Степан покосился на дверь, будто проверял, не слушает ли кто из коридора, и заговорил вполголоса.
– Сети режет, барин. Мужики ставят с вечера, а к утру достают располосованные, и не рыбой – она так не рвёт. Ровно ножом, только нож этот имеет пару: две прорехи рядом, потом ещё две. У Матвеевых челнок нашли под Старой мельницей, перевёрнутый, а вёсла целые, оба лежат рядышком на воде и не уплыли. Бабы у мостков след видели. По воде шёл, против течения, а ветра не было.
– Что ещё за след? – не понял я.
– А как от лодки, барин, только лодки никакой нет. Вода расходится, и всё тут, – Степан помялся. – И старуха Матвеевна своё твердит. Мол, омутники проснулись. Ей девяносто второй год, её саму этим словом в детстве пугали, чтоб к воде не лезла. В тихом омуте, говорит, они и живут, ждут своего часа. Я бы и внимания не обратил, да только после того, что с братьями Клюевыми стряслось...
– Погоди, Степан. И опять туда же! Почему ничего мне не рассказал сразу?
– Так вы заняты были, барин! Да и потом, брат воротился, горя не случилось, – растерялся Степан. – А я слухам тоже лишний раз не верю. Они порой такие – смех один да и только. Кто знает, на что у них там сеть напоролась.
– Рассказывай, что с братьями? – перебил его я.
– Ушли на ночную ловлю вдвоём, а вернулся один Никита. Второго, Егора, из воды вытащил еле живого. Наглотался тот, и поранило его. Лежит теперь дома, в себя не приходит третьи сутки. А Никита молчит. Здоровый мужик, борода лопатой, а сидит у братовой лавки и молчит.
Виктор оторвался от своих мыслей.
– А ведь рыбой у нас три деревни кормятся, – сказал он, глядя не на меня, а куда-то в свои подсчёты. – Зимой она треть стола занимает. Если река до ледостава так и простоит пустая, к весне будет голодно. А на голод из губернии приезжают уже не монстры, а комиссии.
– У меня трое на рыбной диете расписаны, – негромко добавила Лиза. – Заменить нечем, я уже смотрела.
Я отодвинул чай, потому что всё сходилось в одну сторону, которая мне не нравилась. Неделю назад из моей купальни через подземные воды ушёл маг, который пьёт живое как воду. А теперь на реке, куда те воды выводят, что-то режет сети и людей, а потом ещё не оставляет следов.
Совпадением всё это могло оказаться с тем же успехом, с каким пожар совпадает с поджигателем.
– Собирайтесь, – сказал я. – Едем сегодня. Виктор, Данила с Фомой, Тишь. И пошли за Захаром, пусть возьмёт двоих. Сначала Васильевка, потом река.
– А мне? – спросила Лиза.
– А тебе я привезу пациента. Судя по рассказу, помощь твоя точно понадобится.
***
В Васильевке я сразу обратил внимание на мостки. Пусто, никого нет.
Природа этого места работала не как в других городах или деревнях. Весной и в начале лета река подсыхала, а к осени разливалась во всю ширь. Поэтому при первом знакомстве с рекой я отмечал, что можно её пройти вброд. Потом река наполнялась, и сейчас я видел её в полную ширь.
А деревенские ещё и сказывали, что каждый год река себя по-разному ведёт. Я и сам заметил такую водную особенность, как и с лесом. Озёра на моих землях могли то появляться, то исчезать.
Лес договаривался с водой, и они вместе решали, где всплывёт новое пятно воды и когда уйдёт под землю. Но растений лес “на дне” не оставлял, а потому я и оставался слеп. Только если их остатки или водоросли искать. Или на худой конец с мавками договариваться. Но и это не даёт зрение, скорее возможность ощутить лишь частичку скрытого.
Сейчас же, несмотря на то, что день стоял ясный, самый рыбацкий, на берегу не было ни лодки, ни мальчишки с удочкой, и сети висели по заборам сухие. Деревня жила спиной к реке, и уже по одному этому было видно, до чего ей страшно.
Бабы говорили охотно и путано, перебивая друг друга. Мужики коротко и неохотно, глядя мимо. Слово “омутники” здесь произносили, не понижая голоса, буднично. Старуха Матвеевна, сухая и прямая, как жердь, изложила мне всё, что помнила с девичества. В омутах живут, наверх не ходят, берут только того, кто сам к ним свесится. Так было при её бабке и при бабке её бабки.
– А теперь, барин, они сами ходят, – закончила она и поджала губы. – Стало быть, кто-то их поднял. Сами бы не встали.
