То, что я влип, было очевидно ещё в тот момент, когда переместился в этот мир. Окончательно это стало понятно, пожалуй, когда на моих землях поселился Тенелист.
Да, изгнать его мне удалось, только шлейф от той истории тянется до сих пор. И вот оказалось, что он уже не один такой, что за его спиной стоит целая организация.
А новую ниточку в этом деле принёс мне Горенков, вернувшийся наконец из “командировки”.
– Сложно это было, Сева, – сказал Горенков. Причём произнёс он это таким тоном, словно намекал на премию. – Ох, сложно. Все свои заначки и накопления пришлось отдать, чтобы нужным людям заплатить да информацию выискать. Не хотели они говорить, хоть режь. А если и говорили, то сведения, скажем так, выходили противоречивые.
Он осмотрелся по сторонам, будто у крыльца могли прятаться чужие уши. Двор стоял пустой, только Данила таскал воду к конюшне, но Мишку это, похоже, не успокоило.
– Пойдём лучше в дом, Сева. Разговор не для двора.
– Пойдём, – согласился я. – В кабинете и правда лучше будет.
Горенков промокнул платком взмокший лоб, подхватил саквояж, и мы прошли в кабинет, где из лишних ушей были только Пушок и призрак моего деда. Валерьян проявился у книжного шкафа ровно в тот момент, когда я прикрыл дверь, и с интересом уставился на гостя. Горенков деда не видел, поэтому спокойно уселся на стул, вытянул гудящие ноги и принялся рассказывать.
– Значит, так. Оленский показываться не спешил, работал через третьи руки. И он сразу мне сказал, что мастерство это запретное. Нехорошую энергию такие вещи копят, Сева. Берут они жизнь и превращают её в нечто иное. В Империи нашей подобным заниматься запрещено, да и во многих других странах тоже.
– Откуда пришло это мастерство? Из Европы? – спросил я.
– Кто говорит, из Австрийской Империи, – пожал плечами Горенков. – А кто говорит, вовсе с германских земель. Тут я единой правды не нашёл, сколько ни платил.
– Ладно, – хмыкнул я. – Дальше.
– А дальше вот что мне показалось самым важным, – сидевший на стуле Горенков подался вперёд и понизил голос. – Все до единого говорят о таинственной организации. О той, которая жизнь себе продлевает запретными способами. Такими, что человек в здравом уме их никогда не выберет, лучше в могилу ляжет. Вот это говорили все, слово в слово. А остальные сведения разнились. Никто не мог сказать ни откуда эта организация взялась, ни кто в ней состоит, ни как называется.
Он продолжал рассказывать, и сведения от каждого мастера и правда разнились. Иногда прямо в противоположную сторону. Вдруг Горенков осёкся, поднял палец и сделал многозначительное лицо.
– А хотя нет. Государь наш точно там не состоит, – усмехнулся Горенков, а затем разом посерьёзнел. – Это я уточнял у каждого.
Услышав это, я помотал головой и тоже невольно усмехнулся. Горенков был в своём репертуаре. Но с другой стороны, новости и правда выходили радостные. Если мне предстоит борьба с этой таинственной организацией, в которую входят и Тенелист, и Норов, то до государя эта война не дойдёт. И это само по себе большое облегчение, потому что свою Родину я люблю. Любил её и в прошлой жизни, и в этой люблю не меньше.
Хотя имелся тут и трезвый расчёт: маленький барон при всём желании не сможет противостоять тому, в чьих руках целая империя. А вот что есть за душой у “организации бессмертных” – это ещё только предстояло узнать.
– Бессмертные, значит… – скрипуче протянул Валерьян от шкафа. – В мои годы про таких тоже шептались. Дескать, живёт где-то в столицах публика, которой третья сотня лет пошла. Которая время у других забирает. Я тогда счёл это байками для салонных барышень. Выходит, зря считал.
