На следующий день я сел в машину и вдруг подумал: а зачем вообще туда еду, к этой несчастной Соне? Врачебного повода вроде нет, лечить я ее уж точно не собираюсь. По идее, нужно выяснить, что она пыталась передать Сереге после смерти Пашки и почему для нее это было так важно, но как-то все это выглядело не очень красиво. Пожилая женщина потеряла единственного сына, а я сейчас приеду и начну ее расспрашивать об этой давней трагедии, сыпать соль на рану, ковырять это все ради собственного расследования.
Но делать нечего, надо ехать, иначе Система от меня не отстанет.
Я медленно катил по заснеженному проспекту, поток машин был слабым, меня никто не напрягал и не мешал размышлять о том, что сейчас произойдет. Мысли крутились вокруг гибели Наташи. Я уже много слышал о ревности Пашки, о том, что была задержка медицинской помощи, о том, что Михаил Петрович Мельник, чтобы замести следы, исправлял в документации целые куски текста.
Это все было понятно, но оставался еще один невыясненный вопрос: почему Пашка, если он действительно чувствовал свою вину, не признался Сергею? Ведь, по словам медсестры Ларисы, после похорон он ходил к нему чуть ли не каждый день. Почему вместо признания предпочел умереть? Вот это для меня было вообще запредельно.
Если бы это был какой-то пылкий вьюнош со взором горящим — я бы еще как-то мог принять это, но циничный врач, причем уже довольно-таки вменяемого возраста. Правда, та же Лариса говорила, что в последний год Пашка сидел на какой-то дряни, но одним этим всего не объяснишь.
Нет, не понимаю!
Я пытался мысленно поставить себя на его место. И попробовать думать как он: ну вот что он должен был чувствовать, чтобы наложить на себя руки? И неожиданно припомнил собственную смерть. Я ведь тоже считал себя умным человеком. Да что там говорить, я себя считал гениальным! Думал, что могу разобраться с любым противником и все мне по плечу. Но при этом тупо проморгал, как меня буквально за ручку подвели к собственной гибели. И сделали это именно те люди, на которых я бы никогда не подумал. Следом возникла еще одна неприятная мысль: а может, этот Пашка тоже не понимал, насколько все далеко зашло, пока не стало слишком поздно? Хотя это все равно не оправдывает того, что он сделал с Наташей.
Но, во всяком случае, придумать объяснение я попытался. Как сумел.
Тем временем я подъехал к старой рыжей хрущевке, благо места для парковки во дворе было много, так что я быстренько пристроил свой автомобиль возле небольшого стада других машин и вошел в подъезд. Их здесь было всего два. Старый, обшарпанный, он встретил меня сыростью и отлупившейся кое-где штукатуркой. На лестнице остро пахло кошачьей мочой и чем-то еще нехорошим. Правда, на одном из лестничных пролетов я увидел на подоконнике старые цветочные горшки, и даже несколько чахлых растений там были условно живыми.
Я поднялся на третий этаж и позвонил.
За дверью послышались шаркающие шаги.
— Кто там?
— Софья Леонидовна, извините, это Сергей. Сергей Епиходов. Мы с вами вчера разговаривали.
В ответ — тишина.
Я стоял с этой стороны, на вонючей площадке перед закрытой дверью, и не знал, что дальше делать. Наконец из-за двери раздался слабый дрожащий голос:
— Я передумала.
Ничего себе! Я аж обалдел.
— Софья Леонидовна, а что случилось? — осторожно спросил я. — Может, вы себя плохо чувствуете?
— Ничего, — глухо сказала она. — Уезжай, Сергей.
Я попытался ей объяснить, что я хочу просто поговорить и не займу много времени, буквально пару минут.
— Мы уже с вами поговорили на кладбище, — опять раздался глухой голос Сони.
Послышались удаляющиеся шаги, а я остался стоять на лестнице. Очень хотелось развернуться, уйти и забыть обо всем этом. Почему я должен копаться в какой-то мутной истории? Это вообще не моя история. Вот нафиг оно мне надо?! Но при этом я прекрасно понимал, что мне обязательно нужно решить этот квест, потому что второй шанс может и не выпасть.
Я еще раз нажал на звонок и, заслышав шаги, громко сказал:
— Я приехал не обвинять вас, Софья Леонидовна!
Из-за двери послышался шорох.
— А зачем тогда?
Я задумался, что ответить, чтобы не вспугнуть, потому что раз уж она вышла на диалог, можно будет как-то найти общий язык. Почему-то мелькнула мысль о том, как же тяжело приходится переговорщикам со всякими террористами и с прочими преступниками. Буквально любое полуслово или неправильно выбранный тон могут полностью переломить ход тщательно выстроенных событий.
