Когда на родине Германа сменилась власть, он не уехал – он находился на гастролях в заокеанской стране и после их окончания там остался, поэтому эмигрантом себя не считал. Не делал заявлений, не соглашался на интервью, не подписывал новых контрактов. Снял дом неподалеку от большого и шумного города и стал жить уединенно. Целыми сутками слушал радио, читал газеты, наблюдал издалека, как меняется его страна.
Новая власть заявляла, что ставит своей главной задачей устранение той несправедливости, какая унижала народ все эти годы – после проигрыша последней войны; что вернет исконные территории, прекратит издевательства над соплеменниками в соседних странах, покончит с внутренними врагами…
Все это говорилось и раньше, но тогда говорилось маргиналами, их мало кто слушал, их слова не воспринимали всерьез. И вот маргиналы пришли к власти, стали руководителями государства. Они заняли кабинеты в министерствах, все больше кресел в парламенте (а через неполный год и все кресла), активно правили конституцию, уголовный кодекс.
Недавние маргиналы укрепились, завели, словно часовой механизм, народ на борьбу. И сначала победили внутренних врагов, а потом стали готовиться победить внешних. Оказалось, что чуть ли не весь мир их страну ненавидит и хочет уничтожить.
Совсем недавно, уже и при новой власти, сюда ехали туристы, заключались все новые торговые договоры, открывались представительства иностранных фирм, строились магазины, фабрики международных компаний. Прошли Олимпийские игры. Но, как объяснили политические журналисты, это зарубежное дружелюбие было обманом – таким коварным образом внешние враги хотели задушить их родину в якобы дружеских объятиях, лишить народ идентичности, завладеть ресурсами…
Сотни и сотни таких выступлений услышал, сотни и сотни таких статей прочитал Герман за несколько лет между приходом новой власти и объявлением о решающей битве с внешними врагами.
Порой он готов был поверить, что в статьях и выступлениях есть доля правды, но вспоминал свою жизнь на родине и не видел почти ничего из того, в чем и его в том числе убеждают.
Да, двадцать лет назад страну постигло несчастье – она развалилась на части, вскоре собралась снова, правда, не вся – часть земель оказались в составе соседних стран. Но развал произошел из-за того, что его родина решила захватить соседей, подчинить, навязать свои порядки. После четырех лет кровопролитной войны проиграла, долго содрогалась в муках голода и безработицы.
И вот, оправившись, решила повторить попытку. Вернее, совершить большее: превратить соседей на востоке, юге, западе, севере в части себя, а народы, их населяющие, ассимилировать…
С родины Германа эмиграция на протяжении некоторого времени приветствовалась – пусть несогласные уезжают, не мешают нам создавать свое государство, свою культуру, свою экономику. Но вскоре, видимо, там увидели, что уезжают по большей части люди образованные, талантливые – ученые, писатели, актеры, архитекторы, режиссеры, врачи, преподаватели. Поняли: полезней таких держать в тюрьмах, отправлять на принудительные работы, чем выпускать, делая из внутреннего врага помощника внешнему.
Некоторым удавалось вырваться, и они рассказывали миру о марширующих по городам активистах-громилах, о дивизиях, ждущих команды ринуться в бой, о тысячах танков, самолетов, орудий, о сверхновом оружии, которое никто из них не видел, но которое наверняка есть и способно сжечь, испепелить огромные пространства. И еще – о невообразимом единодушии оставшихся там; каждый следующий вырвавшийся обязательно об этом говорил, с недоумением и возмущением.
У родины Германа появились союзники – несколько таких же государств, чувствующих себя обделенными, оскорбленными.
И Герман, и, кажется, все остальные люди на планете, кроме, может быть, амазонских племен и тибетских отшельников, были уверены: вот-вот начнется война. Новая большая война. Ни одна страна не останется в стороне – будет участвовать если не отправляя на поля сражений своих сыновей, то поставляя технику, горючее, продовольствие одной из сторон. Суда и поезда станут взрывать диверсанты, диверсантов станут ловить, диверсантам будут помогать. И все равно польется кровь за тысячи километров от эпицентра войны.
