Старик снова отложил недоплетённый силок. Напрягся, будто готовился к чему-то. Напасть? Вряд ли.
Но в то же время он выглядит слишком уж спокойным для человека, в дом которого ворвались трое вооруженных мужчин.
– Да о ком ты всё судачишь, барин? – проскрипел он и развёл руками. – Сказал же – один я! Ничего не знаю. Зря ты меня обвиняешь. Обозналися вы – зуб даю. Что меня выдать-то могло, если я невиновный? Глупости эдакие!
Я молчал и смотрел на его пальцы. В прошлой жизни я провёл за столом переговоров не одну сотню часов и научился слушать не столько слова, сколько паузы. Слова человек подбирает. Паузу не подделаешь. Этот старик отвечал на полтакта раньше, чем следовало, будто заранее заготовил реплики и теперь зачитывал их по списку. Так держится не тот, кого застигли врасплох, а тот, кто давно ждал гостей и отрепетировал встречу до последнего вдоха.
– Под ногтями у тебя фиолетовое, – сказал я. – Кристальная пыль. Такая остаётся у тех, кто долго держал в руках камень вроде того, что я подобрал у Глафиры на пороге.
Старик глянул на свои руки и тут же спрятал их в рукава тулупа.
– Чернику собирал, барин. От черники и пятна.
– Да ну? – хмыкнул я. – А что ж от этой черники так магией фонит?
Он осёкся. Совсем ненадолго, но я это уловил.
– А ты глазастый, барин, – проскрипел он уже чуть иначе, и в голосе впервые мелькнуло что-то живое. Я почти его раскусил. Скоро он перестанет притворяться. – Прыткий ты не по годам, барин. Молодые нынче всё бегом, всё напролом.
– Я предложу тебе сделку. Один раз, – продолжил я ровно, тем самым голосом, каким говорил с егерями и с тяжёлыми пациентами. Угроза работает не громкостью, а тем, насколько в неё верят. – Ты сейчас отдаёшь мне людей, которых увёл. Живыми. После этого едешь со мной в Волгин и сам сознаёшься полиции во всём, что натворил. Это твой шанс заплатить за сделанное по-людски. На суде, как у дворян заведено. Я это устрою.
– А коли откажусь? – тихо спросил он.
– Тогда я убью тебя прямо здесь.
Пока что мне нет резона его убивать. Нужно лишь немного припугнуть, чтобы у него не осталось выбора. Он должен сдаться и рассказать всё, что скрывает. Иначе мы рискуем потерять важную информацию. Сдадим мы его в полицию – а что дальше? Может, у него сообщники есть!
Виктор за моей спиной перехватил винтовку, и я услышал, как скрипнул ремень. Слава замер у двери, переводя взгляд с меня на старика и обратно. Он нешуточно напрягся.
– Барин, – прошептал Виктор, – может, проще его связать да в Волгин отвезти? Чего болтать с ним без толку?
– Погоди, Витя, – не оборачиваясь, ответил я. – Пусть сам выберет. Видишь корни под полом, старик? – я указал взглядом на угол, где из щелей выползали древесные жилы. – Лес меня слушается. И поверь, он знает, что здесь творится, лучше меня самого. Я попрошу, и он сделает то, что велю. Ни ружья, ни ножи ему для этого не понадобятся. Так что выбирай быстро. Будешь тянуть время – станет только хуже.
Старик долго смотрел на корни. Грудь его поднялась и опала в тяжёлом вздохе.
– Эх, барон, барон, – он покачал головой. – Молодой ты ещё. Думаешь, всё на свете деревьями своими решишь?
И следом сделал то, чего мы с охотниками меньше всего ожидали.
Щёлкнул пальцами.
В следующий миг лавка передо мной опустела. Старик просто перестал существовать, будто его перед нами никогда и не было. Воздух у двери дрогнул, и за спиной у Славы метнулась тень, рванула к выходу. Я ещё не успел понять, что вижу, но тело уже сработало на чистых рефлексах.
Однако лес успел раньше меня.
Ветви, которые я заранее подвёл к окошку и порогу, хлестнули внутрь сквозь щели, перекрыли дверной проём и оплели фигуру. Человек дёрнулся, забился в путах, но древесные жгуты держали его крепко, прижали к косяку.
Тут-то и выяснилось, что всё происходящее было не более чем иллюзией.
“Старик” предстал перед нами в своём истинном обличии.
Седина, борода, тулуп, дряхлое скрюченное тело. Всё это сошло, как мокрая краска под дождём. У двери, спутанный ветвями, стоял мужчина лет тридцати пяти. Тёмные волосы, жёсткое лицо, городское пальто, совсем не по лесу. Молодой, крепкий, с цепким и злым взглядом.