Пока я подбирал слова и не знал, как начать, Соня вдруг сказала сама:
— Ты ведь все равно считаешь, что это Пашка убил Наташу.
Я ответил не сразу. Решил: эх, была не была, не буду реверансы эти все изображать. И сказал прямо:
— Да, я считаю, что он виноват в том, что помощь ей оказали слишком поздно. Но хочу понять, что произошло.
Неожиданно дверь открылась. На пороге стояла Соня. Она была в старом линялом халате, настолько застиранном, что первоначальный цвет его едва угадывался. Правда, волосы аккуратно причесаны, но при этом никакого макияжа, видно, что ни лица, ни рук давно не касался крем. Она посмотрела на меня, чуть подслеповато прищурившись, и глухо и неприязненно сказала, словно выдохнула:
— Ну, заходи, раз такой правдолюбец.
Она провела меня на кухню, перед этим дав переобуться. Тапочки тоже были из категории «прощай, молодость», с вывороченными пятками и жутко неудобные. Но выбирать не приходилось, поэтому я послушно сунул в них ноги и так пошел.
Квартира была небогатая, но при этом очень чистая, практически стерильная. На стене во множестве висели фотографии: Пашка на выпускном, Пашка в школьном костюме, Пашка на субботнике сажает деревья, и несколько общих фотографий с родителями. На одной, самой большой, он совсем молодой, с гитарой, белозубо и радостно улыбается. Я смотрел на этот иконостас и понимал, что до сих пор я почему-то представлял Пашку неким преступником, злобным мерзавцем, который погубил Наташу. А здесь, на фотографиях, он совершенно обычный, симпатичный и веселый парень. Про которого ничего такого даже и не подумаешь. А ведь для Сони он был сыном, которого она растила, любила, ждала домой…
Она заметила мой взгляд и сказала тихо:
— Хороший был мальчик. — А потом с вызовом добавила: — Пока с вами не связался.
Я не стал спорить, просто молча сел за стол и положил руки перед собой, как пятиклассник на уроке математики. Соня шаркающей походкой подошла к плите и бухнула на нее чайник, затем чиркнула спичкой, включила газ и развернулась ко мне. Руки у нее заметно дрожали, но она изо всех сил делала вид, что все нормально.
Я автоматически это все отмечал, как врач, однако расспрашивать и обсуждать ее болезни не стал. Даже Систему не стал сейчас призывать, от греха подальше: увижу диагнозы — начну лечить, а я приехал сюда не за этим.
Соня стояла передо мной и смотрела долгим, изучающе-пронзительным взглядом. И наконец сказала резко и неприязненно:
— Ты зачем на кладбище приходил? Совесть свою хотел очистить?
— Да я с родителями Наташи приехал. Точнее, привез их, — попытался миролюбиво пояснить я.
— А где ты раньше был? — сказала она, словно выплюнула.
Я не знал, что здесь можно ответить, поэтому промолчал. А она продолжила, все больше и больше заводясь:
— Пока Паша живой был, ты с ним даже разговаривать не хотел! Когда умер, проститься не пришел!
Я опять не знал, что ей сказать, потому что это обвинение вообще не ко мне, а к прежнему Сереге. Но не буду же я ей это все объяснять.
— После смерти Наташи Паша с тобой хотел встретиться, и не один раз, но ты его всегда выгонял. И вот в последний раз, когда так случилось, Пашенька вернулся домой в ужасном состоянии, — всхлипнула она и без сил опустилась на табуретку, уронив руки на колени, плечи ее поникли. — Я считаю, что именно тогда мой сын окончательно сломался.
А вот это с рассказом Ларисы уже не сходилось: по ее словам, Пашка не просто заходил к Сереге, а пил с ним, водил играть в карты и одалживал деньги. Или мать об этом не знала, или под конец Серега и правда перестал пускать его на порог.
— Софья Леонидовна, — осторожно сказал я, — понимаю, что вам больно, и понимаю, насколько, но и вы поймите: вашего сына сломала смерть Наташи. А Наташа умерла не потому, что я отказался разговаривать с Пашкой.
— Ты думаешь, я этого не знаю?! — вспыхнула Соня и, наверное, впервые за все это время произнесла вслух: — Я знаю, что мой сын виноват!
И разрыдалась.
Я набрал в стакан воды и поставил перед ней. Она схватила его, как утопающий соломинку, и, цокая зубами о край стакана, принялась большими глотками громко пить воду. Наконец она чуток успокоилась и подняла на меня покрасневшие глаза.