К Клюевым меня проводил староста.
Изба стояла справная, но в ней пахло болезнью. Егор лежал на лавке под тулупом, и я прочёл его по-лекарски раньше, чем присел рядом. Он был жив, лёгкие чистые, воду из него выгнали правильно, и рёбра остались целы. А вот дальше начиналось то, из-за чего мне пришлось осматривать его куда внимательнее.
Поперёк голени шли борозды. Парные, глубокие, уже затянувшиеся. Заживали они правильно, тело работало как надо. Но жизненная сила вокруг ран не собиралась, как собирается у всякого раненого, а стояла тихо. Это и раной не назовёшь. Как раз ощущение такое, будто оттуда пили.
Уж не Владимир ли постарался? Нет, как-то это странно. Сомневаюсь, что в первую очередь он бы взялся кидаться на здешних рыбаков. Так бы он себя выдал.
Егор в себя не приходит не из-за травмы, это уже очевидно. Голова была цела. Просто сознание куда-то ушло из-за встречи с тем, кто его поранил.
– Забираю его в санаторий, – сказал я старосте. – Сегодня же, на нашей повозке. Лечение за мой счёт.
У двери меня догнал его брат Никита. Третьи сутки он молчал, и я не стал его расспрашивать. Мы сели на крыльцо рядом, помолчали, и он заговорил сам, глядя на свои руки.
– Я думал, всё, потерял братку, – голос у него был хриплый. – Его без всплеска взяло, барин. Понимаете? Без всплеска. Сом бьёт, щука бьёт, любая тварь воду рвёт. А тут он сидел на корме и просто сполз за борт, будто его за ноги потянули. Я за ворот успел ухватить. Тяну, а оно оттуда тянет, и сила в нём ровная. И руку я видел, – Никита сжал кулаки. – По борту борозды остались, гляньте на челноке. Пальцы, барин. Как есть пальцы, только длинные и без ногтей. Не человечьи.
– Ты его вытянул, – сказал я. – Запомни из всей той ночи одно это. Вытянул. Остальное теперь моя забота.
Он немного успокоился.
– Матвеевна брешет или нет? – спросил он тихо. – Омутники?
– Вот это я и поеду проверять.
Про туман он вспомнил уже у повозки, когда Егора укладывали на солому. За два дня до той ночи река двое суток стояла в тумане. Белом, плотном, от берега до берега. В октябре, при ясном небе. Деды такого не помнили.
А вот я помнил, что неделю назад из моей купальни ушла вода, которая думает.
К реке мы уже вышли ниже деревни, у глинистого откоса, и Виктор взялся за дело раньше, чем я успел распорядиться.
Он снял сапоги, вошёл по колено и встал, закрыв глаза, а я смотрел, как под водой от его ступней расходится по дну медленная дрожь. Земля под рекой была прежней, и она отвечала его магии.
– Полоса тут, Всеволод, – сказал он через минуту. – По самому руслу идёт. Саженей двадцать шириной. Дно в ней мёртвое. Ил пустой, ракушка створками кверху, ни малька, ни жучка, ни пиявки. А по краям полосы всё живое, как положено. Будто в реке образовался фарватер.
– Куда идёт?
– Вверх, – он открыл глаза и посмотрел на меня. – Против течения. Кто ж по реке вверх ходит?
Тот, кому течение не указ. Тот, кто сам вода.
А вверх по течению, через три излучины, в реку впадал мой ручей. И все ручьи моей земли, если идти против воды, сходились в одно место – к сердцу, к Истоку. Владимир не блуждал.
Он шёл пить из того, что не кончается. Возможно, почувствовал, что на моих землях есть сильное место. Вот и ищет теперь.
– Тишь, – позвал я. – Посмотри воду.
Она лежала у моих ног тёмным кольцом и на зов не двинулась. Впервые за всё время. По связи пришёл образ, короткий и ясный. Тишь видит, а в глубине ничего нет. Однако это “ничего” на неё смотрит.
Я не стал настаивать. Василиск, способный окаменять взглядом, боялся глядеть в реку, и одно это говорило больше, чем весь осмотр Виктора.
Следы на откосе нашёл Захар.
Он присел у самой воды, тронул глину рукой и подозвал меня молча, кивком. По глине, от воды и обратно в воду, шли отпечатки. Ладонь как ладонь, пять пальцев, только длинных, без ногтевых лунок, и шаг между отпечатками был короткий, ползущий.
Цепочек таких по глине шло семь, разных, вразнобой, и свежие ложились поверх старых.
– Не одна тварь ходит, барин, – хмыкнул Захар. – Стая.
