Одно время на нашей подстанции существовала ночная бригада с неудобным графиком 22/10. Летняя ночь быстро сменилась свежим утром, немного облегчая наше состояние.
– Тридцать семь лет, кровотечение из половых путей. – Коля открыл окошко, разделяющее кабину и салон старого «мерседеса». Тогда я еще не знала, что ровно через четыре месяца в это самое окно я буду отчетливо видеть несущийся на нас со встречки белый «порше».
– Как самочувствие, полусуточное существо? – спросил коллега, набирая код домофона. На подстанции ни для кого не секрет, что годы военной службы сделали меня жаворонком, и ночная работа, мягко говоря, не приносит птице удовольствия. Большинство смен в моем графике с легкой руки старшего фельдшера полусуточно-дневные.
– Неплохо, Коль, ведь уже утро. Это я ночью ничего не соображаю, ты же знаешь.
На восьмом этаже, вероятно, у съемной квартиры, в дверях толпились испуганные таджички.
– Надо дэвушке помочь, пожалуйста, в больницу надо. – Ой, как скорая не любит, когда так говорят. Или: «У меня аппендицит/инфаркт/инсульт». Или: «Я умираю». Такие заявления со стороны больных, а зачастую и вовсе не имеющих отношения к делу людей, будто не оставляют нам вариантов для клинического мышления и принятия решений. Словно нас вызывают как такси. Мы с Колей недовольно переглянулись.
– Не волнуйтесь, сейчас посмотрим и решим, – смиренно выдохнула я, глядя на, похоже, единственную русскоговорящую из женщин. В комнате на полу в приличной по размеру липкой луже крови среди нескольких пропитанных простыней сидела еще одна гостья из Средней Азии.
– Не обманули, – буркнул под нос Николай.
– И правда, в больницу надо. Кровь теряет, – не поворачиваясь к вызывающей, громко сказала я. – Как все было, рассказывайте. – Быстрым движением я надела на руку больной манжету для измерения давления – 105/60.
– Сносно, – обрадовался Коля, надевая на палец страдалице пульсоксиметр. Сатурация представлялась радостным числом 99. Пульс выдавал значение 100. Женщина не была бледной, но явно волновалась, стыдливо елозя в яркой, пахнущей железом жидкости.
– Так что, собственно, случилось? Давайте с самого начала и побыстрее, пожалуйста, – переспросила я, доставая зеленый кубитальный катетер. Состояние больной было вполне компенсированным, но кровить продолжало и стоило подстраховаться. По сути, здесь можно было ставить сразу два катетера в разные вены. Не обязательно. Вечно спокойный внутренний навигатор неспешно выдавал сигнал.
– Она вчэра замуж вышла.
– Поздравляю! – улыбнулась я. – Видать, хорошо отметили.
– У нее это был пэрвый раз, пэрвый муж, понимаэте?
– Вы хотите сказать, что это он ее так отделал? – Я ужаснулась, а обе женщины кивнули.
– Во дела. Ну да ладно. Собирайте ее. Быстренько поменяйте белье, и нужна чистая прокладка с максимальной вместимостью. Хорошо? – Гражданки Таджикистана засуетились. Я ввела в катетер транексамовую кислоту[53]. Это был именно тот случай, когда нужно делать 1000 миллиграммов, согласно алгоритмам. Обычно по факту мы вводим 500 и даже 250, поскольку многие плохо переносят этот препарат, обладающий, кстати, достойной эффективностью.
– Первый день последних месячных? – Пока ответственный по бригаде собирал анамнез, я решила максимально быстро влить в красавицу баночку физраствора. Следующая полагалась ей в машине. Сумка была собрана одновременно с необходимой информацией и последней каплей «воды», ушедшей в сосудистое русло.
Отдел медэвакуации любезно предоставил нам место в 68-й больнице. Когда я служила и подрабатывала на 6-й подстанции, этот стационар называли «русское поле экспериментов». Впрочем, смею предположить, что для нашей невесты это было гораздо лучше, чем самая престижная клиника ее родного государства.
Группа поддержки в хиджабах, гогоча, сопроводила суженую к машине. Единственную русскоговорящую мы взяли с собой. До сих пор больная общалась с нами только с помощью неказистого перевода или кивала, думаю, не всегда понимая наши вопросы.
– Вот придурок… – не удержалась я от комментариев, уложив женщину на носилки и наладив инфузию следующей банки физы[54].
– Нэт. Нэ придурок, – грустно улыбнулась невеста, глядя на меня. – Долбооб! Спасыбо тэбэ, сэстра.
Доехали с ветерком. Передали стабильную. Долго смеялись с Колей, когда я рассказала, как отчаянно таджичка ругалась русским матом.
– А вы на какой этаж? – женщина глубоко средних лет прищурилась, прошмыгнув за нами в подъезд.
– Военная тайна, – улыбнулась я и позвонила в квартиру. Вызывали на первый.
Дверь открыл пожилой мужчина с ходунками.
– Здравствуйте, проходите. Жене́ нездоровится.
– Добрый вечер, сейчас посмотрим. – По коридору мы зашли в довольно светлую комнату. На диване сидела крупная улыбчивая женщина. Дисплей внешнего (служебного) навигатора в графе возраст показывал: «76 лет». Выглядела же она значительно моложе.
