Когда детям в приюте «Любовь и забота» становилось плохо, или у них болел зуб, или начинался кашель, их отправляли к медсестре.
Погодите, нет, это прозвучало не совсем правильно.
Их отправляли к МЕДСЕСТРЕ.
Никто не хотел, чтобы его отправляли к Медсестре. Кэти и Бет обычно не боялись вообще ничего, но даже они бледнели, когда им приходилось идти к Медсестре.
Я живу в приюте «Любовь и забота» уже чуть больше двух лет, и за все это время мне каким-то образом удавалось не попадать к Медсестре. Гриппом я болела дважды, и оба раза просто пряталась, пока не выздоравливала, а Ронда тайком приносила мне кружки чуть теплого чая. У меня вообще была плохая история с врачами (о ней я расскажу позже), и встречаться с печально знаменитой Медсестрой мне совсем не хотелось.
По-настоящему ее звали мисс Геката Грейвз. Она была самой высокой сотрудницей в приюте и костляво-худой. Кожа у нее была белая, как бумага. По местной легенде, она стала медсестрой только потому, что это единственная работа, где можно на законных основаниях тыкать в детей острыми предметами. Дверь в ее кабинет всегда была закрыта, а изнутри доносился странный скрежет. Потому что игла для шприцев у нее была всего одна, и это был звук, с которым она ее затачивала. Она говорила, что покупать новые – пустая трата денег: эту иглу она получила двадцать семь лет назад, и та до сих пор прекрасно работает.
Оказалось, если ребенок икает и изо рта у него идет дым, его тоже отправляют к Медсестре.
Так я и оказалась в ее кабинете.
Кабинет мисс Гекаты был заставлен полками с банками, бинтами и прочими вещами, которые и ожидаешь увидеть в кабинете медсестры. Но там были и другие приспособления: большая пила, паяльная лампа, железные щипцы и еще какие-то предметы, названий которых я даже не знала. Я не могла представить, что она делает всеми этими инструментами, кроме щипцов. Все знали, что она делает щипцами. Я не хочу об этом говорить. Серьезно.
Стул, на котором я сидела, был большой, деревянный. И, как ни странно, на обоих подлокотниках у него были ремни, свободно свисающие вниз. Я не знала, зачем они нужны, и очень надеялась, что не узнаю.
– Ну что ж, – сказала мисс Геката, нависая надо мной. Голос у нее был такой, будто ногтями скребут по школьной доске. – Миссис Миллер сказала, ты икаешь, и из тебя идет дым.
Мне хотелось это отрицать, но в этот самый момент я и правда икнула, и изо рта пошел дым. Вот тебе и теория о том, что страх лечит икоту. Я была в ужасе, и это совсем не помогало.
– Очень странно… – Она нахмурилась. – Никогда раньше о таком не слышала.
– Наверное, это просто вирус, – сказала я. – Само пройдет.
– Хм. – Она фыркнула. Похоже, мое медицинское мнение ее не впечатлило. – Давай измерим тебе температуру.
– Мне уже правда лучше. – Я поспешно вскочила со стула. – Не хочу больше отнимать у вас время.
– Сядь, – резко бросила мисс Геката.
Я снова села. Очень не хотелось, чтобы она измеряла мне температуру. Со мной такое уже делали раньше, и ничем хорошим это никогда не кончалось.
Она взяла со стола электронный термометр и направила мне на лоб. Он пискнул. Потом взвизгнул. А потом издал какой-то жалобный «блип». Она потрясла его и нахмурилась, глядя на экран.
– Хм. Сломан…
Подошла к шкафу, достала новый, включила его и снова навела мне на лоб.
Писк. Визг. Жалобный «блип».
– Что тут происходит? – пробормотала Медсестра, встряхивая термометр.
Я могла бы ей сказать, что так бывает всегда. Как я уже говорила, с врачами у меня была плохая история. Им никогда не удавалось нормально измерить мне температуру. Когда они смотрели уши, всегда говорили, что мой слуховой проход «не имеет смысла». Если просили сказать «а-а» и засовывали в рот шпатель, я обязательно кусала его и перекусывала пополам. В общем, мы с врачами не ладили.