Время… Услышав это, я замер. Ведь мне уже приходилось сталкиваться с человеком, который в уплату берёт не деньги, а время. И тогда мы договориться не смогли.
Нехороший звоночек…
Горенков тем временем выложил из саквояжа тощую пачку записей, перевязанную бечёвкой, и подвинул её ко мне. Почерк у него был кривой и торопливый, зато сами записи оказались толковыми: с кем говорил и что услышал, а рядом столбиком шли расходы.
– Это всё, что удалось собрать, – сказал он и виновато развёл руками. – Понимаю, что негусто. Но там, Сева, дальше копать страшно. Люди, которые про этот орден знают побольше, либо молчат намертво, либо заламывают такие деньги, что мне за них баронство твоё продать пришлось бы.
– Ты и так сделал больше, чем я рассчитывал, – честно ответил я. – Остальное уже моя забота.
После того как Горенков всё рассказал, я велел Степану накормить его от души. Мишка за ужином смёл две тарелки щей с половиной пирога и осоловел прямо за столом, так что вопрос с ночёвкой решился сам собой. Горенков остался в гостевой комнате, а поместье постепенно затихло.
Меня же за ужином не покидали мысли, и сон в этот вечер шёл ко мне неохотно.
Выходило, что все члены этой тайной организации продлевают себе жизнь нечестными способами, за счёт чужой жизненной энергии. От людей она берётся или от леса – значения, похоже, не имеет.
Но самое интересное, что эта организация теперь смотрит на меня. А чего она от меня хочет – оставалось только гадать.
Зато одно знал теперь совершенно твёрдо: сидеть и ждать, пока они сделают следующий ход, я не собирался. У меня на землях остались следы работы Тенелиста, и их следовало найти раньше, чем ими воспользуется кто-то другой.
Я поднялся из-за стола, накинул сюртук и вышел во двор. Ночь стояла тёплая, над лесом висела рыжеватая луна. Потянулся к лесу мыслью, и тот отозвался знакомым образом: тёмные кроны, среди которых мелькают быстрые тени моих егерей на обходе.
Через четверть часа все они собрались у крыльца для пересменки. Заодно я позвал Ярослава, который был в поместье. Он пришёл вместе с Тишью.
– Слушайте внимательно, – начал я, оглядев собравшихся. – Тайник, который мы нашли у гиблых земель, был у Тенелиста не единственным. Я в этом уверен. Он хозяйничал здесь слишком долго, чтобы сложить всё добро в одну яму.
– Откуда такая уверенность, хозяин? – спросил Ярослав.
– Из простой логики. Тенелист откладывал на чёрный день, а такой человек никогда не держит всё в одном месте.
В прошлой жизни я и сам так делал: часть средств держал в банках, а кое-что хранил дома в сейфе. Любой, кто хоть раз терял накопления, приходит к этому правилу быстро.
– Поэтому задача такая, – продолжил я. – Утром, как рассветёт, прочешете гиблые земли. Всю бывшую мёртвую полосу, овраги, старые корневища – всё, где земля до сих пор помнит его магию. Ищите схроны, ямы, полости под камнями. Лес вам в этом не помощник, и вы знаете почему. Запечатанную дрянь он не чует, пока её не вскроют. Так что рассчитывайте только на глаза и на чутьё. И на Тишь.
– Моё чутьё на его дрянь тоже острое, – кивнул Ярослав. – И Тишь землю слышит лучше любого из нас. Камни ей сами шепчут, где под ними пустота.
Тишь подняла клиновидную голову и коротко зашипела, будто подтверждая наши слова.
– Теперь главное, – я обвёл всех взглядом и выдержал паузу, чтобы дошло до каждого. – Нашли тайник – запомнили место – выставили метку. Внутрь не лезть, печати не трогать, руками ничего не брать. К полудню возвращаетесь ко мне с докладом, а дальше я сам решу, что и как вскрывать. Всем ясно?