– Чёрт, – выдохнул Слава и отшатнулся, едва не выронив нож. – Барин, он же только что…
Виктор вскинул винтовку, но стрелять не стал, только повёл стволом, держа незнакомца на прицеле.
– Стой смирно, – процедил он. – Дёрнешься, и я проверю, обманешь ты пулю или нет.
Признаюсь, я и сам на мгновение опешил.
Маг иллюзий. Вот оно что. Не глаза мне отвёл, а целиком слепил себе чужую оболочку, от седой головы до старческих рук. Городской человек привёл нас к лесной сторожке. Следы оставлял топорные, неумелые, как подметил Слава совсем недавно. Так ещё и эти камни, которых в нашем уезде не достать. Всё это сложилось у меня в одну картинку, и она мне совсем не понравилась.
– Любопытно, – протянул я, разглядывая пленника. – А ведь деревья тебя раскусили раньше меня. Им всё равно, какое у тебя лицо. Иллюзией кору не обманешь.
– Снимите это с меня! – процедил он, дёргая плечом. Древесные жгуты намертво оплели тело обманщика.
– Сначала имя.
– А то что? Убьёшь? – он криво усмехнулся. – Грозился уже!
– Имя, – повторил я.
Он молчал, играл желваками. Я попросил лес чуть сжать петлю на его груди. Не до боли, а до ясного понимания, кто здесь распоряжается. Ветвь натянулась, и пленник коротко выдохнул сквозь зубы.
– Захар, – выдавил он наконец. – Захар Дмитриевич. Тумалин.
В избушке стало очень тихо. Только котелок над очагом булькал да потрескивали угли. У меня по спине пробежал холодок. Я даже не сразу понял: моё тело так отреагировало или лес отозвался на знакомое имя?
– Тумалин, – повторил Виктор, и в голосе его прорезалась злость. – Барин, это ж родня того упыря. Который в подвале людей держал!
– Брат, – сказал я, не сводя глаз с пленника. – Братом ты покойному Андрею Дмитриевичу приходишься. Верно?
– Младший, – он криво усмехнулся, но усмешка вышла больная. – Хотя по бумагам мне эта земля и не принадлежит. Мы с Андреем рассорились так, что я прав на наследство лишился подчистую. Уехал в Саратов, жил себе тихо, не поминал ни брата, ни эти проклятые места. А как прознал, что братец мой на собственном балконе закачался…
Он скользнул по мне тяжёлым взглядом и не договорил.
– Так и вернулся, – закончил я за него.
– А что мне было, по-твоему, в Саратове сидеть? – он дёрнул плечом, насколько позволяли путы. – Земля-то пока ничья. Графу Бойкову отписана временно, под пригляд. А кому достанется насовсем, ещё решать будут на собрании. Вот я и подумал, отчего бы законному Тумалину не поучаствовать в делёжке. Кровь моя на этой земле! Что бы там в бумагах ни писали.
Я слушал и складывал куски, как бывало делал это в прошлом с разрозненными пунктами чужого договора. Сейчас земли Тумалина под временным присмотром Бойкова, моего же сюзерена. Законного хозяина нет. Претендентов, надо думать, несколько. И один из них стоит сейчас передо мной, спутанный ветвями. И ворует, зараза, чужих крестьян ментальными камнями!
– Поучаствовать, – повторил я. – Воруя людей с моих земель? Своеобразная заявка на наследство, ничего не скажешь.
– Вы думаете, мой брат был просто сумасшедшим, – Захар будто не услышал мой комментарий. Голос его осип, потерял злость. – Кровожадным ублюдком, который держал людей в подвале забавы ради. Так вот, барон, в этом вы правы. Андрей был дрянью, каких поискать. Он убивал и радовался этому. Я его за то всю жизнь и ненавидел, ещё мальчишкой терпеть не мог. Но людей он морил не только потому, что ему это нравилось.
– А почему ещё?
Он опустил голову. Жгуты держали его за плечи, и оттого казалось, что он кланяется.
– В этом лесу живёт существо, – проговорил он глухо. – Дух или… что-то иное. Мы сами толком не знаем, что это. Древнее, старше нашего рода. И оно требует жертв. Постоянно, по сроку. Тумалины маются с ним из поколения в поколение и молчат, потому что стоит проболтаться, и оно первым делом сожрёт тебя самого.
– Брешет, – не выдержал Виктор. – Барин, не слушайте вы его. Сказку складывает, чтоб шкуру свою спасти.