– Все дело в этом современном барахле, – наконец объявила Геката. – Попробуем термометр по старинке.
Она порылась в одном из шкафов и достала стеклянный градусник. Протянула его мне:
– Положи под язык.
Идея меня совсем не радовала, но мисс Геката посмотрела на меня тем самым взглядом, и я быстро сделала, как велено.
– А теперь ждем, – сказала она. – Это должно занять примерно три минуты, чтобы…
Градусник взорвался. Осколки стекла брызнули во все стороны. Я поспешно выронила изо рта оставшийся обломок.
– Ну надо же! – сказала она, уставившись на меня в потрясении.
Я снова икнула, наполняя воздух новым клубом дыма. Покачав головой, Геката подошла к полке с медицинскими книгами и вытащила одну. Раскрыла ее и принялась нетерпеливо листать страницы.
– Дымная икота… – бормотала она. – Дымная икота. Это явно не грипп. И не стрептококковая ангина. Что-то пореже? Может, проказа?
– У меня нет проказы!
– Тихо, девочка, дай мне сосредоточиться. Нет… пожалуй, все-таки не проказа. И не бешенство, если уж на то пошло. Хм. Тут есть что-то под названием «синдром ходячего трупа»…
– Со мной правда всё в порядке.
– Я просила тебя молчать! – Она захлопнула книгу и достала другую. – Черная чума… Нет. Хм, зеленая лихорадка… Эти книги бесполезны. Посмотрим, найдутся ли ответы в интернете.
– В интернете? – недоверчиво переспросила я. – Вы ставите мне диагноз по интернету?
– С интернетом все в порядке, – огрызнулась мисс Геката, стуча по клавиатуре своими костлявыми пальцами. – Это самая большая база знаний в мире. Я находила в интернете очень полезные способы лечения. Например, ты знала, что сырой чеснок лечит облысение?
– Я почти уверена, что это неправда.
– В интернете так написано. Ты что, собираешься спорить с интернетом? – Она упрямо выставила подбородок. – Так… дымная икота… Как пишется «икота»?
И тут я кое-что заметила. На ее столе лежала папка. Бежевая папка с наклейкой, на которой было написано мое имя – Хлоя Мэддокс.
Это было мое дело. То самое, которое приют вел на меня. У всех детей здесь такое было. Там хранилась вся наша медицинская история, да и вообще всё о нашей жизни в доме «Любовь и забота»… и до него тоже.
Я не могла отвести от нее глаз.
Всего у меня было пять лет с мамой. Конечно, большую часть из них я не помнила. Никто не помнит себя младенцем. Для большинства детей это, наверное, не страшно: у них впереди еще много лет воспоминаний с родителями. Но для такой, как я, чьи родители умерли, когда она была совсем маленькой, забыть все эти ранние годы было ужасной потерей. Годы, когда тебя держали на руках, обнимали, целовали, любили, – исчезли.
Я помнила маму совсем чуть-чуть, и эти воспоминания были расплывчатыми. Помнила длинные рыжеватые волосы, как у меня. Помнила, как она напевала. Помнила сладкий запах, которого с тех пор больше никогда не чувствовала.
Я помнила, как мама сказала, что нам нужно уехать из дома, что мы отправляемся в долгое путешествие. Я видела, что ей страшно, но не понимала почему. Посреди ночи она посадила меня в машину и поехала. Я уснула.
А потом она разбудила меня. Провела через стеклянную дверь и представила женщине, от которой пахло сыром. Сказала, что эта женщина какое-то время обо мне позаботится. Что ей нужно уйти, но через несколько дней она вернется. Я заплакала. Она обняла меня, отдала свой кулон. Сказала, что любит меня. И ушла.
И больше не вернулась.
Та женщина оказалась управляющей приюта, тот назывался «Счастливый клоун». Все дети там были маленькие, как я. Через несколько недель после того, как я туда попала, управляющая позвала меня к себе в кабинет. Сказала, что произошел несчастный случай и мамы больше нет. Я не поняла, что она имеет в виду. Она дала мне леденец и сказала, что плакать – это нормально. Но я не плакала. Я все еще была уверена, что мама вернется за мной. Она же обещала.