– Девчонки, живот беспокоит. Целый день терплю. А тут еще и температура поднялась. Вы уж простите, что вызвала.
– Покажите, пожалуйста, одним пальцем, в каком месте болит.
– Да вот внизу везде, – указательный маятниковым движением рисовал полукруг значительно ниже пупка, над лоном.
– Ага… А как мочитесь? Заметили что-то необычное?
– Бегаю без конца. Но не всегда с результатом. И запах какой-то неприятный появился. Прошу прощения за такую подробность, я сама медработник.
– О, коллега, тогда вы наверняка понимаете, что нам бы не помешало мочу посмотреть. Есть у вас баночка?
– Попробую сейчас. – Крепкие ноги, немного колесом, выдвинулись «на дело».
– Ну вот, смотрите, сколько смогла, – Маргарита Александровна, так звали женщину, согласно данным вызова, презентовала нам свою темную мутную жидкость.
– Похоже на цистит. Могли где-то застудиться?
– Да… Часто сплю с открытым окном, а недавно еще сидела долго на лавочке с соседкой. Сейчас такая обманчивая погода.
– Точно, – я обрадовалась. Люблю, когда все понятно.
– А поясница не болит? – Пока больная отрицательно кивала, Нина проверила симптом Пастернацкого[55] и посмотрела живот.
– У вас вроде сахарный диабет, если верить электронной карте?
– Да, второго типа. Принимаю метформин. И еще амлодипин от давления. Больше ничего хронического пока не нашли. О-о-ой, что-то живот прямо режет.
Привычным движением я открыла на телефоне подсказку с алгоритмами. При наличии у больного сахарного диабета необходимо предлагать госпитализацию.
– Нинок, давай тогда спазмалин[56] внутривенно уколем. – Коллега уже достала шприц «двадцатку». – У вас же нет аллергии на лекарства? – я посмотрела на женщину и вновь поразилась: она была крепкой и в то же время неимоверно женственной. «Женственность – это жертвенность. И ничего больше», – сказал кто-то из святых. А я бы добавила: «Радостная». Не с постным выражением лица или истерикой. А тихая, осознанная и абсолютно добровольная. Радостная жертвенность. Если бы я была художником и меня попросили бы написать картины самых женственных в четырех поколениях, я без сомнения взяла бы Маргариту Александровну моделью.
– Не было вроде, – ответ призывал вернуться в физический мир. – Скажите, а без больницы можно обойтись?
– Смотрите, больным с сахарным диабетом мы обязаны предлагать поехать с нами. Но если вы будете исправно принимать лекарства, пить больше жидкости и соблюдать личную гигиену, можно лечиться дома.
– А что принимать, фурагин?
– Вы знаете, я уважаю именно этот препарат. Но в последнее время урологи монурал в основном назначают.
– У меня, кажется, есть и то и другое. – Нина уже сделала инъекцию и погрузила иглу-бабочку в контейнер с дезраствором. Больная потянулась на полку за коробкой с лекарствами. – Спасибо огромное за укол, значительно легче стало.
– Замечательно. Слава Богу! – Я знала, что облегчение ее состояния – не только наша заслуга, и благодарила. – Вы только, пожалуйста, все же с урологом проконсультируйтесь.
– Записана на завтра.
– Вы просто молодец. Кстати, вы медработник какого профиля?
– Акушерка. Тридцать лет в роддоме в Ставрополе проработала.
– Оно и видно. Руки у вас точно акушерские, – я не лукавила.
– Да… Жалко, что сейчас здоровья нет работать. Знаете, девочки, я вам так завидую. У вас необыкновенная работа.
– Эх-х-х, – я опустила глаза. – Согласна. Трудная, сложная, грязная порой, но действительно необыкновенная. Знаете, вы первый человек, который сказал, что завидует нам. – Втроем мы от души рассмеялись.
– На самом деле, мне поговорить с вами важнее всего было. Поэтому решилась вызвать. – Старая акушерка смущенно опустила в пол глаза.
Пока мы ехали на вызов, через навигатор я зашла в ЕМИАС Маргариты Александровны. В ее электронной карте не значилось ни одного вызова скорой. То есть «постоянной клиенткой» она не была. Похоже, человеку и правда был важен наш визит.
– Не переживайте, пожалуйста. Поговорить и успокоить – это огромная составляющая нашей работы, если не самая главная. Так что все хорошо. С вами приятно познакомиться. Будьте здоровы. – Я успела схватиться за медицинскую укладку раньше, чем Нина, – и она недовольно закатила глаза. Война за ящик – это та прекрасная борьба, которая говорит о том, что у каждого члена бригады есть совесть. Голос Бога, который призывает «взять на себя», облегчив ношу ближнего. По негласному правилу скоропомощников, второй номер несет сумку на вызов (вместо груза ответственности, которым переполнен первый). В машину после вызова – наоборот. И все же приятно повоевать за ящик. Когда второй номер не хочет с ним расставаться, это значит, что он поддерживает первого и хочет облегчить его работу.
– Девочки, конфетки возьмите, – больная догнала нас на пороге.
– Спасибо. А вы, пожалуйста, всегда так улыбайтесь, вам идет.