Ариана
Лондон
В алой комнате царит полумрак.
Я стою на коленях полностью обнаженная. Грубая джутовая веревка стягивает меня сложным узором в традициях шибари3[2].Декоративная вязка, напоминающая корсет, плотно обхватывает корпус, подчеркивая каждый изгиб и переходя в жесткую конструкцию, которая фиксирует руки за спиной.
Слышу шаги. Спокойные, завораживающе размеренные. Они звучат оглушительно отчетливо в застывшей тишине. Давид не торопясь обходит меня по кругу. Я чувствую его тяжелый взгляд кожей. Затылком. Лопатками. Каждым оголенным нервом. Он молчит, затягивая паузу, рассматривает, оценивает, и в этом есть что-то невыносимо прекрасное.
— Ты выглядишь совершенно.
Его голос звучит у самого уха. По телу рассыпается дрожь. Она бежит по плечам, стекает по спине и тугим узлом стягивается под ребрами.
Гладкий кончик стека4[3]касается моего плеча. Он ползет в сторону, очерчивает линию шеи, замирает под подбородком и властно, но нежно приподнимает мое лицо.
— Смотри на меня.
Я подчиняюсь.
Это священная, неизменная часть нашего ритуала. Давид возвышается надо мной — пугающе спокойный, собранный, абсолютно уверенный. И я — добровольно отдающая ему власть. Над своим телом. Над волей. Над хаосом в моей голове.
Я никогда не думала, что именно в этом подчинении найду странный, мучительный способ дышать. Парадоксально, но находясь на коленях, связанная и лишенная права выбора, я становлюсь ближе к себе настоящей, чем где бы то ни было еще. Здесь не нужно держать лицо. Не нужно быть сильной, собранной, правильной. Здесь можно просто быть.
— Покорная девочка…
Плеть снова приходит в движение. Он проходит по волосам, задерживается у затылка и вызывает новую волну мурашек.
— Дыши глубже, — произносит Давид. — Ты слишком напряжена.
Закрываю глаза и делаю глубокий, неровный вдох. Стараюсь сосредоточиться на том, чему он учит меня снова и снова: принять первый импульс, идти навстречу боли, пропустить через себя острые ощущения. Полностью отпускаю внутренний контроль в плечах, спине и животе.
— Умница.
Он бережно проводит рукой по моей щеке, затем опускается ниже и задерживает пальцы в яремной впадине, где бешено бьется пульс. Давид слегка усиливает нажим, словно проверяет, насколько глубоко я уже погрузилась в это состояние, и заставляет меня балансировать на грани легкого удушья.
— Контроль, — тихо произносит он. — Где он?
— У тебя… — выдыхаю я.
Приняв мой ответ, Давид бесшумно обходит меня и останавливается за спиной.
Стек касается моей шеи и скользит вдоль позвоночника, мучительно нежно очерчивая каждый изгиб. Он проходит между лопаток, опускается ниже, и к тому моменту, когда достигает поясницы, мои бедра сами собой чуть раздвигаются, подчиняясь первобытному инстинкту.
— Ожидание изматывает сильнее, чем само действие, не так ли?
Я не произношу ни звука. Жду.
И вдруг слышу короткий резкий свист. Удар ложится точно по ягодице. Вспышка боли тут же пронизывает тело, высекая из горла хриплый стон. Я инстинктивно дергаюсь вперед, насколько позволяют веревки, но Давид запускает руку в мои волосы и удерживает меня. Делает это без грубости, но с такой властью, что мне остается только прожить это ощущение до конца.
— Прими это. Отдайся чувствам, — звучит короткий приказ.
Почти сразу за ним следует новый удар.
Он запрокидывает мою голову. Тянется к шее и нестерпимо кусает за нее, выталкивая меня за пределы реальности. В полную невесомость. А, когда разжимает зубы и успокаивающе облизывает саднящий след, меня утягивает вглубь. В сердцевину чувств, где уже невозможно солгать ни себе, ни ему.
— Ты все делаешь правильно, малышка…
Давид отпускает мои волосы и снова встает передо мной. Проводит стеком по груди, затевая натянутые нервные окончания, и замирает прямо у соска.
Я застываю, ловя ртом воздух в невыносимом предвкушении.
— Ждешь этого?
— Безумно... — шепчу я хрипло, с трудом узнавая собственный голос.