— Ты пойми, Пашка не хотел никого убивать, — хрипло сказала она.
— Я вам верю.
Она так удивилась, что чуть не опрокинула стакан, и посмотрела на меня расширенными глазами. А я продолжил:
— Но человек может не хотеть смерти другого и все равно сделать то, после чего этот другой умрет.
— Ты обвиняешь, словно на суде, — глухо сказала Соня и отвернулась, уставившись на стенку.
— Нет, я рассуждаю как врач.
Она вскинула на меня изумленный взгляд.
— Понимаете, Софья Леонидовна, при тяжелом кровотечении каждая минута может иметь значение, особенно когда речь идет об отслойке плаценты, — начал объяснять я. — А еще плюс геморрагический шок и нарушение свертывания крови.
А потом добавил:
— Поверьте, я не могу утверждать, что Наташа выжила бы, если бы они все сделали вовремя. Но у нее должен был быть шанс.
Соня начала громко плакать и вдруг сквозь рыдания и всхлипывания спросила:
— А у моего сына был шанс?
Я промолчал, потому что не знал, что ответить. Это уже отнюдь не медицинский вопрос.
И тут раздался звонок в дверь. От неожиданности и я, и Соня аж вздрогнули и посмотрели друг на друга. Соня торопливо вытерла глаза тыльной стороной ладони, шмыгнула носом и пошаркала открывать. Я выглянул из кухни, благо от моего стула было видно входную дверь.
На пороге стояла соседка лет шестидесяти пяти, которая куталась в теплую вязаную шаль. В руках она держала пакет.
— Сонечка, — защебетала она, — я тебе лекарства из аптеки принесла, какие ты просила. Ты уж меня извини, что не сразу отдала. Анютка позвонила, что младшего внука оставить не на кого, поэтому я сперва зашла к ней и только сейчас, когда она вернулась, вот наконец-то выбралась к тебе.
— Ничего, ничего, — пробормотала Соня, забирая пакет.
Тут эта женщина перевела взгляд на меня. И явно узнала. Ее тон сразу стал враждебным и злым.
— А ты что здесь забыл? — практически прорычала она и попыталась войти в квартиру.
Соня попробовала ее остановить, но соседка разошлась вовсю. Она принялась меня обвинять в том, что после смерти Наташи я травил Пашку и что довел его до самоубийства.
Я молчал, пока соседка бесновалась на площадке, потом все-таки не выдержал и спросил:
— Женщина, а вы сами слышали, чтобы я ему угрожал?
Соседка явно растерялась.
— Все так говорили, — удивленно сказала она и беспомощно посмотрела на Соню в поисках поддержки.
— Кто именно говорил? — спросил я.
— Да что ты мне допрос устроил! — возмущенно выпалила она. — Убийца!
И тут неожиданно за меня вступилась Соня.
— Люда, хватит, я сама его позвала.
— Соня, ты чего, забыла, что он с твоим сыном сделал? — удивилась соседка.
И тут вдруг Соня произнесла:
— А ты знаешь, что мой сын с его женой Наташей сделал?
Соседка тут же умолкла и ошарашенно уставилась на нас. А потом ушла, обиженно хлопнув дверью.
А Соня осталась стоять посреди прихожей, тяжело дыша и схватившись рукой за стенку.
Я понял, что ей тяжело и она вот-вот упадет, поэтому подхватился и, взяв ее под локотки, осторожно завел на кухню и бережно усадил за стол. Тут уже стало не до деликатности, и я запустил диагностику.
Диагностика завершена.
Объект: Мельник Софья Леонидовна, 58 лет.
Основные показатели: температура 36,6 °C, ЧСС 108, АД 165/95, ЧДД 22.
Обнаружены аномалии:
— Острая стрессовая реакция: тахикардия, тремор, учащенное дыхание, подъем артериального давления. Признаков острого нарушения мозгового и коронарного кровообращения не выявлено.
Ни инсульта, ни инфаркта: давление подскочило на нервах, и сейчас ей нужно было просто посидеть и отдышаться. Как раз вскипел чайник, я нашел в ящике упаковку с чаем, налил кипятка в чашки, забросил туда пакетики и подал ей.
— Пейте, — сказал я.
Она долго молчала, тупо смотря на чашку с остывающим чаем, а потом вдруг начала рассказывать.