– Ясно, барин, – ответил за всех Грач.
– Тогда отдыхайте. Выход на рассвете.
Егеря растворились в темноте. Ярослав задержался на секунду, положил ладонь на голову Тишь, а затем оба скользнули к восточной опушке.
Я постоял ещё немного, слушая ночной лес, а потом вернулся в дом, потому что завтрашний день обещал выдаться длинным и хлопотным.
Утром поисковый отряд ушёл ещё до того, как солнце оторвалось от горизонта. Я проводил их взглядом с крыльца и отправился завтракать, прихватив из кабинета шкатулку с деньгами под расчёт. Горенков заслужил свою премию сполна, и тянуть с этим я не собирался.
Мишка уже сидел за столом, выспавшийся и повеселевший. Степан поставил перед ним кашу с маслом, и Горенков уплетал её с таким видом, словно неделю не ел. Впрочем, зная столичные цены и его опустевшие карманы, я допускал, что так оно и было.
Тем более я ещё вчера заметил, что Мишка больно бледный и исхудавший. Думал, что с дороги такой эффект. Но и сейчас это никуда не делось, словно и правда почти не ел. Странно…
– Держи, – я отсчитал купюры и положил стопку рядом с его тарелкой. – Возмещение убытков и премия.
Горенков перевёл взгляд с денег на меня, потянулся к стопке, но руку на полпути опустил. Пальцы его застыли над деньгами, а на лице проступила такая мучительная работа мысли, что я невольно насторожился. Обычно Мишка деньги брал раньше, чем их успевали до конца отсчитать.
– Ты чего мнёшься? – спросил я. – Мало, что ли?
– Что ты, Сева, щедро! – он заёрзал на стуле и принялся сосредоточенно водить ложкой по тарелке. – Просто я тут… В общем, дело у меня к тебе. Деликатное.
– Выкладывай.
Он помедлил. Сглотнул. А потом всё же решился!
– Жениться я решил, – выпалил Горенков и покраснел до самых ушей.
От такой новости я даже отставил чашку в сторону. Степан у буфета замер с полотенцем в руках, и даже посуда на его подносе, кажется, перестала звенеть.
– Так, – сказал я. – Подробнее…
– Влюбился я, Сева. По уши! – Мишка прижал ладонь к груди, и голос его сразу потеплел. – Дама хорошая, из приличной семьи, вдова чиновника. Умная, хозяйственная, а уж красивая какая! И тут в столице я понял окончательно: без неё мне жизнь не мила. Сделал предложение, и она согласилась. Представляешь? Согласилась!
– Поздравляю от всей души, – искренне сказал я. – Только я всё ещё не понимаю, при чём тут твоё мятьё над премией.
Горенков тяжело вздохнул и виновато опустил глаза.
– Свадьба, Сева, дело затратное. Кольца, платье невесте, стол. Я хотел спросить… Нельзя ли мне жалованье за несколько месяцев вперёд получить? Авансом. Я отработаю, ты меня знаешь, вдвое отработаю.
Вот теперь картина у меня в голове сложилась целиком. Он и премию брать стеснялся, потому что следом собирался просить ещё. Я мысленно усмехнулся: в моей прошлой жизни сотрудники перед такими разговорами точно так же возили ложками по тарелкам и прятали глаза.
– А теперь слушай встречное предложение, так ты сможешь и впечатление на невесту произвести. И сэкономить. И даже аванс просить не придётся. Свадьбу проведём здесь, в поместье.
Горенков аж поперхнулся и закашлялся в кулак.
– Здесь? Сева, да ты что? Это же расходы какие. Я не потяну!
– Тебе и не придётся тянуть. Столы, угощение, музыка – всё за мой счёт.
