***

Утром пришли правки Наиля по бумагам фонда, но не успел я в них погрузиться, как позвонила Танюха. Хотел отбить, но все же ответил, мало ли что случилось у подруги.

— Серег, можешь говорить? — устало спросила она.

— Могу, но на громкой связи, — сказал я. — Бреюсь.

— Ясно. Ну, ты брейся, а я расскажу. Короче, Серега, я насчет каникул. Мы со Степкой, наверное, попозже приедем. Я же ничего не успеваю с этим проектом.

— С каким проектом, Тань? — удивился я.

— Ну, для твоего флигеля. Хотела к приезду хоть что-нибудь приличное подготовить, а у меня еще учебное задание по курсу не сдано. Там типа комнату надо оформить. Вчера цвета подбирала, сегодня открыла рисунок — хоть все выбрасывай. Как будто три разных человека делали и каждый другого ненавидел, блин.

— Так никто и не ждет от тебя готового проекта, — ответил я и чертыхнулся, чуть порезавшись. — Приезжайте, как собирались. Посмотришь помещения, обмеришь, тогда и будем обсуждать, что с ними делать.

— Тебе легко говорить, — недовольно буркнула Танюха. — Я же хочу нормально вам там все сделать, а не приехать с пустыми руками и глазами хлопать.

— Ты мою квартиру и родительскую вообще-то круто переделала, — напомнил я.

— Да дело даже не в твоем санатории, — призналась она. — Я просто заманалась, Серег. Уборки, дом, Степкины уроки, еще эти курсы. Вроде сама хотела учиться, а теперь и от этого устала. Сажусь кино посмотреть — думаю, что могла бы за это время задание доделать. Начинаю делать задание — злюсь, что даже кино спокойно посмотреть не могу.

Я вспомнил, как она радовалась, когда рассказывала мне про курсы. Теперь, получается, училась через силу. Очевидно, потому что сначала был эффект новизны и кураж, надежды на новую жизнь, а тут выяснилось, что нужно пахать не меньше, чем на клининге, только еще и головой думать. Вот и раскисла — дофамин выгорел, а результата пока не видно.

— Слушай, Танюх, я тут у одного психолога читал про хроническую серьезность, — задумчиво сказал я. — Это он так назвал привычку из всего извлекать пользу. Такие люди считают, что даже отдыхать нужно правильно, чтобы завтра лучше поработать. А если занятие ни к чему не ведет, уже стыдно тратить на него время.

— О, значит, мне уже диагноз поставили? — мрачно проворчала Танюха.

— Нет, это просто выражение из статьи, — ответил я. — Но себя я там узнал. И совет мне понравился: делать иногда то, что хочется, даже самое бесполезное. Порисовать, например, и никому не показывать. Не сдавать преподавателю, не искать заказчика. Выучить песню. Почитать каких-нибудь бумагомарак типа Сугралинова с Фонд А… В общем, делать что-то, просто потому что нравится.

— Мне сейчас даже цветочки рисовать неохота, — вздохнула она. — Я в них сразу композицию начну проверять. Типа кривая, не кривая… Тьфу ты.

— Тогда и не рисуй, — согласился я. — Фильм досмотри. Ты же не обязана каждую свободную минуту чему-нибудь учиться.

— Ладно, — после паузы оживилась Танюха. — А хочешь, я тебе кабинет нарисую? Чтоб ты оттуда сбежал и меня больше работать не звал.

— Вот это уже интересно, — улыбнулся я. — Давай. Что у меня будет?

— Диван в виде огромной женской туфли, — злорадно сообщила она. — Розовый. Сядешь в него, ноги из носка будут торчать. И сам в халате. Красавец!

Я представил себя в этом сооружении и рассмеялся.

— Тогда вместо стола поставь мне барабан, — предложил я. — Буду палочками стучать, когда мне бумаги на подпись принесут.

— Точно! — обрадовалась Танюха. — А палочки тебе к рукавам на резинках приделаем, чтоб не потерял. Как Степке варежки.

В трубке зашуршала бумага. Я тоже взял ручку и на обратной стороне старой распечатки попытался изобразить себя в туфле. Сначала нарисовал сиденье, потом собственную голову, а ноги пришлось разместить сбоку: под барабаном для них места не осталось. Сфотографировав рисунок, я отправил его Танюхе.

— Господи, Серега! — захохотала она. — Это ты их из уха выпустил?

— Нарисуй мне ноги где положено, — смеясь, попросил я. — Боюсь, еще одной попытки мой пациент не переживет.

— Вот теперь мне легче стало, — фыркнула Танюха. — Хоть кто-то рисует хуже меня.

Вскоре она прислала свою картинку. На листке сидел пухлый мужик в розовой туфле и колотил в барабан. Халат она ему нарисовала короткий, ноги волосатые, зато обе были на своих местах. Туфля занимала почти всю комнату.

— А ведь у тебя хорошо карикатуры получаются, — заметил я. — Можно было бы для нашего…

— Так! — возмущенно перебила Танюха. — Ничего я из этой картинки для вашего санатория делать не буду. Сам только что сказал!

— Виноват, — смеясь, признал я. — Сохраню картинку себе. Буду знать, какой диван мне нельзя покупать.

Она тоже засмеялась, уже без прежнего раздражения.

— Ладно, Серег, спасибо. Я хоть от этих своих цветов отвлеклась. Пойду кино досмотрю. А учебный рисунок вечером доделаю, не так уж там все и плохо.

— И приезжайте, — напомнил я. — Я вас жду.

