Ариана
Лондон
Три недели. Двадцать один день. Ровно столько прошло с того момента, как Давид поверил — или сделал вид, что поверил — в легенду Катарины Лисовой.
Я осталась в Лондоне. Сначала до понедельника — под предлогом забрать документы у его человека. Потом до среды — ради «еще одной ночи». Потом до выходных, под его небрежное: «Куда ты спешишь?».
Но спустя неделю мне все же пришлось вернуться в Калифорнию, чтобы не вызвать подозрений у собственной охраны. Я думала, что на этом все оборвется. Но Давид позвонил уже на следующий день и спросил адрес. Я продиктовала координаты, и через семь часов мы сидели друг напротив друга в ресторане, а ночью я засыпала в его номере отеля.
В тот момент стало очевидным, что мы оба наглухо и плотно подсели друг на друга.
Это превратилось в традицию. Калифорния, Лондон — разницы больше не существовало. Мы пересекали континенты, как соседние улицы. Он — ради нескольких ночей со мной. Я — ради него. И ни один из нас ни разу не спросил, чем это все закончится.
Сейчас наше очередное совместное утро в его лондонской квартире. Город за окном заливает дождем, идеально отражая мое сегодняшнее внутреннее состояние. Мой день начался раньше обычного. Странные сны не давали покоя: я ворочалась, просыпалась, проваливалась в полудрему и в конце концов сдалась. Открыла глаза и теперь просто лежу, слушая, как капли барабанят по стеклу.
Давид еще спит. Во сне его лицо совсем другое. Расслабленное, умиротворенное, без той вечной напряженности, которая присутствует в нем всегда. Складка между бровей исчезла, жесткая линия рта смягчилась. Он выглядит... почти безобидным.
Так и хочется протянуть руку и провести пальцем по его щеке. Прочертить каждую линию, дотронуться до родинки у виска, которую я приметила еще в самую первую ночь и с тех пор всегда неосознанно нахожу глазами. Скользнуть по старому шраму на шее, происхождение которого мне неизвестно, но который каждый раз хочется изучить языком.
Меня не отпускает странное ощущение, будто я знала его всегда. Будто его голос, запах, руки были со мной задолго до аукциона, до Лондона, до всего остального. Это поднимается во мне каждый раз, когда он оказывается рядом, и исчезает, стоит за ним закрыться двери. Но с каждым разом оно проникает все глубже. И я не понимаю, пугает это меня или, наоборот, успокаивает.
— У тебя очень прожигающий взгляд, малышка, — шепчет Дугаев, не открывая глаз.
— Ты такой красивый и безобидный, когда спишь. Необычная картина, — признаюсь я, не меняя позы.
Он размыкает веки, и наваждение мгновенно испаряется. Передо мной снова прежний Дугаев.
— А в обычное время я страшный и опасный?
— Обычно ты пугающе-притягательный, — исправляю его и все-таки позволяю себе провести пальцем по его щеке. — У тебя вечно напряженное, сосредоточенное лицо. Как будто ты просчитываешь все на десятки ходов вперед.
— Так и есть, — он перехватывает мою ладонь и целует кончики пальцев. — Старая привычка.
— А со мной ты тоже просчитываешь?
— С тобой я всегда начеку, маленькая аферистка.
Давид подается вперед, хватает меня за талию и одним движением притягивает к себе. Нависает сверху, сдергивает одеяло и смакующим взглядом скользит по моему обнаженному телу. Смотрит так пристально, словно видит меня впервые, хотя за эти три недели изучил каждый изгиб.
И этот взгляд всегда действует безотказно.
Соски мгновенно твердеют в предвкушении его прикосновений. Давид наклоняется, проводит влажным языком по шее, спускается к ключице и задерживается на ней, прикусывая кожу. Я прикрываю глаза, растворяясь в этом ощущении, выгибаюсь ему навстречу и чувствую, что еще немного и окончательно потеряю себя в нем.
Но вибрация моего телефона на тумбочке разрезает тишину и возвращает меня к реальности. Я тянусь к гаджету, чтобы сбросить вызов и выключить его, но, заметив на экране «Мамочка», резко прихожу в себя.
— Подожди… — я упираюсь ладонью в мужскую грудь, пытаясь остановить этот напор.
Но Давид игнорирует сопротивление, прокладывая обжигающую дорожку поцелуев к моему животу.
— Это мама. Мне нужно ответить, — с трудом произношу я, борясь с накатывающим дурманом.
— Ответишь потом, — он опускается еще ниже, и я еле сдерживаюсь, чтобы не заскулить от невыносимого наслаждения.
— Нет, Давид. Серьезно.
