Елена Логунова
Телефон звонит, когда я уже вытаскиваю с заднего сиденья пакеты. Для этого мне приходится наполовину занырнуть в салон: я маленького роста, поэтому руки у меня короткие.
– Рита, сколько можно возиться? – Лара, она еще за рулем, оглядывается на меня и фыркает. – Ты что, разместила пакеты по цветовому спектру? Это уже профессиональная деформация!
Я смущенно краснею. Лара права, я уложила разноцветные пакеты, приговаривая про себя: «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан», но сделала это не нарочно, а по привычке.
Я работаю воспитателем в детском саду и, помимо прочего, учу малышей различать цвета, используя игры, визуальный материал, систематическое повторение и закрепление. Даже формочки в песочнице машинально раскладываю по цветам.
– Лучше ответь на звонок, – советует Лара. – Кто там у тебя?
«Там» – в телефоне – у меня не бывает никого, кроме мошенников, рекламных агентов, мам моих воспитанников и иногда директрисы нашего сада. Но все они обычно не жаждут общаться со мной в выходные, а сегодня как раз суббота.
– Ну? – Лара поторапливает меня.
Она хочет поскорее подняться в дом, чтобы приступить к разбору покупок и к примерке обновок – начать второй акт Марлезонского балета. Первый был в магазине «Матушка Зима», где мы долго, очень, ооочень дооолго выбирали мне новый пуховик.
Я хотела немаркий, неброский, но стильный – что-то вроде маленького черного платья Шанель, но в категории верхней одежды. Увы, производители элегантных пуховиков упорно не видят в числе своих клиентов меня, девушку не модельного роста 140 сантиметров. Мне предлагаются исключительно детские курточки веселеньких расцветок, и Лара заставила меня примерить с десяток таких, поскольку вдруг вознамерилась купить по случаю подарок своей девятилетней дочке, а та как раз догнала меня по габаритам.
Из «Матушки Зимы» мы вышли с тремя большими пакетами (Лара и себя приодела), а потом еще прошлись по галерее, подбирая к верхней одежде шапки, шарфы и перчатки. Набравшийся в итоге богатый визуальный материал в виде разноцветных пакетов не мог не спровоцировать меня на декламацию стишка про охотника и фазана.
– Кто там? Что там? Ответь же! – требует Лара, и я принимаю вызов с незнакомого номера, сразу включая громкую связь, чтобы любопытная подруга тоже слышала, кто там и что.
– Маргарита Львовна, вы забыли забрать свой подарок! – сообщает сладкий, как у мифической Сирены, женский голос.
Где-то я его уже слышала…
– Ритка! Ты что! – Лара, мигом всполошившись, крутит пальцем у виска.
– Какой еще подарок? – Я отворачиваюсь от подруги, которая богатой жестикуляцией и выразительной мимикой показывает свое отношение к моей забывчивости.
– Вы стали нашим десятитысячным клиентом, вам положен ценный приз, – отвечает Сирена в телефоне.
– Где вы нашли столько клиентов в нашем Глухове? – озадаченно бормочу я, попутно соображая, что теперь делать.
Отказаться от приза, тем более – ценного, мне не позволят Лара и моя собственная безымянная жаба. А возвращаться в торговый центр откровенно не хочется: я уже настроилась на тихий вечер с телевизором. Другой-то компании у меня нет, если не считать Лары, которая мне и подруга, и соседка – наши квартиры расположены на одной лестничной площадке, – и даже коллега: она работает логопедом в том же детском саду.
– Маргарита Львовна, мы можем отправить вам подарок курьером, – искушает меня Сирена. – Скажите только адрес для доставки.
Адреса моего в «Матушке Зиме» не знают. Пару часов назад, оформляя скидочную карточку при покупке своего нового пуховика, я сообщила продавщице на кассе только ФИО и телефон, этого было достаточно.
– Улица Пушкина, сорок восемь, двенадцать! – Лара суется к трубке и отвечает за меня, называя при этом номер своей квартиры, а не моей.
Зная Лару, этому не стоит удивляться. Ее любознательность, предприимчивость и пионерская готовность оказаться в любой бочке затычкой по десятибалльной шкале тянут примерно на двенадцать.
– Доставка будет с восемнадцати до двадцати часов, вас устроит? – интересуется Сирена в телефоне.
– Вполне, – отвечает Лара, выхватив у меня мобильник, после чего сама заканчивает разговор и возвращает мне замолкший аппарат: – Ну? Сколько мы еще будем торчать тут, как две сосны на пригорке?