Откуда во мне вдруг разыгралась такая щедрость? Во-первых, Мишка много мне помогал, и хотелось отплатить ему той же монетой. Во-вторых, организовать всё у меня будет значительно дешевле, и платить вперёд даже не придётся. А в-третьих, все домашние несказанно будут рады погулять на свадьбе.
– Нет-нет, – Мишка замахал руками так, что едва не смёл со стола чашку. – Так не годится. Я и без того у тебя в долгу по самую макушку. Ты меня от голода спас, работу дал, а теперь ещё и свадьбу мне устраивать будешь? Совестно мне, Сева.
– А мне в радость, – отрезал я и ничуть не солгал. – Для своих людей мне ничего не жалко, и точка. Степан!
– Слушаю, барин, – слуга подошёл к столу, и по блеску в его глазах было видно, что разговор он слышал от первого до последнего слова. И что ему тоже не терпелось погулять на свадьбе.
– Позови Сухомлина. Скажи, у нас свадьба намечается.
Степан просиял и умчался с такой прытью, какой я от него давно не видел. Горенков ещё пытался что-то возражать, бормотал про совесть и про долги, но я его уже не слушал.
Через пару минут в столовую влетел Сухомлин. Судя по жилетке и карандашу за ухом, Степан выдернул его прямо из-за рабочего стола.
– Свадьба! – Владимир Кириллович выдохнул это слово так, как иные произносят слова молитвы. – Барон, это правда? Настоящая свадьба, здесь, на этих землях?
– Правда, – подтвердил я. – Женится Михаил Фёдорович.
Сухомлин развернулся к Горенкову, оглядел его с головы до ног, и в глазах распорядителя вспыхнул тот самый профессиональный азарт, от которого обычно страдал мой бюджет.
– Голубчик, поздравляю! – он схватил руку Мишки и с чувством потряс её. – Наконец-то достойное событие! Лечение, процедуры, тишина – всё это прекрасно, но душа моя просила праздника. Венчальную арку поставим у большого дуба. Тенты сливочные, я о них давно мечтал. Музыкантов выпишу из Волгина, лучших. А стол…
– Стол согласуете с Елизаветой Павловной, – вставил я. – И смету сначала мне на подпись.
– Смету, – Сухомлин страдальчески прикрыл глаза, но спорить не стал. – Хорошо, барон. Смету так смету. Но арка у дуба – это святое.
– Да не нужна мне арка, – слабо сопротивлялся Горенков. – Нам бы скромно, по-семейному.
– Скромно! – Сухомлин прижал ладони к груди с видом человека, которого ранили в самое сердце. – Михаил Фёдорович, голубчик, скромная свадьба – это как несолёный суп. Съесть можно, вспомнить нечего. Доверьтесь мне, и ваша супруга будет рассказывать об этом дне внукам.
На этом месте сопротивление Горенкова окончательно и рассыпалось. Они с Сухомлиным условились списаться о сроках, когда невеста назовёт день, и распорядитель унёсся к себе, на ходу бормоча что-то про лебедей для пруда, хотя у нас пруда и в помине не было. Я сделал мысленную пометку лебедей в смете вычеркнуть.
После завтрака Горенков засобирался обратно в город. Он упаковал саквояж, спрятал во внутренний карман деньги и вышел со мной на крыльцо, довольный и умиротворённый.
– Связь держи постоянно, – напутствовал я его. – Дело наше не закончено, сам понимаешь. Возможно, мне заклинатель понадобится, и тогда поедешь ты.
Горенков побледнел так резко, что я даже испугался, не стало ли ему дурно.
– Неужто ещё такие штуки будут? – тихо спросил он. – Сева, мне от той до сих пор кошмары снятся. Каждую вторую ночь просыпаюсь в холодном поту. А ещё вон, гляди…
Он стянул картуз, запустил пятерню в шевелюру, легонько потянул и продемонстрировал мне целый пучок волос. Волосы остались у него между пальцами без всякого усилия, словно у линяющего по весне зверя.
