глотка осушил чашку, не обращая внимания ни на вкус, ни на то, что пью почти кипяток. Затем, словно прыгнул в холодную воду, набрал Борьку, осознавая, что сейчас мне предстоит очень и очень трудный разговор.

— А, Сергей! — как обычно, в своей манере радостно заверещал в трубку Терновский. — Тут тебе Маруся привет передает! Знаешь, я не выдержал и все рассказал, так что она тоже хочет принимать участие в программе фонда. Мы же с тобой сможем выделить ей какую-то небольшую темку, пусть занимается, например…

И он взахлеб начал рассказывать.

— Подождите-подождите, Борис Альбертович, — перебил его я.

Видимо, в моем голосе было что-то такое, что Терновский насторожился.

— Что такое? — спросил он уже совсем другим тоном.

— Нам нужно поговорить, — сказал я и добавил: — Это срочно.

— Ну так говори, — возмутился он. — Че ты тянешь?

— Это нетелефонный разговор, Борис Альбертович. Лучше с глазу на глаз.

Я перед этим разговором подумал, что, если встретиться где-то в тихом месте, может получиться неудачно, привлечет слишком много внимания. Зная Борьку, тот сразу начнет орать, такое нам не нужно. А вот в баре громким спором никого не удивишь. Поэтому предложил:

— Знаете бар «Аленушка»? Может, там?

— На Таганке, что ли? — недовольно спросил Борька.

— Да. Вы сможете сейчас туда подъехать? Как раз и поговорим.

— Ну ты меня заманал, Епиходов. Ладно, — свирепо буркнул он. — Если бы не этот важный вопрос, я бы даже задницу с дивана не поднял. В кои-то веки выдался свободный вечерок, что можно отдохнуть и со своей девушкой пообщаться, и тут надо в метель переться через всю Москву черт знает куда. Ладно, — недовольно проворчал он, но уже чуть менее свирепо, — через час буду.

И отключился.

Этот час я провел, честно говоря, в мучительных размышлениях. Мерил шагами небольшую квартирку Алены Петровны и размышлял, как правильно поступить. Ведь по сути, я сейчас могу получить целый институт под себя, мощнейшую лабораторию, безграничное финансирование и возможность завершить все те исследования, которые не успел довести до финала в прошлой жизни. Но ради этого нужно отдать свои наработки тем, кто однажды уже убил меня. Для меня пойти на такое… словно переступить через себя.

Час пролетел быстро. Я торопливо оделся и спустился во двор. Я специально выбрал бар, который находился недалеко от квартиры Алены Петровны, потому что у меня не было машины, а дожидаться такси в такую метель… Терновский же нормально водит, ничего страшного, доедет.

Борька вошел в бар, когда я уже занял столик и заказал чайник зеленого чая. Я и так уже сегодня переборщил с кофеином и танинами, но все равно надо было как-то поддержать разбалансированную энергетику.

— Ну что там? — раздеваясь на ходу, буркнул Терновский.

В это время в баре почти никого не было. Возможно, метель помешала людям куда-то выйти из дома, все находились в теплых квартирах, и только бедные доставщики разъезжали на своих самокатах, дрожа от мороза. В баре сидели несколько мужиков на другом конце зала и о чем-то спорили под пиво. Бармен вяло ковырялся в телефоне. Пахло кофе и темным пивом.

— Говори. — Борька швырнул пуховик рядом на кресло и плюхнулся передо мной за столик.

— Чай будете? — сказал я, наливая ему в чашку зеленый чай.

— Да подожди ты! — фыркнул он. — Ты меня из дома сюда выдернул чаи гонять? Что там такое?

Вздохнув, я смиренно и кратко рассказал о звонке Чернецкой.

— Да ты что творишь?! — взбеленился Борька так, что аж глаза у него побелели. — Ты что наделал, придурок? Ты хоть представляешь, что творишь? Тебе предлагают институт с собственной клинической базой! Я, мля, профессор, доктор наук! Я всю жизнь проработал в этой чертовой нейрохирургии, и мне не то что институт, кафедру никто не предлагал! Мне даже говенную лабораторию, и то пришлось выбивать со скрипом! Если бы не покойный Епиходов, хрен бы я был заведующим этой лабораторией! Ты это хоть понимаешь? — вызверился он.