За сосну могла бы сойти сама Лара, я рядом с ней – максимум карликовая полярная березка, но говорить об том нет смысла, поскольку вопрос был риторический.
Наши с Ларой разговоры по большей части так и выглядят: это монологи подруги, которая сама решает все за нас обеих. Обычно мой вклад в искусство беседы – редкие реплики, которых Лара не слышит, если того не хочет. А не хочет она этого всегда, когда я с ней не согласна.
Мы разбираем пакеты – где чьи – и идем домой, но через час Лара стучит в мою дверь, командует:
– Крошка моя, за мной! – и тащит к себе.
Мои наручные часы в этот момент показывают 17:45.
Минут двадцать мы сидим на диванчике в кухне подруги, дожидаясь доставщика, и все это время Лара без устали строит версии, что за подарок тот привезет.
Ей представляется, что он будет шикарный и дорогой, лучше всего – норковая шуба в пол. Роскошный новогодний подарок! Нереалистичность этой фантазии подругу не смущает, но заранее огорчает понимание того, что существенная разница в наших с ней размерах не позволит ей покрасоваться в моих мехах. Я утешаю ее, заодно понижая планку ожиданий:
– Может, просто муфта или горжетка, а они безразмерные.
В дверь звонят в начале шестого.
В нашей «хрущевской» пятиэтажке нет ни кодовых замков, ни домофонов, а двор открыт всем ветрам и курьерам, так что единственным препятствием на пути посторонних граждан являются бдительные бабки на лавочке у подъезда. Мы с Ларой единодушно считаем их вопиющим анахронизмом и позорным символом махровой провинциальности, а сами бабки мнят себя чем-то средним между полицией нравов и богатырской заставой, поэтому некоторым людям приходится прорываться сквозь заслон из любопытных пенсионерок.
В прошлом месяце, когда у Лары потекла труба, они с полчаса держали в плену вызванного подругой сантехника, беспощадно пытая его на предмет состояния водопроводной и канализационной системы всего нашего дома. Ларе пришлось спускаться и освобождать своего мастера с боем. Но наш курьер бабок, похоже, не заинтересовал, такие коробейники в голубых плащах им уже примелькались.
– Маргарита Львовна? – спрашивает доставщик из-за двери в ответ на Ларино ритуальное «Кто там?».
– Здесь! – отвечаю я, вскидывая руку, как детсадовец на перекличке, а подруга уже отпирает замки.
Доставщик – не мальчик, мужчина лет сорока, высокий, крепкий. Лысый. Он входит и внимательно осматривает прихожую и нас в ней. Упирается взглядом в Лару:
– А вы кто?
Уже в этот момент нам стоит насторожиться (как же он угадал, кто из нас Маргарита Львовна?), но мы слишком заняты мыслями об обещанном подарке, и я легкомысленно отвечаю:
– Лариса моя подруга.
Сама Лара уже тянется к коробу за спиной курьера:
– Давайте, что там у вас!
А у него, совершенно неожиданно, пистолет! И не где-то там, а в руке, направленной на нас!
Вот это сюрприз! Ничего себе подарочек!
– Еще кто-то в доме есть? – спрашивает Лысый, выразительным жестом – пистолет слегка виляет в его руке – загоняя нас с подругой из прихожей в кухню.
Только там горит свет, во всех остальных помещениях Лариной двушки темно и тихо.
– Что происходит? – спрашивает меня подруга, пока мы пятимся с поднятыми руками.
В ее голосе легко угадывается претензия: это же ко мне приехал курьер не с подарком, а с пистолетом.
А вот не надо было назначать местом встречи другую квартиру!
– Не знаю, – честно отвечаю я.
Неправильный курьер хмыкает, сбрасывает с плеч короб и скидывает голубой клеенчатый плащик. Под ним тонкая черная ветровка и такие же брюки.
– Сели, – командует он. – Ты – туда, а ты – сюда.
Лара хмурится: ей отведено место в углу дивана, а мне почетное – за столом. Лысый садится напротив меня, демонстративно кладет перед собой пистолет и предлагает:
– Поговорим по-хорошему.
Я часто киваю: да, да, исключительно по-хорошему, по-плохому не надо. Лара, едва опустившаяся на диванчик, снова подскакивает, как подброшенная пружиной:
– Тогда, может, чаю? Или кофе?
Мужик мотает головой: не надо. Ему и так жарко, даже лысина потеет.