Мы продолжили путь. Теперь уже держались предельно осторожно. Я велел своим людям смотреть в оба.
Однако долго спокойствие не продлилось.
Фому твари взяли у мостков, первым из нас.
Он стоял крайним, спиной к воде, докладывал мне про челнок Клюевых, и вода за его спиной не шелохнулась, не пошла кругами, ничего. Просто из неё взметнулись руки и взяли его за пояс и за ворот, аккуратно.
– Фома! – крикнул я и рванулся вслед за ним.
Он успел вцепиться в сваю, а я в него. Тварь тянула из воды, как и говорил Никита Клюев, ровно и без рывков. Свая скрипела, и Фома молчал, экономя дыхание, только сапоги его уже были в воде по голенище.
Данила ударил первым, не дожидаясь команды. Белый огонь пришёл в воду у свай и тут же исчез. Зашипело, встал пар, и всё. Бить огнём в реку было всё равно что бить кулаком в перину, и один удар из дозволенных ему двух мы потратили впустую.
Пока что я не решался давать ему добро на дополнительные атаки, даже несмотря на то, что в поместье фон Штерна ему удалось ударить и в третий раз.
– Не жечь! – крикнул я. – Виктор, дно! Выкинь её на берег!
Захар уже был у свай. Протез его сомкнулся на запястье твари, и я впервые увидел, чтобы эта дорогая механика дала сбой. Пальцы протеза скользили. Тварь была гладкая, как обмылок, и чертовски сильная. Захара повело к краю мостков вместе с Фомой.
А потом Виктор ударил обеими руками у берега, и река у мостков вспучилась горбом, выплеснулась, и на глину вместе с волной вылетело то, что держало Фому. Существо не разжало рук даже в полёте, и Фома покатился по берегу вместе с ним.
Теперь мы увидели тварь целиком: длинная, с человека ростом, гладкая, без чешуи и без глаз. Голова была, а лица не было – ровное место. Руки человечьи по форме, с теми самыми длинными пальцами, и ими она держала Фому за ворот, а он бил её кулаком. Безуспешно.
– Не пускать её к воде! Держим! – это было единственное, что я понял про неё сразу, и понял по-лекарски. Из неё не текла кровь, из неё вообще ничего не текло, но там, где по ней прошёлся протез Захара, кожа уже подсыхала, серела и трескалась, как глина на солнце. Тварь была из воды, и воздух её убивал.
Дальше пошла трудная, но короткая работа. Виктор поднял между тварью и рекой земляной вал по пояс. Захар навалился, отдирая её пальцы от Фомы по одному. Я скомандовал, и Тишь, которая не пошла в воду, на суше сработала отлично, и золотые глаза её вцепились в безглазую голову. Не знаю, что она там нашла вместо взгляда, но тварь на полсекунды застыла, и этого замешательства хватило.
– Данила. Ещё раз! – велел я.
Он ударил в упор, коротко, и подсохшую тварь взял белый огонь. Но всё же она не сгорела. Высохла до конца, разом, съёжилась, как лист на углях, и осталась лежать на глине серой пустой шкурой.
Фома сидел у вала, держась за горло, и смотрел на эту шкуру.
– Второй раз за месяц, – просипел он. – То маг со спины, то это. Барин, я в караул у воды больше спиной к ней не встану, увольте.
– Никто не встанет, – сказал я.
Я присел над шкурой и прочёл её, сколько успел, пока она оседала. Крови нет. Костей, считай, нет, хрящ один. Внутри пусто и мокро. Тело, собранное из воды и совсем небольшой горсти живого, и горсть эта была чужая, краденая, я узнал её вкус. Так на моей земле пахли места, где прошёл Владимир. Уже успел выучить.
А потом я сделал то, что делать не хотел, и потянулся чутьём к реке.
Река молчала, но под её молчанием, в глубине, у самого дна стояли они. Я не мог их изучить, чутьё моё в чужой воде работало вполсилы, но их было много. Десятки. Они висели в тёмной пучине неподвижно, головами к берегу, и смотрели своими незрячими мордами. Всё это время, пока мы убивали их сородича, они наблюдали.
И не вмешались, но страха в них не было совсем. Было терпение, нечеловеческое. Им было велено ждать, или они сами решили ждать – теперь уже не важно.
Главное, мы теперь знаем, что деревенские сплетни оказались правдивыми.
– Уводи людей выше по берегу, – велел я Захару. – Всех. Мне нужно побыть у воды одному.
Оставшись один, я первым делом попробовал подойти к делу по-хозяйски.