– Сказку? – Захар вскинул голову, его глаза полыхнули от гнева. – Ты, охотник, в этот лес ночью сунься, тогда и поговорим, кто сказки рассказывает. Я бы и рад брехать. Брехать спокойнее, чем правду эту носить.
Я смотрел ему в лицо и пытался понять, врёт или нет. На враньё было не похоже. Слишком уж буднично он говорил о чудовище, без надрыва.
– И ты решил продолжить семейное ремесло, – сказал я. – С чужих земель теперь воруешь. Со своих воровать несподручно, верно? Свои крестьяне тебе ещё пригодятся, когда землю получишь.
– Сообразительный, – без улыбки отозвался Захар. – Да, барон. Своих беречь надо. А ваши… Не обессудьте. Ничего личного тут нет, одна нужда.
– Нужда, – хмыкнул я. – Двух живых людей в нору к твари оттащить, это у тебя нуждой зовётся?
– А у вас как зовётся, когда вы скотину на убой ведёте? – он прищурился. – Тоже ведь живая. Тоже мычит.
– Люди тебе не скотина.
– Для твари нет разницы, – тихо сказал он. – И в этом вся беда.
Картина прояснялась и нравилась мне всё меньше. В двух часах ходу от моего особняка, от санатория, от Васильевки, сидело в норе нечто, что требовало человеческого мяса по расписанию. И сидело давно. Прежний хозяин кормил его тихо, не вынося сор из избы, а теперь эстафету подхватил младший брат.
– Убить его пробовали? – спросил я.
– Деды наши пробовали. И прадеды, – Захар коротко мотнул головой. – Чем кончилось, в семейных бумагах писать не любят. Знаю только, что после той попытки в роду нашем три года хоронили людей больше, чем рождалось. Это существо сильнее всего, что я видел. С ним не воюют, барон. Ему служат. Кормят по сроку и оно сидит смирно в своей пещере. Других путей нет, уж поверьте тому, кто всю родню на этом схоронил.
Я молча переваривал услышанное. Знаю я такую манеру поведения, на людях это неоднократно повидал. Понимаю, как устроено мышление этого существа. Берёт свою долю стабильно, не зарывается и сидит спокойно. Стоит задержать “выплату”, и спокойствие заканчивается очень быстро. Чудовище в норе действует как рэкетир. А с этой породой я умею разговаривать!
– Мне твои семейные предания без разницы, – сказал я наконец. – Давай сюда моих людей. Старуху и парня. Чудовище – твоя забота, не моя.
– В том и беда, барон, – Захар растерялся. – Если я отдам вам этих двоих, то нарушу срок. А ОНО мне этого не простит. Догадываетесь, что случится?
Он выдержал паузу.
– Рассказывай, – сухо ответил я.
– Сейчас оно сыто ожиданием, ждёт обещанное и терпит. Но если жертвы не будет в положенный час, через малое время оно выйдет само. И тогда ему станет всё равно, чьи это люди и где чья межа. Оно пойдёт собирать само. Деревнями, барон. Васильевку вашу вырежет под корень, а после и за санаторий ваш хвалёный примется. И за всё, до чего дотянется. Двоих спасёте, сотню положите. Вот вам и весь расклад.
Виктор за спиной выругался сквозь зубы, коротко и грязно. Слава побледнел и перекрестился.
Вот теперь я окончательно понял, перед каким выбором мне придётся встать.
С одной стороны, двое моих людей. Старуха Глафира, что доила корову для Тишь, и кузнецов сын Гришка. Бросить их я не могу. Приносить человека в жертву твари ради своего покоя я не стал бы ни в прошлой жизни, ни в этой.
С другой стороны, если Захар не врёт, спасение двоих оборачивается гибелью десятков. Может, даже сотен. И не важно, на моей земле или на чужой. Цифра выходит несопоставимая, и любой управленец, глядя на такой выбор, сказал бы, что двумя придётся пожертвовать ради многих.
Любой, но не тот, кто прошёл школу настоящих переговоров. Я усвоил одно железное правило. Когда тебе подсовывают выбор из двух плохих вариантов, нельзя хвататься ни за один, пока не нашёл третий. Тебя загоняют в рамки, а в рамках всегда проигрываешь.
– Сколько у меня времени? – спросил я. – От пропущенного срока до того, как существо выйдет на охоту.
– А вам зачем? – Захар прищурился. – Надумали что?
– Сколько, Захар? – повторил свой вопрос я.
Он помолчал, прикинул что-то про себя.
– Примерно неделя, – сказал он наконец. – Семь дней оно ждёт. Терпит. А после… Уж не обессудьте, барон, тут я вам не советчик.