Я отталкиваю его резче, чем планировала. Дугаев мгновенно замирает. Смотрит на меня снизу вверх с острым прищуром, в котором горячее возбуждение за долю секунды смешивается с заметным раздражением. Он не привык, чтобы его останавливали.
Но сейчас мне не до этого. Мама не стала бы звонить без причины. У нас есть правило: во время отпуска мы не выходим на связь с внешним миром без крайней необходимости.
Если я не отвечу, она позвонит снова. Если выключу телефон — запаникует. А если мама запаникует, ничего хорошего из этого не выйдет. Я слишком хорошо ее знаю.
— Я сварю нам кофе, — бросаю, отталкивая Давида.
Схватив телефон, я поднимаюсь с кровати и быстро направляюсь к выходу. Выскальзываю из спальни, плотно закрываю за собой дверь и только тогда отвечаю на звонок.
— Алло.
— Привет, родная, — голос мамы звучит бодро. Даже слишком.
Что-то случилось.
— Привет, мамуль.
— У тебя все хорошо? Почему сменила номер?
— Все хорошо, просто потеряла телефон. В целях безопасности оформила новый номер, — ложь слетает с губ с привычной легкостью. И горло тут же сдавливает знакомая, едкая горечь.
Ненавижу лгать маме. Всем остальным я могу врать без угрызений совести. Но с самым родным человеком ложь превращается в яд, медленно разъедающий меня изнутри.
— Как у вас дела? — спрашиваю аккуратно.
Я прохожу на кухню, включаю кофемашину и наблюдаю за тем, как нагревается вода. Мысли хаотично мечутся между этим звонком и мужчиной, который ждет меня в спальне. Голый. Разгоряченный. И чертовски нетерпеливый.
— Завтра мы с отцом летим в Москву, — неожиданно заявляет мама.
Я замираю.
— Что?
— Планы изменились. Ты тоже собирай чемоданы. Утром вылетаешь в Россию.
Я стою посреди комнаты с телефоном в руке и не могу вдохнуть. Мамины слова звучат как приговор. Снова.
Сколько раз в своей жизни я уже слышала это: «Собирай чемоданы», «Мы вылетаем»? Обычно за этим следует: «Теперь тебя будут звать...» — и дальше новая легенда, чужие люди вокруг и очередная жизнь, в которой не останется ни прошлого, ни привязанностей, ни меня самой.
— Что произошло? — с трудом выдавливаю я, изо всех сил стараясь не психануть прямо в трубку.
— Пока не знаю. Папе позвонил Демид по срочной линии. После разговора он изменил все планы.
Следом за слепой яростью меня догоняет тревожная мысль. Что-то мне подсказывает, что внезапная смена планов родителей и недавняя попытка моего похищения не случайны и как-то между собой связаны.
— Сейчас Роланд свяжется с Борисом для усиления твоей охраны, — продолжает мама, и я мгновенно отмираю.
— Я не дома, мам…
— А где ты?
Повисает пауза. Я бросаю взгляд на разбросанную по полу одежду: мою юбку, его рубашку, бюстгальтер на спинке кресла. На пустую бутылку вина, которую мы допили далеко за полночь, разговаривая обо всем и ни о чем сразу.
— В другой стране. В гостях у одного парня.
Тишина на другом конце длится ровно три удара моего сердца.
— Борис знает? Твоя охрана с тобой?
— Знает. Я одна... — отвечаю односложно, потому что боюсь, что Давид может подслушивать.
Мама шумно выдыхает.
— Уверена, Борис не захочет лишиться головы и солжет твоему отцу о том, где ты находишься. Немедленно собирайся, позвони ему и скажи, чтобы к тебе отправили охрану. И только вместе с ней возвращайся домой. Ты меня поняла?
— Да.
Я прохожу в центр гостиной, наклоняюсь, подхватываю с пола свои трусики и подхожу к окну.
— Будь аккуратна, пожалуйста, — смягчает голос мама. — Я тебя очень люблю.
— И я тебя. Очень.
Я сбрасываю вызов и кладу телефон на подоконник. Поднимаю глаза и всматриваюсь в собственное отражение на стекле, за которым бушует ливень. Растрепанная, обнаженная, зацелованная. А за спиной — квартира, ставшая мне почти родной за эти три недели. Не хочу, чтобы это утро заканчивалось. Не хочу снова прятаться за очередной фальшивой биографией и прощаться с Дугаевым. Мне хочется застрять в этом моменте.
Я уже собираюсь отвернуться, чтобы вернуться в постель к Давиду и напоследок утонуть в его объятиях, но мое внимание приковывает темный силуэт в доме напротив, на том же этаже.