И в следующее мгновение удар приходится чуть выше ареолы. По телу прокатывается тяжелая, изматывающая истома, и я едва удерживаюсь в сознании. Но это ощущение быстро начинает трансформироваться. Из острой и нестерпимой рези она превращается в тягучую патоку, которая растекается по венам густым жаром. Наслаждение поднимается к горлу, отзывается в висках и, добравшись до головы, вытесняя все лишнее. Мысли гаснут одна за другой, уступая место чистому, оголенному чувству.
Так бывает только с ним. Только в его руках.
Давид смотрит на меня с мрачным торжеством.
— Я хочу, чтобы ты отдала мне все, что у тебя осталось. Готова?
И следом я получаю еще один удар.
— Да… — глотая воздух, роняю я. — Готова.
На его губах появляется улыбка.
— Я еще никогда не видел, чтобы ломались так красиво.
Я упрямо выдерживаю его взгляд. Между нами повисает пауза, в которой я слышу только собственный сбившийся пульс.
Давид откладывает плеть в сторону.
— Теперь пойдем глубже, — произносит он с интригой и исчезает у меня за спиной.
Я повисаю в этом мучительном ожидании. Слышу легкий шорох, его движения, какие-то неясные звуки. Пытаюсь угадать, что он задумал, воображение подбрасывает одно предположение за другим. Однако ни за одно из них я не могу зацепиться.
По ощущениям, Давид возвращается спустя целую вечность. Подходит ко мне сзади и завязывает мне глаза шелковой лентой.
— Когда зрение исчезает, остальные органы чувств обостряются, — его голос теперь звучит иначе: будто доносится сразу отовсюду и ниоткуда. — Теперь ты будешь ощущать все в десятки раз острее.
И он прав. Его аромат заполняет комнату. Растворяется в воздухе. Проникает в каждую клетку. В меня…
Давид подхватывает меня на руки и прижимает к себе так, словно я — нечто хрупкое и бесконечно ценное. Несет меня через комнату и укладывает на прохладную простыню. Слегка ослабляет натяжение веревок на моих запястьях, устраивая меня поудобнее, и отступает назад.
— Ты веришь мне? — проверяет он.
— Сейчас — больше, чем себе.
— Помнишь стоп-слово?
— Да. «Эскиз».
— Не забывай про него.
Я слышу, как он берет что-то со столика у изголовья. Подходит ближе. Мгновение — и ключицу обжигает первая капля расплавленного воска. Жалящая, резкая боль пронзает кожу и расходится огненными кругами от точки контакта. Накатывает так остро, что с губ вырывается истошный всхлип и я подаюсь вперед, выгибая спину.
— Дыши глубже, — тут же останавливает Давид, удерживая меня за плечо. — Не теряй себя.
Я послушно следую его совету. Чтобы вернуть контроль над телом, требуется время, и как только напряжение отпускает, внутри рождается странное, почти дикое желание ощутить это снова.
Вторая капля падает чуть выше пупка, вынуждая всю меня сжаться.
— Я здесь. Я рядом, — его низкий шепот продолжает дурманить разум. — Выдохни последние мысли. Отпусти все, что тебя держит.
Я делаю дрожащий вдох и постепенно освобождаюсь от груза. Отпускаю недогоревшие мысли, чувства, страхи. Сбрасываю чужие ожидания и фальшивые роли. Позволяю всей шелухе осыпаться слой за слоем, пока не остаюсь только я — совершенно беззащитная в своей уязвимости.
Но в этой уязвимости нет ни капли унижения. Лишь колоссальное облегчение. Потому что я знаю: если прямо сейчас я рассыплюсь на осколки, Давид не даст мне исчезнуть. Он бережно соберет меня заново. Так, как умеет только он.
Когда очередная капля падает на лобок, я громко вскрикиваю. Но уже не от боли. Это совсем иное, невообразимое чувство. Оно прошивает насквозь, и темнота перед глазами на миг взрывается светом, заставляя мир вокруг дрогнуть, а реальность — окончательно раствориться по краям. Низ живота скручивает мощным спазмом, а между ног становится невыносимо влажно и горячо. Никогда прежде я не испытывала ничего столь острого и всепоглощающего.
— Умница. Ты прекрасно справляешься.