Неделя.
Я едва не улыбнулся. Семь дней. Это не приговор. Времени достаточно, чтобы разобраться с этой проблемой. Только в одиночку я это делать не стану.
В голове уже выстраивался план, и чем дальше, тем больше он мне нравился. Через два дня в Волгине состоится дворянское собрание. Суд надо мной, тяжба с Озёровым, и при этом весь цвет губернии съезжается в один зал. Графы, бароны и сам Бойков собственной персоной. Те самые люди, в чьей власти в том числе и эта земля.
Зачем мне в одиночку биться с древней тварью? На руках у меня оказывался не один козырь, а целая стопка. Северский против Озёрова. Захар Тумалин, пойманный с поличным, живое доказательство того, что на Бойковских землях творится беззаконие. И сама тварь, общая беда для всех окрестных баронств.
Я выложу это собранию не как проситель, а как человек, раскрывший угрозу для всех сразу. Пусть графы решают, чьё это бремя. Сообща, всей губернией, они справятся с духом куда вернее, чем я с парой охотников. А неделя – ровно столько, сколько нужно, чтобы успеть и людей вытащить, и силу собрать.
– Значит, поступим так, – сказал я. – Людей ты отдаёшь сейчас. Обоих, живыми. А с твоей тварью я разберусь иначе. Не твоим способом. Это уже моя забота.
– Вы не понимаете, – начал Захар. – Без жертвы оно…
– Без жертвы оно выйдет через неделю. Ты сам сказал. Неделя мне и нужна.
– Один вы с ним не сладите, – он покачал головой. – Никто не сладит.
– А я и не собираюсь один.
Захар посмотрел на меня иначе. Без насмешки. Будто впервые увидел перед собой не зарвавшегося мальчишку-барона, а кого-то, с кем придётся считаться.
– Графам понесёте, – догадался он. – На собрание.
– Соображаешь, – кивнул я. – Тварь на Бойковской земле – беда общая. Пусть граф и решает. А ты при этом будешь живым свидетелем. Сдашься, расскажешь всё как есть, и тогда тебе бояться станет нечего. Тварь прикончат не твоими руками и не моими, а общими силами.
– А коли не прикончат? – тихо спросил он. – Коли испугаются?
– Тогда я придумаю что-нибудь ещё. Но в одиночку в его берлогу никто не полезет, ни ты, ни я.
Я шагнул ближе и потянулся к лесу. Но больше причинять боль и держать его силой я не собирался. Вместо этого попросил деревья показать ему то, что они показывали мне.
Присутствие чужой воли, древней и тяжёлой, идущей из глубины чащи. Я решил, что Захару Тумалину нужно самому почувствовать и понять, что в этом лесу теперь хозяин не монстр и не он сам. Природа первее всего.
Захар побледнел. Дёрнулся, будто его окатили ледяной водой, и обмяк в путах. Злоба сошла с его лица, осталась одна усталость.
– Что вы… – прошептал он. – Что это было? Я такого… никогда…
– Это лес, – спокойно ответил я. – Слушай внимательно, Захар. У тебя два пути. Молчать, тянуть срок и ждать, пока тварь сожрёт тебя первым за то, что ты её подвёл. Или поехать со мной, сдаться и рассказать всё графам, чтобы эту дрянь наконец прикончили общими усилиями. Тогда и тебе бояться станет нечего. Я не предлагаю тебе свободу. Этого обещать не могу. Но в живых ты останешься. А это, поверь, совсем немало.
Не знаю, что подействовало сильнее, мои слова или то, что показал ему лес. Но в его глазах что-то переломилось. Он осел в ветвях, и плечи его опустились.
– Ваша взяла, барон, – глухо проговорил он. – Тридцать лет я от этого леса бежал. Видать, не убежишь. Идёмте. Покажу, где они.
Людей он держал не в самой сторожке.
Пленников мы нашли в получасе ходу, у входа в пещеру, что чернела в склоне заросшего овражка. Глафиру и кузнецова сына Гришку, как оказалось, усадили под выступом, связанными. Лица у них были пусты – ментальный камень начисто отшиб волю. Старуха слабо повела головой, когда Слава тронул её за плечо.
– Глафира Петровна, – позвал он. – Слышишь меня? Глафира!
– А? – она моргнула мутными глазами. – Сынок… Ты ли это? Темно как…
– Живы, – выдохнул Слава и обернулся ко мне. – Барин, оба живы. Ослабли только здорово.
Я почувствовал глубокое облегчение. Успели всё-таки. Выдвинулись бы позже – вероятно, существо бы уже забрало свою дань. Я оставил охотников развязывать пленников, а сам подошёл к пещере. Замер у самого её входа.