В этом году коммунальщики безобразно затянули с началом отопительного сезона, батареи потеплели только в середине ноября, и наши боевые бабки, одолеваемые чувствительными к холоду артритом и ревматизмом, устроили такой скандал, что дело дошло до мэра. А у того как раз в декабре выборы, ему нельзя терять голоса избирателей, тем более такие громкие, как у наших бабок. Мэр нахлобучил коммунальщиков, и отопление нам включили на максимум, теперь в квартирах африканская жара.
– Или холодненького? Есть айран и газировка. – Лара жаждет проявить гостеприимство. – Тархун! Вкус детства!
Она распахивает холодильник и достает бутылку с зеленым лимонадом. В натопленной, как баня, кухне та моментально запотевает и выглядит очень соблазнительно. Даже я жадно сглатываю. Лысый косится на бутылку, но заговаривает о другом.
– На кого работаешь? – спрашивает он меня.
Не могу ответить так сразу. Я бюджетник, значит, работаю на государство, но это прозвучит слишком пафосно.
– На Мамлюкова? – предполагает Лысый.
Мамлюков – это и есть наш мэр, он местная власть, значит, можно сказать, что работаю на него. Я с благодарностью принимаю подсказку и киваю, но уточняю:
– Не совсем, – и показываю пальцем в потолок.
Мол, мой работодатель повыше сидит.
– Да ну? – щурится Лысый.
– Ну да! – киваю я.
Министерство образования – оно же статуснее, чем городская мэрия, правильно?
Тем временем Лара с бутылкой перемещается к кухонной столешнице и развивает бурную деятельность: достает из шкафчика стаканы, спешно моет их, вытирает, наполняет тархуном, ставит перед нами. Один стакан гостю, второй – мне.
– Мамлюков не заплатит больше, – говорит мне Лысый и берет стакан. Я делаю то же самое.
Стакан с тархуном приятно холодит ладонь, я подношу его к губам и жадно пью – не могу остановиться. Лысый тоже делает большой глоток, вдруг зажмуривается и замирает, как памятник самому себе.
– Эй, что с вами? – пугаюсь я.
– Дедов похмелин, – коротко отвечает Лара и снова кидается к столешнице и обратно.
Похмелин – изобретение ее покойного дедушки, самодельные капли, о составе которых я знаю только одно: он включает нашатырь. Половины чайной ложки похмелина на стакан воды достаточно, чтобы пережить совершенно незабываемые ощущения. В голове будто шаровая молния взрывается – на несколько секунд ты слепнешь, глохнешь и забываешь, как дышать. Зато потом, когда очнешься, ощущаешь себя свежим и полным энергии, как новорожденная сверхновая.
Но Лара не позволяет гостю прочувствовать волшебное действие дедова снадобья в полном объеме. Оказывается, похмелин был только отвлекающим маневром!
Пока оглохший и ослепший Лысый хрипит, пуская слезы и сопли, подруга прямо сквозь ветровку вонзает ему в плечо иглу шприца и ловко удерживает мигом обмякшее тело, не позволяя упасть со стула.
– Что ты ему вколола? – Я пугаюсь еще больше.
– Тамаркину гадость. – Лара разжимает судорожно стиснутые пальцы Лысого, забирает стакан с остатками тархуна на похмелине.
«Вкус детства»! Не дай бог кому-то детство, у которого такой вкус!
– Откуда она у тебя? – Я спрашиваю про Тамаркину гадость.
Это мощный рецептурный препарат, действие которого мы с Ларой вынужденно испытали на себе каких-то три месяца назад[2].
– У Тамарки конфисковала. – Подруга экономит слова, ей не до разговоров, она занята делом. – Как знала, что в хозяйстве пригодится.
Лара сдергивает со стены прихватку, рукой в стеганой варежке берет со стола пистолет, засовывает его в карман ветровки Лысого. Прихваткой же машинально стирает пот с его голой головы, жалуется:
– А вот спиртного в доме нет, беда… У тебя есть что-нибудь?
– «Мартини Асти»…
– Тащи!
– Это же на Новый год!
– Рита! – Лара смотрит на меня сердито. – К тебе явился мужик с пистолетом. Опять! Ты понимаешь, что это значит?
– Нет, – отвечаю я, потому что и правда не понимаю.
В прошлый раз мужик с пистолетом явился ко мне потому, что я с подачи Лары очень неудачно зашла погулять в Даркнет, но с тех пор я туда и носа не совала.
– Это значит, что Новый год для нас может и не наступить, – заключает Лара, опуская все промежуточные рассуждения. – Беги за спиртным!
