У ворот Терновский по-хозяйски взял меня под руку и решительно увел в сторону от охраны.
— Ты что, Епиходов? — тихо спросил он, зыркнув по сторонам. — Все еще собираешься вернуться в Морки и забыть, что здесь было?
— Вернуться собираюсь, — ответил я. — А вот забыть не получится. Дайте хоть подумать, Борис Альбертович.
— Не дам, — сказал он. — Потому что ты уже начал отказываться.
— Я лишь запросил договор, — возразил я.
— А до этого завел разговор о том, как ты все это будешь совмещать! — возмутился Терновский. — Епиходов, люди всю жизнь ждут такой возможности. Я даже мечтать о таком не смею! А ты тут сидишь и прикидываешь, как бы тебе сохранить этот свой «Клуб здоровья» для четырех колхозников! Тебе больше заняться нечем?
— Так вы за меня уже все решили? — спросил я.
— Решил, что тебя надо сюда привезти и усадить перед ними, — ответил он. — А дальше ты и без меня справляешься. Только про санаторий подумай всерьез. Ты можешь оставить там хороших врачей, иногда ездить к сложным пациентам. Неужели это хуже, чем до конца жизни все делать самому?
Вот с этим спорить было трудно. Я ведь и в Москве не собирался сам лечить двести человек. Нанял бы врачей, доверил бы им отделения, а в Морках почему-то без меня непременно все должно было остановиться.
— Поговорю с Евой, когда вернусь, — обтекаемо сказал я. — Но сначала хочу увидеть, во что нам обойдется этот институт.
— Мне перешли, как получишь бумаги, — потребовал Терновский. — И юристу своему, в копию поставь, Наилю, он у тебя толковый. Пусть сразу пишет, что его не устраивает, чтобы было с чем идти на следующую встречу.
Мы как раз вышли на Пречистенку. Борька уже прикидывал, кого можно позвать в лабораторию. Назвал двух человек, с которыми работал, потом третьего — того, по его словам, надо было переманивать уже сейчас, пока не уехал из страны. Я слушал и все сильнее жалел, что не могу порадоваться вместе с ним.
— Кстати, Борис Альбертович, а Бережков кто такой? — спросил я, когда он призадумался.
Терновский оглянулся на переулок.
— При таком кураторе деньги найдутся, — помедлив, ответил он. — С Геннадием Аркадьевичем я лично не знаком, но фамилию его слышал не раз от очень влиятельных людей. Ты бы видел, как меняется тон у начальства, когда ее произносят.
— Поэтому нам и предлагают бюджет на пять лет сразу? — спросил я.
— Дай-то бог, — сказал он и глаза его загорелись от энтузиазма. — Ты только представь, Сергей, ведь так можно будет наблюдать людей годами. Не искать их потом, когда появится новый грант, а вести без перерыва. Платить сотрудникам, чтобы они занимались полноценными исследованием, а не подработкой.
— Да, без этого мы многого не увидим, — согласился я. — Помните историю американского музыканта после аварии? Из Вандербильта публиковали, года три назад.
— Напомни, — попросил он.
— Ему было шестьдесят шесть, разбился на мотоцикле, получил травму головы, — начал я. — Потом слова подбирал с трудом, память барахлила. Но одновременно появилось то, чего раньше не было: слушает музыку и мысленно видит нотную запись. Появился абсолютный слух. И сочинять начал так, что по ночам не мог остановиться.
— Он и до этого был музыкантом? — спросил Терновский.
— Да, — ответил я. — Поэтому о чуде с человеком, который вчера нот не знал, речи нет. Тут интереснее, почему это случилось. Есть гипотеза, что мозг отсекает часть информации, которая нам обычно не нужна, считает ее лишней, а травма нарушила этот отбор.
— Знакомую мелодию ты и в другой тональности узнаешь, — сказал Терновский. — Тебе для этого не нужно определять каждую ноту.
— Вот именно, — согласился я. — А у него появилось и это. Только примерно через четыре месяца ночное сочинительство стихло. Позже он находил написанные тогда вещи и не помнил, как их сочинял.
— Абсолютный слух тоже пропал?
— В той публикации про это не говорилось, — пожал плечами я и поежился от морозного ветра. — Но, если бы его посмотрели только в начале, мы бы не узнали, что эта тяга к сочинительству со временем ослабнет. Записали бы, что после травмы стал композитором, и разошлись.
— Ну и зачем ты мне это рассказываешь? — спросил Борька, усмехнувшись. — Пять лет финансирования позволят такие вещи проследить, а ты все ищешь, как бы остаться в Морках. Хочешь проследить, что с человеком будет дальше, — бери лабораторию и работай.