Но, как я уже сказала, не вернулась.
В том приюте я прожила три года. Потом меня перевели в другой: он назывался «Сияющая звездочка». Там было не так хорошо, как в «Счастливом клоуне». А еще через два года меня перевели в «Любовь и заботу», и вот он стал самым ужасным из всех.
Я так и не получила ответа ни на один из своих вопросов: что случилось с мамой? Почему она вообще отдала меня в приют? Кто был моим папой? Все эти вопросы вызывали у взрослых неловкость или злость, и через какое-то время я перестала спрашивать.
И вот передо мной лежала папка с моим именем, а внутри я видела толстую пачку бумаг. Мне нужно было узнать, что там. Но сначала надо было избавиться от Гекаты Грейвз.
– Если я не пойму, что с тобой не так, я не смогу тебя лечить, – сказала Медсестра, разворачивая кресло ко мне и пристально меня разглядывая. Она постукивала длинным пальцем по тонким губам, изучая меня так, будто я была каким-то странным насекомым, которое она нашла у себя в комнате.
– Может, мне и не нужно лечение, – предложила я, изо всех сил стараясь не смотреть на папку на столе.
Мисс Геката вздохнула:
– Полагаю, я могла бы попробовать разные методы лечения и посмотреть, что сработает. Можно начать с… электрошоковой терапии. С нее всегда хорошо начинать. Еще можно акупунктуру, но для этого мне понадобятся иглы побольше. И, думаю, можно попробовать лоботомию: она решает самые разные проблемы.
С каждым новым «методом лечения» она явно все больше оживлялась. А когда дошла до лоботомии, чуть ли не захлопала в ладоши от восторга.
Мне нужно было увидеть, что в той папке, и при этом сделать так, чтобы ни одна из этих ужасных процедур мне не досталась.
– Все это звучит очень дорого, – сказала я.
Геката резко втянула воздух.
Помните те самые плохие слова, о которых я говорила раньше? Так вот, было одно слово, которое весь персонал в приюте «Любовь и забота» считал самым страшным на свете, – слово на «д». Дорого.
Приют «Любовь и забота» получал определенную сумму денег на каждого ребенка. Эти деньги должны были идти на то, чтобы заботиться о нас. Но если на нас тратить меньше, их можно было пустить на что-нибудь другое – например, на хороший телевизор для миссис Миллер, или новенькие щипцы для Медсестры, или шикарную машину для управляющего. Так что самое важное было избегать всего дорогого.
– Я очень ценю все, что вы хотите для меня сделать, – сказала я. – Но, может быть, вам стоит сначала уточнить у управляющего. На всякий случай.
Геката поджала губы.
– Пожалуй, ты права. Я слишком добрая себе же во вред. Пойду получу одобрение управляющего. В конце концов, твое здоровье для нас очень важно.
– Ага, – я энергично закивала.
– Ничего. Не. Трогай. – С каждым словом мисс Геката грозила мне своим костлявым пальцем.
Потом вышла из кабинета. Я услышала щелчок замка. Она заперла меня внутри. Я жадно бросилась к папке и раскрыла ее. Первые несколько страниц были бланками, заполненными аккуратным почерком. Я бегло просмотрела их и поняла, что это формы, которые управляющий заполнял, чтобы получать за меня ежемесячные выплаты.
Я перелистнула страницы. Нашла другие бланки, пожелтевшие, из тех приютов, где жила раньше. И наконец – лист с заголовком: «Хлоя Мэддокс – дело № 305498».
На странице было – строчка за строчкой – всё обо мне.
И каждая до единой была замазана черным маркером.
Кто-то прошелся по моему делу и стер мою историю.
Я перевернула страницу и увидела еще один лист с новыми замазанными строчками. Перевернула следующий – третий. Потом четвертый. Пятый.
Страниц было так много, все обо мне, и все замазаны.
Почему-то кто-то написал обо мне целую кучу всего. А потом, по какой-то другой загадочной причине, решил все это закрасить.