Изнутри дул холодный ветер. Хотя… Нет. Ветром это не назовёшь. Да и на сырость обычной пещеры тоже не спишешь. Лес у меня за спиной притих, отступил, будто не желал подбираться к этому месту даже корнями. А из черноты входа исходило давление. Здесь оно ощущалось во много раз сильнее, чем в том же доме Захара. Затылок заломило. Я понял: постою здесь ещё немного – и кровь носом пойдёт.
Там, в глубине, действительно сидело нечто. Магия копилась в этой норе годами. И магия эта недобрая. Ох и отвратительное же место!
Соваться туда сейчас было бы чистым самоубийством. Захар не врал. Эту тварь не возьмёшь ни винтовкой Виктора, ни моими ветвями. Я постоял ещё мгновение, запоминая место.
– Барин, – окликнул сзади Захар. – Не стойте у входа долго. Оно чует живых. Не зовите беду раньше срока.
Я обернулся. Впервые за всё время он сказал что-то не ради себя.
– С пещерой будем разбираться позже, – сказал я. – И точно не втроём. Глафиру и Гришку везите в санаторий, – велел я охотникам. – Сдайте Лизе, пусть осмотрит обоих и приведёт в чувство. Камень их отпустит скоро, но проверить всё же надо. А этого, – я кивнул на Захара, – беру на себя.
– Один справитесь, барин? – нахмурился Виктор. – Маг всё-таки. Иллюзиями плюётся.
– Тут кругом лес. Не уйдёт. Да и в городе, если придётся, я найду способ с ним разобраться.
Дорогу до Волгина пленник проделал смирно. Не дёргался, не пытался снова обернуться стариком или растаять в воздухе. Я держал рядом тонкую нить леса, протянутую сквозь придорожные деревья, и он эту нить чувствовал кожей. Оттого и сидел тихо.
– Знаете, барон, – проговорил он на полпути, – я ведь думал, страшнее брата человека не встречу. Андрей хоть кричал, бесновался, душу показывал. А вы… какой-то тихий. Даже страшнее его, что ли. С вами и поспорить охоты нет.
– Я не страшный, Захар. Просто не люблю, когда воруют моих людей.
– Оно и видно, – хмыкнул он и умолк до самого города.
В полицейской части он сознался сам, без лишних уговоров. Выложил и про камни, и про похищения. Про тварь в пещере я велел ему молчать до собрания.
Я велел полицейским придержать его в камере. А через два дня его судьбу решат там же, где и мою.
***
В имение я вернулся уже в сумерках, уставший, с тупой болью в висках, которая не отпускала с самой пещеры. Но на душе было спокойно. План, наконец, сложился. Да и людей вытащить удалось, а главную беду переложу на плечи всей губернии, как и положено.
Во дворе меня встретил Степан, и по его лицу я понял, что отдохнуть мне не дадут. Он переминался с ноги на ногу у крыльца и комкал в руках фуражку.
– Барин, наконец-то! – выпалил он. – Две новости у меня для вас. И обе важные. С какой бы начать…
– Да с любой, Степан. Я сегодня уже ничему не удивлюсь!
– Сергей Викентьевич очухался, – затараторил слуга. – И не просто очухался. Говорит, понял он наконец, отчего его кристаллы тут вполовину быстрее садятся, чем должны. Велел вам передать, чтоб зашли безотлагательно. Мол, дело такое, что ждать никак нельзя, как бы поздно вы ни вернулись.
Ага… А это хорошие новости. Северский разгадал свою загадку. Надеюсь, это облегчит наши проблемы, а не усложнит их.
– А вторая?
Степан замялся и понизил голос почти до шёпота, будто боялся, что его услышат за углом.
– С Тишью неладно, барин. Совсем неладно.
– Что с ней? Говори толком!
– Есть отказывается, – заявил он. – Молоко совсем не пьёт, хотя раньше ведь хлестала чуть ли не литрами! Никого к себе не подпускает. Шипит, рычит! Даже Ярослава видеть не хочет.
А вот это странно.
– Быть того не может, – нахмурился я. – Ни Ярослава, ни Ярину?
– Может, барин. Может, – Степан развёл руками. – Кого ни пошлём, кидается зверем.
Плохо дело. Не успел я с одной проблемой разобраться, как созрели две другие. С Северским потолковать нужно сегодня же. Но начать лучше с Тиши.
Уж больно всё походит на то, что будущая охранница моих территорий приболела.
А больное не дрессированное животное может причинить людям столько же бед, сколько и монстр, живущий в дебрях Тумалинских лесов.