Увидев это, я едва сумел сдержать удивление. Лицо, надеюсь, осталось спокойным, а вот внутри у меня всё подобралось. В моём прошлом мире такое я видел только на фотографиях в статьях про лучевую болезнь. Выходит, запретная вещица, с которой Мишка возился по моему поручению, фонила не хуже треснувшего реактора, просто фон этот был не физического свойства.
– Давно это у тебя? – спросил я, силясь сохранять спокойствие.
– Так вот с тех пор, как ты мне артефакт запретный и всучил, – Горенков пожал плечами и натянул картуз обратно. – Сначала я думал, что от столичной воды, про неё слухи тоже разные ходят. Потом гляжу, не унимается. Сплю плохо, сны дрянные, волос лезет. Стариком себя чувствую, Сева, а мне ведь жениться!
– А у дамы твоей? – спросил я, стараясь, чтобы голос не выдал тревоги.
– У неё получше, – он даже слегка приосанился. – Я её близко не подпускал. К вещице этой, в смысле. А то молодость и красота бы пострадали ещё, я же понимаю.
Он сказал это просто, но по тому, как дрогнул его голос, было видно, что за девушку свою он переживал и боялся сильнее, чем за себя. Волосы у него, видите ли, лезут, кошмары снятся, а он первым делом невесту от заразы уберёг. За это я его ещё больше зауважал.
Мишка ведь и не собирался мне изначально говорить. Похоже, думает, что само пройдёт. А это самая частая ошибка, которая приводит к печальным последствиям. Поэтому…
– Так, – начал я. – В город ты в таком виде не поедешь.
– Сева, да брось ты, – Мишка попытался отмахнуться. – Мелочи это. Меня невеста ждёт!
Я встал у него на пути.
– Миш, я серьёзно. Такие вещи сами не проходят, они только глубже вгрызаются. Сегодня волосы, завтра зубы, а послезавтра, не приведи случай, и мужская сила отняться может. Вот тогда и посмотрим, как тебе жениться.
Аргумент про мужскую силу попал точно в цель. Горенков открыл рот, закрыл его и обречённо махнул рукой.
– Уговорил. Веди, куда надо…
Разумеется, я повёл его прямиком в санаторий. Лиза встретила нас прямо на пороге лечебного корпуса. Вид у неё был воинственный: рукава закатаны по локоть, а брови сведены к переносице. В руке она сжимала склянку с тёмной жидкостью.
– Сева, как хорошо, что ты тут! – заявила она с порога вместо приветствия. – Григорий Мирославович отказывается микстуры принимать. Третий день подряд. Я ему объясняю, а он мне комплименты. Я ему про печень, а он мне про погоду. Сделай с ним что-нибудь, иначе за себя не ручаюсь!
– Разберусь, – пообещал я. – А ты пока займись Мишкой. Ему в лечебную купель надо, и срочно.
Я коротко описал ей, что творится с Мишкой. Лиза слушала, и складка между бровями становилась всё глубже.
– Ясно, – сказала она, когда я закончил. – Похоже на выедание жизненной силы, медленное. Купель такое вытянет. Михаил Фёдорович, за мной. И не вздумайте по дороге рассказывать мне, что вы совершенно здоровы, я эту песню слышу по десять раз на дню.
– Даже не собирался, – смиренно ответил Горенков и поплёлся за ней.
На этом мы с ней и разделились. Лиза с Мишкой ушли в сторону купален, а я направился в палату к старику из дворян, чтобы выяснить, чем ему не угодили наши микстуры.
Григорий Мирославович обнаружился в кресле у окна, в шёлковом халате и с газетой на коленях. Это был сухонький старик лет семидесяти, с аккуратной серебряной бородкой и живыми, совсем не стариковскими глазами. Палата у него была одна из лучших, с видом на сад, и утреннее солнце заливало её до самых углов.
– Григорий Мирославович, доброе утро, – я решил начать издалека. – Как вам у нас?