Еще один восковой след ложится ниже, у самого входа, и остатки моего рассудка окончательно тонут в этом жаре. Все. Я больше не пытаюсь отделить боль от удовольствия — они сплавились в единую, невыносимую волну, которая затапливает меня целиком, вымывая остатки сопротивления. Возбуждение становится немыслимым. Мышцы сводит от глубинной, изнывающей тяги, и я слышу собственный голос будто со стороны:
— Пожалуйста...
Сама не знаю, о чем молю. Чтобы он остановился? Или чтобы это длилось вечно?
Давид касается пальцами горящей кожи и ведет вниз, лаская самые чувствительные точки в такт моим судорожным вздохам. Тонет во влажной складке, нащупывает точку и надавливает на нее, вынуждая меня захлебнуться собственным стоном.
— Не сдерживай себя. Я хочу слышать каждый звук.
Я слышу, как он откладывает что-то на стол, и уже в следующее мгновение матрас у моих ног прогибается под его весом.
Он развязывает веревки, связывающие мои щиколотки и разводит их в стороны, раскрывая меня перед ним.
Замирает. Я чувствую его дыхание. Близко. Невозможно близко. Но он не двигается. Мир сужается до одной-единственной точки ожидания. Мои ноги раскрываются еще шире.
Приподнимает одну ногу и, согнув ее в колене, касается языком большого пальца. Плавно скользит выше — по внутренней стороне стопы, по щиколотке, по голени, оставляя за собой влажную, горячую дорожку. Мышцы сводит судорогой. Я выгибаюсь в паху, отчаянно требую его губ — но Давид умышленно тянет. Дразнит. Прекрасно понимает, куда я пытаюсь его направить, и намеренно обходит этот пульсирующий центр, лаская обожженную кожу вокруг. Я беспомощно извиваюсь в путах джута.
— Ты невероятная, — хрипло шепчет он прямо в мою плоть.
И в следующее мгновение его язык накрывает клитор. Медленно, с сильным нажимом, он ведет им, собирая всю мою влагу, и из груди рвется жалобный, сдавленный стон. Легкими круговыми движениями он ласкает самую чувствительную зону, затем плотно обхватывает ее губами, слегка посасывает и, чуть отстранившись, мягко дует на раскаленную кожу.
Реальность плывет. Я теряю счет времени, границы пространства и собственного тела.
А потом он снова накрывает меня ртом и начинает пожирать. Жадно, глубоко, без остатка. Влажный звук в тишине комнаты бьет по натянутым нервам, делая каждое касание еще острее, подталкивая меня к самому краю.
— Не смей кончать без разрешения, — отрезвляет Давид.
— Я не могу!
— Нет! — он жестче фиксирует бедра, и я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони.
Я скулю от этого отказа. Оргазм стоит в миллиметре, готовый разорвать меня изнутри. Я сдерживаюсь из последних сил, балансируя на грани.
Но почти сразу же благодарю мужчину за этот отказ. Потому что прямо сейчас начинается что-то космическое. Он снова накрывает меня ртом, но теперь его язык двигается с бешеной скоростью, а два пальца вонзаются глубоко внутрь — резко, без предупреждения, разрывая меня этим двойным напором. Он трахает меня пальцами, одновременно высасывая клитор, выбивая из легких последние капли воздуха.
Этот сумасшедший, грязный ритм движений уносит меня к звездам, в невесомость, в абсолютное ничто. Сердце заходится так, что я слышу его стук во всем теле.
— Кончай, — наконец рычит он.
Этого хлесткого приказа достаточно. Мир взрывается и схлопывается в одну точку. Мощный, сокрушительный разряд накрывает с головой. Я срываюсь на крик, выгибаясь всем корпусом, содрогаясь в конвульсиях и полностью теряя связь с землей.
Но Давид не останавливается. Его язык и пальцы все еще внутри. Он заставляет меня прожить каждый прилив до последней капли. Волны накатывают одна за другой: то затихают, позволяя сделать глоток воздуха, то обрушиваются с новой, уничтожающей силой.
Он выпивает меня до дна, пока я окончательно, обессиленно не падаю на кровать.
Я прихожу в себя только тогда, когда он осторожно снимает повязку с глаз. Смотрю в его глаза и вдруг отчетливо понимаю — то, что происходит между нами, уже невозможно будет забыть, стереть, вычеркнуть из памяти.
Для меня это не просто страсть. Это — внутренний излом. Новая точка отсчета. Изнанка запредельной, пугающей близости, после которой уже невозможно остаться прежней.