Я это прекрасно понимал, потому что сам лично выбивал для него это место.

— А у тебя будет полноценная лаборатория, а то и несколько. Ты понимаешь, какие масштабные исследования можно там проводить? — Он, прищурившись, посмотрел на меня. — Но самое главное — финансирование! Пять лет в тебя будут вливать столько бабла, что охренеешь тратить! Ты понимаешь это? — В запале он схватил чашку с чаем и залпом выпил, даже не глядя.

Я просто кивнул.

— Фу, какая гадость, — поморщился он, отставляя чашку. — Ты понимаешь, придурок, что тебе не придется ежегодно ходить и униженно вымаливать эти деньги? Не надо будет писать отчеты. Никто к тебе не будет придалбываться, мол, куда дел эти копейки и почему взял рН-метр такой-то марки, а не той, которая дешевле. Ты это понимаешь?

Я снова кивнул, стараясь ничего не говорить. Надо было, чтобы Борька излил всю злость и проверещался, а то взорвется.

— Ты же можешь собрать любую команду, какую только захочешь. Твою ж мать! — хлопнул по столу кулаком Борька так, что его опустевшая чашка укоризненно подпрыгнула, и к нам подбежал непонятно откуда взявшийся встревоженный официант.

Терновский отправил его восвояси и продолжил:

— А я ведь уже Ваньке и Коляну сказал. Они уже мылятся идти к нам работать. Колька вообще должен был во Франкфурт-на-Майне уезжать, в Германию! Я его еле отговорил, он уже там отказался. А теперь как быть? Ты хоть понимаешь, сколько из-за тебя людей теперь пострадает? — вскинул на меня ошалелый взгляд Борька. — Ты зачем, придурок, вот так с плеча рубишь? Звони давай этой бабе и говори, что был не в себе, боялся, и сейчас передумал. Извинись перед ней. Хотя нет! Давай лучше я позвоню!

Он попытался схватить мой телефон, но я успел отодвинуть его на край стола.

— Подождите, Борис Альбертович, — тихо сказал я. — Тут много факторов, о которых вы не знаете.

— Да ты понимаешь, кретин, что у тебя будет возможность заполучить любых пациентов с любыми диагнозами в любой повторности! Это какая статистическая выборка будет! — Борька схватился за голову и мучительно застонал.

Бармен перестал вытирать прилавок и посмотрел на нас с подозрением. Я кивнул ему, что, мол, все в порядке.

— И самое главное, — нервно побарабанил пальцами по столу Терновский, — у нас наконец появилась бы возможность проверить все гипотезы покойного Епиходова. На вот этих людях сделать полноценную исследовательскую выборку! А ты все это пустил коту под хвост! Ты же сам еще недавно втюхивал мне, что тебе нужны долгосрочные наблюдения. Ты же сам уговорил меня на эту методику!

Я кивнул. Ну а что делать? Помню, действительно его уговорил.

— Серега, ты пойми, это такой шанс. Это же не просто там работа и красивая табличка на двери. Это уникальная возможность сделать то, ради чего, собственно, ты и занимаешься наукой. Ты можешь спасти столько людей! Перевернуть планету вверх ногами! Нобелевку, бляха-муха, получить!

Я не спорил, потому что все это понимал, но сказал:

— Борис Альбертович, поймите, я не отказываюсь от науки. Я отказываюсь работать на этих людей.

— Да каких, б…, именно людей? Что, Ремизов тебе не понравился? Так ты с ним не жениться собираешься и детей крестить с ним не будешь. Пропишем условия, ограничим полномочия. Если хочешь, возьмем посредником — да ту же Маруську поставим посредником, или меня, или Коляна. Ты даже не будешь с ним сталкиваться. Права на прежние исследования все выведем за скобки. Для этого и существуют договоры. Твой Наиль в этом прекрасно шарит, сделает все как надо.

Я смотрел на него и понимал, что он продолжает воспринимать всю эту ситуацию как обычные переговоры, когда нужно добиться хороших для себя условий. И любые мои аргументы для Борьки сейчас не имеют значения. Он с меня не слезет, пока не узнает настоящую причину.