– О, барон собственной персоной! – старик отложил газету и расцвёл. Говорил он с заметным акцентом, мягко катая “р” на французский манер. – Всё прекрасно, решительно всё. Вечера здесь приятнейшие, воздух чистый, постель стелют гладко. Признаюсь, такой лёгкости в теле я не чувствовал с самой Ниццы! Шарман!
Выговор у него был въевшийся, такой за месяц не наиграешь. Я поймал себя на том, что прислушиваюсь к его акценту с подозрением, и мысленно себя одёрнул.
Французский язык в дворянских домах иной раз был популярнее родного, и удивляться тут нечему. Похоже, у меня уже началась паранойя из-за этого тайного заморского общества. Так недолго и в Степане шпиона заподозрить.
– Рад слышать, – кивнул я и подвинул себе стул. – А раз всё так прекрасно, объясните мне одну вещь: почему вы снадобья от целительницы не принимаете?
Старик слегка смутился, но быстро вернул на лицо светскую улыбку.
– Ах, барон, вы об этих микстурах, – он поморщился с изяществом человека, привыкшего морщиться красиво. – Помилуйте, они же горькие. Я пробовал, честное слово пробовал. Но это выше моих сил.
Услышав это, я не удержался и хмыкнул. За недолгую историю санатория жалоб я наслушался всяких, но чтобы взрослый человек третий день воевал с целительницей из-за горького вкуса – такое у нас случилось впервые.
– Ну, сладкими они и не будут, – заметил я. – Лекарство и не должно быть похоже на конфету. Вот скажите мне честно, Григорий Мирославович: вы сюда повеселиться приехали или всё же здоровье поправить?
Старик задумался, и думал он долго: глядел в окно на сад, поглаживал серебряную бородку, а в лице его читалась настоящая внутренняя борьба.
– Разумеется лечиться, – ответил он наконец с достоинством.
Ответ прозвучал правильный, только вот пауза перед ним вышла непозволительно долгой. Такими темпами он будет неделями наслаждаться вечерами и кухней, изводить Лизу капризами, а потом уедет ровно с теми же болячками, с которыми прибыл. И расскажет потом знакомым, что лечение в санатории Дубровского не помогает, и подобной рекламы мне не надо даже даром.
– Тогда слушайте внимательно, – я подался вперёд. – Других снадобий в мире не существует. Волшебной сладкой пилюли вам не приготовят нигде – ни здесь, ни в Ницце. А одна целебная вода и соляные пещеры вас на ноги не поставят, они работают только вместе с лечением. Если не желаете лечиться как велено, то я волен выписать вас досрочно.
– Как это досрочно? – старик выпрямился в кресле, и светская улыбка сползла с его лица.
– А вот так. В правилах санатория написано: за несоблюдение лечебного режима владелец вправе выписать пациента ранее срока и вернуть ему средства за оставшиеся дни. Всё честно, Григорий Мирославович. Деньги ваши мне не нужны, мне нужны здоровые пациенты.
Про правила я, допустим, слегка забежал вперёд, поскольку их ещё не существовало в природе. Но идея была здравая, и заняться ею следовало давно: составить свод правил и повесить его в раме у самого входа, а каждому гостю вручать копию при заселении.
Этим делом я решил заняться сегодня же вечером. Жаль только компьютера здесь нет, работа предстоит большая, так я эти правила целую неделю от руки составлять буду. В прошлой жизни на такой документ у меня ушёл бы один вечер и два стакана чая.
Старик тем временем в полной тишине переживал услышанное.
– Выписываться я не желаю, – сказал он твёрдо. – Здесь мне хорошо, барон, я к вам, между прочим, ещё и на будущий сезон собирался.
– В таком случае попрошу вас соблюдать правила. Иначе вы не оставите мне выбора, – спокойно сказал я.