Сел на корточки у кромки, положил ладонь на мокрую глину и потянулся к реке так, как тянусь к своему лесу. Лес на такое отзывается весь, от корней до вершин. Река не отозвалась никак. Она текла сквозь моё чутьё, и я для неё был обычным человеком на берегу.
Тогда перестал требовать и решил заплатить вперёд.
Я снял с пояса флягу, полную воды с малого ключа, открутил крышку и вылил всю, до капли, в реку. Молча. Не прося ничего, не приговаривая, не торгуясь. С Мохом это когда-то сработало, и всё время на этой земле я следовал одному правилу.
Сначала заплатить.
Живая вода ушла в тёмную без следа, и с минуту у берега не происходило ровным счётом ничего.
А потом у моих ног, в мелкой заводи между двух камней, вода перестала рябить. Разгладилась в зеркало, хотя река вокруг шла в прежнем темпе. Я наклонился и увидел в этом зеркале отражение.
Отражение было не моё, из воды на меня смотрело женское лицо. Молодая, кожа серая, как речная галька, и с чёрными волосами, которые расходились по зеркалу кругами мелкой ряби. Глядело на меня без приветливости.
– Тихая, – я назвал её имя, и наклонил голову. – Здравствуй, хозяйка.
– Откуда ты знаешь моё имя, береговой? – голос пришёл не из воды, а как у духов – сразу в голову, и был он ровный, без плеска. – Деревенские назвали, да? Болтливы. Даже о духах слухи распускают.
– Отнюдь, мне о тебе никто не рассказывал. Источники у меня иные, – произнёс я, но не стал упоминать о книгах Валерьяна, которые уже давно успел перечитать. – Слышал, наоборот, жители к тебе с уважением относятся. Пугает их кое-кто другой.
Рябь прошла по отражению и улеглась.
– Ты пролил в меня свою воду, сухой. Зачем? – спросила она. – Думаешь купить реку флягой?
– Думаю поздороваться. За флягу реку не покупают, цены мне известны. Я пришёл спросить.
– Спрашивать здесь могу только я, – в голосе не прибавилось ни силы, ни злости, и всё же он придавил, как давит толща воды на нырнувшего. – Ты стоишь на моём берегу. Твоя земля кончается там, где начинается мокрая глина.
Я не стал спорить. За переговорным столом таких тоже встречал. Собеседник ставит тебя на место не потому, что ты ему мешаешь, а потому, что место, на котором стоит он сам, шатается, и это единственный способ этого не показать.
И я присмотрелся к её отражению внимательнее.
Ветер прошёл над заводью, слабый, едва тронув воду. И лицо в отражении поплыло. Не исказилось, а именно поплыло, расползлось по краям и собралось обратно с трудом, с запозданием, и на это у неё ушло куда больше времени, чем полагается воде.
Мох в худшие свои дни держал лосиное тело без единой дрожи. Миха вон целую колоду собой наполнял. А хозяйка реки не могла удержать даже собственную рябь.
– У тебя нет тела, – догадался я. – И не потому, что ты его не показываешь. Тебе не из чего его собрать. Чужак прошёл по твоему руслу и забрал живое до дна. Твоих мавок, твою рыбу, твой ил. И то, из чего ты складываешь себя, он забрал тоже.
Отражение застыло, и долго, на десять моих вдохов, в заводи не было ничего, кроме серого неподвижного лица, и я уже решил, что разговор окончен.
– Показывать себя сухому я и не собиралась, – проговорила она наконец, и в ровном голосе впервые прорезалось что-то живое, и это была злость. – Да. Он прошёл. Всё забрал! Ушёл вверх, против моего течения, и оно ему было не указ. Около недели назад. Это ты хотел спросить, береговой? Спросил. Теперь уводи своих людей с моей воды.
– Ещё не всё. Твари. Те, что режут сети и берут людей с лодок. Это его работа? Он их привёл?
И вот тут я увидел то, ради чего стоило ехать.
Отражение не ответило. Оно сжалось. По зеркалу от краёв к середине прошла мелкая, частая дрожь, какая идёт по воде перед грозой, и серое лицо на мгновение сделалось меньше, будто вода под ним схлынула.
Хозяйка реки боялась, но не меня.
– Ты их не знаешь, – сказал я за неё. – Ты хозяйка этого русла. И не знаешь, что живёт в твоих омутах?
– В моих омутах жило то, чему я хозяйка, – голос выровнялся, но давления в нём больше не было. – Спало на дне, где ему положено, сотни лет, при мне и до меня. Я держала его сон, и оно спало. А теперь моя вода пуста, держать нечем, и оно не спит. И имени ему нет, сухой. Ни в моей памяти, ни в памяти воды, что была до меня. То, что старше имени.