И я, хоть и давал обещание Владимиру, кратко, вполголоса рассказал Борьке о восстановленной записи с телефона Михайленко. Нет, не дословно, просто суть, о чем был разговор: как Михайленко и Лысоткин обсуждали архив академика Епиходова, как Лысоткин жаловался, что полученных материалов недостаточно для результата, а Михайленко потом объяснял ему, что все остальное академик держал в голове. И что Ремизов еще до операции пришел в ужасную ярость и больше не желал ждать.

Борька сидел потрясенный.

— Понимаете, Борис Альбертович, — тихо сказал я, — это же не просто разговор двух уродов, которые замахнулись на жизнь Епиходова. Это значит, что именно Ремизов был заинтересован в работах академика. И он прекрасно знал о присвоении его результатов Лысоткиным. Но тем не менее требовал получить все необходимое для программы. А вот когда Ремизову надоело ждать, академика решили устранить: посчитали, что все нужное Лысоткин из него уже вытащил. И устранили. А Маруся осталась сиротой, — сказал я.

Борька выдохнул и смотрел на меня несколько минут расширенными глазами, а затем сказал:

— Бляха-муха, мне надо выпить.

Он махнул рукой бармену. Когда тот подошел, сказал:

— Водки, пожалуйста, и что-нибудь закусить.

— Борис Альбертович, вы же за рулем, — попытался достучаться до его сознательности я.

— Да хрен с этой машиной, такси возьму, — отмахнулся он и схватился за голову.

Он долго молчал, размышлял, а потом посмотрел на меня больными глазами и спросил:

— Ты уверен?

— Более чем уверен, — глухо ответил я. — Мне об этом сказали такие люди, что нельзя просто… И вообще, я давал, можно сказать, подписку о неразглашении и говорю только вам. Маруся и все остальные узнать об этом не должны. Никогда.

Терновский кивнул, тупо глядя на чайник с остывающим чаем. Подошел официант и поставил запотевший графинчик с водкой и бутерброды с какой-то красной рыбой. Водку я по привычке проверил «Природой веществ»: обычная, без примесей.

Терновский плеснул себе в стопку и хлопнул ее, даже не скривившись, а дальше сидел, продолжая тупо рассматривать чайник. Я пододвинул ему блюдо с бутербродами. Борька вздрогнул и перевел на меня рассеянный взгляд. Такое впечатление, что он только сейчас узнал меня — настолько его ошарашило то, что я сказал.

Он покачал головой, затем налил водки себе и мне и прошептал:

— Сереж, а почему ты не сказал мне раньше?

Я пожал плечами и тоже хлопнул водки, не почувствовав ни вкуса, ни горечи. Терновский забарабанил пальцами по столу:

— Зачем ты тогда вообще поехал на встречу, почему не сообщил о своих подозрениях до этих договоров? А вообще у тебя есть доказательства, которые можно предъявить? И знает ли об этом сам вот этот долбаный фонд?

— Понимаешь, Борис Альбертович, — сказал я, сам не заметив, что случайно перешел на ты, — у меня были подозрения, но без подтверждения. А поехал я потому, что хотел понять, кто именно стоит за предложением, чего они ждут от меня и насколько далеко готовы зайти.

— И?

— А теперь я знаю достаточно, чтобы не продолжать дальше эти переговоры. Копия записи у меня есть, но предъявлять ее я никому не собираюсь. Фонду я про нее ничего не говорил. А знает ли там кто-то, кроме самого Ремизова, о его роли в смерти академика, понятия не имею.

— Ну хорошо, хорошо, — загорячился Терновский. — Допустим, Ремизов действительно как-то замешан, но институт — это же не его личная собственность. Там уважаемый медицинский совет. Я наводил справки: мощные ученые, крутое финансирование, супер-пуперная лаборатория. Ты можешь работать вообще с другими людьми. Неужели из-за него одного мы должны отказаться?

— Да ты пойми, Борис Альбертович, — сказал я. — Ремизов — это не случайный человек, которого можно просто вычеркнуть из договора. Он представляет фонд, он участвует в принятии решений и имеет доступ к тем ресурсам, которые они предлагают. Даже если научная часть программы будет добросовестна, конечный результат окажется в руках тех, кто уже доказал, что они готовы убивать ради контроля над исследованием. И пофиг кого. Академик Епиходов — это первая смерть. Потом был Лысоткин. Затем Михайленко и Ирина Епиходова. Это что, все случайное совпадение? Аж четыре раза подряд? И это только то, что мы знаем…

Терновский обалдел, когда я ему это втолковал.