Ожидал, что он продолжит возмущаться. Что в ход пойдёт титул, имя и связи и при дворе. Но нет…
– Хорошо, Дубровский. Я буду принимать эти ваши ужасные микстуры. Но позвольте хотя бы запивать их морсом. Это моё условие, и оно окончательное!
Что ж, видимо проблема и в самом деле мелочная оказалась. И дворянин только Лизу позлить для веселья хотел.
– По рукам, – согласился я и встал. Всё оказалось куда проще, чем я ожидал. – Морс я вам лично распоряжусь подавать. И вот ещё что: Елизавете Павловне больше не перечьте. Она в лечении понимает больше нас с вами вместе взятых.
– Слово дворянина, – старик приложил ладонь к груди и снова заговорил мягко, по-светски. – Передайте ей мои извинения, барон. И комплименты. Строгость ей, между нами, очень к лицу.
Не сомневаюсь, что именно из-за этого он ей и докучал. Впрочем, как и многие другие “капризные” старики, с которыми мне вот так же приходилось вести беседы.
Проблема решилась, и я вышел из палаты в хорошем расположении духа. Один капризный пациент – это, конечно, не Тенелист и не тайная организация, но и такие победы приятны. Тем более что победа сберегла нервы Лизе, а её я ценил высоко.
Затем я направился к купальням. В помещении перед купелью было тепло и влажно, пахло травами и нагретым камнем. Горенков уже стоял одетый, свежий и румяный, и застёгивал последние пуговицы на рубахе. Процедуры, судя по всему, закончились совсем недавно. Лиза складывала в шкаф стопку свежих полотенец.
– Ну как? – спросил я с порога.
– Влияние удалось полностью устранить, – ответила Лиза, не оборачиваясь. – Вода быстро забрала всё до капли. Чужая дрянь из него вышла минут за двадцать, её было не столь много, дальше он просто отмокал в своё удовольствие.
– Не отмокал, а закреплял результат, – с достоинством поправил Мишка.
Для верности он стянул картуз и подёргал себя за волосы, сначала осторожно, потом смелее. Волосы держались крепко, между пальцев не осталось ни единого. Мишка просиял так, словно ему вернули родовое имение.
– Сева, ты глянь! Держатся! – он дёрнул ещё раз, теперь у виска. – Ей-богу держатся! Елизавета Павловна, вы кудесница. Я на свадьбу вас первой приглашу, вот увидите.
– Лучше пригласите меня на осмотр через месяц, – усмехнулась Лиза. – Для верности.
– Вот и славно, – подвёл итог я. – Теперь я тебя со спокойной душой в город отправлю.
Договорить о запретных вещицах нам, однако, не дали. Снаружи послышался частый топот, дверь распахнулась настежь, и в предбанник ворвался Грач. Я не сразу узнал его, до того он был не похож на себя обычного. Грач всегда двигался бесшумно и говорил вполголоса, а сейчас он тяжело дышал, ворот его рубахи потемнел от пота, и в глазах стояло то, чего я не видел у него никогда прежде: самый настоящий страх.
– Барин, – выдохнул он с порога. – Нашли ещё тайник! У дальнего оврага, на гиблых землях. На этот раз он не запечатан был. Стоял открытый, будто нас дожидался. Но как только подошли к нему… – Грач сглотнул и опёрся рукой о косяк. – Словно гнить заживо начали.
Вместо ответа он рванул рукав вверх и вытянул руку к свету. От запястья к локтю по его руке расползались тёмные пятна, а посередине предплечья вздувался гнойник размером с пятак, окружённый багровой каймой.
Лиза оказалась рядом раньше, чем я успел открыть рот. Один взгляд на руку – и её лицо стало жёстким.
Ох и нехорошее предчувствие у меня!
– Бегом в купель! – скомандовала Лиза и потянула Грача за здоровую руку.
– Стой! – я перехватил егеря за плечо. – Где все остальные?