— Понимаешь, Сережа, — тихо сказала она, причем говорила настолько тихо, что мне пришлось сесть совсем рядом, чтобы расслышать. — После смерти Наташи Пашка почти перестал спать. Он ходил по квартире ночами, иногда начинал внезапно плакать. Вот разговаривает, как я сейчас с тобой, что-то рассказывает, потом раз — и в слезы. Миша пытался его успокоить, но все становилось еще хуже. Как мы ни старались, ничего не выходило. Отец говорил, что все уже произошло, ничего не изменить и нужно жить дальше. Но Пашка не мог. А однажды я услышала, как они с отцом ссорятся. Пашка на него кричал, мол, ты думаешь, если бумажки переписать, Наташа оживет? Отец сказал, что он пытается спасти семью. Честно говоря, я тогда вообще не поняла, о каких бумагах идет речь. Потом, уже позже, догадалась.
— Послушайте, Софья Леонидовна, — спросил я, — а Михаил Петрович когда-нибудь рассказывал вам, что произошло в больнице на самом деле?
Соня резко вскинула на меня взгляд и дернулась так, что чай чуть не расплескался. Я отобрал у нее чашку и поставил подальше на стол.
Женщина помолчала и глухо ответила:
— Он Пашку спасал.
— От чего?
— От тюрьмы.
— Это понятно… но кто спасал Наташу? — посмотрел на нее я.
Соня вскочила:
— Ты опять начинаешь!
Я понял, что явно перегнул палку, но вопрос уже прозвучал. Она долго смотрела на меня испытующим взглядом, от которого аж мурашки по спине побежали, затем села.
— Никто, — тихо сказала она. — Вот что страшно, Сережа. Никто ее не спас.
И начала тихонечко плакать. А мне стало стыдно, потому что я приехал к этой несчастной женщине за ответами, а сам заново заставляю ее переживать худший день в ее жизни. Соня рыдала. Наконец она с горем пополам справилась со слезами и продолжила рассказывать, что видела, как сын постепенно угасает, но не могла ему помочь. Она боялась обращаться к психиатру, потому что думала, что его поставят сразу на учет, уволят с работы, начнут задавать вопросы о больнице.
— Ты же понимаешь, как у нас относятся к тем, кто стоит на учете у психиатра: ни о какой работе дальше и думать нельзя…
Я кивнул:
— Да, наше общество еще не научилось нормально к этому относиться.
— Поэтому я просто старалась быть рядом, — пояснила она и продолжила со вздохом: — Кормила, уговаривала поспать, следила, как могла, чтобы он не пил. Но этого все равно не хватило. Сережа, ты понимаешь? Я же мать, Сережа, я должна была понять.
— Но вы не могли знать, о чем он думает, — попытался успокоить ее я.
Она покачала головой с тяжким вздохом:
— А кто должен был знать, если не я?
Я тоже вздохнул. Как у этой женщины много общего вот с этим казанским Серегой. Ведь он тоже, по сути, всю свою оставшуюся жизнь считал, что он должен был тогда проснуться и спасти любимую женщину. Так же как Соня сейчас думает, что должна была заметить, разгадать состояние сына и предотвратить его самоубийство. Оба они себя обвиняли в том, чего не могли полностью контролировать.
С жалостью посмотрев на нее, я взял ее руки в свои и осторожно, тихо сказал:
— Софья Леонидовна, вы ведь все эти годы себя наказываете?
Она горько усмехнулась:
— А ты что, меня пожалеть приехал?
— Нет, я хочу понять, почему вы считаете, что должны отвечать за все, что сделал ваш сын?
Она вздохнула и посмотрела на меня ясными глазами:
— Потому что это я его воспитала.
— Так вы воспитали человека, который совершил страшную ошибку, но не вы принимали за него решение в ту ночь, — попытался донести до нее я.
Она долго-долго молчала, а потом спросила:
— А ты сам себя хоть простил?
И тут я завис, оказавшись в какой-то нравственной ловушке. Не будучи прежним Серегой Епиходовым, я знал, что тот себя так и не простил. Иначе он бы не умер, а я не оказался бы здесь вместо него.
Да что говорить, я и сам, как академик Епиходов, тоже не разобрался со своей смертью и предательством близких. Поэтому я ответил:
— Не во всем.
И Соня впервые посмотрела на меня без прежней предвзятости и ненависти. Я сверился с Системой: «Враждебность» в ее профиле сменилась на «Недоверие». Затем она спросила:
— Сережа, ты хочешь узнать, что тебе оставил Пашка?
— Да, — сказал я.
— Уверен, что это надо? — осторожно спросила она.
Ну не мог же я ей рассказать про Систему. Просто ответил, что хочу разобраться в событиях той ночи, что они постоянно мучают меня.
— Чтобы снова судить моего сына? — насторожилась Соня.
— Нет, Софья Леонидовна, чтобы понять правду.
— И что ты с этой правдой сделаешь?
Я честно ответил:
— Пока не знаю.