– Оно пришло с ним? Или оно лежало здесь всегда, а он его разбудил?
– Уводи. Своих. Людей, – каждое слово падало каплей воды. – С реки, с мостков, с мокрой глины. И сам уходи, береговой, и не лей больше в меня свою сладкую воду, мне от неё не легче. Скоро на этой воде будет плохо всем. И мокрым, и сухим.
– Тихая…
Заводь пошла обычной рябью. Зеркало рассыпалось, и из воды на меня посмотрело моё собственное лицо, усталое и злое.
Разговор был окончен.
Обратно ехали в сумерках, и всю дорогу я размышлял.
Союзника не приобрёл, зато получил гордую и напуганную соседку, которая знает больше, чем сказала, но на контакт со мной пока что не пойдёт.
Владимир шёл к Истоку, это подтвердилось, и это была самая плохая новость. А в омутах моей реки просыпалось то, чему нет имени в памяти воды.
Связаны ли эти две беды, я не знал. Версий выходило три, и все три упирались во Владимира.
Либо он привёл с собой свою армию.
Либо разбудил её, поглотив в реке всё живое, которым Тихая держала чужой сон.
Или же просто прошёл мимо спящего, и так совпало. В третью я не верил, потому что разучился верить в совпадения с тех пор, как принял это хозяйство.
Да и в прошлой жизни не верил.
Дома меня ждали доклады, и приказы на них я раздал быстро, по-вечернему.
Захару разрешил снять посты с берега. Караулить воду штыком бессмысленно, а людей у мостков после сегодняшнего я держать не собирался. Взамен велел отсыпать вдоль берега полосу сухого песка шириной в три шага и держать её сухой. Тварь боится просохнуть. Пусть у моей земли будет сухая граница.
Егора Клюева Лиза приняла ещё засветло и к ужину пришла с первым докладом. Раны чистые, тело справляется, а вот жизнь в нём стоит на самом дне и подниматься не спешит, и на купель он отзывается вполовину слабее любого её пациента.
– Из него будто жизнь выпили, Сева, – сказала она тихо. – Я такое вижу впервые, но по всему выходит так. Пили и не допили.
– Записывай всё. Он у нас теперь не только пациент, но и единственный, кто побывал у тех существ в руках и остался жив.
Ярина явилась без зова, в сумерках, как умела только она, и выслушала про Тихую молча, глядя в огонь лампы.
– Зря ты лил в неё ключ, – сказала она, когда я закончил. – Реке нельзя платить, Дубровский. Лес помнит добро, зверь помнит, даже камень по-своему помнит. Вода не помнит ничего. У воды вместо памяти русло, и потечёт она туда, куда оно ведёт, а не туда, куда ты ей заплатил. Запомни это до того дня, когда она попросит у тебя больше.
– Она не просила. Гнала меня с берега.
– Сегодня гнала, – Ярина поднялась. – А завтра у неё не станет сил гнать, и она вспомнит, что у берегового есть сладкая вода. Вот тогда и посмотрим, кто из нас был прав.
Уже в ночи, обходя дом, я заглянул на пост у конюшен. Данила стоял в карауле, бледный ещё, и Фома был рядом, хотя смена его кончилась час назад. Они вполголоса переругивались о чём-то своём, но оба находились лицом к пруду, плечом к плечу, и между ними и водой лежала свежая полоса сухого песка.
А Тиши на пруду больше не было.
Я нашёл её по связи и не сразу поверил. Моя змея ушла с пруда и легла в трёх верстах, у ручья. У того самого, в который, по словам Виктора, сворачивала мёртвая полоса, и лежала она поперёк устья, головой против течения, туда, куда ушёл Владимир и куда вели все ручьи моей земли.
Змея выбрала себе пост сама, и место это находилось ровно на дороге к Истоку.
В кабинете я запер дверь, зажёг лампу и достал из ящика шкатулку с золотым листком, чтобы убрать её в потайное отделение до возвращения Валерьяна.
И замер.
Листок лежал на своём прежнем месте. Почти такой же, каким был вчера.
Но я заметил важное отличие. Он был влажный.
По всей резной поверхности сидела мелкая водяная роса, и одна капля, самая крупная, медленно сползла по прожилке и ушла в бархат.
Вещь, в которой не было ни капли магии, пролежала весь день в запертой шкатулке, в сухом кабинете, за две версты от реки.
И покрылась росой, как трава на рассвете.