Двенадцать страниц. Все замазаны. Я чуть не расплакалась от досады. Но тут заметила, что две последние страницы слиплись. Я осторожно разделила их.
Тот, кто замазывал все остальное, наверное, не заметил, что эти два листа слиплись. Поэтому последний так и не закрасили. На нем было всего несколько строк, написанных округлым аккуратным почерком.
…Нужно связаться с ближайшим родственником Хлои Мэддокс. Возможно, они все-таки решат удочерить ее. Приют «Счастливый клоун» не приспособлен для девочки вроде Хлои. Мы берем на попечение только человеческих детей, и я не уверена, что нам вообще законно позволено брать на попечение кого-то другого. Я посоветуюсь с нашим юристом. В любом случае пока она останется в нашем приюте – по крайней мере еще на несколько дней, пока вопрос не прояснится.
И всё.
Я уставилась на эту страницу и перечитывала эти строки снова и снова, пытаясь понять, что они значат. По ним выходило, будто я не… человек. Но, конечно, я была человеком. То есть, а какой еще мог быть вариант? Наверное, это какая-то странная ошибка в написании, или просто чудная фраза, которой я не знала.
Но, помимо этого, там было сказано, что у меня есть родственник. У меня есть семья. Где-то. Кто-то, кто связан со мной родством и может меня удочерить.
На страницу что-то капнуло. Капля воды. Нет, слеза. Я плакала.
Я перевернула лист, но это была последняя страница. Я уже почти закрыла папку, как вдруг заметила сзади маленький клапан, вроде кармашка. Заглянула внутрь и увидела там что-то. Фотографию. Я вытащила ее и внимательно посмотрела.
На ней были женщина и маленькая девочка. Обе улыбались в камеру. Обе рыжие.
Женщина была моей мамой, Элли Мэддокс. А маленькая девочка, наверное, я.
Позади меня щелкнул замок. Я поспешно сунула фотографию в карман и закрыла папку как раз в тот момент, когда открылась дверь. Когда мисс Геката вошла в кабинет, я уже сидела на стуле, крутила большими пальцами и с самым невинным видом смотрела в потолок.
– Ну, – недовольно фыркнула она. – С прискорбием сообщаю, что на лоботомию, акупунктуру и даже электрошоковую терапию у нас нет бюджета. Крайне разочаровывающе. И я по-прежнему не знаю, что с тобой не так. Полагаю, придется делать анализы крови. Может, проверить костный мозг. Я не успокоюсь, пока не выясню, что вызывает эту дымную икоту.
– Кажется, я знаю, – сказала я.
Она скрестила руки на груди.
– Правда?
– Простите, надо было сказать раньше. Я… э-э… проглотила сигареты. – Я выдумала это на ходу, вспомнив, что раньше предположила Кэти.
– Ты что?!
– Я нашла пачку сигарет. И подумала, что это вроде конфет. Ну… и съела их, – сказала я, встретившись с ней взглядом и изо всех сил стараясь выглядеть виноватой.
– Ты… съела… сигареты?
– Шесть штук, – я нахмурилась. – Они были невкусные.
– Еще бы, глупая девчонка! Сигареты не едят. – Она покачала головой, будто не веря услышанному. – Ну… пожалуй, это может все объяснить. Сигареты дают дым. Значит, какая-то химия у тебя в желудке, должно быть, подожгла их изнутри, и дым вышел наружу.
– Логично, – с воодушевлением согласилась я. – Но хорошая новость в том, что икота прошла, и теперь мы знаем, что случилось, так что ничего делать не нужно. Обещаю, я больше никогда не буду есть сигареты.
Я поднялась со стула.
– Не так быстро!
Я застыла, сердце заколотилось. Ну конечно: Медсестра раскусила мою ложь, такую нелепую…
– Поедание сигарет может привести к серьезным проблемам со здоровьем. Нужно убедиться, что ты не заболеешь. – Она выдвинула ящик стола и достала свою единственную длинную иглу. И ухмыльнулась мне, оскалив зубы, как бешеный волк. – Большой укол витаминов – и дело в шляпе.