У меня есть ощущение, что чинный Марлезонский балет вошел в неконтролируемую стадию разнузданной кабацкой пляски, но ноги сами несут меня туда, куда велит Лара.
Через пару минут я возвращаюсь. В голове сумбур, на щеках румянец, в каждой руке – по бутылке. Лара с нескрываемой симпатией смотрит на «Мартини Асти», но тянется к не снабженной этикеткой стеклянной фляжке с желтой жидкостью:
– Это что?
– Алоэ на спирту. – Я отдаю ей фляжку и предупреждаю: – Пить невозможно – жутко горькое, это наше фамильное средство для роста волос…
Не только у ее дедушки были свои авторские рецепты – у моей бабушки тоже.
– Идеально! – Лара свинчивает крышку, капает на палец, пробует, кривится и льет невозможно горькую жижу на голову Лысому. Потом оттягивает ворот ветровки, щедро плещет бедолаге за шиворот и возвращает мне ополовиненную фляжку. – Мерси. Иди одевайся, мы уходим.
– Куда? – Я бросаю тоскливый взгляд за окно. Уже стемнело, посыпал мелкий снег. – И зачем? – Смотрю на Лысого. – Он же теперь сутки проспит.
– Ты соображаешь, что говоришь? – Лара стучит себя кулаком по лбу. – Он одет не по погоде, значит, приехал на машине. Возможно, не один. Будем дожидаться, пока другие мужики с пистолетами к нам поднимутся?
– Не будем, – сразу же соглашаюсь я, устрашенная обрисованной перспективой. – А его одного тут оставим?
– Не тут. – Лара делает «пуф», тщетно пытаясь сдуть с вспотевшего лба прилипший локон, и повторяет: – Иди одевайся, я сказала. У тебя пять минут. Я тоже пока соберусь.
Я не понимаю, почему мы так спешим.
Вообще ничего не понимаю!
Но, как обычно, подчиняюсь.
Ларе виднее. Она же на две головы выше меня.
Когда я возвращаюсь, одетая по-походному и с рюкзачком за плечами, Лара уже готова к выходу. Лысый тоже производит впечатление готового, причем окончательно, поскольку лежит на полу со сложенными на груди руками. Эта компактная форма наводит на мысли. Я вопросительно смотрю на Лару.
– Бери за ноги, – командует она. – Тащи к двери. Я ее открою, закрою и помогу тебе.
Конечная цель наших действий мне неясна, но промежуточные инструкции понятны, и я им послушно следую. Только на лестничной площадке спрашиваю:
– А дальше что?
Мы на четвертом этаже, Лысый тяжелый, а лифта в нашем доме нет, и мусоропровода тоже. Перспектива тащить тело по лестнице меня не прельщает: боюсь, получится шумно, это во-первых. Во-вторых, если Лысый отстучит своей головой, не защищенной даже волосяным покровом, по всем ступенькам (а их от нашей лестничной площадки до входной двери подъезда аж 63, я считала), не факт, что он когда-нибудь очнется.
– Дальше туда, – отвечает Лара и, закусив губу, с разворота вздергивает тело на лестничный марш, ведущий наверх.
– Мы собираемся сбросить его с крыши?! – шокируюсь я.
– С ума сошла? – Лара отпускает одно плечо Лысого, чтобы покрутить пальцем у виска, тело на ступеньках перекашивается и само ползет вниз. – Не придумывай ерунды, лучше помоги.
Я помогаю, мы затаскиваем Лысого на площадку между этажами – нашим и последним, пятым.
– Где его плащик? – Лара заботливо подстилает под тело клеенчатую голубую накидку доставщика. – Простудится еще…
– Не успеет. – Я смотрю на часы. – Через десять минут вечерний выпуск городских новостей, Игнатьевна с пятого этажа покинет свой пост во дворе…
– В том-то и дело! – Лара усаживает Лысого в углу, ставит ему на колени короб и отходит на шаг, оценивая общую картину.
Она могла бы называться «Курьер устал» или «Спи, мой доставщик, усни», но лирическому восприятию сильно мешает торчащая из кармана ветровки рукоятка пистолета. Я наклоняюсь, чтобы затолкать ее поглубже, но Лара хлопает меня по руке:
– Оставь, так и задумано!
Я отвлекаюсь на неожиданный и тревожный звук:
– А что это тут тикает?!
– Пугает, да? – Подруга издает довольный хмык. – Я положила ему за пазуху старый бабушкин будильник.