Война все не начиналась. Родина Германа, угрожая, потряхивая оружием, но пока мирно или очень малой кровью, забирала себе те земли, что были у нее отторгнуты по итогам прошлой войны. К этому относились, в общем-то, с пониманием – населены-то те земли в основном народом страны, требующей возвращения, а остальные пусть или переселяются на свои исторические территории, или остаются, смирившись с обстоятельствами.
Да, относились с пониманием даже власти тех стран, от которых эти земли отторгали, – что ж, историческая справедливость. И подписывали соглашения, договоры… Но за пониманием прятали страх: если не отдадим добровольно, заберут силой, могут все проглотить, всю их страну целиком.
Появилась надежда: может быть, так и закончится, мирно. Вот восстановят эту самую, в их понимании, справедливость и успокоятся. Казалось, все к этому шло.
И когда министр народного просвещения родной Герману страны пригласил его вернуться, гарантируя не просто безопасность, а свободу творчества, Герман всерьез задумался. Может, действительно?.. Тем более министр писал: «Мы знаем, что не все делаем абсолютно правильно, что совершаем ошибки, но указывать на эти ошибки и нам, руководству государства, и народу должны по-настоящему талантливые люди, к каковым вы, без сомнения, относитесь. Наша общая родина нуждается в вас».
До прихода новой власти Герман был популярнейшим актером. И театральным, и кино. Сам писал пьесы, сценарии, много гастролировал. Последние гастроли по другому континенту совпали с переменами в его стране. И теперь он седьмой год жил уединенно, не решаясь ни вернуться, ни стать здесь своим.
Скорее всего, он бы вернулся. Без родины было тяжело.
Да, постепенно, медленно, но с каждым днем все тверже и тверже Герман утверждался в решении возвращаться. Может быть, не получится издавать пьесы, ставить и играть то, что считает нужным и важным, – ладно, будет просто жить в родовом доме, вернется к фамильной работе – разведению овец. Дед и отец его этому научили.
И когда он уже был готов, даже заказал мастеру соорудить контейнеры для перевозки картин, приобретенных за годы жизни здесь, вспыхнула большая война.
Впрочем, объявления войны, как это делалось раньше, не произошло – просто войска его родной страны пересекли границу страны соседней и стали захватывать города, деревни, хутора; в первые же часы боевых действий погибшие мирные граждане соседней страны стали исчисляться сотнями. Через два дня глава родного Герману государства заявил, что соседнее государство – историческая нелепость, а министр народного просвещения добавил, что и язык у соседнего народа уродливый, искусственный, оскорбляющий слух любого культурного европейца.
За «историческую нелепость» заступились союзные ей державы. Они поступили честно, но эта честность похоронила надежды на то, что это очередной локальный конфликт, – объявили войну родине Германа.
В ответ прозвучало: «Пришло время решающей битвы!» И началась долгая, кровопролитная, ожесточенная война.
Родина Германа кидалась то влево, то вправо, на север, на юг. Бомбила города, морила пленных, жестоко карала любое сопротивление гражданских. Новости о военных преступлениях шли одна за другой.
Нейтралитет соблюдать становилось все труднее – отовсюду слышались призывы сделать выбор. Многие соотечественники Германа, оказавшиеся за границей, стали выступать с заявлениями: нужно свергнуть установившийся режим, а для этого придется побеждать в войне. Сил внутри страны, способных осуществить свержение, – нет. Нация монолитна, крепка и опасна для человечества. Цель одна – вынудить ее капитулировать.
Герман был в числе последних известных людей, кто присоединился к этому хору. Зато стал действовать ярко, громко, заметно. Выступал перед войсками, воюющими с войсками его родины, публиковал статьи, писал пьесы, ставил спектакли, в которых показывал, какое чудовище создали пришедшие к власти в его родной стране всего-то меньше десяти лет назад.
Власть продержалась чуть больше двенадцати. Война была проиграна, одни вожди покончили с собой, других повесили. Страну наводнили оккупационные войска. Почти треть территории присоединили к себе соседи. Страна стала еще меньше той, что была после прошлой войны.
Новое поражение и небывалое унижение, клеймо нации-монстра, которого одолели чуть ли не всем миром. Таков был итог.