— Ты предлагаешь мне доверить им результаты работы, ради которой убили академика Епиходова, и надеяться, что в следующий раз они поступят с тобой и мной порядочно? — едко спросил я и добавил контрольный: — И с Марусей, раз уж ты и ее втянуть решил.

Борька опустил голову и закрыл лицо ладонями.

Посидели некоторое время молча. Я разлил остывший чай по чашкам, мы пили холодную бурду и молчали. Каждый думал о своем. Терновский сидел и обмозговывал всю эту ситуацию. Я, честно говоря, думать уже не мог — в голове была такая звенящая пустота, как у двоечника на контрольной работе по математике.

— Слушай, Сергей, — задумчиво сказал Терновский и поморщился. — А что, если не подписывать сейчас ничего, дождаться реакции фонда на замечания Наиля, а затем потребовать смены куратора, попробовать ограничить полномочия Ремизова и договориться о третьей стороне с независимым контролем?

— Нет, Борис Альбертович, — покачал головой я. — Я не приму даже такие условия. Ведь проблема не только в Ремизове. Фонд уже продемонстрировал отношение к чужим исследованиям. Архив академика должен был стать их собственностью, а все результаты они хотят контролировать сами, лично. И публикации наши все будут зависеть только от их разрешения, то есть это будет, по сути, подписка о неразглашении. Более того, в договоре обнаружилась попытка получить права на материалы, которые не принадлежат мне единолично. И это все на фоне истории с Лысоткиным.

— Капец, — только и сказал Терновский.

— Я не собираюсь отдавать научную работу академика Епиходова людям, которые уже однажды использовали ее как повод для его убийства. — И добавил: — Понимаю, что в будущем это суперинститут, лаборатория, оборудование, люди, которых можно собрать… Я тоже это вижу и мечтаю об этом, и именно поэтому мне так трудно отказаться. Но я не могу делать вид, будто ничего не знаю. Получить институт от заказчика смерти моего учителя — это не только глупость, но и подлость, Борис Альбертович. Подлость и скотство. Это второй шанс для них закончить начатое.

— Ох, Серега, Серега, — простонал Терновский, — не знаю, как правильно поступить. С одной стороны, ты прав, а с другой… Ну, блин, такая возможность. Может, все-таки… ты не будешь вот так рубить концы, все-таки позвони этой Чернецкой. Ну, я, конечно, тебя заставлять не могу. Хотя, наверное, надо взять какую-то паузу, время, чтобы осмыслить. Так просто отказаться от такой возможности, которая дается раз в жизни, и то не всем…

— Понимаю, — вздохнул я. — Я же не прошу тебя отказаться от науки и не собираюсь убеждать, что этот институт не нужен. Просто сам туда не пойду. И очень тебя прошу, чтобы ни ты, ни тем более Маруся туда не лезли.

— Ладно, черт с тобой! — обреченно махнул рукой Терновский. — Давай разбегаться, поздно уже.

Я махнул официанту, расплатился, и мы вышли из бара. Терновский шел сгорбившись, словно постарел за этот час.

— Вы хоть за руль не вздумайте садиться, — сказал я, снова перейдя на вы.

— Да нет, я уже такси вызвал. За машиной пришлю кого-нибудь потом.

Мы немного постояли на морозной улице под порывами ветра. От рюмки водки в голове не помутнело, но если там какой-то хмель и был, то он быстро выветрился на таком морозе. Я подождал, пока Терновский сядет в такси, помахал ему, и, когда авто скрылось в сумраке, пошел в опустевшую квартиру Алены Петровны.

Сидел на кухне и смотрел проект договора, который еще совсем недавно казался мне билетом в большую науку. А сейчас это была опасная бумажка с кабальными условиями и именами людей, которые меня убили.

Я понимал, что мой отказ проблему отнюдь не решает. Потому что этот Ремизов понимает, что у меня есть эти материалы, и знает, где я работаю. А теперь может догадаться о моей роли в этой истории.

Но я не собирался менять свою жизнь из-за страха. А раз так, то я сейчас должен вернуться в Морки, к своей работе и к людям, за которых отвечаю. Только главное, надо быть повнимательнее.

Я не сдамся…