Я не стал объяснять, что думал еще и о себе. К Системе я привык до неприличия: посмотреть на больного и сразу получить ответ казалось уже обычным делом. А если эта помощь однажды исчезнет? Свои медицинские знания я сохраню, но многое из того, что сейчас делаю в санатории, придется начинать заново. Учиться распознавать без плашек, проверять анализами, объяснять другим врачам, как повторить результат.
И этим стоило заняться сейчас, пока у меня были и Система, и возможность сравнивать ее подсказки с обычным обследованием.
На бульваре мы разошлись. Терновский вернулся к своей машине, даже не предложив, гад, подвезти меня, хоть начиналась метель, а я торопливо спустился в метро и поехал на Таганку.
К вечеру мне на электронную почту пришел проект соглашения. Я внимательно его изучил.
Институт по-прежнему выглядел заманчиво. Вот только в разделе о правах новые результаты стояли в одном перечне с прежними исследованиями, а среди материалов, которые я должен был передать фонду, отдельно упоминались мои работы как академика. Ни списка этих материалов, ни имен других правообладателей не было. Зато о моих правах было написано дословно так: «Исполнитель гарантирует, что все права на передаваемые материалы принадлежат ему».
Санаторий тоже нашелся — в приложении, среди будущих клинических баз. Напротив него стояла пометка «условия участия согласовать». По крайней мере, собственностью фонда его пока не объявили, и на том спасибо. Но то, что фонд уже тянет к нему свои загребущие ручки, мне не понравилось.
Я переслал документы Терновскому и Наилю, после чего позвонил последнему — попросил посмотреть хотя бы раздел о правах без отлагательств.
Вскоре Наиль перезвонил.
— Сергей Николаевич, с гарантией так не пойдет, — сказал он. — Мы ведь с вами уже разбирали, откуда взялся архив. Вы не можете объявить своим все, что у вас хранится.
— Я им это сегодня объяснил, — ответил я. — Чернецкая сказала, что предложит условия отдельно по прежним работам и по новым.
— Значит, отправим обратно с правками, — сказал Наиль. — Вынесу старые материалы в отдельный перечень. Вам нужно сначала согласовать, что институту вообще нужно и кто может это предоставить, и только потом обсуждать передачу.
— И по публикациям научных статей отдельно посмотри, Наиль Русланович, — попросил я. — Просто там дословно написано так: «Публикация результатов допускается с письменного согласия Фонда». Вот только срока, за который фонд должен ответить, нет.
— Посмотрю, — ответил Наиль. — А санаторий из приложения убрать?
Я еще раз открыл страницу с клиническими базами. Участие в исследованиях могло пригодиться и «Лесной сказке», но решать за Еву я не собирался.
— Пока убери, — сказал я. — Обсудим с Евой отдельно. И напиши, что мое согласие работать в институте не означает согласия общества на участие в программе.
— Хорошо, Сергей Николаевич, — ответил Наиль. — По остальным пунктам замечания подготовлю к утру.
— Спасибо, — сказал я. — Надеюсь, получится договориться.
— Тогда начнем с правок и наших замечаний, — сказал он. — Посмотрим, что они ответят.
Потом я написал Терновскому, что Наиль занимается договором, и отложил телефон. Теперь мне хотелось, чтобы все эти скользкие пункты оказались обычной работой юриста фонда: составил в пользу заказчика, прислал, ждет возражений. Тогда можно было бы исправить бумаги, договориться с Евой и взяться наконец за науку.
Но Ремизов сам сказал, что Лысоткин был лицом их программы. Те же люди, которые собирались работать с ним, теперь звали меня. Что они знали о происхождении его результатов? Сколько успели вложить? И чего ждали от человека, присвоившего чужие данные?
Ответ мог оказаться в телефонах Михайленко. Владимир обещал сообщить, когда специалисты вытащат что-нибудь внятное. С тех пор я ждал, но после сегодняшней встречи делать это молча уже не получалось.
Я снова взял телефон и набрал его номер.
— Владимир Николаевич, я в Москве, — сказал я, когда он ответил. — Был у тех, кто обещает институт.
— А что они тебе предложили? — спросил он.
— Возглавить научное направление, которым занимался Лысоткин, — ответил я. — Теперь требуют и материалы академика. Но я пока ответа не дал, изучаю документы.
— Ничего пока не подписывай, — велел Владимир.
— Есть что-то? — спросил я.
— Завтра поговорим, — ответил он. — Я тебя сам найду. По телефону обсуждать больше ничего не надо.