— Да приедем мы, приедем, — уже весело отозвалась Танюха. — Ты там только себе кабинет без меня не переделывай!

Когда мы закончили разговор, пришло сообщение от Владимира: он уже ждал у подъезда.

Его черный икс пятый стоял во дворе. Владимир сидел сзади. Я устроился рядом и отдал ему флешку Паши; он убрал ее, не глядя, и достал свой телефон.

— Фонду еще не отвечал? — спросилон вместо приветствия.

— Нет, — ответил я. — Юрист прислал правки, я собирался сегодня с ними поторговаться.

— С кем ты там сидел? — спросил он.

— Ремизов Аркадий Семенович, из фонда, — ответил я. — С его стороны юрист и врач, со мной Терновский Борис Аркадьевич.

Владимир постучал пальцами по подлокотнику, потом хмыкнул:

— Тогда тем более послушай. Это запись с телефона Михайленко. Удалось восстановить только фрагмент.

Он включил запись и положил телефон на подлокотник между нами.

Говорили двое: Лысоткин — громко и истерично, а Михайленко — тихо и зло. Оба были мертвы, и слушать их ссору было странно.

— Рома, это никакой не архив, а черте что! Хрень какая-то! — взвизгнул Лысоткин. — Это обрывки какие-то! С этим никакого результата не будет!

— Я тебе отдал все, что было у него на компьютере и в кабинете, — ответил Михайленко. — Больше нет.

— Значит, было не все, — возмутился Лысоткин. — Я же наверх доложу, что программа встала! А из-за кого она встала, ему тоже будет интересно, ты это понимаешь, Рома?

— Докладывай кому хочешь, мне по… — прошипел Михайленко. — Понятно же, что все остальное Епиходов держал в голове. А ведь я тебе говорил об этом еще до операции: рано, старик не все записал, не все суммировал… А ты, дурачок, сразу же потащил это Ремизову! Естественно, он взбеленился и сказал, что ждать больше не намерен!

— Ты только Аркадия Семеновича сюда не приплетай, — понизив голос, проскрежетал Лысоткин. — Он ждет результата и спрашивать будет с меня! С меня, а не с тебя! А мне с кого спрашивать? Найди бумаги, Рома, Христом-богом молю!

— Нечего находить, Казик, — усталым голосом отозвался Михайленко. — Он все с собой в крематорий унес.

Дальше пошел шум, который быстро оборвался…

Впрочем, все мне было понятно. Ремизов — тот, кто меня заказал, посчитав, что все нужное из меня вытащил упырь Лысоткин.

То, что я прав в своих догадках, подтвердила Система:



Зафиксировано выполнение условия.

Условие 2: выполнено. Установлено лицо, инициировавшее смерть носителя до переноса сознания.

Прогресс идентификации: выполнено условий 2 / 3.

Условие 3: недоступно.



Да уж… Вчера я сидел за одним столом с человеком, который приказал меня убить, и собирался согласиться на его предложение.

Владимир, словно поняв мои чувства, налил в крышку термоса немного травяного настоя и протянул мне. «Природа веществ» показала отвар пустырника, и я залпом выпил настой. Горячая жидкость побежала по пищеводу, ухнула в желудок, отдавая легкой горечью. Отличное успокоительное.

— Вы уже знали, что это Ремизов, когда я звонил? — спросил я.

— Запись к тому времени уже слышал, — кивнул Владимир. — А что зовут тебя от него, понял, когда ты сказал про направление Лысоткина. Я не хотел, чтобы ты подписывал договор, не услышав этот разговор. Отговаривать не буду, но ты должен понимать, с какими людьми будешь работать. Я тебя предупреждал — это даже не волки, это драконы. Они проглотят и не заметят, им человек — пыль. Да и я против них — букашка. Влез в это, потому что дал себе зарок помочь тебе чем смогу. Считай, помог.

Слушая его, я безэмоционально все еще прикидывал, что успею сделать в институте за первый год. И мне было стыдно за это желание. Хотелось, чтобы после записи стало легко отказаться, но я и сейчас не видел, где еще смогу получить такую возможность. Да, люди там плохие, но цели-то великие! Продлить жизнь на десятилетия — чем не цель?

Да и Борьке Терновскому я никак не смогу объяснить, почему отказываюсь, и для него останусь тем, кто испугался условий. Я прожил первую жизнь ради этой работы и умер, не дописав ее. Ложась на операцию, я думал, что все допишу после выписки…

Сейчас есть уникальный шанс закончить начатое.

Мысль о том, чтобы взять у них институт и не отдавать результата, пришла и ушла. Как они берут то, чего им не отдают, я узнал на себе.

То есть отдать придется. А вот попадет ли это к людям? Ко всему человечеству?

Вряд ли. Засекретят, запрут под семью замками, а меня кончат, как отработанный материал.

Значит, откажусь.

Вот только сесть с Ремизовым за один стол второй раз я уже не мог.

— Что ты им ответишь? — после паузы спросил Владимир.

— Что не договорились, — ответил я.

— Понимаю, — проговорил Владимир. — Про запись только никому не говори, не хочу, чтобы ты из-за нее попал под удар.

— И все же оставьте мне копию, Владимир Николаевич, — попросил я.

Он достал из подлокотника другую флешку и отдал мне.

— Спасибо, — сказал я, крепко и благодарно пожал ему руку и вышел.

Когда я уже отходил, окошко со стороны пассажирского сиденья съехало вниз.

— Удачи, Сергей, — кивнул мне Владимир.

Поднявшись, я нашел в телефоне контакт Чернецкой и позвонил.