Человек слишком долго стоит неподвижно у окна. И мне кажется, что он смотрит прямо на меня. Вглядываюсь в серую пелену, и сердце начинает колотиться быстрее. В руках у незнакомца что-то небольшое, темное. Телефон? Камера? Оружие?
Не успеваю разобрать. Тень отступает в глубину комнаты и растворяется, будто ее и не было.
Но ощущение чужого взгляда не исчезает. Похожее чувство я испытывала у аукционного дома за несколько минут до того, как двое наемников вышли из ниоткуда и заломили мне руки.
За все эти три недели не случилось больше ничего подозрительного. Ни единого намека на опасность, хвост или слежку. И я списала тот инцидент с попыткой похищения на случайность и свою невнимательность.
Но сейчас тревога вновь просыпается и накрывает меня с удвоенной силой.
— У тебя неприятности? — раздается позади голос Давида.
Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Он стоит в дверном проеме в одних льняных брюках, держа в руках маленькую коробочку, перевязанную лентой.
— Мне показалось, что за мной наблюдают, — делюсь догадкой я и снова смотрю в окно напротив.
Дугаев подходит ближе.
— Может, кто-то просто залюбовался видом, — усмехается он, скользнув откровенным взглядом по моему обнаженному телу. — И я прекрасно понимаю этого отчаянного.
Пытается перевести все в шутку, но сразу же достает телефон и кому-то звонит.
— Проверьте дом напротив. Все этажи. Потом доложите.
Он кладет телефон рядом с моим, переводит взгляд на меня и протягивает коробочку.
— Наконец привезли то, что по праву принадлежит тебе.
Я беру ее и открываю крышку. На бархатной подушке лежит перстень. Тот самый, с аукциона.
— Я уже решила, что ты забыл.
— Я ничего не забываю.
Провожу пальцем по холодному металлу.
— Ты знаешь, как называется этот перстень? — спрашивает Давид.
— Знаю.
«Laques viridis» — в переводе с латыни «Зеленая петля».
— Если не заказ, я оставила бы его тебе.
— В память о себе?
— В память о своих глазах.
Я поднимаю голову на него и встречаюсь с ним взглядом.
Глубокий, ненасытный, до боли знакомый огонь в его зрачках вспыхивает так ярко, что, кажется, поглощает само пространство между нами. Я вижу в этом огне жажду, привязанность, почти болезненную потребность. Все то, что он так тщательно и безуспешно пытается от меня скрыть.
С каждым днем влияние моих глаз на Давида становится все более ощутимым.
Впрочем, как и его власть надо мной.
— Не пойму, зеленоглазка, ты что, собралась исчезнуть из моей жизни? — спрашивает он, подхватывая меня под ягодицы и усаживая перед собой.
— Наоборот, — я обвиваю его талию ногами. — Меньше всего я этого хочу. Но однажды нам все равно придется расстаться…
— Однажды. Но точно не сегодня, — Давид запускает пальцы в мои волосы и притягивает меня к себе.
— Мама звонила, — наконец сообщаю я, поджав губы. — Сегодня мне придется улететь и заняться вопросами наследства.
— Я могу решить их за одну минуту.
— Давид, мы уже это обсуждали… Мама меня убьет, если узнает, что я связалась с таким мужчиной, как ты.
— Не от монаха же она тебя родила.
— Вот поэтому и бережет от таких, как ты, — я слабо улыбаюсь, стараясь спрятать за этой улыбкой подступающую к горлу тоску.
— Если вдруг что...
— Я знаю, — перебиваю его. — Если что-то случится, если мне будет грозить опасность, я сразу скажу тебе. Но до тех пор прошу: не вмешивайся. Если не хочешь, чтобы у меня были проблемы... Ты просто не знаешь мою маму.
— Предполагаю, — ухмыляется он. — Я ведь знаком с тобой.
Не предполагает, к сожалению.
Все, что я рассказывала ему о себе и о матери, — сплошная ложь. Он понятия не имеет, кто я на самом деле, из какой семьи и что будет, если родители узнают о моей связи с мужчиной вдвое старше меня. С мужчиной его уровня и статуса.
— Ну раз тебе нужно улетать… — шепчет мне в губы. — Я точно не могу отпустить тебя так просто.
И я все понимаю без лишних слова. По его взгляду, тону и сгущающемуся воздуху между нами.
Давид берет меня за руку и молча ведет за собой. Через длинный коридор, вверх по ступеням, мимо картин в золоченых рамах, которые я сейчас не в силах различить. Весь мир сужается до тепла его ладони, до его уверенного шага, до предвкушения, которое все сильнее разгорается у меня внутри.
Мы останавливаемся у двери, по ту сторону которой исчезают все правила и запреты.
Остается только он. И то, что онпробуждает во мне.
И я жду, когда Давид снова откроет ее.