Соня прищурилась и попросила:
— Если ты, Сережа, найдешь что-то, что подтвердит вину Пашки, сначала поговори со мной, прежде чем рассказывать другим.
— Давайте так, — сказал я. — Сначала я поговорю с вами, обещаю. И использовать эти сведения ради мести не стану. Но и скрывать важные факты, касающиеся смерти Наташи, я не могу. Даже если не брать лично мои чувства, у нее тоже остались родители, сестра.
— Значит, ты опять хочешь моего сына грязью облить, — заплакала Соня.
— Нет, я не хочу никого пачкать, — вздохнул я. — Но правду все равно нужно знать.
Повисло гнетущее молчание.
Я тоже молчал и старался не мешать. Соня должна сама принять решение. А чтобы понять, что с ней сейчас происходит, я запустил эмпатический модуль.
Сканирование завершено.
Объект: Мельник Софья Леонидовна, 58 лет.
Доминирующие состояния:
— Страх ситуативный (74%).
— Вина (69%).
— Решимость колеблющаяся (52%).
Дополнительные маркеры:
— Взгляд опущен, пальцы сцеплены.
— Дыхание неровное, со всхлипами.
— Плечи напряжены, поза закрытая.
Она боялась и никак не могла решиться. Давить на человека в таком состоянии нельзя. Если она мне сейчас скажет уйти, ну что ж, значит, эта социальная связь так и останется незавершенной.
Поэтому я сидел и терпеливо ждал, пока она соберется с мыслями. И вдруг она подняла голову и спросила:
— Сережа, а ты ее до сих пор любишь?
Ее. Я понял, что она имеет в виду Наташу. Но вопрос был для меня очень неприятным, потому что мы сейчас сидели с Пашкиной матерью и говорили друг с другом честно, а я не мог ей ответить честно от имени прежнего Епиходова. Не хотел ее обманывать, поэтому выбрал нейтральный ответ:
— Наташа была для меня очень важным человеком.
— Ты раньше совсем по-другому говорил, — печально усмехнулась Соня.
— Люди меняются, — напрягся я.
Соня смотрела на меня длинным-длинным, пристальным взглядом и вдруг сказала:
— Вот и Тоня сказала, что ты совсем другим стал.
Я хотел перевести разговор, но Соня не дала мне, продолжила:
— Может, так оно и к лучшему. Прежний-то Серега себя совсем погубил.
А я снова напрягся. Получается, что уже несколько человек замечают во мне перемены, и это становится все более опасно. Конечно, вряд ли они поверят в теорию с переселением души. Сейчас они списывают все на то, что Серега Епиходов после этой трагедии мог измениться, но мне все равно надо как-то дальше поаккуратнее действовать.
Затем Соня рассказала, что незадолго до смерти Пашка пришел к ней поздно вечером. При этом он был необычайно спокойным и даже каким-то просветленным, что ли. Она тогда так обрадовалась, решила, что ему стало легче и дальше все будет хорошо. А он попросил сохранить одну вещь и еще сказал:
— Мама, если со мной что-то случится, передай это, пожалуйста, Сереге.
Соня вздохнула:
— Представляешь, а я, дура старая, тогда еще так сильно рассердилась и говорю ему: что значит «если случится»? Ты чего это выдумываешь? Тогда Пашка отшутился и добавил: «Только не сразу. Сейчас он меня даже слушать не станет». И вот сейчас я смотрю на тебя, Сережа, и понимаю, что ты изменился, значит, время пришло. — С этими словами Соня поднялась из-за стола. Но перед тем как выйти из кухни, остановилась:
— Только ты мне честно скажи, Сережа, ты его простил?
Я молчал, размышляя. Это был самый трудный вопрос за весь разговор. Ведь я не имею права прощать Пашку от имени Наташи и не могу говорить от имени прежнего Сереги Епиходова. А лично мне он ничего плохого не сделал. Поэтому я опять попытался ответить обтекаемо:
— Не уверен, имею ли я право его прощать. Но ненавидеть больше не хочу.
Соня закрыла глаза и кивнула. Затем с тяжким вздохом ушла в комнату. Некоторое время ее не было. А затем она вернулась. В руках она держала небольшую коробочку. Соня ее открыла и достала оттуда маленькую штучку. Это была старая флешка, пластиковый корпус ее растрескался, а металлический разъем был слегка погнут.
Соня осторожно положила ее передо мной на стол, словно великую драгоценность:
— Вот, Паша просил тебе передать.
Я осторожно взял флешку.
— А что там, Софья Леонидовна?
Соня посмотрела на меня и пожала плечами:
— Не знаю, Сережа. Она сломана.