– А ты сегодня широко используешь наследие предков! – Я тоже хмыкаю, поскольку начинаю понимать Ларин план.
Если он удастся, Лысого без всякого нашего участия эвакуируют специально обученные люди. И, возможно, надолго лишат возможности приходить к мирным гражданам с пистолетом.
– Всё, уходим! – говорит подруга.
Мы быстро, но бесшумно спускаемся на первый этаж и еще немного ниже. Останавливаемся за дверью, ведущей в подвал, и ждем.
Не проходит и пары минут, как дверь подъезда открывается, впуская Аделаиду Игнатьевну с пятого этажа. Еще пять минут, пока бабка сонной мухой ползет вверх, мы прислушиваемся и шепотом переговариваемся. Я беспокоюсь, не хватит ли Игнатьевну кондратий, а Лара уверяет, что она у нас еще о-го-го, сама кого угодно уложит и упокоит.
Как обычно, Лара оказывается права. Вскоре сверху, усиленный подъездным эхом, доносится возбужденный голос Игнатьевны:
– Алло, полиция? На Пушкина, 48, в первом подъезде лежит посторонний мужик, воняет перегаром и тикает, а в кармане у него волына!
– Откуда только слово такое знает? – удивляется Лара. – «Волына»! А я думала, интеллигентная старушка, просто по характеру склочная грымза.
Я тоже заинтересована необычно образной речью Игнатьевны и с удовольствием послушала бы еще, но Лара уже переходит к следующему пункту программы.
– Идем. – Она бестрепетно влечет меня во мрак подземелья. – Не будем выходить из нашего подъезда, вдруг за ним следят.
Спотыкаясь и ушибаясь о разнообразный хлам, который в нарушение правил пожарной безопасности складируют в подвале жильцы нашего дома, мы под землей переходим из нашего первого подъезда в последний, пятый. Там Лара осторожно выглядывает во двор, используя в качестве перископа свою пудреницу с зеркальцем.
Предосторожность оказывается не напрасной.
– У бельевой площадки стоит чужая черная «бэха», рядом курит незнакомый дядька в черной ветровке, – Лара сообщает результаты своих наблюдений.
– Лысый? – зачем-то уточняю я.
– Не знаю, он в бейсболке. – Она смотрит в сомнении. – Думаешь, если у них черные спортивные костюмы – форма, то и лысая голова обязательна?
Вопрос интересный, но не суть важный. Меня больше заботит другое:
– И как мы выйдем, чтобы нас не увидели?
– За мной, моя крошка! – говорит на это Лара и, развернувшись, поднимается по ступенькам на первый этаж.
У шестьдесят второй квартиры нет электрического звонка, но есть ко всему привычная дверь, в которую Лара уверенно бьет кулаком.
– Чё надо? – Дверь приоткрывается, выпуская облако мощного аромата с отчетливыми нотками квашеной капусты, грязных носков и застарелого перегара.
– Киса, открывай! – велит Лара.
Киса – это Лёха Кислов, ее бывший одноклассник. Во взрослой жизни их пути далеко разошлись: Лара – логопед, а Лёха – наладчик станков, но оба весьма уважаемые специалисты. Поскольку Кислов работает не где-нибудь, а на ликеро-водочном заводе, у него есть доступ к разным тамошним полуфабрикатным и некондиционным продуктам. За пойлом, которое Киса с большой претензией называет «коньячный спирт» (и на котором, кстати, настояно мое алоэ), к нему ходит весь дом.
Киса гостеприимен: тем клиентам, которые не имеют возможности спокойно употреблять в местах своего проживания, он наливает у себя и при необходимости позволяет уходить «черным ходом» – через окно в кухне. Оно выходит на другую сторону дома, в густые кусты.
– А со своим ко мне нельзя! – Увидев торчащее из сумки Лары горлышко бутылки «Мартини Асти», Киса пытается протестовать, но подруга продавливает его внутрь и идет прямиком на кухню.
Там сидит мужичок, с виду – типичный затюканный подкаблучник. При нашем появлении он давится содержимым большой фаянсовой кружки – чем-то коричневым, но вряд ли чаем, – и подскакивает.
– Вольно, – бросает ему Лара и отдергивает занавеску.
Окно за ней открыто – у Кисы на первом этаже батареи шпарят еще сильнее, чем у нас на четвертом, а на подоконнике в постоянной боевой готовности обретается веревочная лесенка. Лара уверенно перекидывает ее за борт, бормочет: