Глава 1


Приглаживаю юбку, поправляю волосы. Ничего особенного. Кроме того, что сегодня мой первый день в новой школе. Если бы не грант, который каким-то чудом, не иначе, получила, то возможно, образование закончилось бы на одиннадцати классах. Но мне реально повезло.

Взяв рюкзак, на цыпочках выхожу в коридор. В квартире до сих пор фан от вчерашней попойки отца. Он снова с Михалычем вспоминал юность, мечты, и всю ту муть, из-за которой наш дом превратился в сарай, а моя жизнь пошла под откос.

Вздыхаю, желудок вместе со мной. И я превозмогая себя, заглядываю на кухню, где будто ураган прошелся. На столе несколько пустых бутылок, на полу в углу кусок хлеба и вон, одиноко лежит соленый огурец. Отец после выпивки никогда не убирает. Бывает он даже вырубается прямо за столом.

Несмотря на голод, желание есть пропадает. Поэтому я возвращаюсь в коридор. Тихонько беру кроссовки, затем поворачиваю ключ, стараясь при этом быть максимально незаметной. Не хочу ни видеть, ни слышать отца. Моя бы воля, я бы сбежала из этого гадюшника, да только куда бежать? Бежать пока некуда.

Прикрыв за собой дверь, шумно выдыхаю и только теперь, уже будучи в подъезде, надеваю кроссовки. А затем на скорости сбегаю на первый этаж, и там на улицу.

Иду по утреннему городу, рюкзак давит на плечи: в нём — учебники, тетрадь и тот самый грант, сложенный вчетверо. Как талисман. Как доказательство, что это не сон. Боже… до сих пор не верю.

В кармане пиликает телефон. Это Олег пишет, мой единственный лучший друг. И тот, из-за кого я не хотела менять школу. Все-таки, когда у тебя рядом есть кто-то, проще. А тут еще и место такое, уверена, не самое простое. Но с другой стороны, здесь хотя бы есть шанс поступить в универ. А для меня такой шанс — превыше любых хотелок.

“Ну ты как там, Волкова?”, — пишет Олежка.

“Иду вот — очкую. Поддержишь?”, — улыбнувшись сама себе и экрану, пишу ответ.

“Лучше возвращайся. Наша парта уже скучает по тебе”.

Вздыхаю. Парта. Класс. Наши перешёптывания, его дурацкие шутки про «великую Волкову, которая всех порвёт». Всё это — как другая жизнь. Как сон, от которого я только‑только начала просыпаться. Олег прав, я справлюсь. И не с таким справляюсь, верно?

“Прости, не могу. Но передай парте — я тоже скучаю”.

Отправляю последнее смс и убираю мобильник, засунув в уши наушники. Хорошо еще хоть маршрутка полупустая подъезжает быстро, запрыгиваю в нее, а там и к нужному месту рукой подать. Честно сказать, волнюусь — жуть. А уж когда вижу вживую эту элитную местность еще больше переживать начинаю.

Вот он — “Горизонт”. Ворота высокие, из кованого чугуна, с узорчатыми завитками. За ними — здание, похожее на дворец: светлые колонны, широкие окна, газон, подстриженный до идеальной ровности. И я в кроссовках, где чтобы спрятать позорную дырку, пришлось нашить латку.

Ничего не скажешь… картина маслом.

— Ладно, не дрейфь, — шепчу себе под нос, и уверенным шагом подхожу ближе.

Толкаю тяжёлую створку — она открывается неожиданно легко, почти беззвучно. А внутри, как будто даже кислород другой: чище, слаще, я даже не знаю как описать толком. Дорожка из светлого камня ведёт прямо к главному входу, а по обе стороны от неё уже собирается народ.

И вот тогда я вижу их.

Толпа. Не просто ученики — целая витрина глянцевого журнала, только живого и движущегося. Девушки в идеально сидящих юбках и рубашках, с волосами, которые выглядят так, словно их обладательницы с утра побывали в салоне. Парни — высокие, широкоплечие, в пиджаках, которые шились явно на заказ, а не покупались в торговом центре. Смех, перебрасывание фраз, лёгкие касания локтями, небрежные жесты — всё это выглядит как отрепетированная сцена из сериала про золотую молодёжь.

И во всей этой одноцветной картине выделяется он. Мне кажется, его бы даже слепой увидел. Это как в темноте найти звезду. Яркую. Безумно яркую.

Он сидит на краю фонтана, и все линии пространства будто стягиваются к нему.

Короткие, почти до основная выбритые темные волосы, маленький едва заметный ежик. Белая рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу, рукава закатаны до локтей, на запястье что-то поблёскивает — часы? браслет? — не разглядеть отсюда. Он слушает кого-то, кивает, уголок губ приподнимается в пол-улыбке, и в этот момент кажется, что вся эта роскошь, весь этот дворец, все эти идеальные люди — просто декорации к нему одному.

Я заставляю себя идти дальше. Чего глазеть? Меня ни этот парень, ни все остальные интересовать не должны. Я учиться пришла, попытаться вырвать поступление в институт, а не… ерунду всякую.

Шаг. Ещё шаг. Кроссовки тихо скрипят по камню, юбка школьная разжраженно шуршит по коленям. Стараюсь смотреть прямо перед собой, но взгляд всё равно цепляется за него, будь оно не ладно.

И тут происходит то, от чего внутри всё холодеет.

Он поднимает глаза.

Сначала просто скользит взглядом по толпе — лениво, словно человек, который привык, что на него всегда смотрят. А потом он останавливается. На мне.

Прямо на мне.

Время не то чтобы замирает — оно становится каким-то густым, вязким. Я чувствую, как совсем по-глупому смущаюсь от столь пристального внимания, и как пальцы сами собой сильнее сжимают лямку рюкзака.

Затем даже голову опускаю, вдруг решив, что на старой юбке пятно или на блузке, но нет, все чистое. Чего он тогда пялится? Ощущение, будто парень диковинку увидел. Что-то такое, что выбивается из общей дикорации этого идеального мира.

Ладно, плевать…

Отвожу взгляд первой, и ускоряю шаг. Надо скорее добраться до учительской, чтобы меня проводили в класс. Не хочется опаздывать в первый же день. Заодно узнаю, где можно забрать форму.

— Эй, малышка с окраины, — вдруг разлетается мужской голос, заставив меня остановится. — Ты точно к нам?

— Она хоть помылась? — говорит другой, только женский.

— Боже, эта юбка выглядит так, словно ее носила моя пробабка, — поддкаивает еще какая-то девушка, и в той компании у фонатана раздаются смешки.

Я поворачиваюсь. Держу спину ровно. Стараюсь не нервничать. Если сейчас позволю себя унижать, то так будет и дальше. Поэтому нет — не на ту норвались.

Смотрю прямо на девушку, что про юбку сказала — у нее розовые волосы, проколото ухо, и губы в темно-бордовой помаде. Рядом с ней ещё двое парней и брюнетка с каре. На вид брюнетка такая, словно кукальная. Все в ней привлекает: и тонкая фигура, и почти ненакрешанное лицо, и даже то, как она сжимает ранец на плече. Она будто другая, и смотрит на меня иначе, в отличие от всех остальные.

— Значит, у твоей пробабки отличный вкус, — и я даже подмигиваю, чтобы как-то сгладить градус напряжения.

Смешки за их спинами обрываются. Блондинка моргает, ошарашенно, будто ей впервые кто-то так отвечает.

— Ты… что сказала? — шипит она, делая полшага вперёд.

— Похвалила твою бабулю за отличный вкус, — повторяю все также мягко.

Парень слева от неё посмеивается. Остальные лишь переглядываются. А я про себя надеюсь, что они больше ко мне не полезут.

— А теперь, если вы закончили экскурсию по моему гардеробу, я пойду. Скоро звонок.

И давай уже разворачиваюсь, чтобы скорее уйти, но в этот момент чувствую — он всё ещё смотрит. Тот самый парень. Центр их маленькой вселенной.

Он до сих пор сидит у фонтана: не шелохнулся, не вмешался, когда его компания начала травлю. Просто наблюдал. Руки в карманах брюк, поза расслабленная, но теперь… теперь в ней что-то изменилось. Плечи чуть напряжены, голова наклонена, и взгляд — уже не ленивый, а острый, цепкий, как будто парень только что решил, что я не декорация, а игрок.

Я делаю шаг. Ещё один.

И тогда вижу это краем глаза.

Уголок его губ медленно, очень медленно поднимается. Не в доброй улыбке. Не в насмешливой. Это что-то другое. Тонкая, опасная кривая, от которой по спине пробегает холодок.

Парень не смеётся. Не аплодирует. Не говорит ни слова.

Просто смотрит мне вслед, думая о чем-то своем. Но пусть лучше так, чем как его дружки говорили гадости. Лучше молчание, непонятные переглядывания, зато не опускать людей. Надеюсь, он все-таки не такой, и в целом, что никто из этой компашки не окажется в моем классе.

В самом здании меня неожиданно встречает классный руководитель — Райская Ольга Ивановна. Слишком молодая, на вид ей не больше двадцати пяти. Выпустилась недавно, что ли? На ней черная юбка-карандаш, приталенная рубашка, а волосы собраны в тугой хвост. Она мило улыбается мне, оглядев сверху вниз.

Да что за день… сегодня меня перестанут оценивать по пятибальной?

— Что-то не так? — говорю я, хмурясь. Если бы в интернете не писали, что здесь сильные учителя, и сама гимназия дает гранты на обучение в вузах своим медалистам, я бы в жизни не переступила порог этого места.

— Нет, нет, — машет она руками. — Пойдем. Форму заберешь после уроков. Я уже договорилась. Кира… — мнется она. — Надеюсь, тебе понравится у нас. Школа хорошая, кормят у нас тоже хорошо. И главное… скоро конкурс будет новый, директор уже распорядился, чтобы мы подали тебя на участие.

— Да, конечно, — киваю, вспомнив, что нужно отрабатывать свой грант.

— Идем, сейчас я тебе все расскажу.

Я иду за Ольгой Ивановной по широкому коридору, где полы блестят так, будто их полируют каждые полчаса. В моей обычной школе такого не было. По коридорам бегали дети с шумом, в столовой дрались за булочку, а у туалетов вечно собирались девчонки с косметичками, и обсуждали сплетни.

Здесь же… все даже ходят в развалку, словно если ты ускоришься — покажешь дурной тон.

— Класс у тебя будет 11 «А», — продолжает учительница, не оборачиваясь. Боже! Я пропустила половину ее рассказов, пока оглядывалась. Надеюсь, там не было ничего важного. — Там собрались… интересные ребята. Очень способные. Некоторым из них предстоить возглавить корпорации своих родителей, а некоторые только решают, чем будут заниматься в жизни. А ты, Кира, — она поглядывает на меня, — уже решила, куда будешь поступать?

— Да, — отвечаю коротко. — Я мечтаю, поступить на журфак.

— Отличная профессия, уверена, с твоими показателями, из тебя выйдет хороший журналист.



Так мы и доходим до нужного кабинета с табличкой «11 А». Ольга Иванова поворачивается ко мне. Улыбка у неё все еще добрая, но в глазах что-то вроде сочувствия. Или жалости? Не разобрать.

— Входи, я выбрала для тебя место за третьей партой.

Я киваю и толкаю дверь кабинета.

Внутри пусто. Ни души. Только свет из огромных окон заливает парты золотистыми полосами, а на доске ещё видны мелкие следы от вчерашнего урока — аккуратные формулы и чей-то размашистый почерк в углу.

— Проходи, не стеснйся, — подталкивает Ольга Ивановна. — Скоро все придут. Они… вечно опаздывают.

Я подхожу к своему месту, снова ощутив прилив волнения. Надо успокоиться. Это всего лишь школа, где я буду до определенного времени.

Сажусь за указанную парту. Рюкзак ставлю на пол слева, достаю тетрадь в обложке (ту самую, что купила на последние деньги в канцелярском), простую синюю ручку и телефон, который сразу кладу экраном вниз. Стараюсь дышать ровно. Пока никого нет — можно собраться с мыслями.

Открываю тетрадь на чистой странице. Пишу в верхнем углу: «11 А. 11 сентября». Дата сегодняшняя. Первый урок. Первая строчка в новой жизни.

И тут дверь открывается.

Сначала входит шум — смех, обрывки фраз, шорох по паркету. Потом они.

Те самые. С утра. У фонтана.

И в эпицентре всего — он.

___

Дорогие читатели! Приветствую вас в свой новинке! Не забывайте добавлять книгу в библиотеку, и оставлять ей звездочки. Соберём 200 звёздочек? И новая глава уже завтра)



Обнимаю вас! Поехали?!





Глава 2


Народ рассаживается по местам. И меня, к счастью, не трогают. Может, конечно, дело в Ольге Ивановне, которая сидит за столом и ожидает посадки. А может, им самим не интересно стало. Кто их знает…

Первым уроком у нас литература. Один из моих любимых, поэтому я стараюсь вникать в каждое слово. К моему удивлению, урок проходит довольно тихо. В моей предыдущей школе литературу вела учительница, которая не могла удерживать дисциплину, и часто, вместо обсуждений, у нас был шум. Тут же — красота. Прямо учись — не хочу.

— Блок пишет: «О, весна без конца и без краю…» , — с улыбкой читает отрывок из книги Раевская. — Это гимн жизни, даже в её противоречиях. Кто объяснит, почему «без конца и без краю»?

— Потому что он долго писал и забыл, где остановился? — доносится с задней парты.

— Это только ты так можешь, Стена, — отзывается другой голос. Я оглядываюсь и замечаю перепалку двух одноклассников. Один широкоплечий и тучный, другой, наоборот, худощавый.

— Да я то что? — продолжает широкоплечий. — Чувак явно пытался придумать, как красиво завершить свой вброс.

— Аркадий, — поправляет его Раевская. — Это не вброс. Давайте все-таки по делу.

— Не, ну если по делу, может, тогда в моде были короткие предложения, — не перестает этот Аркадий.

— Ерунду несешь, — вмешивается какая-то девчонка с короткой “под мальчишку” стрижкой.

— А что? — тот разводит руками с невинной улыбкой. — Я, может, просто прикрываю Блока за то, что он не смог закончить толково свою фигню.

— Бедный Блок, доведешь его, он там в гробу перевернулся, наверное, от твоих умозаключений. — Влезает худощавый.

Класс хихикает — негромко, даже как-то по-домашнему. Никто не повышает голос, никто не перебивает учителя. Да и Раевская сама не ругается, только позволяет этому легкому диалогу происходить. Наверное, я зря переживала. И ребята тут… ну, может, не такие хорошие, как в моем предыдущем классе, но точно не плохие. По крайней мере, мне так кажется.

Раевская стучит мелом по столу — скорее для порядка, чем для строгости.

— Хорошо, посмеялись и хватит. Кто даст серьёзный ответ?

Повисает короткая пауза. Я оглядываюсь и рискую поднять руку. Надо же показать себя перед классной.

— Да, Кирочка, — тут же замечает она, произнося мое имя слишком ласково и приторно сладко, я аж морщусь. — Прошу.

Откашливаюсь, выпрямляю спину и отвечаю, отчего-то немного волнуясь.

— Это потому, что весна у Блока — как надежда. Она приходит, даже когда кажется, что всё кончилось. И она не умещается в рамки. Нет ни начала, ни конца, ни края.

— Все верно, — удовлетворенно кивает Ольга Иванова. И в этот момент я вдруг ощущаю на себе все взгляды класса. Словно до этого они меня не замечали, а сейчас резко увидели и удивились. И если изначально они мне казались добрыми самаритянами, то теперь… будто иная атмосфера повисла в воздухе.

Ольга Ивановна ещё несколько минут задаёт вопросы, просит найти строки, которые подтверждают или опровергают мою мысль. Я отвечаю, когда спрашивают, и каждый раз чувствую, как класс слушает чуть внимательнее обычного. Не потому что я такая умная, а… из-за чего-то другого. Опять же… новенькая. Это как красная тряпка для быка. Табличка, которую ты либо снимаешь в первый день, либо ходишь с ней до конца выпуска.

Когда раздается звонок, все сразу оживают: стулья скрипят, тетради хлопают, кто-то уже рвётся к двери. Ольга Ивановна поднимает руку:

— Не забудьте к следующему уроку подготовить мини-сочинение на полстраницы: «Весна в вашей жизни — это…». Без воды, пожалуйста. И без интернета, я всё равно проверю.

Народ стонет недовольно, но при этом суетливо покидает кабинет. Я же специально торможу процесс. Во-первых, не хочу в куче выходить, а во-вторых… мне просто нужно выдохнуть. Кажется, я так переволновалась, что успела вспотеть. Блин…

Через пару минут в дверях пустеет, и я собираюсь уже покинуть аудиторию, как прямо передо мной вдруг появляется он. Тот парень с фонтана. Облокачивается на парту, губы растягивает в обаятельной улыбке, которая, я уверена, у него срабатывает со всеми девчонками. Но взгляд другой, будто диссонанс какой-то. В его глазах мелькает холодный расчетливый огонек, прямо как тогда на улице. И это буквально сигнал с намеком, что с этим парнем что-то не так… Вернее, его интерес в мою сторону какой-то не такой. Даже не знаю, как толком объяснить это, просто интуиция шепчет.

Он тянет мне руку, вроде жеста знакомства.

— Рома, — звучит довольно уверенно и где-то даже нагловато. — Безруков.

Я киваю, ощутив непонятное волнение. Какой-то больно резкий жест.

— Кира Волкова, — знакомлюсь, мазнув взглядом по его раскрытой ладони. Поняв, что жать ее не собираюсь, он сцепляет пальцы в кулак, а потом и вовсе убирает руку в карман. — Приятно познакомиться.

— Это не знакомство. Сегодня в пять, свободна?

Боже, он серьезно? Это что за дешевый подкат? Он реально думает, что я растекусь лужицей перед ним и прямо сейчас до потолка от радости прыгну?

— Зачем? — кошу под дурочку. Ладно, мне просто интересно, права я или нет.

— Сходим в кафе, может, в кино или…

— Сразу к тебе? — перебиваю его я, усмехнувшись.

— Нет, это слишком быстро. Удовольствие нужно смаковать.

— Прости, — жму плечами, подхватив рюкзак. Какой самоуверенный. Признаю, так ко мне парни еще не подходили. Ну чтобы прямо с места в карьер. Это даже выглядит неестественно. — Не выйдет, придется тебе смаковать удовольствие одному или в компании кого-то другого.

Рома прищуривается, будто я только что сказала ему, что Земля и все ее жители плоские, а он — круглый. Но тут еще на мое спасение в кабинет входит брюнетка с каре, которую я при первом взгляде мысленно окрестила кукольной. Она держит в руках книги и уверенным шагом направляется к нам. Затем и вовсе встает рядом со мной и, взглянув тепло, произносит:

— Ольга Ивановна попросила меня тебя позвать. Пойдем, пока перемена не закончилась?

Рома смотрит на нее так, словно она все его планы нарушила. А я, наоборот, радуюсь. Честно сказать, в первый день в школе меньше всего мне хочется проблем.

— Да, спасибо, — и воспользовавшись ситуацией, нагло подхватываю одноклассницу под руку, устремляясь с ней к выходу.

Она… милая. Может, я смогу с ней подружиться?





Глава 3


— Куда идем? — спрашиваю у девушки, черт, мы ведь и не познакомились. Как же сложно быть новым человеком в коллективе…

— А? — она беспечно оглядывается, аккуратно, даже как-то киношно заправив прядь волос за ухо. — Никуда. Я придумала это, чтобы тебе помочь. Мы, кстати, не знакомы, я Вика Ланская.

— Кира… — останавливаюсь я, удивленно поглядывая на Вику. Выходит, она догадалась, что Рома ко мне не просто так подходил? А может, он о чем-то договорился с друзьями? И если бы я согласилась, они бы все дружно посмеялись?

— Я знаю, — говорит Ланская, кивнув, чтобы мы двигались. Она идет медленно, расторопно, какой-то королевской походкой. Не хватает только книг на голове и злой тетки позади с палкой, которая бы контролировала движения этой девушки.

— Ясно, а что значит помочь? Тот парень не особо смахивает на монстра, чтобы я его боялась.

— Он внешне, может, и не монстр, но в душе… в этой школе о нем легенды слагают.

— И какие же?

— О, девочки! — Вика замечает в коридоре двух других девчонок: блондинку и синеволосую. У блондинки два забавных хвостика, а синеволосая словно сошла из аниме. Обоих я не видела в нашем классе, видимо, они с параллели.

— Знакомьтесь, — показывает Ланская на меня и своих подруг. — Это Маша, скажи, она милашка. А это Аня. Девочки, это моя новая одноклассница — Кира. Примем ее в нашу компанию?

На этом месте я торможу. То есть Ланская вот так сразу меня в свою компашку записала? Подозрительно…

Блондинка Маша машет мне рукой, отчего ее хвостики качаются, как уши у щенка, а Аня просто кивает.

— Быстро вы новеньких принимаете, — выдавливаю из себя.

— У нас новенькие — редкость, — делится Маша. — Тем более, я слышала, как ты Иващенко обрила утром. Было круто. Она такая стерва, — неожиданно секретничает девушка. Я прокручиваю в голове и понимаю, что Иващенко — это та, кто отпустила реплику в адрес моей юбки.

— Пойдемте в столовую, — приглашает Аня. — Я с утра не ела. А перемена через десять минут уже закончится.

— Я думала, ты на диете, — подмечает Вика. — Как же лишние сантиметры?

— В топку их.

— Глупо, — закатывает глаза Ланская, но выглядит это так, словно она не одобряет выбор подруги.

— Знаю, но лучше хорошее настроение, чем кидаться на всех подряд. Кстати… Кира, а ты сама получила грант? — они все поглядывают на меня с нескрываемым интересом. Словно получить его из серии чего-то нереального.

— Нет, у соседки по парте списала ответы. Круто же, да? — отвечаю на их манер, и даже демонстрирую улыбку.

— Не стоит быть такой колючей, — мягко произносит Вика. — Каждому нужен друг. Даже одиноким волчицам.

— Я совсем не колючая, просто не люблю странные вопросы.

Ланская обводит взглядом подруг, но это такой взгляд, вроде как босса мафии, когда остальные не имеют право перечить. Честно сказать, мне рядом с ними не совсем комфортно. Будто вечно в напряжении. Но что поделать…

— Больше никаких странных вопросов, — обещает Аня, и девочки все кивают в едином такте.

Ну прямо командная работа…

— Ладно, раз уж мы теперь во френддозе, может расскажете как у вас тут все устроено?

— А что рассказывать? — удивляется Машка, выбирая центровой стол в столовой. Тут пока ещё пусто, зато запахи какие: ваниль, выпечка, свежезаваренный кофе, закачаешься. Интересно, чай у них дорогой? Я вдруг вспомнила, что в желудке совсем ничего с утра.

— У нас все как везде, наверное, — задумчиво отвечает Вика. И тут в столовую входит трио, во главе с Ромой. Одного из них я видела у нас в классе, а другого нет. Все трое как на подбор высокие, широкоплечие, видно спортом занимаются. И внешность у всех такая, словно весь мир перед ними обязан превращаться в лужу.

— Ну такие не везде есть, — хихикает Маша, взглядом указав на парней.

— Наверное, тебе стоит кое-что действительно рассказать, — оживляется вдруг Ланская. Вика смотрит на меня слишком пристально, словно ждёт, что я спрошу что‑то ещё. Но я молчу. — Слушай внимательно, — она наматывает прядь волос на палец, продолжая открыто поглядывать на парней. Они же берут в столовой напитки и уходят за крайний столик, подальше от нас. — Вон тот, белобрысенький, это Тимур Сотников. Он учится в одном классе с Машкой и Аней. Сотник — это самое дерьмовое дерьмо в нашей школе. Он псих, у которого нет тормозов.

— Сотников? — переспрашиваю.

— Он год назад разбил телефон одного парнишки из 10го, а потом его семья внезапно переехала, — шепчет Аня. — Никто вслух ничего не говорил, но все знают, что это Тимур руку приложил.

— У них был жесткий конфликт — не удивлена, — добавляет Маша также шепотом.

На самом деле, я ничего толком не понимаю, но предпочитаю пока молчать. Пусть вещает дальше. Надо знать, в какой серпентарий попала.

— У Сотникова отец строит дома по всему региону. Очень крупный застройщик, поэтому знает многих. — Продолжает теперь уже Аня. — Так что, у Тимура крыша четкая.

— Рома и Илья учатся в нашем классе, — теперь уже вещает Ланская. — Илья сын судьи, он в целом нормальный. В проблемы особо не влезает, дома у них строго. А вот Рома… его мать держит нашу гимназию, негласно, конечно. Она — главный спонсор. Отец в бизнесе. Поэтому если перейдешь дорогу Безрукову, то вылетишь отсюда.

— То есть… ему нельзя… перечить? — с губ срывается нервный смешок.

— Именно, — кивает Вика. — Так что ты должна быть мне благодарна, что я тебя вытащила.

Я оглядываюсь на Рому. Он смеётся, но когда замечает мой взгляд, смех его обрывается. На секунду — только на секунду — его глаза, встретившись с моими, темнеют. Или мне показалось?

А уже после уроков, он решает продолжить наше негласное знакомство...





Глава 4


Остаток дня пролетает в странном ритме.

На математике меня вызывают к доске решать производную — выполняю без ошибок, хотя волнуюсь так, что рука чуть дрожит. Учитель хмыкает одобрительно, класс молчит. Никто не свистит, не кидает бумажки, как в мой прошлой школе бывало, если у доски косячишь. Просто смотрят. Много и долго смотрят.

На английском мы разбираем статью. Я отвечаю на вопросы свободно — спасибо Олегу, который вечно заставлял меня смотреть сериалы без перевода. Даже получаю «отлично».

Неожиданностью становится физра. Не потому, что я про нее не знала, а потому что обещали в первый день выдать весь комплект формы, а в итоге сказали, что ее привезут только завтра. Я конечно, на всякий случая взяла штаны и футболку, но честно, не думала, что придется их одевать. Майка выцвела, спортивки тоже. Чистенькие, конечно, без дырок, я все заштопала. Однако я в этом своем наряде среди всего класса выгляжу, мягко скажем… несуразно.

Физрук, словно тренер олимпийской сборной, заставляет нас бегать круг за кругом по залу. Я держу средний темп, не высовываюсь, но и не отстаю. Не привыкла столько бегать, но что поделать.

Кто-то из парней, кажется, Аркаша, которого зовут из‑за широких плеч и созвучной фамилии, “Стеной”, в какой-то момент оборачивается и выдает со смешком:

— Окраина, давай, не сдохни!

Вот же придурок. Не оборачиваясь, показываю ему средний палец. Тот фыркает, и мне кажется, даже не знаю, может просто совпадает так, но будто Стенов переводит взгляд на Вику. Она, правда, на него никак не реагирует, бежит себе спокойно, и ни одной капельки пота на ее лбу не проскакивает.

Какая она… идеальная до мелочей.

— Не обращай внимание, — подхватывает Ланская, словно смекнув, что я думаю о ней. — Он просто придурок.

— Ага, — киваю я, и возвращаюсь к бегу.

Последним уроком у нас стоит история. На ней я, уже выжатая и уставшая, сижу тихо, конспектирую, стараюсь не привлекать лишнего внимания. Мне его сегодня с головой хватило. Но всё равно ловлю взгляды. Будто класс никак не может свыкнуться с тем, что теперь я — часть их. Вернее, такая как я. Девочка из трущоб. В потертых кроссовках.

Когда звенит звонок, собираюсь быстро. У меня сегодня еще подработка вечером в кофейне. Надо успеть сделать домашку, приготовить худо-бедно обед, да и вещи постирать. Поэтому задерживаться времени нет.

Выскакиваю на улицу под козырек здания. Все либо с зонтиками, либо их ждут вон — личные водители. Дождь как назло начался, притом такой — хороший. А у меня с собой ничего, даже банально дождевика. Но это не так страшно, как то, что в такую погоду маршрутки идут обычно битком почему-то. Вот же…

— Увидимся, — машет мне Ланская, когда к ней подходит мужчина в черном костюме и с зонтиком в руках. Он ведет ее через весь двор, как королеву, намокнув при этом сам.

Забавная штука удача. Кому-то просто повезло родиться в такой семье, а кому-то приходится с тринадцати лет мыть полы в подъезде, чтобы были деньги на булку хлеба.

Отмахнувшись от этой мысли, я прикрываю голову рюкзаком, чтобы хоть как-то укрыться от дождя, и бегу к остановке. Толку от моей защитной “крыши” мало, вода моментально пропитывает блузку и юбку, попадает и на лицо, волосы. Кроссовки хлюпают. Морозный холодок щекочет спину. Ничего не обычного, не в первый раз, утешаю себя.

Добегаю до остановки, ныряю под козырёк, переводя дыхание. Волосы прилипли ко лбу, блузка до нитки промокла. Черт… когда это невезение закончится? Провожу тыльной стороной ладони по щекам, вытирая влагу, и заодно выглядывая автобус. Ну давай, родненький, приезжай скорее. Болеть мне нельзя.

И тут прямо напротив меня вдруг тормозит черная иномарка. Я в значках не разбираюсь, но по ней видно, что машина стоит как квартира, а то и дороже, в нашем районе. Тонированное черное пассажирское стекло опускается. А там, подперев рукой подбородок, сидит Рома.

Сухой, в рубашке, где пара верхний пуговиц расстегнута, с загадочной улыбкой. Офигеть, у него даже волосы не намокли.

— Новенькая, садись, — произносит он таким тоном, словно я не имею правда отказаться. — Подвезу.

___

Ну что? Соглашаемся ехать? Или пусть едет сам дальше?)

И дорогие мои, спасибо вам за комменатрии! Очень вдохновляет писать чаще.)





4.2


— Садись, — повторяет Рома, пока я в шоке смотрю на него. Кажется, мне будет сложно привыкнуть к тому, что теперь рядом такие богатые люди. И для них в порядке вещей ездить на личном авто, и вести себя так, словно мир тебе задолжал.

Будь я попроще, той, кто охотится за выгодой, наверное, бы села. И поехала с ним. И приняла любой знак внимания. И радовалась бы всему, как ненормальная. Но я… не такая. А еще я жутко мнительная, осторожная, и недоверчивая. Увы, жизнь научила, что ничего не бывает просто так. И парень не будет подвозить тебя по доброте душевной, потому что идет дождь.





— Спасибо, откажусь, — наконец, прихожу в себя и выдаю худо-бедно вразумительный ответ.

— Чего так? Думаешь, кусаюсь? — звучит со смешком.

— Мама говорила, что в машину к незнакомым дядям садится нехорошо.

— Так я вроде знакомый и совсем не дядя.

— Это как посмотреть. — Жму плечами, по которым бежит холодок.

— Мне больше восемнадцати никто не давал.

— Тогда я буду первой, — бурчу я, и, уловив взглядом автобус впереди, радостно выдыхаю.

А затем и рукой машу, чтобы тот заметил меня и скорее остановился. Потому что принять предложение Ромы я бы не рискнула никогда. Не только из-за того, что оно слишком неожиданное для меня. А еще и… Ну для чего? Чтобы Безруков увидел нашу обшарпанную пятиэтажку? Компанию алкашей на детской площадке? Или тех придурков, которых год назад выгнали из школы, и теперь они шатаются по району, выискивая, у кого бы стрельнуть денег. Нет уж, спасибо, такая себе перспектива. Мало мне дурацкой клички "Окраина", не хочется добавлять ещё жалостливые взгляды или чего хуже.

— Только не говори, что эта развалюха тебе нравится больше, чем моя тачка? — открыто удивляется Рома.

— Я, знаешь ли, поклонница антиквариата, — отвечаю, и отхожу ближе к началу остановки.

— Эй, ты серьезно не поедешь? — прилетает мне в спину озадаченно. Точно, такие как он, наверное, не привыкли получать отказы.

— Езжай с богом. Или с бесом, короче, сам выбирай. Главное тут не стой, это для общественного транспорта.

И прежде, чем уйти, салютирую “пока” парню, и только после ныряю в душный салон автобуса, протискиваясь мимо стоящих двух мужчин, и бабушки с тачкой. Кому-то по невнимательности наступаю на ногу, прошу прощения, и пробираюсь дальше. Там в конце как раз место у окна, туда и сажусь.

Расстегиваю рюкзак, вытаскиваю оттуда кошелек и насчитываю нужную сумму за проезд. Денег осталось немного, если сегодня не дадут зарплату, придется пару дней вставать раньше и ходить в школу пешком. Эх…

Прислоняю голову к стеклу и только теперь замечаю, что машина Безрукова едет прямо напротив автобуса. Даже несколько раз моргаю, и щипаю себя за щеку. Нет, не привиделось…

Окно у него приоткрыто, и я могу лицезреть его лицо, нагло пялящееся в мою сторону. Он что собрался меня преследовать? До самой моей остановки? С ума сошел, что ли? Что за дурной парень?

В груди пробегает холодок… Сказать по правде, я не хочу, чтобы Рома знал мой адрес. Я вообще не хочу, чтобы кто-то в школе о нем знал. У меня не самый удачный район, особенно для такой элиты молодежи. А лишние издевательства мне не к чему.

Отворачиваюсь, демонстративно глядя в противоположную сторону — на мокрые спины пассажиров и запотевшее стекло. Но чувствую, что затылок продолжает гореть. Мне не нужно даже поворачиваться, чтобы понять — Безруков все еще едет параллельно, не отстаёт, не обгоняет. Как будто играет в какую-то свою игру, где я — главный приз или, наоборот, мишень.

Автобус дёргается, останавливается на светофоре. Машина Ромы тоже замирает в соседнем ряду. Я краем глаза наблюдаю, как он опирается локтем на дверцу, прожигая меня взглядом. Улыбается — не нагло, а как-то… спокойно-уверенно. Будто уже выиграл, а я ещё даже не поняла правил.

Загорается зелёный. Автобус трогается. Машина тоже. Да, черт возьми…

С каждой минутой я напрягаюсь все больше. Сворачивай. Ну давай же. Хватит за мной ехать и пялиться. Я не какая-то супер модель, иди, ищи себе другую игрушку.

И будто услышав меня, на следующем перекрёстке Безруков вдруг резко перестраивается вперёд и уходит направо — в сторону, противоположную моему району. Я выдыхаю. Всё. Уехал.

Правда, облегчение оказывается временным.

Выхожу из автобуса, вставив наушники в уши, и прямиком направляюсь домой.

Двор встречает меня привычным, унылым пейзажем, который я знаю наизусть с тех пор, как научилась ходить. Старые пятиэтажки выкрашенные когда-то в бледно-жёлтый цвет, теперь облупились до серого, местами проступают пятна плесени и чёрные потёки от протекающих крыш. Асфальт во дворе потрескался так, будто по нему проехался трактор, а потом ещё и забыли заделать.

На детской площадке никого. Только ветер гоняет качели, отчего те издают противные звуки скрипа. Подхожу к первому подъезду, а там, на стенах — свежие граффити баллончиком: матерные надписи. А под козырьком моего подъезда стоит он — Осип.

Мамочки… Ему-то что надо тут?

Лицо у него обветренное, кожа грубая, под глазами постоянные тени, будто он не спит ночами. А может, реально не спит, одному богу известно, чем промышляет его компания. Волосы у Потапенко коротко стрижены почти под ноль, на висках видны старые шрамы — один длинный, от виска к уху, другой поменьше, над бровью.

Он тот самый, из компашки парней, которых выгнали из школы. Конкретно меня Осип не трогал никогда, они в целом, к девчонкам не лезут. Только пацанов прессуют, и то не всех. Но мне при виде него всегда как-то… боязно.

— Чего тебе? — я делаю шаг в сторону, но Потапенко мне перегораживает дорогу. Держит руки в карманах старых потертых спортивок, во рту перекатывает из угла в угол зубочистку.

— Старик твой бабок задолжал.





4.3


— Что?

— Он занял у меня пару дней назад, сказал, что сегодня отдаст. Вот пришел за должком.

И давай руку протягивать.

— И ты, зная, с кем имеешь дело, дал ему денег? — вскидываю я бровь, прожигая Осипа взглядом. А сама мысленно на отца ругаюсь, вот же дурак. Ну сколько это будет продолжаться? Он буквально до копейки пропивает и после еще побираться ходит.

— Не смог отказать хорошему человеку.

— Тогда какие ко мне вопросы? Иди к хорошему человеку, — кивнув головой, показываю на дверь подъезда. Нет, я, конечно, за отца переживаю. Он, может, и скатывается по наклонной, но он все же мой последний родной человек. И я не брошу его. Это я сейчас просто перед Осипом так себя веду.

— В общем, девчонок я не прессую, сама понимаешь. Но долги отдавать надо, Кира. Завтра два косаря буду ждать.

И не дожидаясь от меня ответа, Потапенко уходит, словно ему без разницы, буду я сейчас ругаться или, наоборот, умолять. Такой он человек — безразличный к чужому горю.

Разгневанная до предела, я забегаю в подъезд, а там и домой захожу. Скидываю обувь на пороге и прямиком иду в кухню. Взгляд сразу падает на бутылку недопитую, которой утром не было. Значит, похмелился уже. Ненавижу. Да кто вообще придумал этот проклятый алкоголь?! Почему его не запретят?! Он людям жизни ломает!

— Кира, ты? — доносится до меня голос отца.

А я и не жду, хватаю бутылку и выливаю содержимое в раковину. Так меня злит, и обида кусает до слез просто. Я месяц работаю в кофейне, чтобы получить несчастные шесть-семь тысяч рублей. А отец просто берет в долг ради какой-то проклятой бутылки, и теперь я, выходит, должна отдавать за него?

— Ты что творишь, окаянная? — врывается отец в кухню, да только поздно. Я все вылила. Моя бы воля, я бы все заводы подожгла по производству этой гадости.

— Ты… Какого черта занимаешь деньги у Осипа? Ты хоть знаешь, чем он промышляет? Знаешь, что с такими людьми дело иметь опасно? И главное! — сокрушаюсь я. — Главное, на что?! На фигню эту?

— Прекращай! Был жизненно важный случай, — от отца разит перегаром, и меня начинает тошнить.

— Важный случай? А я? Как насчет меня? Моих случаев? Моего будущего? Моего питания? Меня, пап?

Отец моргает, проводит рукой по небритому лицу, будто пытается стряхнуть с себя мои слова. Я каждый раз ему включаю одну и ту же пластинку, но ему что в лоб, что по лбу. А ведь раньше… отец был другим. Он работал инженером в крупной фирме. Ходил в выглаженной рубашке, постоянно улыбался и готовил мне с утра завтрак. Он был тем, на кого я могла положиться, теперь же… от того папы остался лишь образ в голове, за который я упорно держусь.

Раньше… Ощущение, словно это был сон, которого в реальности никогда и не было.

— Ты ничего не понимаешь, дочка! — рычит он, и голос у него уже не злой, а какой-то надломленный, пьяный, с этой вечной жалостью к себе. — Мне нужно было... снять стресс. Работа, долги, всё навалилось. А ты... ты всегда такая правильная, а? Вылила, блин! Это мои деньги, моя жизнь! Что ты вообще понимаешь в этом?

— Твои деньги? — шепчу я сначала, а потом крик вырывается сам, громко, отчаянно. — Твои? А мои — нет? Я с тринадцати лет полы мою четыре раза в месяц в нашем подъезде, чтобы ты не сдох с голоду, потом стала работать посудомойкой в кофейне, пока ты тут горе запивал!

Он молчит, но меня уже не остановить!

— Если бы мама это увидела, тебя вот такого, она бы… Она бы разорвала тебя на части. Она бы кричала на тебя так же, как я сейчас кричу! А ты... ты даже не пытаешься. Потому что бутылка — она всегда поймёт. Она не требует. Не плачет. Не смотрит на тебя так, будто ты её предал.

Я подхожу ближе, хотя от отца воняет так, что желудок сводит. Беру его за руку — грубую, в мозолях. Сжимаю сильно, до боли. И снова пытаюсь достучаться. Мои попытки такие ничтожные, и их надо бы бросить, но я не могу. Я просто не умею сдаваться.

— Посмотри на меня, папа. Посмотри. Я — твоя дочь. И мне нужен отец. Мне нужен хоть один живой человек рядом.

Он молчит секунду. Две. Глаза его красные, веки опухшие. Руки дрожат — не от холода, а от ломки, я же вижу. Он всегда так: когда я выливаю, он сначала орёт, потом... потом начинает ныть.

— Кира... — бормочет он, и голос становится тише, но от этого только хуже. — Ты моя дочь. И я тебя люблю, вот те крест! Но мне… мне кошмары снятся, у меня в груди дыра, и подыхаю, понимаешь?

— Нет, — качаю головой. — Не понимаю.

Затем резко отпускаю его руку и срываюсь с места, чтобы закрыться в своей комнате. Потому что если не уйду, меня накроет. Разревусь здесь, и только себе хуже сделаю.

Но прежде чем уйти окончательно, останавливаюсь в проеме, замираю на секунду и говорю, не оборачиваясь:

— Это я, а не ты потерял маму. Это я, будучи школьницей, пытаюсь выжить, как будто сирота. Это мне некому заплести волосы на первое сентября и услышать строгое “чтобы дома была в девять”. У нас с тобой горе, может, и разное, но кто тебе сказал, что твоя боль важнее моей?

Вытираю тыльной стороной ладони слезу с щеки и ухожу к себе. Отец снова разбередил все мои раны. Снова заставил себя почувствовать никому не нужным ребенком.

__

Листаем, там еще одна глава.)





Глава 5


— Ты сегодня рано пришла, — крутится рядом Маринка, наша бариста. Людей в зале мало, заказы она все сдала, поэтому пришла поболтать. Вообще-то мы с ней не прямо подруги, но Марина жуть как любит посплетничать. А я… Мне тупо скучно мыть посуду в одиночестве, поэтому я рада любой компании. Тем более после сегодняшней ссоры с отцом, охота отвлечься хоть чем-то.

— Да, решила не готовить, а сразу уроки делать.

— О, ты же в новую школу перешла? Ну и как там? — любопытствует она. Сама Марина закончила одиннадцать классов и дальше учиться не пошла. Семья у нее тоже не из богатых: дома трое детей, всех тянет одна мать. Отец их бросил. Возможности оплачивать обучение нет. Поэтому Маринка выбрала работу, где, кстати, неплохо платят. Ей, по крайней мере.

— Ну… пойдет.

— Красавчики есть? Вообще в таких местах можно себе зачетного парня отхватить. А потом женить и все — живи в шоколаде. Тебе обязательно надо с кем-то замутить.

— Такие, как они, с такими, как мы, не мутят, — убираю тарелки, снимаю резиновые перчатки и берусь протирать столешницу.

— Ой, да что это? Что с нами не так? Ты вон смотри какая: волосы длиннющие, худая, и грудь хорошая. Мужики таких любят.

— Не в этом дело, Марин, — смущенно отвечаю, скользнув взглядом по своей широкой черной футболке. Я так-то себя никогда красоткой не считала, и по свиданкам не бегала. От силы один раз в кино сходила, один прогулялась. Я и целовалась-то всего разок — короткий чмок в губы.

— А в чем, Волкова? Там твой билет в вип зону.

— Такие женятся только на богатых.

— Тю, — отмахивается она. — Соблазнять надо уметь. Короче, слушай советы наставника. Во-первых, — начинает с умным видом Маринка, качнув бедрами. — Рубашку нужно расстегивать на одну пуговицу больше, во-вторых, юбку надо укоротить, чтобы, когда идешь, хотелось под нее заглянуть. А в-третьих…

— А в-третьих, любить должны за что-то, а не за фигуру, — обрываю ее.

— Ой, дура. Мужики глазами любят. И чтобы до твоего “чего-то” добраться, им надо сначала слюну пустить.

— Я не кусок мяса, чтобы на меня слюни пускать. Это негигиенично, — подшучиваю.

Дверь в кофейню открывается, раздается звук колокольчиков, которые там висят. Маринка тут же возвращается к кассе, слава богу, закончив этот пустой треп про замужество, а я поворачиваюсь спиной и принимаюсь заниматься своей основной обязанностью — мытьем тарелок.

— Куда сядем? — звучат мужские голоса.

— Без разницы.

— Давай туда, — слишком знакомый голос. Настолько, что у меня чуть из рук не выпадает тарелка. Красный свет! Красный!

Перевожу взгляд в маленькое круглое зеркало, которое висит на потолке в углу. И едва не падаю на месте, узнав среди гостей компанию Безрукова, с ним во главе, естественно.

Я так и замираю с мокрой тарелкой в руках, вода капает на пол, но я даже не замечаю этого. Только смотрю на них, словно под дурманом, и нервно сглатываю.

Рома идёт первым. На нём не школьная форма, а будничная одежда: белая футболка, поверх — тёмно-синяя куртка-бомбер из тонкой матовой кожи, темные потертые джинсы. Он выглядит так, словно звезда какая-то, которая заглянула в местную забегаловку. Парни тоже одеты с иголочки.

Пока они усаживаются, я резко ныряю под стойку, чтобы меня не заметили, и на корточках подхожу к Маринке. Дергаю ее за рукав, и та на меня поглядывает круглыми глазами.

— Ты чего?

Подношу палец к губам, дав знак, чтобы подруга была потише.

— Можно мне… взять перерыв? Или пойти убирать в подсобку?

— В чем дело? — тут же включается любопытный режим у нее.

— Пожалуйста, будь человеком, — свожу руки в замок, часто моргая. Не кот из Шрека, знаю, но стараюсь быть милашкой.

— Ты никогда не пряталась, когда входил кто-то из знакомых. А там… точно кто-то из них, да?

— Там… один придурок. Не хочу его видеть.

— Придурок из той школы? — в глазах у Маринки уже искрит, и она тянется под барную стойку, там есть маленькая полочка, где у напарницы лежит косметичка. Достает помаду, зеркальце. — Они очень богатые?

— Они младше тебя.

— Плевать. Как я выгляжу?

— Марин, я все расскажу, только отпусти, а?

Маринка наклоняется ко мне, понижая голос до театрального шёпота:

— Ладно, иди в подсобку, перебирай там коробки с… блин, что у нас там лежит? А точно! Наклей этикетки на стаканчики. Но! — она тычет в меня пальцем с ярко-красным ногтем. — Как только они уйдут, ты мне всё-всё расскажешь. Имена, фамилии, модели тачек, если они у них есть. Мне нужен тот, у кого есть… ну ты поняла. Детали, Волкова, мне нужны детали.

— Спасибо, ты ангел, — шепчу я и, пригнувшись ещё ниже, ползу вдоль стойки к двери в подсобку. Дверь скрипит предательски громко, но, к счастью, в этот момент Маринка включает музыку погромче — какой-то старый хит, который она на репите уже неделю слушает.

И только я собираюсь закрыть за собой, как в проходе вдруг вырастает наш начальник дядя Саша. Мы его так называем, потому что человек он возрастной и в целом неплохой. Только больно требовательный, правильный, со своими заморочками, короче.

— Волкова! — рявкает он так, что у меня из рук выпадает упаковка картонных стаканчиков, которые я успела взять. — Ты чего тут забыла? Подсобку с залом перепутала?

— Я… стаканчики закончились, надо наклейки поклеить, — лепечу, стараясь скрыть волнение.

— Потом займешься этим! — он даже не дослушивает. — В зале столы завалены пустыми чашками, люди ждут, а Маринка одна не справится.

— Дядь Саш, можно я потом? У меня…

— Нет, нельзя! — он тычет пальцем в мою сторону. — У нас сегодня наплыв, там сперва парни зашли, сейчас еще какие-то туристы, и вон семья. Народу прибавилось, а столы грязные. Давай, марш в зал!

Он хватает меня за локоть, не больно, но крепко, и буквально выталкивает в коридор. Дверь подсобки захлопывается за моей спиной с глухим стуком. Всё. Побег сорвался. Привет, Рома Безруков, давно не виделись…

___

Буду ждать ваши предположения: встреться герои или нет?) И откуда в кофейне Рома возник?) Пишите в комменатриях. Всегда с удовольствем читаю ваши мысли.)





5.2


В зал я выхожу на негнущихся ногах, меня буквально лихорадить от одной мысли, что будет дальше. Нет, я не стыжусь своей работы, мне плевать на мнения окружающих. Главное — тут платят, остальное неважно. Но Безруков… после тех сплетен, которые наговорили девчонки, да и в целом он меня настораживает. Будто… что-то в нем не так. А что и сама понять не могу.

— Девушка, — щелкает пальцам мадам в черном платье и указывает на грязный стол. — Уберите.

Парни, конечно, все как по команде поворачиваются, но тут в кофейню входит тучный мужик и собой закрывает меня. Ну а дальше я, пользуясь моментом, что грязный стол за колонной стоит, протискиваюсь там и быстро его натираю.

— С вами все в порядке? — спрашивает женщина, заметив, как я усердно тру тряпкой в одном месте.

— Да, — черт, надо собраться. — Пятно заметила.

— Принесите нам заказ, будьте любезны.

— У нас самообслуживание, — резко обрубаю ее и бочком-бочком двигаюсь аккуратно к следующему столику. А сама нет-нет поглядываю на одноклассника. Он в целом головой не крутит, никого не ищет, сидит себе спокойно, с друзьями разговаривает. Может, у меня уже паранойя? С другой стороны, такие совпадения… Надо проверить. А пока рано делать выводы.

Кое-как убираю еще два стола, хорошо сегодня людей больше, чем обычно. Вообще-то кофейня у нас маленькая, прилегающая к придомовой территории. В основном к нам студенты потусить ходят, кто-то еще за интернетом, ну и всякие местные. Многих мы знаем в лицо, как вон тот мужик, которого я терпеть не могу.

Он как раз замечает меня, рукой машет, улыбается. Тот случай, когда от постоянника охота избавиться.

— Эй, красотка, ты сегодня чего такая хмурая? Когда смена заканчивается, может, прогуляемся? Подниму тебе настроение, — и следом подмигивает.

Дядька возрастной, а ведет себя как малолетка. Лет пятьдесят пять, круглое лицо, рубашка расстёгнута на две пуговицы больше, чем положено, золотая цепь на шее блестит под светом ламп. Он смотрит на меня так, будто я уже согласилась. В его влажных мечтах, полагаю, тут уже гарем перед ним пляшет.

Я заставляю губы растянуться в улыбку — ту самую, рабочую, от которой внутри всё сжимается.

— Смена кончается как обычно, — отвечаю ровно. — А вам настроение поднимать можно и с женой, или вы уже развелись?

Он хохочет, покручивая кольцо на пальце.

— Нет, у нас все серьезно. Но лучше не вспоминать о ней, чтобы и мое настроение не портилось.

Я киваю коротко, без слов и, пока ему кто-то звонит, пользуюсь моментом: отхожу к стойке. Опять же бочком, спиной к столу Безрукова, на ногах, которые еле передвигаются от нервов. Боже, и чего они не уходят? Что сидеть-то? У нас тут не видовое кофе, и воздух вон спертый.

Добираюсь до рабочего спасательного пространства на автопилоте. Маринка уже сверлит меня взглядом:

— Ты чего тут, а не в подсобке? — шепчет она, наклоняясь ближе.

Прислоняюсь к стойке спиной, чтобы видеть весь зал краем глаза.

— Да дядя Саша заставил. Слушай, Марин, ты не заметила? Они… ну… не смотрели в мою сторону?

Маринка отворачивается, наливает себе воды из-под крана и делает глоток.

— Вроде нет, они вообще такие спокойные, вежливые.

— Вежливые? — удивляюсь я.

— Ага, кто из них твой, кстати?

— Никто, — отрезаю резко.

— Да ладно, кончай играть тут мне. Кто? — улыбается она озорно. — Все трое красавчики.

— Как думаешь, он случайно зашел к нам? — рассуждаю вслух.

Маринка наклоняется ещё ближе, голос понижает почти до шёпота:

— Кир, ну ты серьёзно? Парень из элитной школы приезжает в нашу богом забытую забегаловку, про которую ни в одной соцсети не пишут, покупает самый дорогой десерт, который вон, — она кивает на их стол, — не ест даже. Оставляет на чай косарь, и ты думаешь, что он здесь залетом? Реально?

— Что… прости? — округляю я глаза. — Он оставил тысячу рублей на чай?

— Прикинь, — светится Маринка. — Он оплатил картой, а потом вытащил бумажник и положил косарь в стакан. У меня аж челюсть чуть не упала. Я таких чаевых отродясь не видела. И знаешь что, — переходит на шепот Марина. — Я краем глаза заглянула в его кошелек, там столько пятитысячных… Мечта!

— Он что, издевается? — бормочу я, разозлившись. В этой школе за один день мне не раз ткнули, что я не из их круга. Смотрели высокомерно. И теперь вот — Рома Безруков решил стать богатым клиентом, которого мы ждали два года?!

— Ты чего, Кир?

— Марин, это целая тысяча! Это не чаевые, это… это демонстрация. Ну точно! Типа «смотри, какой я щедрый». Будто я должна теперь на коленях ползать от такой милости.

Маринка прикусывает губу, но глаза у неё смеются.

— Ну… может, и демонстрация. А может, просто привык так жить. У них там, наверное, тысяча — это как нам сто рублей на проезд.

— Вот именно! — я почти шиплю, понижая голос, потому что в зале ещё сидят люди. — У них тысяча — на проезд. А у меня тысяча — это неделя еды на двоих с отцом. И он просто кладёт её под чашку, как будто мы должны обрадоваться и понять, какой он крутой. Как будто я — нищенка, которую можно купить за бумажку.

Маринка вздыхает, но уже серьёзнее.

— Кир, успокойся. Выдохни. Он не сказал ни слова. Не подошёл к тебе. Не подмигнул. Не доставил проблем. Просто оставил и ушёл. Может, это и правда просто его манера поведения в кафешках. Что ты сразу в крайности-то? Иди вон в подсобку, — толкает меня в плечо. — Клей наклейки на стаканы. Я уверена, для него этот вечер ничего не значит, а ты целую трагедию сделала. То же мне, Шерлок Холмс. Давай, дуй отсюда.

И я, покорно кивнув, решаю, в самом деле, попробовать еще разок отсидеться в подсобке.





Глава 6


В подсобке я сижу почти час, моля всех богов, которые имеются, чтобы Рома ушел. И в самом деле, когда я выхожу в зал — его столик пустой. Вернее, там нетронутый десерт и полные кружки с кофе. Они ничего не выпили. Побрезговали, что ли? Зачем тогда вообще приходили? Теперь мне еще больше кажется, что из-за меня.

— Волкова, — кричит дядя Саша. — Мусор вынеси.

Я киваю, хватаю черный пакет и со спокойной душой выхожу на улицу. А там… там меня ждет полная катастрофа в лице Безрукова, который стоит напротив красной спортивной машины. Он один, друзья, вероятно, уже в салоне. Звонит кому-то. Хмурится. А потом замечает меня. Наши взгляды пересекаются мимолетно, но даже от такой скорости по спине успевает пробежаться холодок.

В полной растерянности, а Рома слишком пристально смотрит, я нелепо киваю ему в знак приветствия и тут же шмыгаю обратно в кофейню. Сердце гудит, пульс частит, дыхание рваное. К такому привыкнуть сложно.

Еще и дядя Саша бросает на меня недовольный взгляд, мол, чего застыла. А я… Меня так потряхивает, что ощущение, будто сделаю шаг и провалюсь.

— Кир, — выручает Маринка. — Иди сюда, мне помощь нужна.

И я кое-как добираюсь до нее, пристраиваюсь у раковины, натягиваю перчатки и давай снова надраивать посуду. Вообще-то это даже успокаивает. Позволяет немного выдохнуть. Все… будет нормально, утешаю себя. Все… я справлюсь с любыми невзгодами. Обещаю!

Смена заканчивается в десять тридцать, как обычно. Переодеваюсь в подсобке, натягиваю старую толстовку с капюшоном, закидываю рюкзак на плечо и выхожу на улицу уже почти бегом. Дождь кончился, но асфальт всё ещё блестит, да и лужи вон какие. Автобусы в это время не ходят, трамваи в нашу сторону не ездят. Единственный вариант добраться: либо такси, либо ноги. А ну и каршеринг.

Я, конечно, рисковая, но не до такой степени, чтобы по ночам целый час идти одной. Поэтому трачу сто пятьдесят рублей, жалко их, безумно, ну а что делать? И беру в прокат самокат. На нем быстрее будет и безопаснее.

Дома меня тоже ожидает сюрприз. В квартире неожиданно… свежо.

Я так и замираю в коридоре с ключами в руке. Обычный наш «аромат» почти отсутствует. Наоборот: окно в кухне открыто настежь, занавеска слегка колышется. На столе ни одной бутылки. Даже раковина пустая и вытертая. Отец никогда так не убирает.

Господи! С ним же все в порядке? А что, если он взял займ под залог квартиры? И его уже увезли куда-то? А там в зале сидит какой-то дядька-коллектор и ждет денег? Медленно, превозмогая переживания, прохожу дальше. Но никаких коллекторов нет. Только отец спящий. Раскинулся на диване в одежде, даже ботинки не снял, но дышит ровно, спокойно. Не храпит, не стонет во сне, как обычно после пьянки.

Я стою над ним секунд десять, пытаюсь понять, что происходит. Может, он просто устал и уснул трезвым? Или… это какой-то новый этап самоуничтожения, когда сначала прибираешься, а потом срываешься ещё сильнее? Черт… как же я все это ненавижу.

Качнув головой, ухожу к себе. На сегодня… с меня хватит.



***

Утром как обычно выхожу ни свет ни заря. Несмотря на то, что вчера дядя Саша дал зарплату, я экономлю и решаю пройти пешком. Тем более времени вагон. И все бы ничего, если бы не огромная лужа, прямо на повороте к нашей школе, по которой пролетает черная иномарка. Моя старенькая белая блузка в грязи, юбка тоже, еще и волосы… Вот что называется, день начинается на веселой ноте.

Открываю рюкзак, вытаскиваю оттуда салфетку, начинаю оттирать пятна с рубашки, но та делается только более влажной. Теперь она еще и белье просвечивает. Пусть там спортивный черный топ, но все же… Кошмар, что за гадство.

— Неудачная затея, — звучит знакомый голос. Поднимаю голову, и замечаю ту самую черную иномарку. Она теперь стоит у обочины, дверь пассажирская открыта. Перевожу взгляд правее, и вижу Рому. Он прямо передо мной. Руки в карманах черных форменных брюк, серый пиджак расстегнут, галстук небрежно свисает. И я… вся в грязи.

— Это твоих рук дело? — киваю на лужу, затем на себя.

— Косвенно, — жмет он плечами, улыбнувшись. Признаю, улыбка у него как у демона, полна запретных желаний. — Я накажу своего водителя, не переживай.

— Что? С ума сошел? — вспыхиваю я, представив, что человек, который на него работает, может лишиться какой-то части денег из-за меня… Да, он виноват, но не до такой же степени.

— Переживаешь за тех, кто поступает с тобой плохо?

— Это всего лишь лужа.

— Из-за которой, твое белье станет достоянием общественности, — его взгляд скользит по моей груди, и я невольно смущаюсь. Затем и вовсе скрещиваю руки на груди.

— Если и хочешь кого-то наказать, накажи коммунальные службы за яму, — бурчу, ощутив, как щеки горят. Какого черта, он продолжает так нагло разглядывать меня.

— Обязательно.

— Может, хватит? — не выдерживаю я.

— Что хватит?

— Хватит на меня пялиться, — лезу в рюкзак, в поисках олимпийки. У меня должна быть она с собой. Я всегда беру на случай, вдруг похолодает. Неужели забыла? Как же…

— Привыкай, — отвечает он самодовольно. Затем вдруг снимает пиджак и как герой какой-то дорамы, накидывает его на мои плечи. Одним легким взмахом, и вещь с именной вышивкой “Роман Бузруков” оказывается на мне.

Он делает шаг ближе. Я же наоборот невольно отступаю на полшага. Что за ситуация… Безруков еще и наклоняется ко мне и шепчет таким сладким и в то же самое время строгим тоном:

— Иди в нем. Ненавижу, когда на девушку, которая мне нравится, глазеют другие парни.





6.2


Рома отдаляется, а я так и стою, словно ноги приросли к земле. Что он сказал? Я ему… нравлюсь? Он серьезно? Вот так запросто взял и, типа, мне в чувствах признался? За один день? Как-то подозрительно. В целом, внимание этого парня слишком подозрительное.

— Ты заболел? Перегрелся от утреннего солнца? — срывается у меня.

— А может, влюбился? — на его губах дурашливая улыбка, и я понимаю, он играет.

— Ой, да ладно, ты вчера меня даже по имени не знал. А сегодня уже влюблён? Я конечно, люблю сказки, но сюжет у твоей скучноватый и предсказуемый, — хмыкаю я, не веря ни единому его слову. Влюбился…. Боже! Ну что за редкостный шутник! Он реально думает, что такие подкаты работают на девчонок? Хотя с его внешностью, может, и работают, конечно. Он там, наверное, привык подмигнуть, и все — перед ним уже в лужу превращаются.

— Чтобы решать, какой сюжет у нашей сказки, — делает акцент на нас и, видимо, ждет, что сейчас я засмущаюсь, но не тут-то было. Я лишь закатываю глаза. — Стоит сперва сходить со мной на свидание.

— Бывает, что по аннотации уже ясно — книга тебе не зайдет. И вообще, скоро уроки начнутся, господин сказочник.

— Тогда садись, поехали, — кивает он на машину, будто мы с ним уже сто лет дружим.

— Откажусь.

— Хорошо, так даже интереснее. — Загадочно улыбается Безруков и резко поворачивается, возвращаясь к своему автомобилю, оставляя меня одну посреди тротуара. Хотя не одну, в своем пиджаке. Блин, я уже и забыла про него.

Ткань, кстати, такая мягкая, пахнет чем-то очень приятным: древесина, цитрус, лёгкая горчинка, от которой внутри всё сжимается. Черт, вот же… Этот запах теперь на мне, как метка какая-то, которую я не просила.

С одной стороны, хочется сорвать его прямо здесь, швырнуть в открытое окно машины, сказать что-нибудь вредное. Но под пиджаком — мокрая, почти прозрачная блузка. Белье просвечивает. Я, может, и не трусиха, однако не хочется лишних пошлых разговорчиков со стороны парней. Тут же не школа — цирк.

Да и, в конце концов, что такого в этом пиджаке? Никто и не заметит, уверена. Может, я уже форму забрала? Просто она мне по размеру не подошла. Ну точно! Так, сейчас лямку рюкзака поправим и вот волосами прикроем. Отлично, вроде не видно вышивку. Кто им вообще придумал вышивать имена на одежде?

Делаю глубокий вдох. Еще один. Подворачиваю длинные рукава — раз, другой, чтобы они не болтались. За час моя рубашка точно высохнет, пусть будет платой за испорченное утро, а потом верну все. Надо так это воспринимать. Ткань его вещицы снова отдаёт этим приятным ароматом, и я злюсь на себя за то, что вдыхаю его. Злюсь на Рому — за то, что поставил меня в такое положение.

Но делать нечего, так что я просто иду в школу. К этим высоким воротам. К этому идеальному, глянцевому двору, к которому стекаются разные иномарки. Школьники один за другим выходят на улицу, здороваются друг с другом. И я вроде как сперва сливаюсь с э миром элиты, до тех пор, пока они не видят во мне чужачку. А потом еще ветер проклятый подхватывает мои волосы, и чертова вышивка… Ее замечают.

Сначала один. Потом второй. Третий. Перешептывания разлетаются по двору.



— Это разве не новенькая?

— Глянь, глянь, на ней пиджак Безрукова!

— Офигеть, откуда он у нее?

— Они что уже?... Быть не может!

Болтают в основном девчонки, парням это вроде как не сильно интересно. Ладно, о таком фуроре я и не думала, признаю. Мне казалось, что это всего лишь пиджак. И что Безруков не звезда такого масштаба, чтобы кто-то обсуждал его вещь. Видимо, я еще не до конца поняла, куда попала и с чем имею дело.

Иду прямо, не опуская глаз. Чувствую себя одновременно голой и закованной в чужие доспехи. Странно, противно, но… безопаснее, чем без него. Пусть думают что угодно. Главное — пусть не видят ничего ниже шеи.

И тут я замечаю его.

Рома идёт параллельно, метров десять в стороне. Руки в карманах брюк, походка спокойная, почти ленивая. На плечах черный рюкзак. С ним здороваются — парни хлопают по плечу, девушки улыбаются чуть дольше нужного, кто-то бросает шутку — он кивает, коротко отвечает, но взгляд его то и дело скользит ко мне. Контролирует. Как будто проверяет, не сняла ли я его метку. Никто ли не видит больше, чем нужно. И… в момент обсуждения меня меркнут.

Мне отчего-то делается по не себе, и я ускоряюсь, чтобы скорее очутиться в школьном коридоре, а там в кабинете. Забегаю, наконец, внутрь.

Коридор. Шум, хлопанье шкафчиков, разговоры. Меня пока никто не видит. И вдруг она — Вика Ланская.

Стоит у своей ячейки, закрывает дверцу, поворачивается и… замирает.

Глаза ее сначала расширяются от удивления, потом медленно сужаются. Выражение лица меняется за секунду: от привычной мягкой приветливости к чему-то острому, почти болезненному. Она смотрит на пиджак, и у меня в этот момент складывается ощущение, что я совершила самую большую ошибку в своей жизни…

___





Глава 7


— Привет, — здороваюсь я первой, подходя к своему шкафчику. До сих пор не могу привыкнуть, что здесь есть локеры, где можно хранить вещи. Поэтому по традиции ношу все свое с собой: во-первых, мне так удобнее, а во-вторых, спокойнее.

— Необычный… вид, — ощущение, словно Вика пытается подобрать слова. Кажется, ей, как и всем, не понравился мой наряд, и кажется, у нее, как и у всех, есть на этот счет вопросики. А ведь она вела себя вчера так, словно равнодушна к Роме, теперь же этот ее прищур говорит об обратном. Как у ревнивой девчонки. С другой стороны, может, я ошибаюсь, и Ланская просто за меня переживает. Хотя… второй вариант прямо сказочный. В этой школе вообще все какое-то резкое и сказочное. В друзья меня записала местная красотка, в девушки — местный принц. Я как будто попала в какую-то игру, где стала главной целью, но пока этого не понимаю. Аж в душе сквозняком повеяло. Бррр…

— Это… случайность, — почему-то оправдываюсь я, заодно наблюдая за реакцией. Надо понимать, что у Вики на уме.

Ланская закрывает локер, прижав к себе учебник по литературе, и двигается в сторону нашего кабинета. Я пристраиваюсь рядом с ней, хотя мне стоило отстать и идти одной. Но что-то мне подсказывает, Вика за это бы обиделась.

— В нашей школе не прощают случайности, Кира.

— О чем ты?

— У Безрукова много поклонниц, — отвечает она, не глядя в мою сторону. Перед нами расступаются школьники, даже первоклашки, словно перед ними ступает сама королева. Может, конечно, Вика здесь и занимает какую-то такую позицию, я пока не успела понять.

— И что? Мне стоит начинать переживать, что они расстроились?

— Стоит, конечно, — соглашается она, видимо, приняв мои слова за серьезность, а ведь я пошутила.

— У нас с ним ничего нет.

— Никого это не волнует, если ты пришла в его пиджаке. Теперь для всех, ты — его новая пассия.

Я останавливаюсь посреди коридора, уставившись на Вику. Её слова повисают в воздухе, отразившись во мне чем-то неприятным. Да и смешок у неё выходит не искренним, а таким, будто она пытается скрыть что-то. То, что мне нельзя знать… Я чувствую, как внутри всё прямо натягивается — не от страха, а от раздражения. Почему здесь так сложно? Почему простой пиджак превращается в объявление войны?

— Пассия? — переспрашиваю, стараясь звучать равнодушно. — Вика, это же просто вещь. Он окатил меня водой, блузка промокла. И чтобы искупить вину, Безруков дал свой пиджак. Ничего больше.

Она поворачивается ко мне, в её глазах мелькает что-то новое — не дружба, нет, а что-то похожее на оценку. Как будто я вдруг стала ей соперницей, а может, я снова ошибаюсь.

— Конечно, просто вещь, — кивает она, но тон у неё слишком ровный, слишком контролируемый. — Только в этой школе вещи говорят громче слов, Кира. Особенно, если это вещь Ромы Безрукова. Ладно, пошли, звонок скоро.

Я киваю, и мы входим в класс. Вместе, словно реально подруги. И все опять бурно реагируют. Эти взгляды любопытные так и прицепляются ко мне, как стикеры. Я стала сенсацией, черт бы его побрал. Кто-то шепчется, кто-то хихикает в кулак. Тяжело, конечно, никак не реагировать, все-таки атмосфера такая, но что поделать. Я молчу. Вика тоже. Пошепчутся и успокоятся. Главное — не давать новых поводов для сплетен.

Сажусь за свою парту, а там и урок начинается. Мой любимый. Который позволяет расслабиться и не думать ни о чем плохом. Правда, релакс длится недолго. После литературы я иду забирать форму. Она красивая, из дорогих тканей, приятная на ощупь. В такой я никогда не ходила, мне даже страшно к ней прикасаться. Вдруг порвется или испачкается. Не представляю, как потом за нее расплачиваться.

— Переоденься сейчас, — говорит мне завуч, отправив в раздевалку.

Я послушно киваю и ухожу в нужном направлении. Оказавшись в раздевалке, осторожно вешаю комплект на крючок. Еще раз прохожусь по нему рукой, тепло улыбнувшись. Прямо драгоценность. Затем снимаю старую форму, отложив ее, и одеваюсь в новое. Медленно застегиваю пуговицы на рубашке, разглядывая себя в зеркало. Черт… А красиво. Прямо будто под меня сшито. И юбка эта, и рубашка.

Так серьезно подхожу к вопросу, что не замечаю, как кто-то входят. Я даже сразу не оборачиваюсь. Мало ли кто из девчонок мог забежать, может, забыли чего. Но потом слышу шаги. Не один человек. Не два. Три. И смешки — короткие, резкие, оглушительные.

Поворачиваюсь и сглатываю.

В дверном проеме стоит Иващенко, кажется, ее имя Тоня. Розовые волосы собраны в высокий хвост, проколотое ухо блестит маленьким серебряным кольцом, губы в той самой тёмно-бордовой помаде. Это она откидывала грубости в мой адрес в первый день.

И что-то мне подсказывает, сейчас она тоже пришла не пожелать мне хорошего настроения…

— Ну привет, окраина, — звучит уверенно, еще и эта кличка проклятая. Следом захлопывается дверь, и подружки Тони встают по обе стороны от нее, словно охранники. — Поболтаем?

___





7.2


— О чем? — отвечаю я максимально сдержанно, насколько могу, конечно. Затем даже руки на груди скрещиваю, чтобы показать, что, на самом деле, мне особо-то и не хочется вести никакие разговоры с ними. А еще скрыть волнение, я хоть и храбрюсь, но я же не Джеки Чан, чтобы быть настолько уверенной в себе.

Ладно… не бить же они пришли меня, верно? И главное, из-за кого? Ромы? Серьезно? У нас с ним ровным счетом ничего. Господи, да если бы я знала, что мне тут придут разборки устраивать такого характера, в жизни бы не взяла его подачку. У меня от этого парня одни проблемы.

— Да так, о всяком разном. Например, о твоем пиджаке, — тянет Тоня, делая шаг ближе, ее губы кривятся в насмешливой ухмылке. Она окидывает меня взглядом сверху вниз, задерживаясь на новой форме, будто поражается, что я вообще посмела надеть что-то такое: дорогое, элитное, часть их самих.

— Он не мой, если хочешь говорить о нем, иди к его хозяину, — парирую я, выпрямляясь и глядя прямо ей в глаза. Не отводя взгляд, потому что знаю: слабость для них равносильна прыжку в море, кишащее акул. Разорвут и не подавятся.

— Прикалываешься? — хмыкает Иващенко с той гаденькой интонацией, от которой мурашки бегут по спине.

— А похоже, что я прикалываюсь? — отвечаю ровно. Вдох. Выдох. Все нормально. Если она кинется на меня, я отвечу ей. Справлюсь как-нибудь.

— Послушай меня, Окраина, у нас в школе так не принято, — шипит Тоня, подходя еще ближе, теперь между нами меньше метра. Ее глаза сужаются, тон голоса делается опасливо грозным. Ее охранницы напрягаются, словно вот-вот надо будет вступать в бой. Признаю, я тоже напрягаюсь от одного их вида. Сглатываю. Все тело напряжено так, словно натянутая струна, до предела, одним словом.

— Не принято ходить в чужих пиджаках? Эти правила где-то написаны? Тогда я схожу к завучу и лично извинюсь, что их нарушила, — говорю я, чуть улыбнувшись уголком рта. Намеренно. Знаю, что мой ответ, такой вот дерзкий и стебной — риск, но мне почему-то кажется, с ними именно так и надо. Пусть знают: я не суну голову в песок и буду бороться за себя до последнего.

— Такая борзая, да? — Иващенко бросает быстрый взгляд на подружек, ища поддержки, те кивают, бормоча что-то вроде "ага, точно". Интересно, она без них тоже смелая или только с поддержкой такая?..

— Я разве тебе хамила? Я лишь пытаюсь понять, зачем вы пришли в раздевалку и завели разговор про школьную форму, — отвечаю, разводя руками в притворном недоумении. Тоня делает последний, предупреждающий шаг, теперь мы стоим опасно близко. Она выше меня на пол головы, но телосложение у нас примерно одинаковое. А еще с моей позиции ее удобно схватить за волосы.

Черт… я никогда не дралась. Я не из таких девчонок. Как же сложно… Быть сильной. Смелой. Уметь дать отпор таким как эта дура и ее прихвостни.

— Думаешь, что пиджак Безрукова делает тебя неприкасаемой? — цедит она сквозь зубы. А затем и вовсе тянется к моему плечу, словно хочет толкнуть. Но не толкает, смахивает типа невидимую соринку. Подружки тоже подходят, даже не так, они окружают меня, как волчицы, и вот я уже в кольце. Сердце гулко ухает куда-то в пятки, рецепторы в момент оживают. Признаю, мне страшно. Уверена, они не первый раз хулиганят, а я человек добропорядочный, и пальцем никого за всю жизнь не тронула. Мы изначально в неравных категориях. — Это не твоя лига, Окраина. Ты здесь никто, и чтобы там Безруков не пел тебе в уши, держишь от него подальше. Усекла?

Я смотрю на нее исподлобья, прикидывая, что в ней говорит: безответная любовь к нему, ответная, или дело вообще не в Роме? Что так задело Иващенко, что она притащилась сюда мне устраивать “темную”?

— Ты… — я хочу уже задать свой вопрос, как дверь раздевалки вдруг открывается, и на пороге появляется Вика. Девчонки все, как по команде, оборачиваются, взгляды их застывают в проходе. Ланская же никак не реагирует, лицо ее — непроницаемая маска.

— Чего надо? — грубит Иващенко.

— Совсем с катушек съехали? — Вика проходит внутрь, и звук ее маленьких каблуков разносится эхом по раздевалке. Она кажется не просто уверенной, а той, кому никогда не перечат. Той, кто не просто не боится, а кого принято боятся остальным. Такая аура исходит от нее.

— Сделай вид, что не видела, — бурчит Иващенко.

— Сделаю вид, что не видела, если вы свалите. — Отвечает ледяным тоном Вика и еще так смотрит, мол, долго еще ждать. Они переглядываются, Тоня негромко цокает. Но все это… выглядит так странно. Как-то даже, не знаю, наигранно что ли. Я уже запуталась.

— Урок скоро, — повторяет свою просьбу уйти Ланская, только другими словами.

— Еще увидимся, Окраина, — переобувается в полете Иващенко. И я, честно сказать, от ее этих кардинальных изменений пребываю еще в большем шоке, чем была до этого. Она испугалась или что? Или Вика имеет реально такую власть в школе?

Тоня покорно двигается вдоль раздевалки, и вот в ней уже ни капли борзости, скорее детская покорность перед тем, кто сильнее. Потом, правда, она явно специально задевает плечом Ланскую. Будто пытается скрыть свой проигрыш хотя бы таким способом. Та отступает, но я замечаю, как уголок её губ дёргается вверх — Вика едва сдерживает смешок. Высокомерный. Презрительный. Словно ее забавляет, что кто-то смеет вести себя так с ней.

— Идём, — коротко бросает Тоня, кивая своим девчонкам. — Урок реально скоро.

И они, в самом деле, выходят, громко хлопнув дверью, оставив нас с Викой вдовем.

— Я же говорила, — хмыкает Ланская, подходя к пиджаку. Она не трогает его, но смотрит слишком пристально на Ромину вещь. — Держись от него подальше, если не хочешь вот таких проблем.

Я не отвечаю, в целом, мне даже нравится идея держаться от Безрукова подальше. Но тут у меня мобильник вибрирует в кармане. Я достаю его, решив, что, наверное, Олег вспомнил и снова желает хорошего дня. Так-то мы с ним давно дружим. Но нет… Там смс с незнакомого номера. А внутри…





Глава 8*


"Погулям после уроков"

Вот и все сообщение, отправителя, которого, я легко могу отгадать. Уверена, это Рома, и уверена, что он ждёт положительный ответ. Но его не будет. Не после того, как девчонки из-за него едва не кинулись на меня. Я в этой школе, чтобы учиться, а не наживать проблем.

— Кто пишет? — спрашивает вдруг Вика. Смотрю на нее и понимаю, что не хочу говорить правду. Я вообще не уверена, что могу ей доверять, да и в целом, кому-то в этих элитных стенах.

— Друг из... Моего бывшего класса. Ничего такого. Пошли, — киваю на дверь, и, не дожидаясь реакции Ланской, выхожу первой. Она, правда, тоже не медлит, следует за мной, тихонько прикрыв за собой.

В коридоре как обычно шумно. Младшие классы бегают, а кто-то наоборот, лениво передвигает ноги.

— Нравится тебе у нас? — спрашивает Вика. Меня ее вопрос немного вводит в ступор, потому что слишком неожиданный, да и ответить честно на него я не могу. Не говорить же ей, что отец у меня пьет, что я работаю, что это место мой последний шанс выкарабкаться из ямы, и на самом деле, мне здесь не нравится. Ровным счетом ничего. Ну разве что форма.

— Ну... Неплохо. Даже мило, — вру ей. Вот так нагло, некрасиво, несвойственно для меня. А что поделать? Пусть лучше ложь, чем очередной повод обсудить меня.

— Понятно, — задумчиво тянет она, пропуская вперёд в кабинет.

А там я опять натыкаюсь взглядом на Рому. Он сидит за последней партой, подперев рукой подбородок. Лучи солнца попадают ему на лицо, и я задумываюсь, есть ли хоть что-то некрасивое в нем? Хотя... может у него душа мрачная и грязная. И внешность — это только уловка, для дурочек, которые ведутся на лицо и пафосные словечки.

Мы рассаживаемся по своим местам, а там и урок начинается. Он длится недолго, но все эти сорок минут, я чувствую, как спину припекает его взгляд. Слишком заинтересованный и пламенный, и мне от этого делается не по себе. Вообще-то никто раньше не позволял себя вести настолько откровенно наглым образом со мной. Я к такому не привыкла.

На химии, Рома делает еще более рисковый шаг. Он просто садится со мной за одну парту. Не говоря ни слова, и ни спрашивая разрешения. Я не успеваю возразить, но вижу недовольство в глазах девчонок. Всех, кроме Вики. Она не смотрит, а может, делает это как-то особенно осторожно.

— Может, хватит? — спрашиваю я.

— Согласен, просто скажи мне “да”, — кивает он, улыбнувшись. Уверена, Безруков знает, что улыбка у него жутко обаятельная, и вполне осознанно пользуется этим инструментом.

— Я не скажу тебе “да”, ни сегодня, ни завтра, ни вообще никогда.

— Не будь так уверена в своих отказах, волчица, — подмигивает он мне, придумав дурацкую кличку.

Я открываю рот, но высказаться не успеваю, заходит химичка. Она быстро раздает нам тесты, и я буквально с первого вопроса теряюсь. В моей прошлой школе эту тему мы еще не проходили, а в этой, химия у нас первый раз. По крайней мере, у меня. Я ведь пришла на две недели позже.

Карандаш в моих пальцах начинает дрожать от волнения, получать двойку мне нельзя. Тем более, мое нахождение здесь было сразу оговорено высокой успеваемостью. Я должна учиться. И не просто хорошо, а отлично. Двойки в такой расклад не вписываются.

Рома, сидящий рядом, замечает мое смятение, и пока химичка отвлекается на свои дела, он выхватывает мой листок, подложив свой.

— Что ты… — шепчу я. Вместо ответа, он подносит указательный палец к губам, намекая, чтобы я помолчала. А через пару минут, Безруков снова меняет наши листки. Теперь в моем стоят галочки, и написаны решения задач.

— Зачем ты… — растерянно лепечу я, но тут и химичка оживает. Время вышло. Она забирает листочки, не дав даже рассмотреть, что именно там нарешал Безруков в моем тесте. Теперь я переживаю еще больше. И материал, который нам дали на самостоятельное изучение, пока химичка проверяет ответы, никак не идет в голову. Мне приходиться читать по несколько раз одно предложение, чтобы вникнуть. А сама думаю… только бы не двойка. Господи, зачем вообще позволила ему писать за меня? Почему не забрала листок? Почему не пожаловалась на Безрукова? В моей школе химию почти никто не знал, особенно мальчишки. Уверена, Рома от балды там наставил… Черт… у меня точно будут проблемы.

— Результаты готовы, — озвучивает учительница, и все поднимают головы. Она называет фамилии каждого, не комментирует ничего, только оценки озвучивает. У многих четверки, у кого-то тройки.

— Волкова, — доходит до меня. — Молодец, у тебя лучший тест, единственная пятерка в классе. Все правильно.

В кабинете, где до этого народ едва слышно переговаривался, повисает тишина. И у меня стойкое ощущение, что все всё поняли. Кто-то вон даже открыто косится на нашу парту. Они не злятся. Не завидуют. Они… просто знают. Знают, что Рома со своей барской руки взял и получил для меня «отлично», особо не напрягаясь. И их… явно не устраивает такой вариант.

— Безруков, — теперь обращается к нему химичка. — У тебя четверка. Сегодня хуже, чем обычно. Соберись.

— Бывает, — жмет он равнодушно плечами.

Когда она начинает рассказывать остаток материала, я шепчу ему, не выдержав.

— Почему у тебя четверка?





Он наклоняется, подхватывает прядь моих волос и игриво накручивает на палец. Рома делает это так естественно, словно мы с ним в тех самых отношениях, когда трогать мои волосы — нормально. Я одергиваю плечом, и он переводит взгляд на меня.

— Чтобы не палиться. Не парься. И… слушай тему, внимательнее. Тебе же нельзя получать плохие оценки. — Звучит загадочно.

Сглатываю, какой хороший мальчик. Даже себе отказал в пятерке, лишь бы мне угодить. Правда, уже после уроков меня ждет очередной сюрприз. Совсем неприятный… Тот, от которого мурашки по телу.

Больше всего на свете, я не хотела, чтобы кто-то узнал эту сторону моей жизни…





8.2


Все-таки учиться в школе, где на тебя постоянно пялятся, словно увидели звезду вселенского масштаба, очень сложно. Шаг влево, шаг вправо, и все только и делают, что обсуждают, как ты спину держишь, куда смотришь, что в рот заталкиваешь. К такому меня жизнь не готовила.

В прошлой школе я не была популярной, наоборот, ходила где-то среди средников. У нас и компания своя собралась: я, Олежек, Ромка и Зоя. Мы вчетвером ходили домой по изученной дороге, таким же составом иногда пропускали физру, и им же мечтали поступить в один институт.

Были, конечно, и у нас свои минусы. Например, Олег жутко не нравился одному хулигану из школы, и тот нет-нет пытался его прессовать. Бороться с ним было сложно, особенно когда хулиган из обеспеченной семьи, и когда у него есть своя “крыша”, Но с годами жить стало проще. От Олега отстали, и мы наконец-то смогли насладиться приятными школьными деньками.

Смогли… Теперь-то они там без меня наслаждаются, пока я здесь в роли красной тряпки. Вообще-то мне очень не хватает друзей, их поддержки, как говорится, доброе слово и собаке приятно.

Так поникшая и досиживаю до конца учебного дня. А потом как вспоминаю сообщение Безрукова, он к счастью, пересел на остаток уроков, вернее, его об этом попросила классная, меня аж передергивает.

Подхватив рюкзак, быстро запихиваю туда учебники, и пока народ еще толпится в кабинете, а сам Рома общается с кем-то из мальчишек, я выбегаю в коридор. Не пойду с ним никуда. Пусть вон кого-то другого находит, и облизывает его с ног до головы. Мне такой славы не нужно.

Выскакиваю на улицу, во дворе шумно, у кого-то последним физра стоит, и школьники уже толпятся возле турников. Мазнув по ним равнодушным взглядом, придаю телу ускорение, и буквально пулей пролетаю через ворота, а там… стоит он. Вот уже кого я не ожидала увидеть, и главное зачем? Во рту у меня аж пересыхает, и колени начинают нервно подрагивать, словно там вместе мышц желе напихали.

Смотрю на Осипа, привалившегося к стене у ворот, на его черные спортивки, на то, как он быстро кликает пальцами по доисторическому кнопочному телефону. И в груди у меня все стягивает, и дышать делается тяжело. Я тут же оглядываюсь, не дай бог кто-то из одноклассников увидит. Мало мне слухов про “девочка Ромы Безрукова”, так теперь еще чего скажут. Нет, нет, такого я допустить не могу!

— Привет, — произношу, сжав так крепко лямки рюкзака, что белеют костяшки.

Осип, заметив меня, убирает мобильник в карман старой олимпийки, и отходит от стены.

— Значит, не врут слухи. Ты теперь… — он взирает на новенькое здание элитной гимназии. — Учишься здесь.

— Ты… меня ждешь?

— Конечно, а кто еще ходит в такое моднявое место и живет в нашем клоповнике? Пошли, давай, потрещим, принцесса, — звучит грубо, и в то же время, снисходительно. Как будто Осип делает мне одолжение.

На самом деле, идти я с ним не хочу, но это лучше, чем говорить здесь — у всех на виду. Поэтому я покорно киваю, а затем и вовсе обгоняю парня, переходя чуть ли не на бег. Хорошо еще, что до угла школы метров двести, и у меня есть все шансы остаться незамеченной.

А уже там, когда мы скрываемся из виду, я наконец-то выдыхаю и оборачиваюсь. Осип стоит напротив, и смотрит на меня с этой своей кривой ухмылкой, от которой мурашки бегут по спине. Его шрамы на висках кажутся ещё заметнее под уличным светом, и я невольно вспоминаю все жуткие истории, которые слышала об этом парнем.

— Ну? — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Чего тебе, Осип? Я же сказала, что отец сам разберётся с твоими деньгами.

Он фыркает, оглядывая меня с головы до ног, задерживая взгляд на новой форме.

— Разберётся, говоришь? — Он делает шаг ближе, и я инстинктивно отступаю. — Ничего твой старик мне вчера не отдал. Две косаря, Кира. Я не благотворительность, чтоб ждать вечно. Но вот смотрю на тебя... — Он кивает на мою форму. — Учишься теперь в этой крутой школе для богатеев. Я-то думал, у вас в семье полный капец, отец пропил всё, что можно, а ты ходишь в обносках. А оказывается, всё круто? Деньги на такую школу нашлись, а на долг — нет?

Его слова бьют под дых. Он ничего не знает о гранте, о том, как я вкалывала, чтобы его получить. Для него все просто — богатая школа значит богатая семья. Тупая логика, очень тупая.

— Грант я получила сама, за учёбу. Я здесь на стипендии, так сказать, — оправдываюсь я, надеясь, что он поверит и отстанет. — И долг… не я брала деньги, а отец.

— Мне плевать, веришь? Твой старик, будь мужиком, пришел бы ко мне и вернул до копейки. А он прячется. Ну раз он прячется, то отдашь ты.

— У меня нет денег, Осип, — повторяю я, а сама, конечно, переживаю. И за отца, и за себя, и в целом за ситуацию. Господи, о чем папа думал, когда занимал эти несчастные две тысячи у местного хулигана?

— Не хотел я по-плохому, но раз ты со мной так, то и я молчать не буду. В общем-то, не будет денег до вечера, я наведаюсь в органы опеки.

— Что? — слова эхом повисают в воздухе.

— Расскажу им про твоего папашку, про то, куда он спускает бабки. Там деток из таких семей быстро забирают. И знаешь куда? — Осип наклоняется ко мне, и последние слова шепчет прямо на ухо. — В детский дом.





Глава 9*


Осип отходит от меня на пару шагов и широко улыбается, так, словно ничего не происходит. И вообще требовать деньги с девчонки это нормально. Я бы и возразила ему, но мне страшно. Впервые, в жизни, мне так страшно, что язык прилипает к небу. Я не хочу в детский дом. Какой бы ни был отец, он все равно моя семья. Плохая ли, хорошая, но семья. И квартира наша, где я выросла, и где когда-то ходила мама. Все это слишком ценно, чтобы из-за каких-то конченных двух тысяч рублей потерялось. Я не могу этого допустить.

— Ты… — шепчу, а у самой колени дрожат.

Осип, правда, продолжать разговор со мной не планирует: салютирует дружественное “пока”, затем разворачивается и уходит. Так легко и просто, словно мы с ним обсуждали контрольную по алгебре, а не долг моего отца. И в этот момент, я замечаю, что на той стороне дороги на нас смотрит девушка, в школьной форме гимназии. Правда, поняв, что ее поймали, она скрывается из виду, и это ещё больше заставляет меня нервничать. Она точно кому-то разболтает, уверена. Черт… Черт! Ну что за проклятье на мою голову!

Сжимаю кулаки, так меня все бесит, и бегу в сторону остановки. Можно было бы и пешком, но мне нравится бегать. Спорт помогает опустошить мысли, где-то даже расслабиться, и позволить посмотреть на ситуацию под другим углом или хотя бы не разреветься. В моем случае, наверное, даже второе.

Пробегаю мимо ворот школы, стараясь не обращать, что на меня поглядывают незнакомые ребята. Для них, наверное, странно видеть, что кто-то может по улице бежать, у них-то там сплошные личные водители, которые всегда под рукой. И проблем у них нет, и отцы их не занимают денег у всяких придурков. Что ж… мне просто не повезло, но каждый раз я убеждаю себя, что невезение — оно временное. Не бывает так, что всю жизнь одна сплошная черная полоса. Надо перетерпеть. Подождать. И на моей улице обязательно будет радуга. Та самая, от которой сердце замирает, и улыбка на губах появляется. Главное верить. А я искренне верю вот уже сколько лет.

На остановке стараюсь отдышаться, а тут телефон звонит. Вытаскиваю мобильник, цифры знакомые… Это случайно не Безруков? Лучше пусть будет спамеры, от них хотя бы избавиться можно быстро.

Медлю несколько секунд, потом все же решаю принять вызов.

— Да, — строго чеканю в трубку.

— Ты знаешь, что хорошие девочки не заставляют себя ждать, — звучит ласково его голос на той стороне. И я невольно представляю, как Рома стоит у своей дорогой тачки и поглядывает лениво на прохожих.

— А я разве просила меня ждать? — отвечаю, стараясь, звучать холодно и отстранённо.

— А я думал, ты скажешь, что совсем не хорошая девочка. — Кажется, он усмехнулся. — Признаю, Волкова, разбиваешь стереотипы.

— Можешь, ты тоже мои разобьешь? — я шумно дышу после бега, и заодно высматриваю автобус. У меня совсем нет желания беседовать с Безруковым. Мои мысли сейчас заняты отцом и его долгом. Я не хочу в интернат.

— Например?

— Отстанешь от меня.

— Не получится, — отрезает он твердо и решительно.

— И почему же? Так сильно понравилась? — и зачем я вообще с ним разговариваю? Может, сбросить вызов? Может, кинуть его в чс? Господи, Кира, у тебя от этого парня будет уйма проблем. Надо перестать отвечать вниманием на внимание.

— Представь себе.

— Лучше ты что-то другое представляй.

— Это слишком сложно.

— Да ладно? — спрашиваю с напускной насмешкой. — А я думала, что парень, который решает задачки по химии, не знает сложностей.

— Ты кстати так и не сказала "спасибо". — Замечает он неожиданно. Вот же мелочный. Хотя признаю, его помощь на тот момент была очень кстати. Действительно, стоило бы поблагодарить. Но сейчас я этого, конечно, делать не буду. У павлина итак хвост распушился.

— Я кстати и не просила помогать.

— Какая ты колючая, — отвечает он как-то шутливо, что ли. Так словно мы с ним давние друзья и болтать в таком стиле у нас в порядке вещей.

— А ты очень прямолинейный.

— Никто ещё не жаловался, — мне почему-то кажется, будь мы друг напротив друга, Рома бы еще и подмигнул. Боже! Уверенность из него прет даже через телефон.

— Значит, я буду первой.

— Нет, — сообщает решительно. — И ты поймёшь это буквально через пару дней.

— Что ты имеешь в виду? Я больше не буду у тебя списывать химию, — спешу пояснить, а у самой какое-то дурное предчувствие уже подкрадывается. Я только смирилась с дурацкими слухами из-за пиджака, отвязалась вроде от тех дур в раздевалке, мне новой порции не надо.

— Скоро узнаешь. — Обещает Рома, притом так больно радостно, словно ждет не дождется этого часа. — Ладно, мне пора. Дела появились. Целую, — и отключается быстренько. Видимо понимает, что я ему выскажу пару-тройку ласковых. Господи! Кого ты там целовать собрался, Безруков? Совсем офигел?

Долгожданный автобус, наконец, появляется вдалеке, но я не двигаюсь с места, так и стою статуей. Будто что-то надвигается, а что именно и откуда пока понять не могу…

___



Дорогие читатели! Если пропустили, буду рада видеть вас в своей новинке.)

Читать тут:





Аннотация:

— Что ты тут делаешь, Роберт?

— К тебе приехал.

— Уходи, видеть тебя не хочу.

— А я хочу: и любить, и целовать, и обнимать.

— Ты ничего не перепутал? Не заболел?

— Еще как заболел! Причем серьезно. Еще в школе. И моя болезнь — ты. Так что хочешь или нет, Лера, ты будешь моей. И это не обсуждается!

Когда мне изменил парень, и решил, что я обязана его простить, в нашу группу пришел новенький. Бунтарь. Чертов засранец, который не принимает отказов. И человек, с которым мы когда-то давно были друзьями. Но теперь я его ненавижу, хочу, чтобы он держался от меня подальше. А ему, видите ли, подавай меня. Да только это мы еще посмотрим. Я и изменника проучу и поклонника гулять отправлю!





Глава 9.2*


Я звоню отцу раз десять, если не больше, расхаживая по квартире. У меня нет номера Михалыча, с которым он иногда сидит у нас на кухне. Вообще-то я даже не знаю, где живет этот товарищ, поэтому и наведаться к нему не могу. Но до этого папа никогда не зависал ни у кого в гостях. В голову закрадываются ужасные мысли, что Осип мог его подкараулить, избить, или чего хуже… Понимаю, что звучит это бредово, однако ничего не могу с собой поделать.

Он мой отец… Плохой или хороший, но он мой. И я… может, звучит слишком высокопарно, пока еще несу за него ответственность. Хотя это должен он нести. За меня. Мое будущее. Давать советы. Поддерживать. В конце концов, это не мне за сорок, и не я имею работу за плечами.

Схватив с крючка куртку, и взяв телефон, выбегаю в подъезд. По пути набираю Олегу. Он знает про моего отца, и никогда не отказывает в помощи. Вообще-то вмешивать его неправильно, но вдвоем нам будет проще найти человека, чем мне одной. Тем более я паникую, и могу что-то упустить.

Олег поднимает почти сразу.

— Привет, Волкова, — звучит его голос по ту сторону.

— Олеж, помоги мне, пожалуйста. Отец пропал…

— Погоди, с чего ты взяла, что он пропал? — спрашивает Бодров.

— Да потому что девять часов, у него рабочий день до семи. И в квартире фан стоит. Он куда-то ушел, мобильник вне зоны, я переживаю.

— Ладно, ладно, — наконец, соглашается Олег и в динамике раздается шорох, кажется, друг идет одеваться. — Через пять минут у заброшенной фабрики?

— Хорошо, — киваю, хотя Бодров этого и не видит.

Отключаю трубку, запихиваю в карман и на ходу застегиваю куртку. На улице уже довольно прохладно, и безлюдно. Фонари в округе у нас горят через один, поэтому я всегда хожу над дорогой. С детства ненавижу темноту, боюсь тех, кого могу в ней встретить. А в нашем районе ее полно, слишком он мрачный и убитый. Ямы на каждом шагу. Старые хрущёвки стоят вкривь и вкось, словно их строили в спешке, а потом забыли доделать. Стены местами в трещинах, с надписями, которые никто не стирает: мат, граффити, какие-то кривые сердечки с именами. Некоторые дворы завалены мусором — пакеты, старые шины, которые пацаны используют как "ворота" для футбола. В общем-то, не лучшее место. Но какое есть…

Добегаю до заброшенной фабрики — это наше старое место встреч с Олегом. Фабрика давно закрыта, забор покосился, внутри руины с разбитыми окнами, где иногда тусуются бездомные или те же хулиганы. Здесь тихо, только ветер свистит в щелях.

Жду недолго — через пару минут из темноты выныривает Олег. Высокий, худощавый, в обычных джинсах и серой толстовке с капюшоном, которым он прикрывает свои короткие светлые волосы.

— Прости, долго ждала? — спрашивает он заботливо.

— Пошли скорее, я уже определила места, где искать.

— Хорошо, как скажешь, — кивает, не раздумывая, и мы двигаемся дальше по району. Олег всегда такой: надёжный, без лишних вопросов. Не представляю, как бы справилась со многим без него. Все-таки каждому нужен друг. Даже в самой безнадежной ситуации, без плеча рядом, можно свихнуться. И я безумно благодарна судьбе, что она мне помогла хотя бы с другом, раз все остальное нагло забрала.

Сначала заглядываем во дворы: проходим мимо лавочек, где обычно собираются товарищи “подшофе”. Однако и их сейчас не наблюдается. На детских площадках тоже никого.

— Пап, — зову его, оглядываясь, и подсвечивая фонариком. Вообще-то один раз я уже так искала его. Он тогда уснул на лавке, и получил воспаление легких. Провалялся в больнице, и клятвенно обещал, что теперь все — возьмется за голову. Но как только вернулся домой, позабыл о своих клятвах.

— Дядь Вась, — кричит и Олег.

— Да куда же он подевался, не понимаю! Черт! Бесит так… Не могу просто. Как он достал со своими выходками! — раздражаюсь и паникую одновременно.

— Может, повод, какой был?

— Да какой нафиг повод? — бросаю гневный взгляд на Олега. Тот в ответ поднимает руки, мол понял, молчу.

— Слушай, гараж же близко, пошли, проверим.

Киваю, и мы сворачиваем к стоянке, где отец работает охранником. Это недалеко — пара кварталов. Подходим к будке: свет горит, но внутри не отец, а какой-то другой мужик, постарше, с седой бородой.

— Добрый вечер, — говорю я, постучав в окошко. — А... подскажите, а Василия Михайловича нет?

Мужик хмурится, смотрит на нас подозрительно.

— Волкова? Нет. Отпросился сегодня, а что такое? Ты кто?

— Я его дочь, — отвечаю, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Да куда же он мог деться?

Олег тянет меня за рукав, мол, пошли, и мы отходим. Ни во дворах, ни на площадках, ни на работе — его нет. Паника еще больше нарастает, я оглядываюсь по сторонам, пытаясь придумать, куда ещё мог уйти мой горе-родитель. И главное: что с его телефоном? Мысли ужасные лезут: вдруг его машина сбила, вдруг он в больнице, или его забрали в полицию? Может, надо было сперва обзвонить все органы, а уже после идти искать?

Неожиданно слышу смех — громкий, грубый, откуда-то из-за задней части площадки, где чуть ниже стоят мусорные баки. Это не самое ходовое место. Через него почти никто не ходит, ну кроме собак разве что. Но по ту сторону есть еще одна старая беседка. Когда я была маленькой, мы бегали в нее, прятались. Может отец там? В этой беседке?

Не раздумывая, делаю несколько шагов в ту сторону и замечаю четверых парней, которые жгут костер и ржут над своими шутками.

— Папа мог туда пойти, — шепчу я Олегу, указывая в ту сторону. — Там беседка, помнишь?

Олег замирает, лицо его бледнеет даже в полумраке.

— Слушай… я… ну… не думаю, что он мог пойти туда. Там темно, и воняет. В этой беседке некоторые сортир себе сделали. Пошли, еще поищем, — и тянет меня в другую сторону.

— А если он там? — сопротивляюсь.

— Тогда придем позже, когда эти свалят. Пошли, Кира.

Я бросаю взгляд в сторону беседки, сердце болит у меня, словно если я уйду, то брошу отца. Не могу я так. Не по-человечески это. Бросить его. А вдруг он реально там и эти хулиганы доберутся до папы? Нет, нет! Не могу! Надо проверить.

— Ну ты чего застыла? Прекращай эти свои безумные идеи, — злится Олег.

— Слушай, — поворачиваюсь к нему. — Я одна схожу, хорошо?

— Что? — округляет он глаза.

— Я девчонка, меня они не тронут. А ты… постой здесь на стреме, угу?

___

Дорогие читатели! Приглашаю вас в свой завершенный роман

Ты - Моя ошибка

Читать:





Книга вышла НА БУМАГЕ. Мы встретились случайно, в пустом холодном коридоре, когда я сгорала от ненависти к бывшему. Обида захлестнула меня, и вдруг рядом появился он — загадочный, мрачный и безумно притягательный. Парень с серо-голубыми глазами стал для меня орудием мести, попыткой склеить осколки разбитого сердца. Я не хотела, чтобы нас что-то связывало, не желала даже знать его имени. Мы не должны были встретиться снова… Но оказалось, Ник учится со мной в одном университете. Теперь он не дает мне прохода. Смогу ли я забыть то, что произошло между нами? Или шагну за ним в пропасть?..





Глава 10


Олег смотрит на меня с нескрываемой обидой, думаю ему неприятно, что я предлагаю такое. Будто ставлю под сомнение нашу дружбу, но мне сейчас плевать на все, главное убедиться, что отца там нет. А если есть, забрать его и дело с концом. Поэтому переживать о духовных чувствах друга, не то время и место. Олег должен это и сам понимать. Он не герой из фильмов про суперменов, и не школьный бунтарь, за чьей спиной тысяча драк. Олег — обычный парень, а обычным вполне нормально бояться, переживать и искать лазейки, как избежать проблем.

— Ты спятила, Кира? — рычит он, вцепившись в мои плечи. Встряхивает раз, два, словно тряпичную куклу. Пытается видимо таким образом выпроводить всех тараканов из моей головы.

— Я понимаю, Олеж, что это опасно. Но если папа там…

— Это не просто опасно, это безрассудно! Это… черт, да это бред! Их там четверо. Понимаешь? Четверо! А если они…

— А если там папа? — перебиваю я. — Если он там лежит, а они его не трогают только потому, что он в отключке? Я не могу просто уйти и сделать вид, что ничего не видела.

Олег сглатывает. В свете далёкого фонаря его лицо выглядит совсем мрачным.

— Тогда… тогда я пойду с тобой, — выдавливает он. Видно, что через силу и что без особого желания.

— Нет, — отрезаю я, решив, что никто не должен рисковать из-за моего отца. Никто, кроме меня. Ведь это мой отец, и только мне принимать удары судьбы за него. — Ты останешься здесь. Если что-то пойдёт не так — свистни. Или беги за помощью. Просто… не подходи близко. Пожалуйста. И не спорь со мной, ладно?

Он смотрит на меня долгим, виноватым взглядом. Я знаю, ему неприятно соглашаться. Но в то же время, я знаю, что Олег по-другому не может. Встать напролом и не пускать меня — не вариант. Утащить силой — тоже. Я все равно пойду. Так что выбора у друга особо нет. Наконец, Олег медленно кивает, он размыкает губы, будто хочет что-то сказать, но в итоге так и не решается.

Мы спешно прощаемся, и с сердцем, переполненным страхом, я двигаюсь на цыпочках в сторону того темного угла. Вообще-то у меня есть план. Я не собираюсь прямо сразу бросаться на амбразуру, для начала попробую высмотреть, есть ли хоть кто-то в этой беседке и только если пойму — да, есть, буду двигаться дальше.

Чем ближе я к цели, тем больше замедляются ноги, будто что-то невидимой силой тянет меня назад.

Выискиваю взглядом убежище для себя, чтобы спрятаться, и замечаю кусты. Они высокие, пышные, и растут в таком месте, откуда видно злосчастную беседку. Отлично! Мне подходит. Идеальный вариант.

Когда до цели остается меньше двух метров, я приседаю и передвигаюсь на карачках. Так безопаснее и менее заметно. Ветки цепляются за волосы, царапают щёки, но я почти не чувствую боли — только страх. Густой, липкий, мощный. Давно мне не было так страшно.

Добравшись до края зарослей, я осторожно раздвигаю ветки.

Костёр потрескивает. Четверо парней сидят на старых ящиках. Переговариваются, смеются. Противный у них смех, у меня от него мурашки по спине бегут. Ладно, не надо на этом концентрироваться, надо попробовать рассмотреть беседку. Может, я вообще ошиблась и зря все это затеяла.

Прищуриваюсь, затем даже беру телефон, навожу камеру и приближаю. Молю всех богов, чтобы меня не заметили. Пульс так долбит, что в висках вибрирует. Видно плохо, конечно, у меня все-таки не навороченный телефон, но… вот точно! Там на лавке лежит человек. Куртка знакомая. У меня перехватывает дыхание…

Это папа… Мой папа. И он там…

Я шумно выдыхаю — так громко, что на секунду, кажется, будто меня услышали. Но парни продолжают ржать над своей шуткой. Так что я поднимаюсь, оглядываюсь, и думаю, что есть вариант проскользнуть незамеченной. Если двигаться аккуратно вдоль забора, туда не попадает свет от костра, может смогу добраться невидимкой. А вот как обратно идти — вопрос. Особенно с пьяным отцом...

Ладно, была, не была, верно? Спасать-то надо как-то этого горе-человека.

Поднимаю голову к небу. Звезды там тусклые, только одна ярко сияет. И я невольно определяю ее как мамину звезду. Мы с ней так всегда делали, когда я была маленькой. Закрываю глаза. Мамочка, прошу тебя, побудь сегодня нашим ангелом-хранителем. Пожалуйста… Не оставляй меня.

И только после, я решительно делаю шаг. Еще и еще. Ноги подкашиваются, но я заставляю себя идти. Вниз не смотрю, и это становится моей фатальной ошибкой. Я спотыкаюсь об огромную палку, чудом ухватившись за леску забора, и не навернувшись. Конечно, это создает шум, бесполезно не надеяться остаться незамеченной.

Парни перестают переговариваться, и резко поворачиваются в мою сторону.

— О, глянь-ка, — тянет один из них, самый здоровый, с короткой стрижкой и цепью на шее. — К нам гостья пожаловала.





10.2


По спине бежит неприятный холодок, и все мое безрассудство вмиг разлетается, словно пыль от ветра. Я бы, может, прямо сейчас сорвалась и убежала, но там мой отец. Лежит себе мирно в проклятой беседке, посапывает. И плевать ему, что эти парни могут кинуться на меня. Могут прямо при нем же и… господи, об этом даже думать не хочу. Моя обида к родителю и так приличная, но сегодня его поступок просто пробил дно. И столько мыслей по кругу: почему… почему он запустил себя? Почему доходит до такого? Почему я, вместо того, чтобы гулять с подругами, ходить на свидание и загадывать желание на падающую звезду, работаю, мою полы и хожу по дворам ночью в поисках отца? В каком месте я согрешила, что вселенная надо мной продолжает так неприятно подшучивать…

— Эй, малышка, ты чего как неродная? — спрашивает другой парень, высокий, худощавый. — Иди к нам. Посидим, потолкуем. — И следом он подмигивает мне. Однако я вижу больше. Например, как рука худощавого опускается ниже и оказывается на ширинке его брюк. Как скалятся его глаза, и дергается кадык, словно парень от жадности нервно сглатывает.

Божечки… В какое дерьмо я влипла?

— Простите, но мне нужно забрать того человека, — показываю я на отца.

Они оглядываются, по крайней мере, трое из них. Четвертый сидит спиной и его лица я не вижу.

— Ну… это же неинтересно будет. Он тебе очень нужен? — толстый поднимается, щелкает зажигалкой, подходя прямо ко мне. Я не боюсь, не должна, но, черт возьми, у меня от страха трясутся колени. Хулиган надвигается так внушительно, что я утешаю себя лишь тем, что Олег вызовет полицию. Мой друг не бросит меня в беде. Поэтому нужно быть смелее.

— Очень, — отвечаю, глядя прямо в глаза парню. Он подходит совсем близко, поднимает свою толстую руку и щелкает зажигалкой прямо у меня над щекой. Я сглатываю, ощутив неприятное жжение на коже. Господи, он же не собирается поднести огонь еще ближе? Совсем что ли отбитый?

— А что ты готова сделать за это? Как насчет…

— Отстань от нее, — прерывает знакомый голос. И, наконец, моему взору открывается лицо четвертого парня. Это же Осип… Как я его сразу не заметила и не узнала? Он лениво поднимается с коробки и жестом показывает, чтобы толстый от меня отошел.

— Но… — возмущается тот.

— Я же сказал, отвали, — рычит недовольно Осип. — Кира, можешь забрать отца.

Худощавый возмущенно толкает в плечо Осипа, и они переглядываются. Сердце у меня сжимается и так громко стучит, что кажется, вот-вот выскочит и убежит отсюда. Куда-то, где тепло и безопасно, и где нет этих ужасных пацанов.

Пока товарищи между собой спорят, я, не вникая толком в это, все-таки рискую и прохожу к беседке. Отец сладко посапывает, держа крепко в пальцах пустую бутылку. И на меня такая злость находит, просто не передать словами. Мне хочется схватить его и ударить так сильно, чтобы папа очнулся. Чтобы увидел меня — своего ребенка. И то, как его ребенку тяжело жить. С каждым чертовым днем.

Но в реальности я лишь сажусь на корточки и пытаюсь сдержать слезы. Плакать от обиды и кусать губы до крови нет времени и возможности. Мне нужно как-то растормошить отца, заставить подняться и свалить отсюда. Уже дома мы поговорим, я все выскажу, что накипело, а здесь не место разговорам.

Бью слегка папу по щекам, наклоняюсь к его уху и шепчу:

— Пап, проснись. Вставай. Пойдем уже!

А он упорно молчит, даже не шелохнется.

— Эй! Малая! — кричит толстый, меня заметили.

Я резко поднимаюсь и оборачиваюсь. Толстый уже шагает ко мне, широко расставляя ноги, будто медведь на задних лапах. За ним тянется худощавый, а третий, тот, что поменьше и с капюшоном, натянутым почти на глаза, просто стоит и смотрит, перекатывая что-то во рту — кажется, семечки или жвачку.

— Я же сказала, что заберу его и уйду. Почему вы просто не можете меня отпустить?

Толстый останавливается в двух шагах. Ухмыляется так, что видны жёлтые зубы.

— А мы вот не хотим, чтобы ты уходила, — тянет он, растягивая слова. — Ночь длинная, посидим, поболтаем… Ты же не против компании?

Я инстинктивно отодвигаюсь назад, прижимаясь спиной к деревянной стенке беседки. Отец всё так же лежит, даже не пошевелился от моего шёпота и лёгких шлепков. Дышит ровно, пьяно, с присвистом.

— Вот, — неожиданно Осип протягивает толстому тысячу, и тот мгновенно меняется в лице. — Сгоняй, купи своей сестре торт. Поздравь от меня с бёзднеком. А вы двое купите еще сушеного мяса, — и худому перепадает еще тысяча. Теперь парни делаются сговорчивее, благодарят Осипа и даже уходят. Вот так запросто, словно не они собирались всю ночь сидеть здесь у костра и пугать меня.

Я перевожу взгляд на Осипа, стараюсь не дрожать, но выходит худо.

— С-спасибо, — шепчу онемевшими губами.

— Есть кому помочь, старика дотащить? — спрашивает он, будто бы и не равнодушным тоном.

— Да, там… Олег меня ждет. Мы… — лепечу что-то несвязное, все еще волнуясь. Этот парень меня запугивал сегодня днем и вот теперь — помогает? Реально? Остановите планету, я сойду.

— Фиговый у тебя друг, Кира, — усмехается Осип.

— Хороший он друг! — возмущаюсь я.

— Отправить девчонку одну к не пойми кому, прямо по-мужски. Сам небось штаны намочил подойти, спросить.

Я молчу, не хочу с ним спорить вообще. Надо отца поднять и уходить, пока возможность дают. А в остальном пусть что хочет, то и думает. Достаю телефон, пишу Олегу, чтобы скорее подошел, и убираю обратно. Затем снова пытаюсь растормошить отца. Водой бы его полить, может, быстрее бы проснулся.

— А вот парень у тебя мужик, — заявляет Осип, когда я только-только смогла заставить папу постанывать.

— Чего? — опешив, шепчу я.

— Долг твой закрыл, на “чай” оставил. А ты что думаешь, я парням со своего кармана накинул? — Осип смеется негромко, но и от этого звука у меня внутри все переворачивается. — Что я, на дебила похож? Просто девка ты нормальная, да и подкинул сверху он хорошо. Я не обиднею, тем более, вдруг твой старик еще раз ко мне за бабками сунется. Такие проценты меня очень даже устраивают.

Я стою, замерев, а слова Осипа медленно, как яд, просачиваются в сознание. Какой парень?.. О чем он вообще? У меня нет никакого парня, кто бы спокойно сорил деньгами.

— А как… как он выглядел?

— Ты что своего парня не знаешь? — выгибает он бровь.

— Нет, я в плане… просто вдруг ты ошибся, — придумываю на ходу отговорку.

— У него форма как у тебя была, и имя твое он мне назвал. Так что нет, милая, я не ошибся.

__



Дорогие читатели! Сегодня на мой завершенный роман скидка 35%

Нам нельзя влюбляться

Читать тут:





Когда мой муж - глава криминального клана объявил на меня охоту, я пришла за помощью к ещё более опасному человеку. Максим Аронов - бывший боксер. Он не берет новых учеников. Особенно девушек. Особенно таких как я. Но у меня нет другого выбора. Я должна стать его ученицей... И не влюбиться. Ведь это мой последний шанс на спасение.





Глава 11


— Спасибо, Олег, — благодарю я друга, когда мы кое-как доводим отца сперва до квартиры, а там и до дивана. Он настолько много выпил, что нам практически пришлось его тащить на себе. Благо он худой и не тяжелый. Без Олега я бы и не справилась. Внутри у меня все сгорает от чувства несправедливости, обиды и злости.

Будь хоть одна бутылка под рукой, клянусь, я бы разбила ее или выбросила в окно. Со всей дури! Как замахнулась бы! Я бы долго била всю эту гадость, которую производят, чтобы рушить жизни людей. Я бы кричала на папу, но он меня банально не услышит. Поэтому приходится выдохнуть, по крайней мере, очень постараться.

— Ничего, — кивает понимающе Олег. Я провожаю его до дверей, чувствуя себя жутко неловко. За то, что ему приходится видеть моего родителя в таком состоянии, и за то, что наша квартира далека от нормального жилища. Старые потертые обои, мебель, которую давно пора выкинуть, у нас даже рамы на окнах времен СССР — деревянные. Чтобы не мёрзнуть зимой, порой я заклеиваю щели газетами: скручиваю их в жгуты, замачиваю в мыльном растворе и плотно забиваю в зазоры. Простой способ, но хоть как‑то спасает от сквозняков.

— Кир, я так и не понял, — мнется друг, топчась на пороге. — Почему Осип так легко… ну отпустил нас?

Я отвожу взгляд. Не хочу вдаваться в подробности, ведь я и сама толком не поняла. Хотя нет, я все прекрасно осознаю. Это Рома постарался, больше некому. Скорее всего, он заметил меня, подошел к Осипу и тот все ему выложил. А Безруков… Щедрая душа, захотел так покрасоваться. Решить чужую проблема с барского плеча родительского кошелька. Кинул деньги местному хулигану, чтобы спасти жизнь глупой, беспризорной овечке.

С одной стороны, красивый, конечно, поступок. Другая бы растаяла и спасибо сказала. Но я не другая. И прекрасно знаю, что никто ничего не делает просто так. И за эту подачку, он с меня еще спросит. Поэтому нет, мне такое сто лет не упало. Я верну ему до копейки. Узнаю, сколько он там выдал, и верну. Мне чужого не надо.

— Кира, — напоминает о себе Олег, вытаскивая меня из потока бурных мыслей.

— Кто его знает, — жму плечами. — Главное, что все закончилось хорошо.

— Это точно. Твой старик, конечно, дает…

— Угу, — киваю я. — Ты иди, а то поздно уже.

— Да, точно. Давай, — Олег наклоняется и оставляет на моей щеке короткий дружеский поцелуй. Так у нас с ним заведено с девятого класса. Сперва я не поняла этот жест, и вылупилась на Бодрова, смутившись. Он тут же завел руки за спину и сказал, что все друзья в школе так себя ведут. Это всего лишь чмок. Чем мы хуже других? Наверное, ничем. С тех пор, мы стали так прощаться, и иногда здороваться.

— Напиши, как дойдешь.

Он кивает, и уходит, захлопнув за собой дверь. Я устало вздыхаю, и только сейчас понимаю, что ноги гудят, да и голова, и есть охота. Залезаю в холодильник, а там у нас по традиции — мышь повесилась. Отец продукты не покупает, у него другая статья расходов, понимаешь ли, а у меня не было времени. Можно было бы картошку пожарить, но я так устала, что сил даже на это не осталось. Поэтому решаю просто не думать о еде. Наливаю себе чай, и ухожу в спальню с кружкой. А там занимаюсь допоздна, пока глаза не слипаются. Не делать домашку — не в моем стиле. Но и спать на столе я тоже не могу.

Отложив все, плюхаюсь в кровать. Накрываюсь с головой одеялом, и какое-то время просто лежу в темноте. Прислушиваюсь. Стены у нас тонкие, порой кажется, что они сделаны из картона. Мне отчетливо слышно, как в соседней комнате отец дышит тяжело, с хрипом. Иногда всхрапывает, переворачивается. Вообще-то это уже стало традицией: прислушиваться к звукам. Мне все кажется, что вот сегодня отец будет спать крепко. И утром в нос не ударит противная вонь. Глупо о таком мечтать, наверное, однако я упорно продолжаю думать о хорошем. Ведь если не думать, можно свихнуться.

Закрываю глаза. И почему-то вспоминаю маму. Как она заплетала мне косы в школу и приговаривала: «Ты у меня такая молодец, ты сегодня со всем справишься». Губы подрагивают, и я снова сглатываю ком в горле, который по счету уже и не сосчитать. Я совсем не молодец. И каждый раз, накрываясь одеялом, чувствую себя той маленькой Кирой. Которой жутко не хватает маминых слов, и этих проклятых косичек. Я чувствую себя такой беспомощной и очень одинокой.



***

Утро наступает внезапно, под трель назойливого будильника. Поднимаюсь с неохотой, иду в душ, привожу себя в порядок и надеваю форму. Вчера я ее аккуратно повесила на стул, чтобы не помялась и не запачкалась. Когда взгляд фокусируется на пиджаке, сразу почему-то мысли возвращаются к вещице Безрукова.

Вообще-то я вчера ему отдала пиджак. Ну не прямо так, как полагается: из рук в руки. Просто на одной из перемен, подошла к его парте, когда он с кем-то из пацанов стоял у окна в коридоре, положила аккуратно сложенную вещь прямо на столешницу и вложила внутрь маленькую записку, написанную на обрывке страницы из тетради:

«Спасибо, но больше так не делай».

Ни подписи, ни объяснений. Короткая фраза. Затем развернулась и ушла, не оглядываясь. Чувствовала, как спина горит от чужих взглядов, всем ведь жутко любопытно, в каких мы отношениях. Но сегодня одной запиской не обойтись. Я планирую подойти к нему и поговорить. Обозначить четко границы дозволенного. Потому что он их нагло нарушает.

Собрав всю волю и решимость в кулак, выхожу из комнаты и заглядываю к отцу. Он там кряхтит, просыпается. Ему так-то на работу к восьми.

— Пап, вставай, — командую. Отец не отвечает, и я стягиваю с него накидку, а затем и окна распахиваю. Так-то лучше! Хоть воздух свежий пошел, а то от этого запаха задохнуться можно.

Отец морщится, пытается натянуть одеяло обратно, но я не даю.

— Вставай, — повышаю голос до крика. Истеричного. Нервного. — Тебе на работу через сорок минут. Или решил уже и на нее забить?

Он открывает глаза: мутные, воспалённые, с красными прожилками. Смотрит на меня снизу вверх, как будто я не его дочь, а какой-то неприятный червяк.

— Кира… ну дай поспать ещё пять минут…

— Пять минут? — рычу я. — Не выспался? В беседке начал, дома продолжил. Мало поспал? А я знаешь, сколько спала? Часа четыре от силы.

— Хватит мне мозги делать, — бурчит недовольно.

— Я еще не начинала! И вообще, где две тысячи?

— Ты с утра меня в могилу решила отправить? — зевает он, потирая виски.

— Я тебе говорила, что Осип приходил за долгом. Где чертовы две тысячи? Ты их взял, значит, обязан вернуть!

Отец, наконец, садится, опираясь локтем о спинку дивана. Движения медленные, будто каждый его сустав протестует.

— Две тысячи… — повторяет он тихо, словно пробует слова на вкус. — Да найду я их. Сегодня же. Михалыч обещал подкинуть…

— Михалыч? — перебиваю я резко. — Это как вы однажды у кого-то перехватили, а потом ходили с фингалами, и после пропала твоя зимняя куртка?

Отец отводит взгляд. Уверена, ему не нравится слушать мои нотации. Может, ему даже проще получить по лицу и вытащить из квартиры последнее ценное. Лишь бы была возможность уцепиться за нить свободы. Так он называет причину своих “загулов”.

— Кира, не ори. Голова итак трещит.

— А у меня сердце трещит! — кричу я уже в голос. — Ты хоть понимаешь, что вчера могло случиться? Эти четверо… они... Ты хоть представляешь, что они могли со мной сделать? Со мной, пап! Твоей дочерью!

Он молчит. Только дышит тяжело, через нос. И я не выдерживаю. Понимаю, что разговор в очередной раз заходит в тупик. Меня не слышат. Ни вчера. Ни сегодня. Никогда, кажется… Поэтому хватаю рюкзак и убегаю скорее прочь. Из этой душной квартиры, из реальности, где жить все труднее. Я честно обещаю себе бороться с несправедливостью, вот только как-нибудь в другой раз. Сегодня ни сил, ни желания уже не осталось.

Выскакиваю на улицу, вставляю наушники и бегу. Нет, не к остановке, а вдоль тропинки. Я бегу, пока лёгкие не начинают гореть, а в горле не появляется металлический привкус. Только минут через десять перехожу на шаг. Хорошо, что рано ушла, успею как раз к началу занятий.

Улицы сменяются одна другой: серые пятиэтажки, облупленные заборы, разбитый асфальт, постепенно уступает место более ухоженным кварталам. Деревья становятся выше, машины — дороже, воздух — чище. Когда сворачиваю на последнем повороте в сторону гимназии, тут уже рукой подать до ворот, замедляю шаг. Выдыхаю. Стараюсь ни о чем не думать. Собраться.

Но разве это возможно? Меня вон уже догоняют незваные гости, вернее гость. Хотя какой же он гость… Я не успеваю повернуться, Рома опережает меня. Встает напротив, и легким движением рук, будто вытаскивает из моих волос цветок. И так у него это ловко выходит, как у настоящего фокусника. Другая бы растаяла, уверена, а я вспоминаю про Осипа, девчонок в раздевалке, и кроме раздражения ничего не испытываю.

Рома подносит к моим глазам розочку. Ярко-алая, маленькая, дикая. Очень красивая.

— Осторожнее, — говорит он бархатным полутоном, словно проворачивает этот трюк каждое утро. — Такую красоту потеряешь.

— Что это? Пересмотрел “Метод Хитча”?

— Да нет, просто хотел сделать приятное.

— Зачем?

Он чуть наклоняет голову, будто пытается рассмотреть меня получше. Зачем? Кто его знает. Ах да, наверное, это тоже из серии его вариантов, как завоевать девушку. Надо же показаться загадочно-серьезным парнем.

— Странные ты вопросы задаешь, Волчица. — Жмет он плечами, всунув мне в руку розу. Затем поворачивается, и начинает вышагивать в сторону гимназии. — Ну зачем парни хотят сделать девушкам приятное? Как думаешь? — Рома оглядывается, выдав очередную порцию своей обаятельной улыбки. Признаю, этот парень умеет себя подавать в нужном свете. — Хочешь дам подсказку?

— Чтобы они раздвинули ноги?

Его брови взлетают вверх. На секунду в глазах мелькает неподдельное удивление, а потом — чистое, почти детское веселье.

— Фу, как грубо.

— Как есть. — Мне ничего не остается, кроме как постараться догнать его. — Я вообще не ванильная девочка, тебе не понравится.

— А я может, не фанат ванильного мороженого.

— Послушай, — мы ровняемся. Вообще-то у меня нет ни малейшего желания с ним флиртовать, и играть в его игры. Я не доверяю таким ребятам, как Безруков. Тем более, мне что-то подсказывает, что он прекрасно осведомлен тем, что в школе мне будет не сладко жить, если я дам ему добро даже на банальную дружбу. Надо все это прекратить немедленно. — Давай обговорим на берегу. Я… мне не нужны твои деньги, и я верну все до копейки. Ту сумму, которую ты дал Осипу.

— Вот дебил, — с усмешкой заявляет Рома, словно шутку выдает. — Язык за зубами держать совсем не умеет.

— Сколько ты ему дал? — не унимаюсь я.

— Неважно.

— Нет, — хватаю его за локоть. Роме приходится затормозить, и посмотреть на меня.— Мне очень важно. Так сколько?

— Помогать хорошим девочкам, разве это плохо?

— Мне не нужна твоя помощь, Ром. Мы не пойдем в кино, не будем держаться за руки, и то самое, что ты там так уверенно накручиваешь в своей голове — его тоже не будет. Поэтому сколько? Сколько я тебе должна?

Рома резко поворачивается полностью, до этого был полубоком. Это движение у него выходит быстрым, почти хищным, как будто внутри него что-то, наконец, сорвалось с цепи. Я замечаю, что его плечи напрягаются под пиджаком, глаза темнеют, зрачки расширяются, поглощая серо-зелёный цвет радужки. Улыбка исчезает полностью, остаётся только тонкая, опасная линия губ. Он делает полшага вперёд, и я инстинктивно отступаю.

— Хочешь отдать долг? — голос у него теперь ниже, чем обычно, с лёгкой хрипотцой, от которой по позвоночнику пробегает дрожь.

— Да, — твердо заявляю.

Рома молчит секунду — ровно столько, чтобы я успела заметить, как его взгляд скользит по моим губам.

— Базару нет. Тогда прямо сейчас и рассчитаемся, — отвечает он, и вдруг обхватывает пальцами меня за шею. Одним сильным рывком тянет меня к себе и впивается в мои губы.





Глава 12


Удар кулаком в одно плечо. Удар в другое. А его язык всё ещё ритмично впивается в мой рот. Вот так нагло, настойчиво и совсем по-хозяйски. Со вкусом мяты и чего-то карамельного. Скользит то влево, то вправо, словно в диком танце. Честно — я никогда не целовалась по-взрослому. Чтобы дыхания не хватало, чтобы меня будто накачивали чем-то одновременно грубым и нежным. А Рома целуется именно так — заставляет колени дрожать, а мотыльков внизу живота кружить бешеным вихрем.

В какой-то момент, он чуть отступает, и я дёргаюсь вперёд, но он лишь сильнее сжимает мою шею и с новой силой впивается в губы. Так агрессивно и ярко, что я на секунду теряюсь в этом мире и перестаю мысленно отсчитывать секунды до конца этого безумия.

И только когда воздух в лёгких почти заканчивается, доходит понимание, что нужно как-то вырваться. Я, что есть мочи, дёргаюсь, потом ещё и пяткой заряжаю по ноге Безрукова. Он не ожидает — хватка слабеет, и я, пользуясь моментом, влепляю ему звонкую пощёчину.

На секунду все замирает, и я сама в том числе. Ладонь ещё покалывает от удара, а губы… они предательски пульсируют, помня вкус проклятого поцелуя. И я жутко злюсь на себя за это. Отвратительно! Просто отвратительно, что я позволила какому-то левому парню украсть мой поцелуй.

— Ты… совсем с ума сошёл?! — срываюсь на крик. — Никогда, слышишь?! Никогда не смей больше пихать свой язык в мой рот! Понятно? Ты… В следующий раз я тебе между ног заряжу за подобную выходку.

Рома медленно проводит пальцами по своей щеке — там уже проступает лёгкий красный след от моей ладони. Уголок его губ ползёт вверх. Эта самодовольная, почти ленивая полуулыбка, от которой внутри всё сворачивается в тугой ком. Он не злится. Он… наслаждается. Как будто я только что подтвердила всё, что он и так знал.

— В следующий раз? То есть ты вроде против, но намекаешь, что можно попробовать?

— Я сказала, что ударю тебя!

— Да ладно тебе, Волкова, — он засовывает руки в карманы так беззаботно, словно ничего странного не произошло. — Что плохого в поцелуях? Тебе приятно, мне приятно. Это в разы лучше денег.

К щекам приливает кровь. Я не должна смущаться, но я отчего-то именно это и делаю. Наверное, потому что подобная близость для меня в новинку. Потому что Безруков переступил те границы, которые я хотела четко выстроить между нами. Он из раза в раз продолжает делать то, что ему вздумается. И этот поцелуй — очередная хотелка, которую он взял просто потому что. И не нужно ему мое разрешение, ответная симпатия. Какой подлец! Придурок!

— Мне не было приятно, — выплёвываю я, сжав кулачки. — Мне было противно, понял? Мне не понравилось. Да кому вообще в здравом уме такое понравится? Ты просто схватил меня как вещь какую-то. Как будто я обязана хотеть тебя поцеловать, только потому, что ты так захотел. Нет, милый мой, я тебе не должна ничего! Ни поцелуев, ни благодарности, ни даже взгляда в твою сторону! Поэтому запоминай по слогам! Не лезь в мою жизнь. Не плати по моим счетам! Не создавай мне проблем. Все запомнил?

Наверное, это звучит грубовато, да только как есть. По-другому не умею. Рома, правда, несколько секунд молчит, только смотрит на меня так внимательно, будто запоминает каждую чёрточку моего лица. Потом медленно качает головой.

— Из тебя плохая актриса, — вот и все, что он отвечает.

— Ч-что?

— Ну, я же тоже не первый день живу и прекрасно почувствовал, как твои пальцы вцепились в мою рубашку, и на мгновение ты подалась вперед. Ты можешь говорить, что угодно, но тут, — он показывает на сердце. — Все читается лучше любых слов.

Я сглатываю. У меня нет слов, только поток нецензурщины, хотя я ее и не использую.

— Ты больной, — шепчу я, а затем разворачиваюсь и ухожу прочь. Нет смысла разговаривать, мы, будто с разных планет. Что он себе вообще удумал? Какое сердце? Да, может, я и на миг ответила, только это рефлекторно скорее. Мне не понравилось, и точка. Фигня это, а не поцелуй. Пусть идет в школу для этих дел, и научиться, как следует. Пикапер чертов…

Ускоряю шаг и в здание гимназии практически забегаю. Наверное, стоило смотреть по сторонам, но я слишком эмоционирую, так что ни о чем не думаю. Стараюсь не прокручивать его слова в голове и слиться с толпой учащихся.

Добегаю до класса, толкаю дверь — внутри почти пусто. Только пара человек копается в рюкзаках. Сажусь за свою парту, опускаю голову на сложенные руки и пытаюсь дышать ровно. Не получается. Всё внутри дрожит, как после удара током. Я так погружаюсь в себя, что не замечаю одноклассников, и даже Вику, которая несколько раз здоровается со мной.

— Прости, — лепечу ей, вот же дуреха. Чего так себя веду? Поднимаю глаза на Ланскую, а она так смотрит, будто все знает, и мне от этого еще больше не по себе.

— Все нормально? — холодно цедит она.

— Да, просто… думала, что опоздаю. И пока бежала, голова разболелась, — вру ей. Ощущение, словно Вика мне не верит, но она больше не допытывается. Уходит к себе, садится и занимается своими делами.

А там уже и урок начинается. Ольга Ивановна входит почти перед самым звонком и сразу заводит тему про классиков. Она что-то рассказывает, а я только и пробегаюсь взглядом по классу. И когда замечаю, что парта Безрукова пустует, в дверь стучат.

— Прошу прощения, — говорит он, вырастая на пороге. Помяни демона, и явится красавец…

— Да, да, конечно. Быстрее, — кивает Ольга Ивановна. Безруков входит с невозмутимым видом, будто опоздание — это норма. Исключительно для него, остальные в категорию звезд не входят. Да и вообще, кажется, весь класс только его и ждал. Особенного. Важного гостя.

Он садится через три парты от меня, с кем‑то перекидывается парой слов. Опять же, не смущает его, что урок идет, и учительница распинается по предмету, он занимается своими делами. Все нормально. Мне хочется обернуться, но я не делаю этого, лишь невольно потираю шею в том месте, куда касались его пальцы. Знаю, что Рома смотрит на меня — чувствую это кожей, и от этого становится особенно неуютно.

На перемене он не подходит, и слава богу. Не хватало еще добавить порции слухов, и так народ нет-нет косится в мою сторону. Зато на математике учительница как назло сажает нас с Безруковым. Понимаете ли, работа парная ей нужна. Я молчу, только на задание смотрю, и напряжение в плечах ощущаю. Рома тоже молчит.

— Ты делай первую часть, — наконец, командует он, указав на пункт “А”. — Я вторую. Окей?

В ответ я киваю. И все. Мы снова играем в тишину. Каждый решает свое, а потом заносит ответы в общий список. Правда, когда один раз я роняю карандаш, Рома поднимает его и кладёт мне на парту. Пальцы его касаются моих — специально, я знаю, уверена в этом на сто процентов. Он, может, хотел что-то доказать этим? Увидеть на моих щеках румянец? Фигушки! Вот что он увидел! Конечно, я отдергиваю руку. А как иначе? Рома же тихо выдыхает, и я замечаю на его губах ухмылку. Между нами какая-то невидимая игра, честное слово!

Каким-то чудом высиживаю эти проклятые сорок минут. И только когда звенит звонок с урока, и Безруков выходит из кабинета, а вместе с ним и все остальные, я позволяю себе выдохнуть. Сижу одна, облокотившись о спинку и скрестив руки на груди. И снова думаю. Господи, как перестать думать? Я даже невольно тянусь пальцами к губам — и тут же отдёргиваю руку, будто обожглась. Нет. Нет-нет-нет. Ничего приятного и важного в этом поцелуе не было. Все! Определились уже! Ну хватит, правда…

Три минуты одиночества. Ровно столько, сколько нужно, чтобы внутри что-то треснуло окончательно. Как будто тот поцелуй оставил трещину, и теперь через неё просачивается вся эта химия, которую я так ненавижу.

Потом приходят остальные. Уроки тянутся дальше — химия, английский, история. Рома больше не подходит. Не говорит. Только смотрит. Долго. Пристально. Как будто ждёт, когда я сломаюсь и посмотрю в ответ. Не дождется!

С последнего урока он уходит, и это даже хорошо. Я уже устала от того, что приходится постоянно оглядываться, держать себя в руках, и в целом казаться непроницаемой стеной. Не знаю, почему я так реагирую на него. Только теперь, когда его нет — мне реально легче.

Когда учитель нас отпускает и все начинают собираться, Лариса Мишанина, молчаливая девчонка с короткой под мальчишку стрижкой, вдруг тихо пищит.

— Не могу найти телефон…

К ней тут же слетаются другие девочки, начинают помогать искать, я же никак не реагирую. И без меня помощников хватает. Спокойно запихиваю в рюкзак свое, и уже хочу уйти, как другая девочка, кажется ее зовут Марта Пустынина, тормозит меня.

— Стой, куда собралась? — тон у нее борзый, недовольный. До этого с Мартой мы не пересекались, она, и слова в мою сторону не сказала. Так что мне немного странно слышать подобные интонации в свой адрес.

— Домой, куда же еще, — искренне удивляюсь я.

— Пока не найдем мобилку Мишаниной, никто не уходит.

— Серьёзно? — переспрашиваю я. — Ты сейчас что — меня подозреваешь? В воришки записала? И в честь чего такая радость? Только потому, что я новенькая? Или что?

Марта скрещивает руки на груди. Она невысокая, но держится так, будто выше всех на голову. Ее светлые волосы аккуратно лежат на плечах, глаза прищурены — типичная школьная «правозащитница», которая всегда знает, кто виноват.

— А почему нет? — цедит она. — Я проверяю варианты, тем более ты тут оставалась на одной из перемен. Кто знает, что у тебя в голове.

В классе повисает тишина. Все, кто ещё не ушёл, замирают и поглядывают на меня так брезгливо, словно я мусор, который неожиданно прилип к их ногам. Лариса тоже смотрит на меня со смесью обиды и тревоги. Кто-то даже достаёт телефон, чтобы снять — на всякий случай.

Я сглатываю. Да что за ерунда? Обвинять человека в воровстве, только потому, что он сидел в классе один? Какая несуразная глупость. Они тут все с приветом, что ли?

— Прикалываешься? Зачем мне чужой телефон? У меня свой есть. Что за чушь? Вы тут все остаетесь иногда на перемене, и что ж теперь… все крадете что-то друг у друга? Не говори ерунды.

— К нам не приходят всякие маргиналы, — кривит губами Марта, и до меня доходит, она намекает на Осипа. Кто-то донес, негромко, но меня уже успели обсудить. А Осип реально выглядит как хулиган из подворотни. Собственно, он такой и есть. И не вписывается в их мир достатка, дорогих вещей, и личных водителей. А раз он был со мной, значит и я такая, так выходит? С ума сойти! Вот это умозаключение! Прямо аплодисментов не хватает! Ох, как меня это злит! До невозможного!

— Я не брала ничего, — повторяю громко и четко. — Кто бы ко мне не приходил, мне чужое не надо.

— Тогда покажи рюкзак, — требует Марта. — Прямо сейчас. Открой и вытряхни всё на парту. Если там ничего нет — я лично извинюсь, и ты пойдешь домой.





Глава 13.1*


Между нами повисает напряженная пауза. Долгая, как перед ожиданием чего-то нехорошего. Взгляды полные презрения, направленные на меня, словно прицелы винтовок. С первого дня эти люди видели во мне мусор под ногами, а теперь еще и воришку. Но я тоже смотрю на них внимательно, пытаюсь понять, что происходит, и что делать дальше. С одной стороны, мне нужно показать им рюкзак. Да, это унизительно и неприятно, зато они поймут — у меня нет телефона. С другой стороны, обязана ли я вообще что-то делать по их указке? Два таких тяжелых вопроса, словно грузы на плечах, смахнуть которые мне не удается.

Сложное уравнение. Пожалуй, даже слишком.

А еще я ищу глазами среди одноклассников хоть какой-то поддержки. В моей предыдущей школе у меня были друзья, и если бы что-то подобное возникло, Олег, Ромка и Зоя стали бы на мою сторону. Не дали никому вершить самосуд, хотя у нас таким никто и не стал бы заниматься. А здесь… Я бегло оглядываю лица, которые так и не успели стать знакомыми, и останавливаюсь на Вике. Она вроде была дружелюбна ко мне, но сейчас Ланская стоит чуть поодаль и видимо тоже ждет объяснений.

Я мысленно прошу у нее включить мозги и вмешаться, если хоть один человек скажет, что он против этой дурости, между классом начнутся споры, и их уверенность пошатнется. Это логично. Вот только Вика тоже в рядах тех, кто не верит мне, а кроме нее… Взгляд почему-то останавливается на пустом месте Ромы, и я невольно задумываюсь, на чью сторону он бы встал?

— Ну! — напирает Марта, остальные кивают в поддержке.

Делать нечего, я скидываю с плеч рюкзак и протягиваю ей.

— Мне скрывать нечего, — спокойно говорю я. — Но за то, что ты рылась в моих вещах, потом пойдешь к учительнице и расскажешь ей, как играла тут в следователя. Как пыталась настроить весь класс против меня. Понятно?

— Мы сначала проверим рюкзак, — хмыкает Марта, дернув из моих рук вещь. Открывает замок она брезгливо, словно он весь в помоях. И мне уже хочется забрать обратно свое, но я понимаю, надо довести дело до конца. Пусть смотрит. Взглянув внутрь, Марта морщится, ей явно и самой неприятен процесс, а потом она вдруг совсем наглеет и переворачивает рюкзак, буквально вытряхивая оттуда содержимое. На пол летят тетрадки, пенал, книги, мой старенький кошелек, бутылка воды, даже запасные носки и бахилы, которые я ношу на всякий случай. Кроссовки протекают иногда, приходится перестраховываться.

Кулаки сжимаются, какой же позор вот так стоять и наблюдать за этой картиной. Меня словно саму искупали в отходах, затем потоптались и еще плюнули сверху. Но я стойко держусь, хотя у самой пульс долбит в уши, и руки трясутся. Мне чертовски неприятно происходящее.

Наконец, оживает Ланская. Она подходит, растолкав одноклассников, садится на корточки, поправив свою короткую юбку, и начинает собирать мои вещи.

— Хватит, — холодно цедит она. — Нет здесь телефона. Вы уже перегибаете, ребят.

Я мысленно благодарю Вику, что она вмешалась, хотя хотелось бы и раньше этого вмешательства, затем выхватываю рюкзак и тоже сажусь на корточки. Быстро закидываю туда вещи под пристальные взгляды, готовая провалиться сквозь землю. Как неожиданно…

— Ребят, вибрацию слышите? — все оглядываются, и я в том числе. У Ларисы в руках чей-то телефон, судя по всему, она звонит на свой. Одноклассница подходит ближе, все замолкают, звук вибрации реально откуда-то исходит. Откуда-то прямо очень близко ко мне. И я с ужасом нащупываю что-то твердое в маленьком боковом карманчике, который застегнут.

— Ну-ка, дай, — Марта тоже смекает это и вырывает у меня рюкзак. А дальше все как в тумане: вот они открывают карман и вытаскивают чужой телефон. Чужой…

По классу тут же проносится волна разговоров, кто-то открыто присвистывает, кто-то кидается грубыми словами в мой адрес, я толком не слышу. В ушах шум от паники, накрывающей меня словно огромными волнами.

Я смотрю на телефон в руке Марты, потом на свой рюкзак, потом снова на телефон. Сердце бьет как отбойник, ладони потеют, ведь это не правда… Я никогда за всю жизнь ничего чужого не брала. И только один резонный вопрос закрадывается: как, как это оказалось в моем рюкзаке? Как??? Не понимаю!

— Это… не моё, — говорю я хрипло, каким-то чужим, больным голосом. Хотя понимаю, что одноклассникам уже мои оправдания ни к чему, они повесили бирку “воровка”, сделали свои выводы. А может, еще и полицию вызовут, и… плакал мой грант. — Я его не брала. — Повторяю громче. — Клянусь, я не брала!

— Ага, конечно, — Марта поднимает телефон повыше, будто трофей. — Он сам к тебе в карман запрыгнул, да?

— Я серьёзно! Я не трогала её телефон! Я вообще не подходила к её рюкзаку! Когда все ушли на перемену, я сидела здесь одна, да, но я ничего не брала!

Лариса смотрит на меня таким затравленным взглядом, словно не ожидала подобного и вообще видела во мне хорошего человека. А потом я замечаю, что кто-то весь этот фарс снимает на камеру, будто шоу какое-то, и обида захлестывает еще сильнее. Мне хочется схватить рюкзак и убежать, спрятаться где-то и отсидеться, пока все не успокояться и не поймут, что я не при чем. Вот только… побег — худшее решение.

Нет смысла оправдываться, нужно попробовать найти доказательства своей непричастности. И я, правда, пытаюсь их придумать, вспоминаю, был ли кто-то в классе вместе со мной, может, кто-то оставался один, как и я, просто его не заметили, а может…

— У нас же камеры есть! — вдруг озаряет меня. В дальнем углу как раз висит одна. И еще одна у доски. — Давайте пойдем и посмотрим.

— Зачем, если факты на лицо? — прищуривается Марта. Вика, которая до этого была на моей стороне, протягивает мне вещи. Она снова молчит, будто тоже огорчена. Господи… почему же все такие? Почему так легко верят в подобное?

— Я не крала, ясно? — повторяю тверже. — Кто-то мне его подсунул. Надо пойти и выяснить! И я хочу знать, кто. Поэтому давайте пойдём и посмотрим камеры. Прямо сейчас. Или вы все боитесь, что я окажусь невиновной?

Марта открывает рот, чтобы ответить, может и возразить, но в этот момент дверь кабинета распахивается и на пороге оказывается...

___

Дорогие читатели! Сегодня на мой завершенный роман скидка 35%

Навсегда моя



В один прекрасный день, меня привели в новый дом. Я мечтала о семейных посиделках и родных, с которыми смогу делиться сокровенным. На деле же получила мать-тирана и сводного брата, который готов на все, лишь бы стереть меня с лица земли. Я была уверена, что справлюсь и не сломаюсь, но Глеб Гордеев оказался на шаг впереди. Он растоптал мою мечту стать звездой балета и я ему отомщу.





13.2


На пороге стоит парень, я не знаю его, никогда не видела прежде. Он громко вздыхает, словно бежал сюда со всех ног. Все смотрят на него с любопытством, кроме, кажется Ланской, у нее прямо на лице читается — не рада. И я уже начинаю переживать, что дальше только хуже будет, но парень громко, с придыханием кричит:

— Народ, там Сотников дерется! Прямо на спортплощадке на улице!

Одноклассники тут же оживляются, теряя ко мне всякий интерес. Кто-то из мальчишек даже спрашивает, спешно проталкиваясь к выходу.

— Это что? С новеньким? Так и знал. Говорил же ему, не подходить в Суворовой!

— Ага! Клянусь, он его грохнет!

— Пошли, глянем! Прямо интересно, как отец Сотникова в этот раз выкрутится!

После этих слов, все как по команде выходят в коридор, а дальше видимо на спортплощадку. Ощущение такое, словно не они только что пытались уличить меня в воровстве и устроить самосуд. А теперь, пожалуйста, никому и дела нет. Так им важен был телефон, значит? Или все просто упиралось в мою персону? Может, это вообще спланированная акция? М-да уж…

Вика тоже выходит, вместе со всеми. И я снова остаюсь одна. В этот раз, правда, решаю не задерживаться, собираю свои пожитки, те остатки, которые валялись на полу, и бегом в коридор. Сливаюсь с толпой, а народа хватает, не вся школа, у многих уже уроки закончились, но прилично собралось. Тут и младшие классы, и старшие, и вон я замечаю учителя бегут, физрук весь в мыле орет, прорываясь в проход узкой двери.

Оказавшись на улице, краем глаза замечаю, как оттаскивают одного парня от другого, тот лежит скрючившись, прикрывая лицо руками. В памяти всплывает фрагмент, яркий, отчетливый. Я хоть и на нервах вся, но прекрасно помню, что этот Сотников был в компании с Ромой. Точно! Вика говорила как-то — он самый псих здесь. И он — друг Безрукова. Видимо не врала. Адекватный такие драки устраивать точно не будет.

Рядом с ним девчонка, волосы заплетены в колосок, кулаки сжимаются. Она смотрит на него фурией, пока учителя пытаются утихомирить хулигана. Господи, мне нет никакого дела ни до этого Тимура, что устроил драку, ни уж до той девушки. У меня своих проблем по горло. Меня всю трясет, и сердце бьется так громко по грудной клетке, словно барабанные палочки там устроили концерт по заявкам.

Так что я ускоряю шаг, и скорее выхожу прочь за пределы школы. Вытаскиваю телефон, чтобы включить музыку, и хоть немного прийти в себя. Мне так-то еще на работу сегодня, нужно успокоиться — выдохнуть.

— Кира, — доносится сзади. Ну кто еще там?! Оглядываюсь и с удивлением замечаю Вику, она подходит ко мне, сжав на плечах лямки от маленького кожаного рюкзачка. Ветер развивает ее короткие темные волосы. В этой картинке она напоминает куклу. Дорогую. Красивую. Такую, о которой мечтает любой парень, и которая знает себе цену.

— Что? — спрашиваю я, раздраженно.

— Я думаю, это из-за Ромы. Либо сам Рома сотворил. Он… не верь ему, — звучит вроде как по-доброму, но что-то в этих словах меня смущает. А может дело в самой Вике.

— Рома? Хочешь сказать, это он мне мобильник в рюкзак подкинул?

— У них подход такой, — вздыхает она, проводя языком по алым припухлым губам.

— У них? У кого у них?

— А ты глянь, — она показывает в сторону толпы. — Это Тимур изводит Таю, девчонку из параллели. Она отказала ему, и он превращает ее жизнь в ад. Шаг за шагом, вот уже на протяжении многих лет. Мстит так сказать.

— А я тут причем?

— Ну ты ведь тоже… вроде как пытаешься не играть в их игры. Я видела сегодня, как ты зарядила Безрукову пощечину.

Сглатываю. Пульс словно ставят на паузу. Значит, она видела и поцелуй. Вот же проклятье… Больше всего на свете я бы не хотела, чтобы кто-то знал про него. Потому что мне Рома не нравится, и встречаться с ним я не собираюсь. А то, что у него в голове — меня не касается. И если телефон у меня оказался реально из-за Безрукова, то я и подавно вдвойне ненавижу этого парня. И хочу, чтобы все думали также, а не строили иллюзий, будто я им тут перешла дорогу.

Вика смотрит на меня внимательно и делает ещё полшага ближе. Наверное, мне стоит послушать ее версию, хотя в идеале бы уйти и не слушать никого. Мне нужно вернуть Роме деньги, а чтобы их вернуть, надо их заработать.

— Понимаешь… — продолжает свою историю Ланская. — Рома и Тимур — они из одного теста. Им нравится, когда девочки сначала сопротивляются, а потом… ломаются. Становятся послушными. Это как игра для них. Сначала ухаживают красиво, домой подвозят, цветочки всякие дарят, проблемы решают, затем выхватывают свой победный, героический поцелуй… а потом — бац! — и ты уже должна. Должна улыбаться, должна молчать, должна благодарить. А если не понимаешь намёков — тебя просто ставят на место. По-разному ставят.

— К чему ты… ведешь? Мне не нужен Рома, я здесь, чтобы доучиться последний год.

— Он уже решил, что ты — его следующая игрушка. А когда игрушка не хочет играть по правилам… её либо ломают, либо подставляют.

— Вика, — строже и грубее говорю. Ненавижу загадки. — К чему ты ведешь?

— Мне кажется, что телефон — это начало. Он извернет все так, что ты придешь к нему сама и попросишь помощи, защиты.

Я сжимаю кулаки, прокручивая в голове слова Ланской. Мне всегда казалось, что подлых людей — их видно сразу. По повадкам, манере общения, даже грубости. А Рома… не знаю, как объяснить. Меня раздражает то, что он делает в отношении меня, но в то же время, я не испытываю какого-то давления. Страха, что если откажу еще раз, меня сломают. Наверное, поэтому то, о чем говорит Вика, тяжело укладывается в голове.



— Ладно, я просто хотела предупредить. Ты с виду мне показалась нормальной, — Вика улыбается, затем обходит и идет к черной иномарке. Там ее ждет личный водитель, полагаю. Ждет, чтобы забрать в другой мир.

— А ты? — кричу ей, она оглядывается. — Попадала в его сети?

Она задумывается, словно пытается вспомнить, затем легко отвечает.

— Мы даже не здороваемся, мне это не светит. Пока, Кира.

Вика садится в салон, и иномарка мягко трогается с места. Ланская уезжает, но ощущение, будто стоит все еще напротив меня, и смотрит. Задается вопросом, как я поступлю дальше… А я ведь и сама не знаю, как поступить…

Черт, можно мне обратно в свою школу? Я уже устала от этих игр…





Глава 14*


После работы меня встречают ребята: Олег и Зоя. Раньше такого никогда не было, так что я удивляюсь им, но приятно удивляюсь. Зоя — высокая, худенькая, с вечно кудрявыми рыжими волосами — тянется меня обнять. Мы стоим так пару минут, словно прошла вечность с последней нашей встречи. От нее вкусно пахнет ванилью, ее мама кондитер, так что дома у них всегда есть вкусняшки. А от меня, полагаю, пахнет кофе. Этот запах въедается практически в кожу за то время, что я пребываю на работе.

— Ты исхудала, — замечает подруга. — И перестала отвечать в общем чатике.

— Простите, — каюсь я, хотя мне совсем не до чатиков. Тут с отцом бы разобраться, да с классом.

— Наши уже несколько раз обсуждали тебя, — делится Дубина. — Егорку пересадили с Васькой, а Олег поругался с Денисовым.

— Ты? С Денисовым? — присвистываю я. Бывший одноклассник нет-нет задирал нас, но мы старались не отсвечивать, так что такое даже странно. Не в стиле Олега.

— Он достал, — бурчит друг.

— Ага, достал еще как, — Зойка хватает за подбородок Олега и показывает мне его разбитую губу.

— Отвянь, — тот толкает ее и хмурится. — Шрамы украшает мужиков.

— Да уж, приукрасился. Прямо елка.

— Так ему и надо, — поддерживаю я Олега. — Пусть знает наших.

— Вот! Видишь, Кира всегда на моей стороне, — Бодров приобнимает меня и оставляет короткий поцелуй в висок. Я округляю глаза, каждый раз реагируя на эти странные нежности. Не сказать, что это неприятно, просто… Странно как-то. Лучше бы обойтись без такого, простого рукопожатия достаточно. Хватит мне одного наглеца в лице Безрукова. И вообще, у всего ведь границы есть, мои почему-то никто не соблюдает.

— За это ты жениться на ней обязан, — подшучивает Зоя. И я невольно замечаю, как на щеках Бодрова прослеживается легкий румянец. Нашел из-за чего смущаться. Глупая шутка же. С другой стороны, никто из нас никогда не был в отношениях. Наверное, поэтому мы и шутим на эту тему и смущаемся. Все нормально. Для таких как мы, по крайней мере.

— Пошли на самокаты, — предлагаю я. — А то темно и поздно. Вы удумали, конечно, встречать меня.

— Соскучились, — подмигивает Зоя, и мы выдвигаемся к ближайшей парковке каршеринговых самокатов. Они как раз через дорогу валяются. А уже там, на месте Олег открывает приложение, сканирует два ближайших — один для себя, один для меня.

— Я бы сама, — отнекиваюсь.

— Да ладно, мне не жалко. Тут фигня выходит.

Я не спорю, нет ни сил, ни настроения. Мы становимся на самокаты, и одновременно выезжаем на пустую трассу. Зоя как обычно пытается исполнять финты: балансируя на одной ноге, вторую поднимает, делая вид, что она балерина. Едет быстрее всех, мы только поспеваем за ней.

— Не отстаем, — кричит она.

Мы не выравниваемся, просто едем, позволяя сентябрьскому ветру щекотать щеки. В воздухе пахнет пылью, которая поднимается от земли, из-за шумных нас. Самокаты тихо жужжат, колёса мягко шуршат по асфальту, темные переулки остаются позади. И мне совсем не страшно, хотя обычно я возвращаюсь домой с опаской. А тут, когда рядом друзья — спокойно.

— Смотрите, я — королева скорости! — Зоя отпускает одну руку, пытаясь на скорости маневрировать.

— Посмотрим, кто кого, — догоняет её Олег, и вот они уже ровняются, на спуске это сделать особенно легко. Я же плетусь позади, экстрима во мне в разы меньше, чем в друзьях, и просто слушаю. Их голоса, смех, тихое гудение моторов — всё это как будто возвращает меня в прошлую осень, когда мы вот так же гоняли по району, а когда шел дождь, ели мороженое под козырьками подъездов. Вроде это было недавно, но я вдруг ощущаю невероятную тоску, словно прошлое навсегда остается именно там, где должно. А настоящее… в нем одиноко, грустно и страшно.

— Кир, ты чего отстаешь? — оборачивается Зоя.

— Я просто ямки объезжаю.

— Черт, ямы! Я забыл, что у нас на районе их пруд пруди, — бурчит Олег и объезжает одну из таких засад, чудом не врезавшись в фонарный столб. Зоя смеется с него, я тоже подхватываю эту волну смеха. На секунду становится почти легко. Почти как раньше. На самом деле, я скучаю по школе, друзьям и этим ощущениям. Где-то внутри стараюсь не отрицать, что жалею, о смене учебного заведения. Клянусь, если бы не отец с его вечными “гулянками”, я бы не стала переводиться. А так… у меня даже шанса не было на поступление, не с нашими учителями. А мне кровь из носу нужен диплом, иначе застряну в этой дыре и никогда не смогу вырваться.

До моего двора мы доезжаем минут за десять. Хорошо, что рядом магазинчик, и там же можно бросить самокаты. Их тут многие оставляют. И мы не исключение. Спрыгиваем на асфальт и вместе идем к моему двору. Уже около подъезда я благодарю ребят, не сдержав улыбки.

— Спасибо, что встретили. Приходите почаще.

— Скоро контрольные, — вздыхает Зоя. — Мать сказала, если я опять получу двойку, она выпорет меня и отдаст в монашки.

— Она всегда так тебе говорит, — толкает ее локтем в бок Олег. — Не переживай, церковь таких как ты не принимает.

— Я ей также говорю, а она уверена, что они только меня и ждут. Поэтому, товарищи, я пока пас. Буду зубрить.

— Я тоже попробую, надо же выпуститься как-то, — поддерживает Олег.

— Тогда… удачи! — показываю им кулачки.

— Кстати, через две недели наш класс собрался в пиццерию на мосту. Присоединяйся, Кир, — предлагает вдруг Зоя.

— Ну… посмотрим. Ладно, мне пора.

— Да, давайте уже по домам, — командует Олежа. Мы прощаемся, снова обнимаемся и расходимся. Весёлые голоса друзей ещё звучат где‑то в голове, но с каждым шагом их заглушает привычная тяжесть. Я остаюсь одна — и мир вокруг будто теряет краски. Тот самый «дерьмовый мир», в котором мне приходится жить.

Прежде чем войти в подъезд, поглядываю на окна. Свет горит — и в зале, и на кухне. Это значит только одно — у папы гости. Иногда он приводит всяких товарищей, чтобы заливать горе было веселее. Чтобы не так его глушило чувство вины или что он там испытывает. Порой я задаюсь вопросом, насколько меня хватит? Смогу ли я продержаться еще несколько дней или сломаюсь в моменте? Но на эти вопросы ответов нет, ведь я сильная, а он — мой единственный родитель.

Поднимаюсь на наш этаж, дверь приоткрыта. Голоса доносятся. Громкие. Грубые. Мужские. Вообще-то отец постоянно клятвенно обещает, что больше никого и никогда не приведет к нам. Однако… раз в неделю все стабильно повторяется.

Дверь открываю тихонько, обувь не снимаю, маленький старый коврик на входе уже засран. Несколько пар обувь оставили после себя шмотки грязи, гости, не стесняясь, приходят к нам с такими “подарками”.

Заглянув тайком в кухню, замечаю трех мужиков, я их раньше не видела. А ведь только вчера папа отрубился в беседке, мог бы хотя бы передышку мне дать. Возможность выдохнуть. Но нет же! Ему прямо горит, надо срочно повторить или хуже сделать. Господи… Ощущение, словно мама умерла, а следом за ней и папа. Я все чаще ловлю себя на том, что одинокая, никому не нужная. Засохший цветок на подоконнике, который теперь никто не поливает.

Взглядом подмечаю, что мужики выпивают стакан за стаканом, родитель же мой спит в тарелке. Он вырубается быстрее многих, и это самое страшное. Ведь спит он глубоко, и в процессе его сна может произойти, что угодно. Этого я больше всего боюсь.

Поэтому тихонько, чтобы меня не заметили, ступаю на носочках к своей спальне. Сердце колотится где-то в горле, и чтобы успокоиться, я стараюсь не смотреть в сторону кухни и не прислушиваться к разговорам. Прохожу коридор, поворачиваю к своей комнате. Дверь скрипит, когда я открываю её, но, кажется, никто не замечает. Захожу, закрываю за собой и сразу же задвигаю щеколду. Ту самую, которую поставила давно, когда папины «друзья» начали задерживаться допоздна. Щеколда старая, ржавая, но держит крепко. По крайней мере, пока.

Только теперь я позволяю себе выдохнуть. Снять кеды, отложить их в уголок и плюхнуться на кровать. Матрас жалобно скрипит подо мной. Я зарываюсь лицом в подушку. Вдыхаю запах и морщусь, она уже успела пропитаться вонью. Пора снова стирать. И хоть я делаю это часто, запахи настолько едкие, что проникают в ткань буквально каждый чертов час. Клянусь, они тут поселились и обитают даже в стенах. Я ненавижу все это, до тошноты. Настолько, что хочется просто исчезнуть. Раствориться в этой подушке и не вылезать из кровати вечность или хотя бы до утра.

Но не получается, звук вибрирующего телефона заставляет меня резко вздрогнуть. И главное, взглянуть на дверь. Мне все кажется, что на кухне его тоже услышали и вот-вот нагрянут. Иногда мне везет, и отцовы товарищи, напившись вдоволь, уходят часам к двум ночи. А иногда нет — и они пытаются ломиться в мою комнату, заставляя бедную щеколду дребезжать от страха, и меня вместе с ней.

Однако по ту сторону шагов нет, я выдыхаю и только после тянусь к телефону. Номер у меня не подписан, а вот переписка сохранилась. Злюсь. Сжимаю челюсти, а с ними и кулачки. И что опять нужно этому павлину? Разозлившись, я забиваю Безрукова как “Держись подальше”, и перечитываю его сообщение.





“Не хочешь пожалеть меня, кажется, я заболел”.

И следом фотография градусника с цифрами тридцать девять. Я не отвечаю, просто сворачиваю, но у Безрукова, который типа болеет, другие планы. Он неожиданно посылает мне входящий вызов, и я с ужасом понимаю, звук точно услышали непрошенные гости…

__

__

Дорогие читатели! Сегодня на мой завершенный роман скидка 30%

Читать тут:





РОМАН ВЫШЕЛ НА БУМАГЕ под названием "Все ради любви". Он был моей первой любовью в школе. Красавчик с репутацией "бэдбоя". Мы мечтали пожениться и жить вместе. Но однажды он резко отдалился от меня, затем выбрал другую, а позже и вовсе исчез. Я знала, он ввязался в серьёзные проблемы, и готова была ради него на все...



Прошло три года. Я решила начать жизнь с чистого листа, познакомилась с хорошим парнем, но Ярослав не готов меня отпустить. Теперь он человек, которого называют опасным и советуют держаться на расстоянии. Однако сможем ли мы остаться незнакомцами или пучина страсти захлестнёт нас вновь?!





Глава 15


Прислушиваюсь, а у самой руки дрожат. Проклятый телефон продолжает настойчиво вибрировать, будто бы специально. И в эту минуту я максимально ненавижу Рому. Мало он отравляет мне жизнь в школе, одним своим ненужным вниманием, теперь и до дома добрался! Эти товарищи может и не узнали бы, что кто-то есть в квартире, и спала бы я себе спокойно, не зная бед. Ну вот что он за человек? Почему именно ко мне прицепился?

Сбрасываю вызов, жду. Вроде затихает все. И я выдыхаю, стараюсь успокоить взволнованное сердце. Но тут телефон по новой начинает вибрировать, и я не выдержав, принимаю входящий. Хотя не стоило бы, конечно, лучше бы отрубила трубку и затаилась.

— Хватит мне звонить! — шепчу так раздраженно, насколько могу, а сама на дверь поглядываю. И только теперь я отчетливо замечаю тень. Дело в том, что дверь у нас однажды выломали, не всякие маргинальные личности, а сам папа, потому что заклинил замок. Денег поставить хорошую не было, и мы взяли у какого-то знакомого, поддержанную. По размеру в ширину она встала нормально, а вот в высоту, не подошла. Поэтому между деревом и полом есть небольшая щелка, и мне отчетливо через нее сейчас видна тень от обуви.

— Могла бы быть и помягче, все-таки с болеющим человеком говоришь, — постанывает в трубку Безруков. И я искренне верю, что он там, в состоянии не кондиции, но посочувствовать не успеваю, кто бы мне посочувствовал. Кто бы пожалел.

— Не звони мне, ясно? — повторяю, и отвожу телефон от уха, как Рома добавляет:

— Почему? Я может, соскучился…

Хочу сказать ему, что не верю ни единому слову, как в дверь начинают ломиться. По ту сторону раздаётся мужской хриплый голос.

— Открывай, кто там? Эй!

На автомате подпрыгиваю, прижав мобильник к груди. Смотрю испуганно, ищу варианты, чем защититься. И не слышу ничего, кроме мужиков, и того, что Рома в трубку зовет меня. Мне не до него, я даже банально забываю сбросить вызов. Так и стою оцепеневшая от страха, который в таких ситуациях всегда окутывает липкими лианами горло.

— Уходите! — кричу я, стараясь звучать громче. — Иначе полицию вызову!

— Ну-ка, мужики, навались! — командует кто-то, и вот они уже набрасываются как изголодавшиеся звери на дверь. Один удар. Второй. Перепонки оглушает собственный пульс, и дрожь, которую я никак не могу унять. Мне хочется позвать папу, и как в детстве верить, что он заступиться за меня. Защитит. Никому не позволит обидеть. Но я проходила уже подобное. Отец спит, словно медведь в спячке. И рассчитывать на него мне не приходится. В прошлый раз, я сбежала в подвал, чудом скрывшись от непонятных. Конечно, потом высказала все папе и они к нам больше не приходили. Вот только… другие-то приходят, не часто, раз в месяц может. И у них не обязательно должны быть исключительно хорошие манеры, и благие намерения.

— Да кто там прячется?

— Может, красотка какая?

— Или воришка

И снова попытки. Усердные. Долгие. А я могу только смотреть на бедную щеколду, что вот-вот сдастся под напором, и молиться богу. Больше мне ничего и не остается. Хотя нет… у меня еще есть бита. Я как-то прикупила ее и спрятала под кровать. Дернувшись к ней, запихиваю мобильник в карман олимпийки, хватаю биту и встаю в позу. Я готова биться до последнего, ведь кроме меня, за меня никто не будет заступаться.

Минута. Вторая. Противные вопли и пошлые гадости доносятся из коридора. Наконец, дверь не выдерживает.

Сначала раздаётся громкий, сухой треск. Потом — глухой удар, от которого вся комната вздрагивает. Щеколда вылетает с визгом и катится по полу. Мне снова хочется закричать, разреветься и спрятаться куда угодно. Мне всего восемнадцать, но как много раз я проходила этот ад. Как много раз боялась, что все закончится фатально. И как часто я задавалась вопросом, почему это происходит именно со мной, чем я заслужила это? Вот только на мои вопросы ни у кого нет ответов.

Незваные гости вваливаются внутрь — трое сразу, взрослые, пьяные, злые. Запах перегара и пота бьёт в лицо, словно хлесткая пощечина, оставляя боль на коже. Я морщусь, и крепче сжимаю биту. Выставляю ее перед собой, пытаясь изобразить дерзкую девчонку, которая никого не боится.

— Убирайтесь! — говорю жестко. — Отец привел вас сюда к нему в гости, не ко мне!

Может, я и глупо поступаю, и не стоит их провоцировать, да только, другой вариант мы уже проходили. Тогда я просила по-хорошему, а один наплевал на все, и полез ко мне грязными руками. С тех пор я больше не веду переговоры.

Коренастый худощавый мужик в грязной рубашке, пуговицы которой на половину расстегнуты, громко присвистывает. Вообще-то он не очень-то старый. На вид не больше тридцати, а уже вот до какой жизни докатился. Остальные на его фоне выглядят старше моего папы, под пятьдесят.

— Ого, какая бойкая! Папаша-то не врал, сказал — дочка у него с характером.

Другой, с седой бородой, более взрослый, сверкает гнилой улыбкой. Гнилая она, потому что зубы желтые и противные.

— Да не боись ты нас, девка. Мы не обидим. Что мы будем трогать дочку своего товарища?

Третий, коренастый со шрамом на лице молчит. Только смотрит. Тяжело, мутно. Его взгляд ползёт по мне сверху вниз, и от этого внутри всё сжимается в тугой, холодный ком. Я чувствую, что пот выступает на ладонях и бита начинает скользить.

Мне нужно придумать, как выбраться из дома. Здесь они мне покою не дадут точно, хотя бы переждать где-то, пока не свалят. Я почему-то уверена, ночевать не останутся. Можно было бы в подъезде подождать, да только, вряд ли маргинальные личности дадут мне такую блажь.

— Да ладно тебе, малышка, — худощавый пошатывается, поднимая руки в примирительном жесте. — Мы ж по-хорошему пришли. У нас там жрачка есть, что ты тут отсиживаешься, как не родная? Там батька твой за столом, пойдем. Посидим.

Он делает ещё шаг. Я замахиваюсь битой — резко, но не сильно, просто чтобы показать: ближе не надо.

— Ещё один шаг — и я тебе по башке заряжу! Клянусь! — рычу твёрдо, хотя у самой пальцы дрожат, и колени подгибаются. На самом деле, я совсем не храбрая, и не бесстрашная. Я всего боюсь, как любая девчонка. И мечтаю спрятаться за мужским плечом, услышать, чтобы кто-то сказал “я рядом, ничего не бойся”. Но в реальности защищает меня только ум, бита и напускная уверенность.

Худой облизывает губы, что-то мне подсказывает, что ему я понравилась в далеко не хороших намерениях. Вот же урод…

— Заткнитесь, мужики, — обрывает, тот что со шрамом. — А ты, пошли за стол.

Он говорит твердо, более трезво. И что-то мне подсказывает, ему перечить себе дороже. Я мельком оглядываю комнату, вариантов к отступлению здесь мало. Чтобы сбежать, мне нужно выйти отсюда, поэтому я решаюсь на еще более рисковый шаг.

— Ладно, — опускаю биту, переступая через ворох страха, что кружит в венах. — А вы обещаете, что не тронете меня?

— Обещаем, — кивает мужик, но я не верю ему. Кто в здравом уме поверит таким? Их бы отправить в больничку, полечить, и запретить пить всякую гадость, чтобы не ломали себе судьбы. Верить таким последнее дело.

— Пусть девчонка проходит, — командует он и те двое расступаются. Я кладу биту, делать нечего, нужно создать видимость покорности. Это единственный шанс выскочить в коридор, а там и на улицу.

Прохожу мимо, а у самой мурашки по всему телу, стараясь не касаться плечами никого из этих, хотя пространство узкое, а они специально не расступаются до конца. Сволочи! Уроды! Да чтоб им сгореть в этом состоянии! Не знаю, каким чудом мне вообще удается идти, мышцы так напряжены, что тело будто деревянное. Меня подташнивает от противного запаха, но я заставляю себя дышать ровно. Главное — не показать, как сильно трясутся колени. Главное — быть сильной.

Худой скалится мне в лицо, когда я прохожу мимо. Его дыхание горячее, вонючее, попадает прямо на щёку. И я не выдержав, морщусь.

— Вот умница, — бормочет он и тянет руку, будто хочет погладить меня по спине. Я резко дёргаю плечом, уходя от касания, так что его пальцы лишь скользят по толстовке.

— Не трогай, — цежу сквозь зубы.

— Да, да, — кивает он, обманчиво.

Кое-как мы доходим до кухни, и когда, кажется, что вариант сбежать, близок, мужик с седой бородой, отрезает мне пути к отступлению. Он опережает, и кивком показывает, чтобы я сворачивала куда надо. Если он догадался, мне хана. И на крик никто не придет, и отец не проснется…

— Входи, чего застыла? — звучит настойчиво, я уже и не разберу, кто это говорит. Мне плевать, на самом деле. Мне надо как-то выбежать, а это теперь сделать сложнее.

Еще и худой за моей спиной хихикает, а потом и вовсе нагло толкает вперёд, коснувшись ладонью между лопаток. Не сильно, но достаточно, чтобы я сделала шаг к столу.

— Давай-давай, не стесняйся. Мы ж не кусаемся… почти.

Делать нечего, приходится войти, взять стул, благо тут мне дают выбор, остаться в проходе. У меня получится выскочить, если резко подорваться и рвануть, будет малюсенький шанс на побег. Я свожу ноги под столом, и сжимаю руки в кулаки, чтобы унять дрожь, которая покрывает тело. Будет момент, утешаю себя, обязательно будет, и я спасусь.

Взгляд касается отца, а он даже не шевелиться. Спит себе мирно, прерывисто посапывая. Мне хочется закричать на него, ударить по плечу, разбудить, сказать, как я обижена на него, и что он вовсе не родитель, и вместо сердца у него бутылка, но знаю — бесполезно. Он сейчас в другом мире, где у него нет дочери, которой страшно, и которую могут обидеть.

Тот, что со шрамом садится в дальнем углу, худощавый рядом со мной, бородатый остается стоять. Они все внимательно на меня поглядывают, едва слюни не пускают. Я невольно скрещиваю руки на груди, хотя толстовка и так свободная. Я далеко не красавица, но сейчас мне хочется избавиться и от этой внешности, превратиться в серую тень, на которую никто не позарится.

— Сколько тебе лет, малая? — спрашивает бородатый спокойно, будто мы на чаепитии.

— Шестнадцать, — нагло вру, решив, вдруг у них есть совесть или хотя бы страх перед законом.

Бородатый хмыкает, прищуривается, будто оценивает полученную информацию.

— Шестнадцать, говоришь? — тянет он медленно, с лёгкой усмешкой. — А выглядишь старше. Лет на восемнадцать.

Худой рядом со мной хихикает, его колено явно специально прижимается к моему под столом. Я резко отдёргиваю ногу, но он только шире улыбается, показывая желтые зубы.

— Шестнадцать — самый сок, — бормочет, наклоняясь ближе. Его дыхание снова обдаёт щёку. — Ещё не испорченная… нежная. Правда, папаша твой говорил, что тебе уже восемнадцать. Врёшь?

Я молчу. Стараюсь держать маску равнодушия, а у самой к глазам подступают слезы отчаяния. Мышцы парализуют от страха, который, кажется, заполняет лёгкие, мешает дышать нормально. Еще и эта дрожь противная, будь неладно, переходит от коленей к животу, а потом поднимается выше — к горлу.

Я не сильная. Я совсем не сильная… Я одна… Я еще девчонка.

Приходится несколько раз моргнуть и перевести взгляд на папу. Мысленно я прошу его очнуться. Открыть глаза. Разогнать всех из нашего дома. Взять меня за руку и закрыть своей спиной. Но моих мыслей мало, нужно действовать. И я улавливаю момент, когда мужики между собой начинают о чем-то переговариваться: тихонько касаюсь, руки отца, дергаю его, зову. А он не отвечает, только носом шевелит. Предсказуемо.

— Да оставь мужика, — обрывает меня бородатый. — Пусть спит.

— Угу, — покорно соглашаюсь я, перестав пробовать. Слёзы жгут, но я не даю им пролиться. Не здесь. Вместо этого внутри поднимается злость — горячая, острая, смешанная со страхом. Злость на отца. Злость на себя, что не смогла убежать. Злость на весь этот мир.

Проходит ещё минута. Может, две, а может и десять. Я уже не веду счет времени. Мужики говорят о разном, но в основном они обсуждают меня. Не стесняются делать пошлые комплименты. А худой и вовсе тянется ко мне, касается моей руки. Я не одергиваю, сижу, как будто из меня выбили душу, оставив лишь бетонное покрытие. Мне настолько плохо, страшно и мерзко, что мозг отключается, позволяя, таким образом, спасти сердце от распадка на частицы.

Может, так бы оно и продолжилось, если бы в кармане не начал вибрировать телефон. Он настойчиво это делает, и возвращает мне силы, волю, последний шанс. Мужики отвлекаются, не сразу сообразив, где и что издает звук. И в этот момент, я подрываюсь со стула, выбегаю из кухни. На ходу подхватываю тапочку и вылетаю в подъезд.

— Стой! Дрянь! — кричит мне в след, оглянувшись, вижу худощавого.

Конечно, я не планирую останавливаться, пусть хоть что там кричит. Пусть хоть бутылки в меня кидает, не будет по его!

Ступенька за ступенькой, и вот позади пролет. Уже неплохо. Холодный бетон, конечно, обдает ступни, но мне плевать. Лишь бы вниз. Лишь бы подальше. Я лечу по ступенькам, перепрыгивая через две-три. Ноги скользят, один раз даже падаю, и колено больно ударяется, но я не вскрикиваю — только зубы стискиваю сильнее. Дыхание рвётся, в горле сухо и горько. Слёзы уже текут по щекам, горячие, злые, но я не вытираю их. Некогда.

Выскакиваю из подъезда. Ночной воздух бьёт в лицо, холодный и влажный. Двор встречает меня темнотой и знакомым запахом мусора и сырости. Я бегу, не разбирая дороги. В моменте снова оглядываюсь и замечаю, что худощавый спотыкается обо что-то, все-таки он далеко не трезвый. Мужик падает на колени, материться, но кое-как поднимается.

— Стой, девка! Я тебя достану!

— Отстань от меня! Отстань! — кричу я и припускаю быстрее.

Выбегаю из двора. Ничего не вижу, даже боль в ступнях не ощущаю, хотя они горят, и в боку колит невыносимо. Но и это меня не останавливает, главное, как-то отвязаться от мужика. Что у него там переклинило…. Не понимаю. Остальные ведь остались, а этот будто одержим бесами.

Я так часто оглядываюсь, что не замечаю, что оказываюсь на дороге. Машины здесь ездят редко, однако мне везет… Откуда-то появляется автомобиль, он выныривает из темноты и ослепляет меня фарами. Я торможу, поворачиваюсь, часто дыша, и невольно поднимаю руку. Не могу никак сфокусироваться, да и времени на это нет. Худощавый настигает меня сзади.

— Попалась, тварь…

Его голос разлетается эхом. Он тянется схватить меня, но вдруг чья-то сильная ладонь его опережает. Мужские пальцы обхватывают мое запястье, и дергают в сторону: теперь передо мной нет пьяного безумца, зато есть широкая и до боли знакомая мужская спина.

__

Дорогие читатели! Буду вам очень благодарна за отзывы к книге, а также звездочки. Это очень мотивирует и меня и героев.)) И спасибо, что вы со мной.)





Глава 16*


— Эй, мужик, какие-то проблемы? — хриплый голос звучит с раздражением. Папин “гость” отшатывается, и, несмотря на тусклое освещение, я прекрасно вижу в его глазах страх. Он отходит, заглядывает за спину моему спасителю, пока я перевожу дыхание. Успокаиваюсь. Отгоняю слезы. Я ведь даже толком не разглядела того, кто мне помогает.

— Да не, я это… — мужик что-то невнятно блеет.

— Давай, проваливай отсюда.

— Да, ладно, — кивает он и кое-как начинает удаляться. Снова спотыкается о камень, падает, матерится и поднимается. Я тайком выглядываю из-за мужской спины, провожая взглядом “гостя” до своего подъезда. Он возвращается в наш дом и будет там еще какое-то время.

Сердце у меня сжимается до точки, а следом за ним и кулаки. Мой собственный дом стал опасным местом, хотя должен оставаться крепостью. Где искать защиту, если даже там я в подвешенном состоянии. Вздохнув глубже, утираю руками возникшие слезы. Плакать хочется, но нельзя. Толку от этих слез? Кому они помогут? Мне? Вряд ли.

И только после поворачиваюсь и еще больше поражаюсь…

— Рома? — шепчу онемевшими губами.

— Садись в машину, Волкова, — командует он. Смотрит на меня серьезно, строго, и я, забив на все, соглашаюсь. Покорно сажусь на пассажирское сидение, и даже пристегиваю ремень безопасности. Мне почему-то кажется, что рядом с Безруковым всяко лучше, чем одной на улице или в компании папиных “гостей”.

Рома садится за руль, громко хлопнув дверью. И только теперь я замечаю, что он выглядит далеко не здоровым. Глаза у него мутные, усталые, губы бледные, а на щеках наоборот проступает легкий румянец. Я тут же вспоминаю его сообщение с градусником, и чувство вины подступает к горлу. Он что — приехал сюда из-за меня?

— Ты… такой бледный, — срывается у меня неосознанно.

— Какой есть, — кивает он.

И я неосознанно, конечно, никак иначе, тянусь ладонью к его лбу. Дотрагиваюсь, Рома правда, тут же отстраняется, но мне и этого хватает, чтобы понять — у него жар. Он прямо очень горячий.

— Тебе надо домой, — лепечу я, взволновано.

Рома молчит, чем еще больше тревожит меня. Только дышит тяжело, с лёгкой хрипотцой, и я краем глаза замечаю, как его пальцы слегка дрожат на руле. Он действительно болен, а приехал сюда… Выходит из-за того, что услышал по телефону? Я не сбросила вовремя вызов, и он стал невольным свидетелем части моей жизни. Той стороны, которую я бы хотела спрятать ото всех, в том числе и от себя. Но увы и ах, не получается уже на протяжении многих лет…

Машина медленно начинает двигаться, отъезжая с дороги. Рома сдает назад, и находит парковочное место, прямо у магазинчика, что стоит у трассы. Двигатель не глушит, только фары выключает.

— Ты… — нахожу в себя силы спросить. — Чего приехал?

— Да так, — тихо звучит его усталый голос. И меня по новой кусает чувство вины, ведь ему реально плохо. — Просто оказался рядом.

Вранье… Зачем жертвовать своим здоровьем ради какой-то девчонки с окраины? Неужели все это, чтобы покрасоваться? Заставить меня пасть под чарами его поступков? Нет, что-то мне подсказывает — здесь другое, хотя я эту мысль упорно отталкиваю.

— Рядом? — поворачиваюсь к нему. — В нашем районе? В девять вечера? С температурой тридцать девять?

Он коротко усмехается, но усмешка выходит болезненной.

— Я же сказал — соскучился.

— Рома…

— Не начинай. — Он бросает на меня быстрый взгляд. И я подмечаю, что глаза у него тусклые, а дыхание тяжелое. — Ты не ответила на звонок. Потом сбросила. А потом я услышал… крики. Твои. И решил, что лучше проверить.

Мне хочется спросить так много: откуда у него мой адрес, какие у него намерения, зачем он мне постоянно помогает? Но я понимаю, что сейчас не время. А еще мне приятно, банально звучит, но за меня никто не заступался со времен детства. Никто не заводил за спину, не вырастал стеной между мной и жестокой реальностью. Я бы хотела не акцентировать на этом внимание, однако не могу. Это чувство вспыхивает яркой искрой, словно кто-то зажег бенгальский огонек в моей потухшей груди.

Рома тоже поворачивается на бок, закрывает глаза, привалившись головой о спинку. На лбу у него выступает испарина, и я думаю, что ему нужно срочно жаропонижающее. Ведь при высокой температуре могут быть ужасные последствия.

— Тебе все-таки нужно домой и таблетку, — шепчу я.

— Мне нужно отдохнуть.

— Именно! И это лучше всего делать дома!

— Лучшего всего здесь, не спорь, по-братски. Голова гудит, — категорично отрезает он. Совсем по-взрослому. Так как мой отец давно не говорит.

— Здесь? В машине?

— Ага. Тихо. Спокойно. Идеальный вариант.

Я смотрю на него и вдруг понимаю: он не уедет. Не оставит меня одну посреди ночи после всего, что случилось. Не уедет, потому что я здесь. Потому что я — причина, по которой он вообще приехал. Так что мне нужно поступить по-другому. Ответить добром на добро. Тем более за углом есть круглосуточная аптека.

— Я скоро, — бросаю на ходу, дернув ручку. Мне все еще страшно, вот только и оставить в таком состоянии Рому я не могу. Не в моем характере. Потом совесть загрызет.

Кидаю на асфальт тапки, засовываю в них ноги, и только теперь бегу. Ссадина на коленке ноет, меня потряхивает то ли от холода, то ли от комка нервов, которые я никак не могу привести в нормальное состояние. Но это не повод останавливаться.

Сворачиваю за угол, а там и аптека. Дергаю ручку, вхожу в теплое помещение и торможу у кассы. Меня встречает милая девушка с дежурной улыбкой.

— Добрый вечер.

— Можно жаропонижающее, бутылку воды и упаковку влажных салфеток, — чеканю я на автомате, вытащив телефон из кармана. Налички с собой нет, зато есть онлайн-карта.

Девушка кивает, приносит необходимое и я расплачиваюсь. Мне не привыкать о ком-то заботится, после того как мамы не стало, я выросла сразу на много лет. Сколько раз отец сваливался с простудой, сколько раз я сама. Папа за мной перестал ухаживать, он обо мне вообще мало, что знает.

Помню, как валялась с тридцать девять два дня дома, как не могла подняться и банально воды налить себе. А он лежал головой в тарелке на кухне, заливая свое горе. Сначала я жутко обижалась, злилась, ругалась, била тарелки. Потом пришло осознание — в моих действиях нет особого смысла. Люди либо осознают, что оказались в яме, и пытаются оттуда вылезти. Либо навсегда в этой яме себя закапывают. Мне страшно принять тот факт, что папа выбрал второй путь. Наверное, поэтому я до последнего цепляюсь за него, за маленькую ниточку надежды, которая до сих пор не погасла в моей душе.

Я хочу вернуть папу… Я хочу снова быть частью семьи. Частью кого-то…

Поблагодарив продавца, выхожу на улицу. И снова прохладный воздух холодит щеки и разгоряченное сердце. Жуткие тени от деревьев пугают, шорох кажется тоже зловещим. Но я заставляю себя не обращать на это внимание. Машина Ромы буквально в двух минутах. Ничего не случится. Это игры подсознания, не более.

Так и добегаю до иномарки, дёргаю ручку пассажирской двери и ныряю внутрь. Рома видимо за это время и не шевелился: голова привалена к спинке сиденья, глаза закрыты. На лбу блестят капельки испарины, дыхание тяжёлое и неровное. Он выглядит сейчас не таким крутым и сильным, как в школе. Он беззащитный и слабый. И, несмотря на свое самочувствие, приехал ко мне. Вот же дурачок…

— Рома… — шепчу я, осторожно касаясь его плеча. — Я таблетку принесла. Давай, надо выпить.

Он приоткрывает века. Взгляд мутный, рассеянный, но узнаёт меня сразу. Ему бы в больницу или хотя в кровать. Вот только этот упертый баран точно никуда не поедет. Сдалась же я ему… И чем только зацепила, не понимаю.

— Вернулась…

— Угу, давай, надо выпить, а то помрешь тут, я, что с тобой буду делать потом? — пытаюсь шутить, конечно, да только шутки выходят какие-то глупые, и черные. Ладно, это лучше, чем молчание. Торопливо открываю бутылку воды, кладу таблетку на ладонь Роме и жду.

Он не спорит, не сопротивляется. Приподнимается на локте, морщится от усилия, глотает таблетку и запивает водой. Делает несколько жадных глотков, словно давно не пил.

— Спасибо… Волчица, — бормочет едва слышно, и снова закрывает глаза.

Я же решаю не сидеть, сложа руки: открываю упаковку влажных салфеток, они как раз прохладные, и кладу ему на лоб. Затем беру другую, осторожно протираю виски, потом также аккуратно провожу по щеке, убирая испарину.

Кожа у него горячая, словно раскалённые угли, и слегка шершавая от лёгкой щетины. Я ни о чем стараюсь не думать, машинально двигаться, облегчить его состояние. Но от простого прикосновения внутри у меня всё странно сжимается — смесь жалости, тревоги и чего-то ещё, чему я пока не хочу давать название. В конце концов, мы с Ромой из разных миров. И у нас с ним, даже при большом моем желании, вряд ли бы смог быть хэппи энд. Такие парни, уверена, рассматривают девушек как временное развлечение. А у меня нет времени. Моя жизнь расписана по часам, где дай бог, находится минутка выдохнуть и выспаться.

Рома морщится от влажной салфетки, но не отстраняется. Наоборот — кажется, ему становится легче. Дыхание постепенно выравнивается, становится глубже. Так что я принимаю это как за хороший знак, и продолжаю процедуру. При этом смотрю на него, пристально, не отрывая глаз. Замечаю то, что не стоило бы. Например, длинные густые черные ресницы, очерченные скулы, словно вырезанные из мрамора. Вот же… Ну же, Волкова, отвернись! Чего уставилась на него? Чего так открыто пялишься?

Я и отворачиваюсь, даже глаза зажмуриваю, щеку изнутри кусаю, а потом подглядываю. Сперва один глаз чуть открываю, затем второй и снова поворачиваюсь. И давай опять открыто залипать. Отмечать всякую ерунду, сравнения дурацкие искать в голове. Я дурочка, точно…

Мысленно я даю себе щелчок по носу, и откидываюсь на свое сидение. Уверенна, таблетка начинает действовать, и мне больше нет смысла заниматься обтиранием. Надо воспользоваться шансом и тоже подремать. Неизвестно, когда меня попросят из машины.

Взглядом нахожу на панели кнопку с замком. Прикидываю, может она закрывает двери изнутри? Нажимать на нее мне неловко, как и находиться в целом здесь. Я себя какой-то ущербной, если честно, чувствую, чужачкой, которая посмела влезть в мир золота и грез. Но выбора нет. Нам нужно оставаться в безопасности, так что преодолев робость, я все-таки кликаю по панели. Замки тут же издают звук. И я, окончательно расслабившись, закрываю глаза.

Довольно быстро проваливаюсь в сон, наверное, тело дало сбой. Давно я так легко и спокойно не засыпала, что ничего ровным счетом не замечаю. И того, как на мою руку ложится сверху рука Ромы, слегка сжимая ее, словно оберегая от опасности. Такой вроде бы простой жест, но когда я просыпаюсь на рассвете, у меня к щекам льнет румянец. И нет, это не смущение, это чувства, от которых заходится дыхание. Это не о красивых и дорогих подарках, а о том, что в самый страшный пик, ты не одинок.

Рассвет медленно просачивается в салон, окрашивая всё вокруг в мягкие розовые тона. И я понимаю, что мне нужно бы уходить. Как минимум, чтобы избежать неудобных вопросов, на которые я не готова давать ответы. Вообще-то я хочу сохранить ото всех свои семейные проблемы, отца, квартиру-проходной двор. Все это так постыдно и мерзко, что никому бы никогда не рассказывать. Слишком унизительно…

Аккуратно убираю руку Ромы, а затем проверяю его лоб — холодный. Значит, ему уже лучше. Мне можно спокойно уйти, хотя по правде, оставлять его одного не очень-то правильно.

— Прости, — шепчу я. — И спасибо тебе за все, какие бы не были у тебя мотивы.

Знаю, он не слышит, поэтому так спокойно произношу. И нажав на кнопку “открыть замки”, выскакиваю из машины.

___

Дорогие читатели! Сегодня на мой завершенный роман скидка 35%

Бунтари элитной академии

Читать тут:





Не смотри в их сторону. Опускай глаза. Будь невидимкой, если не хочешь проблем. Остерегайся, ведь дьявольская пятёрка может сделать тебя мишенью и тогда пощады не жди.

Обаятельные. Порочные. Влиятельные и крайне загадочные студенты.

Здесь, в элитной академии закрытого типа, для новичков существуют негласные правила, но я не готова им следовать. А всё потому, что мой лучший друг, в которого я тайно влюблена, стал частью опасного братства.

Теперь он один из них. Теперь он проходит мимо, словно никогда меня не знал. Но я должна вернуть его, даже если это будет стоить мне жизни.





Глава 17


Когда я возвращаюсь домой, а делать это мне немного страшно, в квартире пусто. Ну как? Отец стабильно валяется на диване, но хоть его дружков нет. В этот раз я молчать, конечно, не собираюсь. Предел моего понимания и сердоболия тоже есть. Так что, схватив ведро, наливаю туда ледяной воды, и выливаю ее на спящего родителя. Не сказать, что он моментально подрывается, но матерится знатно. Глаза трет, пытается вразумить, где находится, что произошло, может, себя вспоминает.

— Ты совсем сдурела, Кира?!

Я швыряю пустое ведро в угол. Оно гулко бьётся о стену и падает, а вместе с ним и мое детское сердце, которое все еще нуждается в семье.

— Это я сдурела? А может ты, пап? Твои «хорошие ребята» ночью ломились ко мне в комнату! Один гнался за мной по улице, как маньяк какой-то!

Он вытирает лицо рукавом, взгляд расфокусированный, мутный. Наконец-то папа поднимается, пошатываясь, и идет ко мне. Хочет обнять, типа утешить или что там в его дурной голове, но я резко отшатываюсь.

— Как же так… А ты уверена? — его вопрос меня окончательно добивает. — Может… это тебе приснилось?

— Приснилось? Я что, по-твоему, совсем дура? Ты спал в гребаной тарелке! Ты даже не слышал, как я звала тебя! Ты не слышал, какие гадости они опускали на мой счет. И ведь это не в первый раз. А ты… ты продолжаешь таскать домой всяких уродов. Ты чего этим добиваешься? Ты хочешь, чтобы они меня изнасиловали, я не понимаю? Хочешь окончательно сломать мою жизнь?

Глаза отца округляются, и я готовлюсь к тому, что сейчас он сперва будет оправдываться, потом жалеть себя, и снова опустит тот факт, что мне угрожала опасность.

— Прости… — лепечет он, тянется ко мне, и я опять отшатываюсь. — Я не думал, что они такие. Я… я так виноват перед тобой, дочка.

— Прекрати! Я уже наелась твоих слов по горло! У меня уши от них в трубочку сворачиваются. Когда ты перестанешь пить? Когда, пап?

— Как будто мне нравится пить! — вот она, защитная реакция подъехала. — Жизнь у меня тяжёлая. После мамы… всё рухнуло. Мне нужно снять стресс, понимаешь? Я же не постоянно, вечерами только. Работа, долги, всё навалилось. А ты вечно со своими нотациями. Я же тебя люблю, ты же знаешь. Просто… иногда не выдерживаю.

— Любишь?! — я смеюсь, но смех выходит горький и жалкий. — Вот это любовь, прямо размером с вселенную. Прямо о такой все дети мечтают, да?

— Ну что ты ерничаешь?

— Я домой возвращаются, боюсь! Очнись! — повышаю голос.

Отец молчит секунду, потом привычно заводит свою пластинку:

— Хорошо! Я… я возьму себя в руки. Завтра. Завтра я точно смогу!

— Завтра? А чего не сегодня, пап? Сколько раз я это слышала? Сколько?! Завтра, послезавтра… А сегодня я снова чуть не осталась без всего! Без дома, без себя! Если ты не прекратишь, я… я уйду. Навсегда. Соберу вещи и уйду. Или хуже — позвоню в опеку. Расскажу, как ты меня «воспитываешь». Пусть забирают меня в детский дом. Хуже, чем здесь, уже не будет. Слышишь? Я серьёзно. Я устала быть взрослой за двоих. Устала тебя спасать.

Отец моргает, лицо его кривится: то ли от обиды, то ли от похмелья. Он открывает рот, но я не даю ему вставить пять копеек.

— Я в школу. А ты… думай. Потому что в следующий раз я не вернусь.

Разворачиваюсь и бегу к себе. Захлопываю дверь, спешно переодеваюсь и привожу себя в порядок. Отец что-то там еще кричит, отнекивается, причитывает, ничего нового. Зато теперь он бодр, и немного посвежел. Так что, когда я выхожу, чтобы двинуться в школу, замечаю его на кухне. Сидит себе за столом, чай пьет лениво, бублик наяривает. То-то и но! А то ишь удумал, отдыхать, пока я за жизнь считай, боролась.

Хлопаю дверью, специально погромче, чтобы слышал родитель. Фраза, брошенная про уход реальна, на пятьдесят процентов точно. Я бы сбежала, будь куда. К бабушкам, дедушкам, даже соседке. Но я понимаю — никому не нужна. Никто не будет нянчиться со мной, и не выделит угол. Бабушка по маминой части умерла два года назад от инсульта, а по отцовой… они с нами вообще не общаются. Так что у меня, по сути, только я.

Вставив наушники, иду в школу. В этот раз в развалку, спешить некуда — до урока еще больше часа. Дорога сегодня кажется длиннее обычного. Солнце ещё не сильно припекает, но уже светит ярко. Я обхожу небольшие ямы по пути, не глядя под ноги, и думаю о том, что сегодня в классе меня наверняка ждёт продолжение вчерашнего цирка с телефоном. Марта со своей «правдой», Лариса с обиженным взглядом, шепотки за спиной. И Рома.

От одной мысли о нём внутри что-то странно сжимается — не страх, не злость, а что-то тёплое и колючее одновременно. Интересно как он там… Проснулся уже? Поехал домой? Не переживали ли его родители? Звонили ли? Я совсем не бездушная и мне… в глубине души, я испытываю к нему искреннюю благодарность, которая в один миг сместила раздражение и ненависть. Но это ничего не меняет, напоминаю себе. Он — Рома Безруков. Парень высшей лиги. А я девочка из трущоб. Нам в целом никогда не будет по пути.

Когда ворота «Горизонта» уже видны, я поправляю юбку новой формы и пытаюсь придать лицу спокойное выражение. Не хочу, чтобы кто-то увидел, как я на самом деле вымотана. Отсутствие полноценного отдыха дает свое, и я нет-нет зеваю, ощутив в плечах тяжесть. Хочу отдохнуть… от всего.

В коридоре у локеров как обычно шумно. Народ переговаривается, и там же я замечаю Вику. Она тоже замечает меня, подходит первой, даже улыбается — не фальшиво, а почти искренне.

— Приветик, выглядишь не очень, — подмечает Ланская.

— Всю ночь зубрила, — отмазываюсь. Да и кому, какое дело, что произошло этой ночью. Если только Безруков не проболтается, хотя что-то мне подсказывает, он так не сделает.

Рядом с Викой тут же появляются Маша с хвостиками и синеволосая Аня. Они здороваются мило, словно мы давние подружки. Маша даже шутит про вчерашнюю драку Сотникова, а Аня тихо поддакивает. И вот мы уже четверкой идём по коридору, расходясь только у кабинетов на первый урок.

В класс я вхожу с опаской, уже предвкушая вопросы, разговоры, конфликт. Однако… странно! Со мной коротко здороваются одноклассники, скорее для галочки. Никто не упоминает телефон, не смотрит косо. Даже Марта и та проходит мимо и делает вид, что меня не замечает. Может, они поняли, что это была реально не я? А может, посмотрели все-таки камеры? Вообще-то я бы хотела получить извинения, но так устала от всего, что махаю рукой. Пусть так, главное, меня не трогают и молчат.

После третьего урока Вика подходит ко мне на перемене и предлагает:

— Пойдём в столовую? У нас окно большое, успеем нормально поесть.

Я немного тушуюсь, а потом соглашаюсь. Еда бесплатная, почему бы и нет.

В столовой мы занимаем стол у окна. Девчонки болтают о всякой ерунде: о новом конкурсе каком-то, о том, что Райская слишком молодо выглядит для классной, о том, что у физрука вчера на чьем-то уроке штаны порвались и все угорали с его красных труханов супермена. Вполне буднично, ничего такого. Мне даже нравится слушать, ощущать себя частью этого общества. Мы ведь в моей старой школе также сплетничали…

И вроде все неплохо. Я ем салат, пью вкусный компот и почти расслабляюсь. Почти. Потому что Ромы в школе нет. Его парта пустует весь день. И я хоть убей, никак не могу заставить себя, перестать о нем думать. Постоянно поглядываю в его сторону, мысленно задаюсь вопросами, не стало ли ему хуже. В конце концов, после уроков, я решаюсь написать ему сообщение.

Выхожу на улицу, позади и впереди меня тоже народ идет, все спешат домой или куда там обычно ходит золотая молодежь. Достаю телефон из кармана, и в этот момент меня сильно толкают в плечо. Мобильник выскальзывает из пальцев, ударяясь об асфальт.

Я уже хочу сесть и подобрать свою вещь, но происходящее дальше не поддается никакому здравому смыслу. Лариса, та самая, которая вчера мне показалась молчаливой мышкой, вдруг вырастает откуда-то рядом со мной, поднимает ногу и с силой опускает маленький острый каблучок прямо на экран моего телефона.

— Эй! Ты с ума сошла! — срываюсь на крик я. Но дернуться не успеваю, меня тут же хватают чьи-то женские руки, зажав в тиски. А тем временем…

Хрусть.

Раз.

Два.

Экран покрывается паутиной трещин. Лариса бьёт ещё раз, уже с остервенением, будто хочет вбить телефон в асфальт.

— Окраине только и место — на окраине, — цедит она сквозь зубы с какой-то обидой и злостью. — Мы воров никогда не примем! Понятно?





17.2


— Я не крала твои вещи! — отталкиваю девчонок, которые держат меня, и опускаюсь к телефону. Он моргает, но все тщетно. Скорее всего, это предсмертные конвульсии. И на меня вдруг накатывает такая обида, злость, что я подрываюсь на ноги, подлетаю к Ларисе и заношу руку в воздухе. Хочу ударить ее. Хочу заставить почувствовать ее то, что чувствую сама. Нет, я не боевая девушка, которая готова всех разнести в разные стороны. Скорее всего, это просто эмоции, которые бьют у меня через край. Мне противно… До ломоты в легких.

Но мою руку хватает завуч. Она вырастает надо мной, словно фурия, крепко впиваясь своими пальцами-когтями в кожу. Один рывок, и я едва не падаю на асфальт, чудом удержав равновесие.

— Это что за беспредел? – взрывается она.

— Вот я и хочу спросить, — кричу громко, так, что окружающие замолкают и активно поглядывают на нас. — Вы разве не видите, что мой телефон разбит?

— В школу вообще нечего приносить телефоны! — ее ответ убивает. С таким пренебрежением он звучит, ядом, словно даже педсостав считает меня мусором, ошибкой, которую взяли в школу. И я вообще радоваться должна всему, а не строить тут из себя.

— Но…

— Ко мне в кабинет, — рычит она и жестом показывает, чтобы я не медлила. Делать нечего, приходится подчиниться. Подхватываю телефон, запихиваю его в карман пиджака и следую за молодой, строгой женщиной в костюме. Мне все кажется, что она заставит и остальных последовать за ней, однако иду только я. Значит, другим можно плохо себя вести, и только девочка на спецусловиях должна все терпеть. Понятно. Просто слов нет. Находка какая-то, а не элитная гимназия. Если меня завтра тут прикончат, они тоже руками разведут? Обалдеть, конечно…

Мы поднимаемся на второй этаж и заходим в кабинет к завучу. В воздухе веет запахом кофе, видимо, она пила его, затем увидела разборки во дворе через окно. Бросив все, помчалась помогать. Только не мне, хотя должна была, учительница ведь.

— Садись, — кивает она на стул, и я покорно опускаюсь. Наталья Владимировна, так ее зовут, поправляет короткую пышную прическу и надевает на нос очки. — Объяснись.

Делаю вдох, но он выходит настолько резким, что ощущается как взрыв динамита в груди. И я решаю ничего не таить, и так все видели. Не будет это стукачеством, тем более надо поднять вчерашнюю тему.

— Вчера у Ларисы пропал мобильник в классе. И его кто-то подкинул в мой рюкзак. А сегодня Лариса специально разбила мой. При всех. И вы это видели. Думаю, что объясняться должна не я одна.

— Я видела, как ты замахнулась на одноклассницу, — обрывает она меня, словно вообще ничего не слушала и пропустила реплики мимо.

— А что я должна была стоять и смотреть? Она наступила ногой на мой телефон! А я, между прочим, на него заработала! Сама! — голос срывается, и я ненавижу себя за это. — Почему я должна такое терпеть? Я ничего не крала у нее, мне чужого не нужно! Но и свое ломать я не позволю.

Завуч вздыхает, перекладывает какие-то бумаги.

— Волкова, ты здесь на гранте. От тебя ждут высокой успеваемости и… примерного поведения. А вместо этого — конфликты. Ты понимаешь, как это выглядит? Завтра ко мне придут родители и будут требовать твоего отчисления. И это будет вполне резонно. До твоего появления у нас подобных разборок прямо посреди двора не было. А сейчас это обсуждает каждый второй. И они будут обсуждать это дома.

Я молчу. Потому что понимаю. Для них я — та самая «окраина», которая пришла и начала всё портить. Даже если я ничего не делала.

— Я могу посмотреть камеры? — спрашиваю тихо. — Вчера, когда все ушли на перемену. Кто-то подходил к моей парте.

— Камеры не для того, чтобы ты сама себе оправдание искала. Мы разберёмся. А пока… — она достаёт бланк. — Родителям твоим позвоним.

— Что? — переспрашиваю я. Больше всего мне не хочется, чтобы в историю втягивали отца. Во-первых, неизвестно в каком он состоянии будет, когда возьмет трубку, да и в целом, может не возьмет. Во-вторых, за одиннадцать лет, я старалась учиться так, чтобы родителям никогда не звонили. У нас итак натянутые отношения дома, куда уж хуже? Тем более эта завуч явно ко мне не благосклонна.

— А ты как думала, милая? Будешь чинить тут беспредел и останешься безнаказанной?

— Я ничего не чинила, але! — повышаю голос, переходя на открытую грубость.

— Ну-ка не язвить мне! — она бьет кулаком по столу, прищуриваясь. От удара предметы дребезжат, оставляя противный звон в ушах. Затем завуч что-то кликает в компьютере, хватает мобильный и набирает номер. Не нужно быть гением, чтобы понимать — она звонит отцу.

Пока это происходит, я ерзаю на стуле. Кусаю нижнюю губу, прожигаю взглядом учительницу напротив. Мысленно я отправляю ее в кратер, и накидываю проклятие за проклятием, потому что ее поведение граничит с бредом. В реальности же, мой отец наконец-то принимает вызов и слушает поток гадостей в мою сторону. Завуч чего только не говорит, чуть не хулиганкой выставляя меня, и намекает, что таких детей здесь не сетуют.

Не знаю, что отвечает папа, да и знать, честно говоря, не хочу. Уверена, он блеет, может даже извиняется, что воспитал такую хамку. На словах может ему и стыдно за меня, на деле же, единственное, что за ему бывает стыдно — за недопитую бутылку. Поэтому я даже не волнуюсь особо, скрещиваю руки на груди, откинувшись на спинку стула. Просто жду, когда этот фарс закончится. Как под конец разговора, завуч вдруг добавляет…



— А если вы не примите меры, мне придется обратиться в опеку. Вы должны понимать, что драки — серьезное дело. И оставить его безнаказанным мы не можем.





Глава 18


Вечером, когда я возвращаюсь с работы, отец на удивление трезвый. Это прямо событие для нас. Он сидит за столом, подперев рукой подбородок, напротив него пустая тарелка. Да и запахов никаких нет, в общем-то, удивительно. Снимаю куртку, обувь, вхожу в кухню, и папа меня тормозит.

— Кира, дочка, сядь, — и на стул мне показывает.

— Что? Про драку спросить хочешь? — спрашиваю я, но на стул не сажусь. Подхожу к подоконнику, скрестив руки на груди, и пристально смотрю на папу.

— Ты же девочка у меня не глупая, да? Ну зачем лезешь к этим богатеям? Неужели не понимаешь, что только хуже будет?

— Они разбили мой телефон! — повышаю голос, но не кричу. — Я на него столько месяцев пахала, мыла тарелки, полы, в еде себе отказывала. И что я, по-твоему? Должна это съесть? Да конечно! Пусть лесом идут! Со мной такое не прокатит!

— Кира, ты пойми, что иной раз где-то лучше промолчать, сделать вид, что не слышишь. Они тогда и задирать тебя не будут.

— Ты что несешь? — взрываюсь я. — Предлагаешь мне смотреть, как об меня ноги вытирают? И это говорит мне родитель? Классно.

— Мне мужики на работе сказали, что за такое могут и на учет поставить. А тебе это нужно? У нас жизнь итак не сахарная, зачем еще больше усложнять?

— Ты бы с себя начал! — огрызаюсь я, вдруг ощутив такую обиду, словно отец окончательно от меня отказался. Он должен был сказать, что пойдет в школу, что будет ругаться, отстаивать мои права. На деле же, просит заткнуться. Замечательно. К глазам подступают слезы, но я сглатываю раз, другой, чтобы успокоиться. И повторяю как мантру: я сильная, справлюсь. И со школой разберусь. Я одна у себя и обижать никому не позволю.

— Кира, ну я же, как лучше хочу, — бурчит себе под нос отец.

— Ну и хоти дальше! — отталкиваюсь от подоконника и иду к себе. Не могу слушать его бредни. Просто уже не могу! Предатель!

Захлопываю дверь, оглядываю старенькую обшарпанную комнату: обои в углу отходят, на потолке желтое пятно от протечки, которое я уже третий год закрашиваю дешёвой краской. Кровать, стол, старый шкаф — всё это моё маленькое убежище, которое сейчас кажется ещё теснее.

Вздохнув, приваливаюсь спиной к двери и медленно сползаю, обхватывая колени руками. Слёзы всё-таки прорываются — горячие, злые. Ладно, только немного, но позволю себе слабость. А завтра… завтра я снова буду сильной. Пока никто не видит, мне же можно немного поплакать, верно?!

Но внутри всё равно ноет. Потому что быть сильной — это когда есть, кому прикрыть спину. А у меня даже дома этой спины нет.



***

Следующие дни в школе превращаются в тихую, но упорную войну мелких уколов. Глупую, детскую, бестолковую, но с которой мне приходится мириться и как-то отстаивать свои интересы.

Допустим, в среду утром мне на парту подкинули записку со словами “воровкам гнить в аду”. Я огляделась, одноклассники вели себя как обычно, никто и виду не подавал, что это они постарались. Уроды! Я скомкала пакость, бросила в урну и села, как ни в чём не бывало. Дождалась Ларисы, почему-то решив, что это ее рук дело, и как только она вошла в класс, я громко отчеканила:

— Будешь поливать меня грязью, сама сгоришь в аду!

Лариска ничего не ответила, она была без подружек, а одной идти против меня, видимо смелости не хватило. Понуро склонив голову, она поплелась к своей парте, плюхнулась на стул и стала делать вид, что старательно повторяет параграф по истории.

— Не обращай внимание, — посоветовала Ланская, заметив это. Я вспомнила слова отца, и едва сдержалась, чтобы не огрызнуться. Не буду я не обращать внимания, потому что мне неприятно. Идиотский совет. Мне он не нужен.

После большой перемены на моей парте мелом написали “окраине место на окраине”. В классе никого не было, и я не смогла даже кому-то предъявить. Зато мне предъявила классная: оставила после уроков убирать класс.

— Не хорошо портить школьное имущество, — буркнула она.

— Я не портила, это одноклассники.

— Да, да, — отмахнулась от меня как от мухи, словно уже заранее знала, что против меня в школе затевается травля. И вмешиваться в нее, ей вдруг расхотелось.

Ну а что делать? Пришлось остаться и протирать парты. У меня так-то и выбора особо нет. Сбежать из этой школы, поджав хвост, вариант, но… толку от него? Я потеряю возможность поступить в институт. В моей старой школе дают плохое образование, с ним я даже претендовать на высокие баллы не могу. Так что я в реальном тупике.

А в четверг случилось кое-что максимально ужасное. После физкультуры учитель меня задержал, спрашивал про мои нормативы, и предлагал поучаствовать в соревнованиях по бегу. Я ничего не стала ему обещать, и молча выслушала монотонную речь. Когда он договорил, наших уже не было, и я пришла в пустую раздевалку. Вспотела на уроке, а мне еще на работу, так что без задней мысли я заглянула в душевую кабинку.

Внутри оказалось пусто. Только капли воды медленно падали с лейки в одной из кабинок. Я быстро разделась, повесила форму и бельё на крючок в раздевалке и потом вошла в душевую, она в отдельном закутке находилась. Встала под тёплые струи. Горячая вода немного расслабила мышцы, смыла пот и усталость. Я закрыла глаза на несколько секунд, просто наслаждаясь теплом. Выдохнула. Привела себя в чувства. Отдохнула.

Не стала задерживаться долго — минуты три-четыре, не больше. Выключила воду, вытерлась полотенцем, тут в специальном ящике лежали одноразовые в упаковке. Обмоталась им же и вернулась в раздевалку.

А там… Там меня ждал огромный, прямо невероятных размеров прикол. Хотя мне смешно так-то не было, только от злости челюсть сжалась. На крючке, где я оставила вещи, ничего не наблюдалось.

Ни формы, ни блузки, ни юбки, ни белья. Даже старые кроссовки и носки исчезли. Только мой рюкзак сиротливо стоял в углу, но и в него кто-то явно лазил — молния была расстёгнута, а вещи внутри лежали в беспорядке.

Я замерла, сжимая полотенце на груди.

— Что за… — прошептала, оглядываясь по сторонам.

И ничего…





Глава 19


Я стараюсь не нервничать, хотя какой там? Вот и что мне, прикажите, делать в такой ситуации? Уроды! Сволочи! Да я их! Еще и отец просил терпеть этот треш? Да как такое стерпишь? Сердец у них нет, и точка! Вместо них в груди винтики и шурупы, потому что у нормальных людей в мозгу не повернулось бы совершить такую подлость.

По щекам скатываются слезы. Неосознанные и глупые. Я так устала бороться с этим адом, что впору просто бросить школу. Подумаешь, никогда не получу вышку, велика беда. Ну что, мало людей работают где-то на рабочих специальностях? В конце концов, я отлично мою полы и, наверное, смогу готовить кофе. Баристы зарабатывают сносно. Точно… Я… так активно утешаю себя, что не замечаю, как улыбаюсь дрожащими губами.

Выдохни, Кира. Это важное правило в войне. Буря снаружи не должна быть бурей внутри. Только я имею право выбирать погоду в своей душе. И никто. Ясно? Приваливаюсь спиной к холодной стене и закрываю глаза. Даю себе передышку. А сама мыслями уношусь в прошлое. В те дни, когда мама была жива.

Однажды меня в школе обидели, я тогда вернулась домой вся зареванная и злая. Отказывалась есть и ничего не хотела никому говорить. Мама поняла — у меня что-то не так. Она вообще была очень понимающей. Тогда она сварила мой любимый сырный суп, я от него никогда не отказывалась, и принесла тарелку с ароматным блюдом в мою комнату. Поставила на край стола и сказала:

— Знаешь, почему сырный суп так вкусно пахнет?

Я шмыгнула носом, не поднимая глаз:

— Потому что ты его варишь…

В ответ она улыбнулась:

— Не только. Потому что сыр — он ведь сначала твёрдый, а когда его нагреваешь, он становится мягким, тягучим, обволакивает всё вокруг и делает блюдо сытным, особенным и тёплым.

Я тогда была маленькой и мало понимала, хотя мама явно старалась донести до моего детского мозга эту глубокую суть.

— И что? — буркнула я.

Тогда мама взяла ложку, помешала суп, наблюдая, как кружатся в бульоне овощи.

— А то, что иногда нужно немного тепла, чтобы стало легче. И тепло могут дать только люди, которые рядом с тобой. Сыр ведь тоже без чужой помощи не растает.

— Это всего лишь сыр, мам! И он, когда нагревается, ломается.

— Нет, милая, он не ломается от тепла. Он меняет свой вкус, свойства, но сути не теряет. Так и с людьми. Невозможно всегда оставаться твердым и сильным. Иногда нужно позволить кому-то обнять тебя, помочь, дать чуточку своего тепла. Ты от этого не станешь другой, не станешь слабой. Просто… дышать будет легче. Понимаешь?

Я покачала головой, а мама поцеловала меня в висок. Теперь-то я понимаю, к чему она клонила. И теперь-то я точно не откажусь ни от ее совета, ни уж тем более от супа, который я сто лет не ела.

Губы еще больше дрожат, и я почти даю волю новой порции слез, как вдруг дверь в раздевалку с шумом распахивается. В маленькое помещение силой вталкивают какую-то девчонку, я не сразу понимаю, кто ее вталкивает, и что вообще происходит. Быстро протираю щеки руками, дабы скрыть следы. И замечаю, что у этой девушки в руках пакет, в котором… точно — мои вещи!

— Эй! — вскрикиваю я, резко дернув у нее из рук свое. — Ты… ты зачем забрала мои вещи? — спрашиваю, прожигая взглядом блондинку с двумя косами. Я ее не знаю, а она меня — непонятно. Вижу только, что девчонка с ноги на ногу переминается, и на лице открытым текстом читается страх. Кажется, она дрожит…

— Давай, расскажи нам, на кой хрен ты тыришь чужие шмотки из раздевалки? — раздается мужской, хрипловатый, низкий голос. И только теперь я замечаю, что в проеме стоит парень, нет, не просто парень. Это… Тимур Сотников. Тот самый, который недавно драку учинил на спортивной площадке. Тот самый, которого многие побаиваются, и мне тоже советовали держаться от него подальше. И он… лучший друг Ромы.

— Я не… я не специально, — лепечет девчонка.

— Да ну? Не специально шмотки в пакет заныкала? Мы что, по-твоему, редкостные олени? Эй, — он дергает ее за локоть, резко повернув к себе. И тоже смотрит так, словно убить может на месте. Мне даже жаль ее делается. — Рога у меня на башке видишь? Нет? Тогда кончай врать. Ненавижу вранье.

Девчонка бледнеет, открывает рот, как рыбка и тут же закрывает его, не решаясь ответить. Словно знает — правду выдавать нельзя. Прямо шпионские фильмы. Если она сейчас закусит губу и грохнется в обморок, я вообще не удивлюсь. В этой школе уже нечему, откровенно говоря, удивляться.

Однако подобного не происходит.

— Пусти! — пищит блондинка, и каким-то чудом вырывается из хватки Сотникова. Затем дергается, и пятки ее сверкают по направлению из раздевалки. От разбойницы, что украла, судя по всему, мое, теперь не остается и следа, если не считать приторный запах от ее парфюма, которым пропитался воздух.

Тимур поворачивает голову, и я могу разглядеть его лучше. Он высокий, под метр восемьдесят, наверное, широкоплечий, в идеально сидящей школьной форме, которая на нём выглядит совсем не так, как на остальных парнях. Пиджак расстёгнут, под ним — белая рубашка, но верхние пуговицы тоже расстёгнуты, галстук ослаблен и слегка сдвинут набок, будто ему плевать на все эти правила. Его темные короткие волосы слега растрёпанные, словно он только что провёл по ним рукой. Они падают на лоб небрежными прядями, делая лицо ещё более резким. Ярко-голубые глаза с тяжелым взглядом, четко очерченные скулы, в левом ухе — маленький чёрный кафф в форме молнии. Его образ словно соткан для слухов, которые ходят за этим парнем по пятам. Плохой. Хулиган. Отбитый. Псих. Можно подбирать много слов, и каждое из них, ляжет рядом вполне удобно с внешностью Тимура.

— Мне догнать ее? — спрашивает он, мазнув по мне равнодушным взглядом. — Можем устроить ей темную. Запрем в кладовке? — на его губах играет ухмылка, зловещая, и мне делается не по себе. Тимур не похож на Рому. У него даже будто энергетика другая.

— Не нужно, — шепчу я, крепче сжав пакет со своими вещами.

— Жаль, я думал, будет весело.

— Весело издеваться над другими людьми? — вылетает у меня быстрее, чем я успеваю мысленно себя заткнуть. Мне помогли, стоит быть благодарной, а не пытаться показывать колючий нрав.

— А ты думала, я предложу ей цветы подарить и извинюсь за то, что она твои шмотки стащила? — откровенно посмеивается он. — Сорян, что разочаровал. Ладно, пойду я. Делать добрые дела больно утомительно.

Он лениво отталкивает дверь и когда уже почти выходит из раздевалки, добавляет:

— Фигура, зачет, — подмигивает, и только после уходит. Правда это не последний гость и выдохнуть я не успеваю. Стоит только Сотникову покинуть помещение, как туда забегает Вика. Шумно дышит, в глазах что-то сродни паники. В руках ее форма.

— Я… слышала, как девочки решили стащить твои вещи, и вот… Думала, свою форму дать, но судя по всему, уже не нужно, — на последней фразе мне кажется, звучит легкое разочарование.

— Спасибо, — коротко киваю я, и прячусь за стену, чтобы одеться.

— Это Сотников тебе помог? — доносится до меня голос Вики.

— Да, представляешь? Привел девчонку с вещами, я не ожидала, — отвечаю без всякого. Тем более Вика явно пересеклась с Тимуром, и теперь-то что скрывать. Уже смысла нет.

— Ну… не сложно сложить два и два, что его Рома подослал, — выдает Вика. Я выхожу уже одетая, и начинаю складывать форму в рюкзак.

— Наверное, — отвечаю равнодушно.

— Ты разве не понимаешь? — Ланская садится на корточки напротив меня. Я поднимаю голову, и наши взгляды с ней встречаются.

— Чего именно?

— Кто-то крадет твои вещи, а потом доблестный Тимурчик приходит на помощь. Откуда он вообще мог знать, что ты в раздевалке без ничего?

— Я не…

— Я же говорила, что это спланированная акция. Все, что происходит с тобой в этой школе в последнее время, явно дело рук Ромы. Сначала сделал больно, а потом спас. Рабочая схема. Очень рабочая.





Глава 20*


— Почему ты… так уверенна в том, что все происходящее дело рук Ромы? — мне вдруг становится противно слушать о нем гадости. Ведь именно он спас меня от того мужика, приехал с температурой, просидел до утра со мной, хотя ему было плохо. Если бы он был каким-то таким, как рисует его Вика, то вел бы себя иначе. Наверное…

— Я же говорила, они такие вещи часто проворачивают… Ни ты первая, и прости, ни ты последняя.

— А что… были еще такие случаи? — зачем-то лезу уточнить детали. Нет, ну надо же мне знать, про какие ситуации она вещает. Может, там вообще ничего незаконного, и у страха просто глаза велики? Или же я малодушно пытаюсь оправдать Рому лишь потому, что один раз он повел себя очень достойно?..

— Время есть?

— Ну… да, в целом, а что?

— Ну не здесь же рассказывать про случаи. Пошли, тут рядом кофейня неплохая, там и поболтаем. — Предлагает Вика, и, не дожидаясь моего категоричного “нет”, выходит из раздевалки. Несколько секунд я мешкаю… Лезть во все эти сплетни мне не особо-то хочется, как будто в чужом белье копаюсь. С другой стороны… может, там будет полезная информация? Мне так-то еще надо год в эту школу доходить. Правда, с каждым днем уверенность убавляется. И желание все бросить растет в геометрической прогрессии.

Накинув рюкзак на плечи, все-таки решаю принять приглашение. Выхожу из раздевалки и двигаюсь прямо к Ланской. Она поджидает меня у выхода. А там мы уже вместе с ней выходим в школьный двор, и к моему удивлению садимся прямо в дорогую машину с личным водителем.

— Может, пешком лучше? Ты же сказала тут близко? — на всякий случай, переспрашиваю, прежде, чем сесть. Мне до ужаса неловко почему-то.

— На машине пять минут. Давай же, — вздыхает Вика, и мне приходится сдаться.

В салоне довольно резковатый запах освежителя, и кожаные сидения противно холодят ноги. Водитель у Ланской тоже не особо вежливый, я ему “здрасти”, а он в ответ, даже слова не выдал. И никого это не смутило, разве что меня, привыкшей к нормальным манерам. Так что находиться здесь мне еще более не по себе. Словно даже этот человек за рулем считает меня низкосортным сорняком, который запутался в его ногах. Приятного мало.

Зато кофейня, в самом деле, расположена близко. И место не особо людное. Столиков вон — один занят. И то, там какая-то девушка в наушника, погруженная в работу в ноутбуке.

— Что будешь? — Вика встает передо мной у кассы, пока я оглядываюсь, и отмечаю про себя, какие необычные люстры, и какое мрачное освещение здесь.

— Чай, зеленый, без сахара, — отвечаю, и достаю кошелек, но Ланская уже платит за обоих. И снова мне неудобно, но я оставляю это неудобство при себе.

— Давай сюда? — Вика выбирает столик у окна, оно панорамное и единственное в этом тесном помещении. Мы садимся, скинув рюкзаки на пол, и некоторое время обе молчим. Я мысленно подбираю варианты, с какой стороны подступиться, какие вопросы корректнее задать, чтобы не выглядеть той, кто занимается собиранием сплетен.

— У нас была девочка переводная в прошлом году, — Ланская неожиданно начинает разговор, хотя я думала, мы еще походим кругами. Но ощущение, словно ей и самой не терпится поделиться.

— Переводная?

— Как ты, из другой школы. Она пришла в наш класс и очень понравилась Роме.

— А ей он… не понравился?

— У нее был парень, так она говорила. Но Рома… ему плевать на парней и все такое.

Нам приносят заказ, все в картонных выносных стаканчиках. И я, чтобы куда-то делать руки, ну и скрыть волнение заодно, обхватываю свой чай ладонями. Пытаюсь сделать вид, что мне всё равно, на деле же, слова Ланской почему-то отражаются чем-то неприятным. Вика отпивает свой латте, смотрит в окно, потом переводит взгляд на меня — и начинает говорить тихо, почти шёпотом, хотя в кофейне считай, никого нет.

— Её звали Алина. Симпатичная, обычная девчонка, невысокая, худенькая, с длинными волосами. Не знаю уж, чем Безрукова она зацепила, — последняя фраза звучит задумчиво настолько, что мне кажется, будто Вика, в самом деле, задается вопросом о вкусовых пристрастиях Ромы. — Сперва он вёл себя нормально: цветы в школу принес, на уроках подстраховывал, толстовку свою отдал, когда ее промокла, даже обувь подарил, представляешь, какой рыцарь? Алина, конечно, улыбалась, робела, благодарила, но сразу обозначила, что у неё есть парень.

Вика делает паузу, проводит пальцем по краю стаканчика.

— Через неделю у Алины начали пропадать вещи. Сначала тетрадь по математике, потом любимая ручка, потом… её личный дневник.

— Дневник? — поражаюсь я. Мне казалось, что такие вещи перестают вести лет в двенадцать.

— Я тоже удивилась, — кивает Вика с легкой, насмешливой улыбкой. — Но вот так. Там были очень личные вещи про нее, ее парня, про то, что родители разводятся, и про… ее некоторые наклонности. Короче все это дело выложили в чатик класса, а там и в школьную группу и Алина проснулась звездой.

— М-да уж… вроде же ничего такого, — говорю я, хотя понимаю, что народу только дай повод сделать из человека «грушу». Затравят только так. Особенно если эта Алина была слабохарактерной и боязливой.

— Никогда не забуду, как она стояла у доски и плакала, прося ребят прекратить обсуждать ее, и обзывать ее мать. Мы тогда-то и узнали, что Алина перевелась, потому что ее мать замутила с историком из другой школы, а у историка была жена и маленький ребенок. Короче, тухлая тема. Ну и понеслось…

— Что? — хрипло шепчу я, вглядываясь в глаза напротив. — Понеслось?

— Что только не делали, — отмахивается Вика. — И презик подкидывали ей использованный, и телефоны сливали в боты-знакомств, и рисовали гадости в ее тетрадках. Постоянно шептались, тыкали пальцем. Короче, ее ненавидели.

Я делаю вздох, ужасаясь от рассказов. Это те самые байки, которые не хочется никогда узнать на собственной шкуре. Я не представляю, как обороняться, когда против тебя целая школа. Когда ты в грязи, и они только и делают, что подливают эту грязь. Как не сбежать при таком, как не сдаться… Мне безумно жаль эту девушку. Но…

— А Рома-то причем?

Вика отводит взгляд, касаясь пальцами шеи. Она выглядит задумчивой, хотя я не лучше. Мне в целом есть о чем подумать, кроме как о девушке из этой истории. Может, нам было бы лучше разойтись? Не узнавать подробностей? И только эта мысль зацепляется, как следует за мое сознание, тут и Ланская решает продолжить.

— Он все это устроил, я лично слышала, как он сказал Алине, что окажет помощь, взамен на ее согласие быть его девушкой.

— Бред, — вылетает у меня, прежде, чем я успеваю осознать, что сказала это вслух. Глаза Вики тут же округляются, словно она не ожидала такой реакции. Ведь ее слова острые как лезвия, и должны были заставить меня поджать хвост, но я продолжаю сомневаться.

Тогда она достает телефон, что-то кликает и протягивает мне.

— Что это? — спрашиваю, опустив нерешительно взгляд.

— Чат. Почитай.

И я читаю… А зря… Не стоило. Ведь там… Грязь. Много грязи. Оскорбления, грубые, пошлые шутки про эту Алину. Куча гадостей. Как парни и девушки только не поласкают ее.

Я листаю и листаю. И вдруг представляю себе эту Алину. Представляю, как она сидит за школьной партой и читает этот чат. Как по ее щекам падают слезы. Как она задается вопросом, за что с ней так. Чем заслужила. Почему должна проходить через это. В какой-то момент, у меня у самой начинают дрожать губы. Мне жаль ее. Мне… жаль и себя. Все это… безумие какое-то. Будто какой-то больной психопат поселился в проклятой элитной гимназии, и радуется тому, что ломает других. Меня начинает подташнивать. А ведь я пробегаюсь глазами только по тексту.

— Дай-ка, — просит Вика, и, не дожидаясь моего согласия, забирает мобильник обратно. Снова кликает там что-то и возвращает мне телефон. — А вот их фотка.

А там Рома обнимает Алину, совсем не радостную и не улыбчивую. Она милая, не супер красотка, обычная… Вика верно подметила. Ничего такого. И… ей досталось тоже не из-за чего.

— С тобой происходит то же самое, — завершает историю Ланская. — Уверена, Рома и тебе предложит помощь взамен за… ну сама понимаешь. Это… — она отводит взгляд в сторону. — Вопрос времени и травли.

___

Дорогие читатели! Сегодня на мой завершенный роман скидка 30%

В плену нашей тайны





Когда-то, будучи еще ребенком, я влюбилась в Яна. Доверила ему свою тайну, и открыла душу. Но он рассказал об этом всей школе и сделал из меня предмет шуток, насмешек. Моя жизнь навсегда изменилась, но личный кошмар из прошлого в лице Яна никуда не делся. Он учится со мной в одном классе, он каждый день напоминает мне, какую я совершила ошибку, когда решила, что мы друзья. Но что если... наша вражда с ним - ошибка? Что если он никогда не предавал меня, как и я его? Кажется, я окончательно запуталась.





Глава 21


Без телефона жить туго. Прямо очень. Особенно без музыки. Вот к ней я прикипела, и ходить без наушников мне совсем не нравится. Можно было бы заставить отца взять кредит и купить новый мобильник, но после последней нашей с ним стычки, он показательно со мной не здоровается. Обиделся, понимаешь ли… А я… я тоже с ним здороваться не хочу. Меня настолько все задолбало, что проще вообще никак, чем все это дерьмо. Школа. Дом. Пьянь. Работа. А можно в отпуск? Далеко и надолго. А еще я про Рому постоянно думаю. Вот уж о ком, а о нем не стоило бы. Особенно после рассказов Вики, но где-то внутри я сомневаюсь в ее словах. Сомневаюсь, что Безруков прямо такой уж злодей, который затравил девчонку. У него так-то лицо смазливое, и сам он подкатывать умеет. Ему, зачем эти все байки творить? Он же пальцем может щелкнуть и любая ляжет к его ногам. Короче… вопросов стало больше, чем ответов.

Это еще хорошо, что в пятницу со мной особо никаких передряг не происходит. Прихожу в школу, отсиживаю свои часы, отвечаю на литературе, пишу тест по алгебре, и даже получаю пятерку по английскому. Все в целом неплохо. На меня особо не косятся. Хотя… в туалете, когда я сидела в закрытой кабинке, услышала странный разговор каких-то девчонок.

— Слышали, Сотников Оксанку как нагнул?

— Говорят, она вещи той воровки стащила.

— Капец, и это что получается, Тимур за нее впрягся? — не стесняясь обсуждают меня в туалете женские голоса. Хотелось выйти и спросить у них в лоб, но подслушивать оказалось надежнее.

— Даже странно от него такое…

— Я думаю, он по просьбе Безрукова влез. Сам бы точно не стал.

— Ой, девочки, все больше напоминает тот случай с Алиной Козаковой… Помните? Когда на нее все пальцем тыкали до тех пор, пока она с Ромой не появилась в столовке.

Потом раздается звук воды, видимо кран открыли, и следом шум от сушильной машины. И как я только не пытаюсь вслушаться дальше, ведь на самом интересном остановились, ничего не выходит. Голоса тонут в потоке шума, и в итоге, покидают туалет. Мне ничего не остается, кроме как озадаченно вздохнуть, и выйти следом.

Собственно, это единственное интересное, что происходит в эту пятницу. И я наивная гусыня была уверена, что дальше ситуация отойдет как-то, однако в воскресенье происходит то, что ударяет меня прямо под дых.



***

— Кира, привет! — Олег машет мне рукой, стоя на дороге с белым пакетом. Сегодня солнечно, он в одной футболке, которую раздувает ветер. Я машу ему в ответ, и подбегаю, с легкой улыбкой на губах. Видеть лучшего друга всегда приятно. Он хоть на немного позволяет забыть то ужасное, что происходит со мной в школе.

— Та-да! — Олег открывает пакет и достает оттуда два мороженых. Фруктовый лед со вкусом зеленого яблока. И мое настроение вмиг поднимается. Я люблю эти сладости, как минимум потому, что так редко их ем. У нас нет денег вольничать, и на лишнюю копейку, я обычно покупаю пакет макарон или картошку. Так что мороженое в моей жизни скорее роскошь, чем обыденность.

— Ты как знал, что я о нем мечтаю уже вторую неделю, — беру на радостях лакомство, открываю скорее упаковку. — Что ты тут делаешь, кстати?

— Соскучился может, — он толкает меня локтем в бок, так по-дружески, как в детстве.

— Прости, что редко видимся, — с грустью произношу я. — В школе много задают, я… пришлось даже сократить сон.

— Может, ну ее?

— Кого? Домашку? — мы вышагиваем вдоль тропинки, наслаждаясь теплым осенним вечером. Октябрь вот-вот наступит, так что под ногами уже засохшая золотая листва, которая забавно хрустит.

— Нет, школу.

Я останавливаюсь. Взгляд мой делается серьезным. У Олега тоже. Он смотрит на меня совсем не юными глазами, а взрослыми, будто за плечами богатый жизненный опыт. Уверена, друг видит больше, чем я позволяю ему знать.

— Не получится, ты же знаешь, — сглатываю тугой ком в горле. Мне и самой хочется все бросить, сбежать. Ничего хорошего, кроме учителей в гимназии нет. Даже люди гнилые.

— Ты же умная, Кира. Неужели не веришь, что сможешь поступить в нормальный вуз?

— В нормальный я не пройду. Мои пробные все на шестьдесят баллов были, а мне надо на восемьдесят, Олеж. Так что… — откусываю большой кусок холодной сладости, и кручу ее по языку, пытаясь таким образом хоть немного заглушить печаль. Я могу из кожи вон лезть, но какие-то вещи без нужных преподавателей сделать практически невозможно. А ходить к репетиторам у меня нет банально средств.

— Ну хочешь, я поступлю с тобой в ненормальной вуз? — предлагает вдруг Олег. Он все такой же серьезный, в его глазах нет ни капли шутливости. И я… я почему-то пугаюсь этого решительного состояния, что направлено на меня. Мне конечно, приятно, что друг пытается поддержать, но ставить ради дружбы на весы собственное будущее… Это же неправильно. И я такое бы никогда не приняла.

— Не переживай, — я легонько бью его по плечу, пытаясь сбавить градус напряжения. — Я не помру от того, что много занимаюсь.

— Кира…

— Ты еще через лет десять будешь всем говорить, что знаком с журналистом из РБК или какого-то другого издания. Я буду крутой, обещаю! — сжимаю руку в кулак, затем показываю, будто силачка и улыбаюсь, конечно. Как могу. Где-то через силу, где-то скрывая за маской напускной уверенности, свои тревоги. Не знаю, что видит во мне Олег сейчас, но я не хочу его жертв.

— Ладно, — сдается он, подняв ладони. — Буду раздавать потом автографы.

А потом зачем-то закидывает мне руку на плечо, приобняв. Вот так запросто. Словно это у нас с ним на постояннке вообще происходит. Я поворачиваю голову, немного ошарашенная его этим действием. И Олег, будто смекнув, что повел себя немного странно, тут же отдаляется.

— Ты справишься, — показывает он мне кулачки, словно этого полуобъятия не было только что. И я решаю тоже не заострять внимание, ерунда. Мы же друзья… Подумаешь.

— Угу! Слушай, мне надо работать… — вспоминаю, про время, которого у меня ничтожно мало.

— У тебя сегодня смена?

— А? Ну… ага, — киваю, потому что про уборку в подъезде Олег не знает. Пожалуй, это то, что я предпочла скрыть ото всех. Таким не хочется хвастаться. Хотя деньги не пахнут и все такое, но я продолжаю какие-то вещи держать при себе.

— Ладно, тогда… беги. Не буду задерживать.

— Спасибо, что пришел. И за мороженку! — я разворачиваюсь, и прежде, чем убежать, добавляю. — Ты лучший, Олежа! — посылаю ему воздушный поцелуй, и теперь уже точно прощаюсь. Спешно выходит, немного неловко, ведь он шел ко мне погулять, поболтать, провести время вместе. А я вот так его отправляю… Ну а что делать?

Стремительно дохожу до подъезда, а там и домой поднимаюсь. Переодеваюсь в старые спортивные штаны и футболку, которую уже не жалко. Затем набираю в ведро воду из-под крана, добавляю немного дешёвого средства для мытья полов, которое противно воняет, я аж морщусь. Господи, кто придумал делать химию настолько невыносимой? Затем беру перчатки, хорошо, что они вообще есть, старенькие, желтые, но без них было бы худо.

С ведром в одной руке и тряпкой в другой спускаюсь вниз. Лестничные пролёты пустые, только где-то на третьем этаже тихо играет телевизор. Я начинаю с первого этажа. Ничего нового. Движения привычные, почти механические. Нужно быстренько управиться, чтобы не пересекаться с людьми. Не потому что я стесняюсь, а потому что некоторые от вредности могут и ведро толкнуть, и пройтись там, где только что протерла и это уж двойная работа будет.

И вот я как раз мою участок на втором, когда до меня доносится звук шагов. Поднимаю голову — мимо проходит соседка с четвёртого, та самая, с вечно недовольным лицом. Она останавливается на секунду, окидывает взглядом мокрый пол и мою сгорбленную фигуру в перчатках.

— Ты бы тщательнее мыла, Кира. В прошлый раз много мусора осталось. А мы тебе, между прочим, платим деньги. И не маленькие.

Я стискиваю зубы и киваю. Какая чистюля, посмотрите. А сама коврик у своей квартиры даже не поднимает, а мне тут про мусор заливает. Но вслух я не ругаюсь, нет смысла нервы тратить, лишь покорно киваю.

— Хорошо.

Она фыркает и идёт дальше, цокая каблуками. Я же в свою очередь жду, пока звук её шагов не затихнет, потом тяжело вздыхаю и снова окунаю тряпку в ведро. Вода уже стала серой. Руки в перчатках мокрые и холодные. Слегка покалывают. Погреться бы. Но мне лучше быстрее закончить и уже после отдыхать.

Когда пару этажей позади, решаю поменять воду. Выхожу на улицу, чтобы вылить ее, и уже с пустым ведром вернуться. Перчатки, естественно не снимаю, волосы растрёпаны, на щеке, кажется, грязное пятно. Вполне обыденный вид для уборщицы. Поднимаю ведро, чтобы шмыгнуть воду, и в ту же секунду замираю.

Сердце делает резкий, болезненный оборот и останавливается.

На скамейке у соседнего подъезда сидит Лариса. Не одна. Рядом с ней — три девчонки из нашего класса.





От автора


Дорогие читатели! Вижу, что многих волнует больше сюжета возраст героини. Поэтому хочу пояснить, дабы утолить ваше любопытство. Я - автор издающийся в бумаге. И мои книги с героями от 17 до 25 лет в 95% издаются в моей авторской серии. С недавних пор, некоторые вещи в законодательстве стали строже. Допустим, цензура сейчас полностью запрещает писать анатомию в эротических сценах, а в книгах 16+, стали исключать постельные сцены, и даже намеки на них.

Во избежание двойной работы с текстами, я поднимаю возраст героев, чтобы можно было описывать какие-то моменты более вольно. Допустим в книгах, где герою 17, к нему не имеют право приставать с грязными намерениями, не может быть изнасилований и т.д..

И это лишь половина: тексты подвергаются обрезкам, какие-то фрагменты вообще переписываются, а какие-то как в одной из моих книг, нам пришлось просто вырезать абзац, оставив его на фантазию читатели, потому что там была сюжетно-важная часть, которую заменить было никак нельзя. Чтобы вы и я могли наслаждаться сюжетом, а не читать истории про единорогов, я приняла решение поднять возраст. Так мне проще и границ меньше. Тем более, в 18 лет достаточно детей еще учатся в школах.

После того, как текст будет завершен и пройдет проверку у юротдела редакции, где я выпускаюсь, мы решим опускать ли возраст до 17 лет, или оставить 18. Например, так было в моем школьном роман "Больше чем любовь", где мы приняли решение сделать героиню 17ти летней.

Я не буду вдаваться в подробности всех тонкостей работы с текстом. После того, как он попадает в работу в издательстве, то проходит более 5, а то и выше проверок (и это не про редакторские проверки, а именно на момент запрещенного). Если для вас такие вещи, как возраст героев, это что-то отталкивающее, то лучше закрыть книгу и перейти к формату более лайтовой литературы про школьников.

Всех остальных, от души благодарю, что остаетесь со мной!

Ваша Ники Сью!





Глава 22


Трель будильника сильно бьет по моим и без того еле живым нервным клеткам. А все дело в том, что ночью я спала из рук вон плохо. Думала и думала про одноклассниц, про их взгляды эти удивленные, про то, откуда они о моем адресе узнали. И слова Вики о том, что Рома мог загнать девчонку в угол ради ее “да”, теперь уже не звучали так отрешенно. Ведь кроме него никто не знал, где я живу… Да и как бы они узнали? Ладно, Безруков, у него мать к школе привязана, думаю, через нее или какие-то ее связи он-то и прознал обо мне. Остальные… ответ напрашивался сам собой, который я упорно пыталась отрицать. А еще боялась почему-то поверить, что Рома вот такой — злой монстр, что нещадно загоняет жертву в угол, если она не повинуется ему.

Собравшись кое-как, я все-таки иду в школу. Иду и стараюсь не думать ни о чем плохом. В конце концов, ну с чем я не могу справиться? Грязные сплетни обо мне и так уже ходят, разве я не переживу еще одних перешептываний? Конечно, переживу. А нет, так… ведро им на голову одену. Вот! И больше не позволю никому себя обижать.

С этим настроем и переступаю порог элитной гимназии “Горизонт”, где как обычно шумно у локеров, и блеск от здешней публики противно бьет в глаза. Иду со сжатым сердцем, только лопатки назад развожу, чтобы не показывать, что меня волнуют эти взгляды липкие, словно они на мусор под ногами смотрят, а не на человека.

Зато в классе никого, я первая. Хоть здесь могу выдохнуть. Правда, выдыхаю я недолго, ведь на моей парте опять двадцать пять. Только теперь написали “помой меня”, и всяких непотребств дорисовали мелом. Вот же… у кого-то прямо неймется. Кулаки у меня сжимаются на автомате, ногти больно впиваются в ладони.

— Доброе утро, — раздается за спиной голос классной. Я оглядываюсь, и она, явно заметив “красоту”, шумно вздыхает.

— Доброе, — произношу коротко.

— Волкова, ну что мне с тобой делать? Ты сюда учиться пришла или чужое имущество портить?

— Прикалываетесь? — бурчу я, указав пальцем на парту. — Вы что думаете, что я настолько тупая, чтобы рисовать на своей парте мелом?

— У нас уже были подобные прецеденты, когда ученики для привлечения внимания портили мебель, — отвечает она, как ни в чем не бывало. Божечки! Дайте мне сил выдержать этот бред. Они тут все с приветом, что ли… У меня уже кровь в кислоту превращается от этих высказываний, и уши в трубочку сворачиваются.

— Значит так, сегодня после уроков пойдешь убирать в бассейне, — выдает классная. Глаза мои делаются круглыми как две монетки. Затем она подходит ближе и даже берет меня за руки, словно милая тетя-фея, которая желает мне, конечно, только хорошего. А я в этот момент думаю лишь о том, как бы скинуть ее прикосновения и плюнуть прямо на эту расчудесную парту.

— Я знаю, что школа у нас не подарок. Но ты должна попробовать как-то иначе подружиться со сверстниками. Это и в твоих интересах, Кирочка. Они… будущие влиятельные люди страны. Кто-то из них возглавит заводы, кто-то в министерстве осядет, а кто-то и выше. Переходить дорогу таким — себе дороже. Тем более ты же… — она делает паузу, поглядывая на меня таким жалостливым взглядом, что мне хочется помыться от него. — Не из самой достаточной семьи. Такие возможности, как наша гимназия, их, понимаешь, нужно ценить.

— С какого перепугу я должна убирать бассейн? — не выдерживаю и отталкиваю Райскую. Фамилия еще такая, прямо говорящая, в кавычках, правда. Ольга Ивановна удивляется моей реакции, видимо, ожидала, что от радости попрыгаю и поблагодарю за ее искреннюю поддержку.

— Потому что у нас есть правила, — цедит она уже жестче.

— Правила, при которых вы выгораживаете детей, у кого кошелек пошире?

— Хватит грубить! — обрывает меня Райская, буравя взглядом. Злится. Прямо аж захлебывается в эмоциях. Ну, а чего она ожидала?

— Я не рисовала на своей парте, — повторяю, вновь пытаясь достучаться до зачатков ее разума. А есть он там? Вопрос…

— После уроков идешь убирать бассейн, а нет, придется передать директору. И я не уверена, что после твоей выходки во дворе, когда ты кинулась на девочку драться, на это закроют глаза. Ты же не хочешь, чтобы тебя отчислили, верно? — прямо по больному бьет. Знает, что не хочу. Хотя… может, и надо бросить все и махнуть рукой. Сражаться за жизнь, в которой ты всего лишь пешка на шахматной доске, так сложно. Какой бы сильной я не была, на мне вечно останется клеймо “неблагополучная”.

Так что не удивительно, что я сдаюсь. Не спорю дальше. Только понуро голову склоняю и сажусь за проклятую парту. Райская поворачивается и семенит к дверям, где пересекается с Викой. Они здороваются, Ланская проходит, заметив и меня, и красоту на моем столе. Она останавливается напротив, снимает рюкзак с плеч, достает оттуда упаковку салфеток и начинает медленно протирать мел.

— Не надо, — останавливаю. — Я сама. Зачем пачкаться?

— Это отвратительно, — шепчет Вика, правда больше не протестует, только упаковку протягивает. Я беру парочку и дальше уже сама очищаю парту. Остаются разводы, но мне плевать. Не неженка, чтобы переживать, что буду заниматься за таким столом. У меня дома похуже будет.

— Райская еще думает, что это я сама себе рисую постоянно. Господи, дура она совсем, что ли?

— Школу спонсирует мать Безрукова, они тут все под ее дудку пляшут, — поясняет Вика то, что я и сама помню. — Думаю, они просто выполняют просьбу Ромы.

— Ага… теперь мне в бассейне убирать придется. Наказание за порчу имущества, — делюсь я.

— Капец. Слушай, а хочешь, я попрошу уборщицу из дома, она приедет и за тебя сделает? — предлагает вдруг Вика. Я поднимаю на нее взгляд и чувствую, как внутри каждая клеточка напрягается, и мысли закручиваются по спирали. Вот она — стоит передо мной с этой своей идеальной причёской, почти заботливой улыбкой, и предлагает то, что для неё, наверное, мелочь. И даже, наверное, думает, что так помогает мне, одолжение делает. Но для меня это не помощь, а очередное напоминание, где моё место.

— Нет, — отвечаю, отводя взгляд обратно на парту. — Спасибо, я справлюсь.

— Уверена? Это же пять минут дела для человека, который этим зарабатывает. Тебе даже напрягаться не придётся.

Я вытираю последние разводы от мела и комкаю влажные салфетки в кулаке.

— Уверена. Спасибо, что… пытаешься помочь.

Вика, правда, больше не настаивает, садится на свое место, достает тетрадку из рюкзака. Затем поворачивается ко мне и внезапно говорит:

— Знаешь, они же могут не остановиться. Учителя здесь не помогут, я… от меня проку тоже мало. Может, звучит глупо и странно, но… ты не думала сменить школу?

Вопрос повисает между нами, словно грозовая туча. Наверное, все здешние хотят, чтобы я ушла… Для них мое присутствие это что-то сродни пятна на парте. И заниматься им с этой вот испачканной партой очень трудно, до невыносимого. И каждое действие, направленное против меня, нацелено только на одно — чтобы я реально ушла. Бросила все. Позволила им наконец-то выдохнуть. Вот только… мне некуда уходить. И до тех пор, пока у меня есть силы бороться против системы, я буду пытаться. Пусть меня и хватит там, на месяц или около того, но и за это время я смогу получить бесценные знания.

— Нет, — отвечаю резко и немного грубовато. — Не думала.

К счастью, тут и Райская возвращается в класс. Вика отворачивается, не пытая меня этим сложным вопросом. А там и урок начинается.



***

Остаток дня проходит спокойно. Я все жду очередных колкостей, намеков, что про меня и мою работу знают, однако никто ничего не говорит. Будто выжидают, как хищники, что затаиваются в кустах. Меня напрягает это молчание, так что я нет-нет оглядываюсь, прислушиваюсь, в общем, держу ухо востро.

А еще… Ромы снова нет. Его парта пустует уже который день подряд, и каждый раз, когда я невольно бросаю туда взгляд, внутри что-то неприятно сжимается, а что — я не понимаю. То ли облегчение, то ли… что-то другое. Я снова порываюсь написать ему, может, там что-то серьезное, но обрываю себя тем, что нам лучше не сближаться. Вдруг у него на меня, в самом деле, нехорошие намерения?

После последнего урока Райская, проходя мимо, напоминает про «наказание»:

— Бассейн, Волкова. Не забудь. Техничка уже в курсе, она тебя ждёт.

В ответ я киваю. У меня нет желания убирать там, ползать на карачках и доказывать кому-то свою невиновность. Тем более, Райская, судя по всему, глухая и слепая. И ей что в лоб, что по лбу мои аргументы. Поэтому приходится согласиться. Мыть полы для меня не сложно, я не брезгаю. Только… обидно, что меня ни за что наказывают.

Подхожу к подсобке, тяну ручку, а там уже техничка вовсю орудует. Вручает мне ведро, швабру, тряпку, моющее средство.

— А перчатки? — уточняю я.

— Свои надо иметь, милочка, — хмыкает она ничуть не хуже, чем весь золотой состав гимназии. — Полы вокруг надо протереть. И бортики. Смотри, чтоб ни одной лужи не осталось, а то скользко, вдруг кто упадет. Я через полчаса проверю.

Сбагрив мне свою работу, она уходит заниматься другими делами. Мне же ничего не остается, кроме как снять пиджак, закатать рукава на рубашке и надеяться, что форма не засрется.

Вхожу в само помещение и тихо ахаю, увидев, настолько огромный тут бассейн. Вода голубая, подсвеченная лампами снизу. Тихо. В воздухе запах хлорки витает. А еще немного страшно. Я никогда не умела плавать. Даже близко к воде подходить не люблю. Один раз, когда мне было пять, я чуть не утонула, так что… это не моя стихия.

Опускаюсь на колени, мочу тряпку и накидываю на швабру. У технички была и современная, но она почему-то предпочла мне дать старенькую, обычную, деревянную. Будто специально. Ладно, справлюсь. Быстро вожу шваброй по полу, а сама мыслями где-то не здесь. Все про Рому думаю. Интересно, когда он в школу-то вернется… Неужели все так серьезно? А еще в голове крутятся слова Вики про Алину, взгляд Ларисы на скамейке у моего дома… Господи, все смешалось в доме Облонских.

И вдруг за спиной раздаются приглушенные шаги. Настолько тихие, что я не сразу их различаю. Поэтому и повернуться не успеваю. И вот уже чьи-то руки резко толкают меня в спину. Один сильный удар, и мир в моменте переворачивается, а вместе с ним и я… Лечу вниз — прямо в бассейн. Прямо в пасть своему самому большему страху.





Глава 23*


Руки бьют о воду, дыхание срывается, кислород толком не поступает. Я пытаюсь выплыть, понимая, что меня тянет на дно, но ничего не выходит. Делаю рывок и еще один. Страх накрывает волнами, сердце рвется из груди, словно птица, которую усадили в клетку. Не знаю, каким чудом мне удается закричать.

— Помогите!

Крик выходит отчаянным, громким, почти нечеловечным. Он эхом разлетается под высоким потолком бассейна и тут же гаснет в тишине. Я продолжаю бить ладонями о воду, а мне все также продолжает никто не отвечать. В зале так никто и не появляется. Словно ни меня, ни моего голоса не существует…

Я снова ухожу под воду, судорожно молотя руками и ногами. Тело тяжелеет с каждой секундой. Лёгкие горят, будто в них залили кислоту. Я выныриваю ещё раз, но уже не могу крикнуть — только хриплю и кашляю. Вода попадает в нос, рот, горло.

Почему же никто не приходит? Где же техничка? Где хоть кто-то? Я же… я же… Я не хочу умирать. Нет, прошу! Мамочка… Почему так страшно и холодно?

Нельзя сдаваться, уговариваю себя и пытаюсь ещё раз вынырнуть, но сил почти не остаётся. Руки слабо скребут по воде, ноги уже не слушаются. Тело медленно, но неумолимо тянет вниз. Голова гудит, в ушах шумит, как будто кто-то включил старый телевизор без сигнала.

В какой-то момент я просто перестаю бороться. У меня банально заканчиваются силы.

Тело расслабляется. И вот я уже опускаюсь глубже, вода мягко обнимает меня со всех сторон. Глаза сами закрываются. Последнее, что я вижу сквозь мутную голубизну — размытые огни ламп под водой, будто далёкие звёзды. Мне всегда хотелось дотронуться до звезд, узнать, какие они вблизи. Может, теперь я увижу их?

Во рту металлический привкус. Он заполняет лёгкие, словно яд, проникая в каждую клетку. Я уже не кашляю. Не сопротивляюсь. Просто тону.

Всё становится тихо.

Очень тихо.

И темно.

А потом я вдруг вижу маму. Она так далеко, стоит в самом конце тропинке, а вокруг нее словно ореол света. Она что-то говорит мне, наверное, зовет. Я так скучаю по ней, что моментально срываюсь с места и бегу. Бегу, что есть мочи. Во мне ведь не было сил, они расщеплялись в хлористой воде. Но вот я вижу маму, и понимаю, что силы еще есть. Мне их хватит, чтобы добежать до нее.

— Кира, — звучит ее мягкий голос. Такой заботливый и родной. Такой нужный. — Кира!

Я бегу быстрее, тянусь к ней руками, но чем ближе подбегаю, тем страннее себя чувствую. В груди появляется резкое, неприятное давление. А потом что-то меняется. Губы покалывает, и воздух резко врывается мне в рот, наполняя лёгкие. Он обжигает, кажется, слишком горячим после ледяной воды. Грудь с болью опускается и поднимается, мне хочется закашлять.

Голос мамы меняется, он делается более грубым, теряя былую мягкость.

— Кира! Дыши! Твою ж! Дьявол!

Теперь я отчетливо понимаю, это не мама. Меня зовет другой знакомый голос. Мужской. Хрипловатый. Вполне знакомый.

Ещё один сильный выдох — и воздух снова наполняет меня. Я не пойму толком, что происходит, но горло сжимается, и кашель, наконец, срывается с моих губ. Я едва не захлебываюсь им, пытаясь сплюнуть жидкость, что переполняет легкие.

— Кира! Открой глаза! Дыши, малышка! Ну же!

Его голос звучит близко, прямо над моим лицом. Он кричит так требовательно, что я не могу его не услышать. Тело вздрагивает, и глаза, будто сами собой открываются. Сперва все мутно, приходится несколько раз сморгнуть пленку, через которую я ничего не вижу. И только после замечаю, что надо мной нависает Рома.

— Кира? Ты слышишь меня? — повторяет он, пока я разглядываю его бледное лицо, мокрые волосы, и толстовку, прилипшую к телу. Глаза его широко раскрыты, в них так открыто читается страх и бешеная решимость, что подобные эмоции мне кажется, невозможно подделать. Капли воды стекают с его ресниц мне на щёки.

— Слышу, — сипло отвечаю, и он резко тянет меня к себе, захлестывая в кольцо своих рук. Крепко. Его объятия такие крепкие. Теплые. Живые. Я точно больше не тону. Это не сон, а реальность. Его сердце отдается эхом в моих ушах, оно такое гулкое, что звучит, кажется также ритмично, как и мое собственное.

— Слава богу,— шепчет он, то ли себя, то меня утешая.

А я… вместо того, чтобы выдохнуть и успокоиться, кое-как его отталкиваю и задаю вопрос, который после рассказов Вики, напрашивается сам собой.

— Что ты… тут делаешь? — меня обдает мелкая дрожь, к горлу подступает все еще приступ кашля.

— Заходил к тренеру по плаванию, справку отдать и увидел, как ты тонешь, — ответил ни секунды ни мешкая, Безруков. И я… даже не знаю почему, захотела снова поверить ему. Можно обманывать словами, но глазами нет. А я видела его глаза, в них не было фальши, только искренний испуг. Он, правда, за меня переживал… Я так хочу в это верить.

— Я… мне холодно, — бормочу, решив, что надо разрядить эту атмосферу, а еще меня реально потряхивает. То ли дело в холоде, то ли в стрессе, а может оба варианта. Мне бы переодеться, только вот незадача — у меня нет сухих вещей. В чем мне прикажете возвращаться домой? В полотенце? Вот же… Уверена, это делают те самые люди, которые стащили мои вещи из раздевалки. Уроды! Сволочи! Узнай я, кто это творит, схватила бы за волосы и скинула в этот проклятый бассейн.

— Черт, поднимайся, давай, — Рома перебивает поток моих мыслей, подорвавшись на ноги. Затем и мне помогает. Он крепко держит меня за руку, и мне бы оттолкнуть его, но колени трясутся, так что я принимаю помощь. И снова слова Вики ударяют по ребрам, как напоминание, что из девочек создавали жертв. Что Рома всегда оказывался тем, кто потом был добрым самаритянином. А что если меня специально толкнули, чтобы он спас?

Нет… не хочу в это верить.

— Спасибо, я и сама могу, — шепчу, и все-таки одергиваю руку. Не нужно показывать слабость, я не такая… Я не готова склонять голову ради помощи.

— Ты дрожишь, — напоминает Рома.

— Ну и что? Никогда дрожащих девочек не видел? Я справлюсь сама! — рычу на него, хотя где-то на задворках разума понимаю, что поступаю неправильно. Он помог мне, а я тут огрызаюсь, злюсь, и все свое негодование сливаю на человека, который не дал мне утонуть.

Безруков правда больше не спорит, открывает передо мной сперва дверь из бассейна, затем в раздевалку заводит. Сам не заходит, и не прощается даже. Просто уходит, не сказав ни слова. Я оглядываюсь, не зная, как и реагировать. Радоваться? Злиться? Негодовать? На самом деле, ни одно из этих состояний мне сейчас не присуще. Я… я все еще будто продолжаю тонуть, и слышать шум в ушах. Будто вода до сих пор во мне, в моих легких, и тянет меня на дно.

Пальцы трясутся, когда я пытаюсь расстегнуть пуговицы на рубашке. Мне приходится потратить почти пять минут, чтобы стянуть с себя мокрые вещи, и озадаченно привалиться спиной к холодной стене. Нужно придумать, где взять одежду и в чем пойти домой. Кто-то бы сказал, позвонить друзьями, но у меня здесь нет друзей. У меня нет родителей считай… Я настолько привыкла к этому состоянию, что не рассматриваю других вариантов. Поэтому когда дверь снова распахивается, и на пороге вырастает Рома, увидев меня в одном белье, я ошарашено гляжу на него. Признаюсь, не ожидала, что он вернется.

Замечаю, как дергается кадык у него, видимо сглотнул, и только после до меня доходит, что я выгляжу слишком… открыто перед ним. Ноги сами отправляют меня за стеночку, небольшую перегородку внутри раздевалки. Сердце оглушает, как и шаги Безрукова.

— Спятил? — рычу на него, а он и не злится. Протягивает мне вещи. Сухие. Женские. Абсолютно новые с этикетками. — Что это?

— Форма, — поясняет спокойно. — В школе всегда есть запасные комплекты. Немного, на разные случаи. Бери.

Он не входит за перегородку, так что я могу видеть только его руку и форму.

— У меня… нет денег ее оплатить, — слова слетают быстрее, чем я успеваю поругать себя за них. Как же стыдно говорить такому как он, о том, что мой кошелек понуро вздыхает от отсутствия в нем налички. Да и кошельку лет прилично. Потрёпанный. Старенький. Как почти вся моя жизнь.

— Не парься, просто бери.

— Нет, я не…

— Ты что собралась задницей светить по улице? Мало было того мужика, который гнался за тобой? Хочешь еще? — Рома повышает голос, и теперь я отчетливо понимаю, что он раздражен. И отказов он не примет. Наверное, мне и не стоит отказываться. В конце концов, в его словах логики больше, чем в моей гордости.

— Зачем ты это делаешь? — к глазам подступают слезы, губы дрожат, и я впервые радуюсь этой стенке, что Рома не видит меня такой. Развалюхой. Той, кто почти сломался.

— Переодевайся уже, потом поговорим, — отрезает он совсем по-взрослому. Словно понимает, что я на грани и надо как-то это прекратить. Что ж, я снова принимаю правила Безрукова, и беру одежду. Удаляюсь в душевую, закрываю на щеколду и раздеваюсь. Надо высушить белье, хоть как-то. Оно поддается не очень хорошо, остается все равно немного влажным, особенно лиф, но это лучше, чем совсем мокрое. И только после я надеваю новую форму.

Выхожу в раздевалку, приглаживая невидимые складки, и останавливаюсь.

— Не ушел? — спрашиваю тихо.

— Было бы совсем не по-мужски свалить, согласись? — подмигивает мне, и даже улыбается. Ямочки свои милые показывает, озорной блеск в глазах. И я волей-неволей вижу то, что не должна. Красивого парня напротив. Отмечаю, какой он высокий и широкоплечий. Как на его руках выступают венки. Как чувственно очерчены линии губ и какой суровый у него может быть взгляд, когда Роме что-то не нравится.

Он поднимется со скамьи, а я наоборот отворачиваюсь. Не хочу, чтобы он заметил, что я успела все-таки поплакать, пока была в душевой. Что глаза у меня могут быть красными. Так что открываю скорее рюкзак, который висит на крючке, лишь бы занять чем-то себя, копошусь там, а у самой руки трясутся. Черт, да как же унять эту проклятую дрожь? Как снова стать сильной?

— Холодно тут, — зачем-то произношу вслух, на всякий случай, оправдываясь за свое состояние.

И Рома видимо ловит в моих словах какой-то призыв к действую. Я даже банально среагировать не успеваю, как его руки уже обхватывают меня со спины. Он прижимается ко мне всем телом — грудью к моей спине, плотно обнимая меня за талию. На нём уже не мокрая толстовка, в которой он был до этого, а сухая футболка и спортивки. Удивительное дело, как дрожь в моменте отступает. Словно ей не позволено быть рядом с Безруковым, словно она его боится. Вот же… Рядом с ним мне… как бы не хотелось отрицать, действительно не просто теплее, а спокойнее, безопаснее.

Он наклоняется ближе, и все мои рецепторы бьют пожарную тревогу. Они требуют взять волю в кулак и оттолкнуть парня. Он же нагло пользуется моей секундной слабостью и

шепчет мне на ухо, почти касаясь его губами:

— А так? Теплее?

И надо же, как назло дверь в раздевалку именно в такой вот компрометирующей позе с шумом распахивается.

__

Дорогие читатели! Буду рада вас видеть также в этой книге:

Хочу лишь тебя

Читать:





— Что ты тут делаешь, Роберт?

— К тебе приехал.

— Уходи, видеть тебя не хочу.

— А я хочу: и любить, и целовать, и обнимать.

— Ты ничего не перепутал? Не заболел?

— Еще как заболел! Причем серьезно. Еще в школе. И моя болезнь — ты. Так что хочешь или нет, Лера, ты будешь моей. И это не обсуждается!



Когда мне изменил парень, и решил, что я обязана его простить, в нашу группу пришел новенький. Бунтарь. Чертов засранец, который не принимает отказов. И человек, с которым мы когда-то давно были друзьями. Но теперь я его ненавижу, хочу, чтобы он держался от меня подальше. А ему, видите ли, подавай меня. Да только это мы еще посмотрим. Я и изменника проучу и поклонника гулять отправлю!

Читать:





Визуал


Дорогие! Вчера так старалась сделать визуал к главе, хотелось ее немного оживить. А выложить его в итоге в саму главу и забыла. Так что залью отдельным файликом пока, потом перенесу.) Надеюсь, получилось неплохо.

Кстати, я всегда очень рада видеть вас в своих соцсетиях.

Канал в телеге: Ники Сью - Любовь на страницах книг

В вк тоже есть канал, где удобно оставить комменатрии: Ники Сью - Молодежные романы о любви





Глава 24


— Ой, — пищит синеволосая Аня, подруга Вики, переминаясь с ноги на ногу. Она хлопает глазами, вглядываясь в нас, и тут-то до меня доходит, что мы до сих пор стоим с Ромой в обнимку. Стоим против моей воли, подчеркиваю. Потому что согласия себя обнимать я ему не давала.

Опомнившись, вырываюсь из объятий Безрукова, поправляю одежду и ищу в голове варианты, что же сказать Ане. Как объясниться. Ведь… она точно не то подумает, а я не хочу этих ненужных разговоров, сплетен, очередную фразу Вики: “Ну я же говорила, что Рома добьется тебя любой ценой, даже такой жестокой”.

— Посмотрела? — Безруков опережает меня, далеко не вежливым тоном. — Теперь закрой дверь с другой стороны.

— А, простите, — лепечет она и послушно убегает, оставив нас вдвоем.

— Зачем ты грубишь ей? — спрашиваю я, повернувшись.

— Потому что уроки кончились, — звучит двояко фраза, смысл которой я не улавливаю. — Стучаться надо.

— Это женская раздевалка, и девочки могут заходить сюда спокойно без стука.

— Может, прогуляемся? — резко меняет он тему. Настолько, что я не сразу переключаюсь и осознаю, что Рома меня… типа, на свидание зовет? После того, как я чуть не утонула, он решает романтик устроить? Господи, этот парень вообще адекватный? Да у меня руки трясутся, ноги, горло побаливает от кашля. Единственное, о чем я мечтаю, это спрятаться под одеялом и уснуть. Ничего и никого не видеть. И больше вообще никогда порог этой проклятой школы не переступать.

— У меня работа, — отрезаю бескомпромиссно и подхватываю рюкзак. Дергаю ручку двери, и стремительно выхожу в коридор, пока сердце в груди один за другим совершает обороты. Оно все еще на взводе, и не только от бассейна, но и от теплых объятий, которые я, будем честны, позволила.

— Кира, постой, — Рома ожидаемо догоняет. Хватает меня за руку, заставляя притормозить. Наверное, я впервые замечаю, что цвет глаз у него глубокого кофейного оттенка. — Можно же отменить работу.

— Нет, Рома, отменить работу нельзя.

— Хорошо, а передвинуть? На час или полтора.

— И передвинуть нельзя. Зачем я вообще должна это делать? Чтобы погулять с тобой? А если я не хочу гулять? Если у меня ни малейшего желания нет веселиться после того, как я… — обрываю себя, заставив заткнуться. Этот человек мне никто, и открывать ему свою душу, где раны от каждого издевательства в школе до сих пор саднят, не имеет смысла.

— Понял, — наконец, Рома отпускает меня, склонив голову. Он о чем-то думает, а я уже ухожу. Оставляю его позади, дергаю ручку входной двери и выбегаю на улицу. Прохладный ветер задувает под одежду, заставляя меня поежиться. Когда погода успела снова перемениться? Уже вон и тучки собираются, кажется, под вечер пойдет дождь, а у меня нет зонтика. Очередная неудача по мою душу. Когда они закончатся? Предел моей стойкости так-то не железный…

Я уже пересекаю двор с полным раздрайом в груди от произошедшего, как Рома снова догоняет. Запросто стягивает с моих плеч рюкзак, закидывая на свое плечо, и теперь шагает рядом, подставляя лицо едва заметным, пробивающимся лучам солнца. Их слишком мало, но они будто направлены на него, как на человека, родившегося под правильной звездой, в отличие от меня.

— Я же сказала, что не пойду с тобой гулять.

— А я и не зову гулять.

Торможу, протягиваю руку, чтобы вернуть свою вещь обратно.

— Отдай, пожалуйста.

— Зачем? — на его губах играет улыбка, слишком очаровательная, которая и на меня действует вполне серьезно. Заставляет сглотнуть, на секунду отвести взгляд, и мысленно напомнить себе, что у крутого парня на мой счет далеко не крутые намерения. Я — игрушка для таких как он. И превращаться в лужицу от доброты не нужно.

— Мне на работу надо, забыл?

— Я с тобой пойду.

— Ты? — выгибаю бровь, удивляясь его ответу. И тут же цепляюсь за это, как за возможность отвязаться от Безрукова. Хочет идти со мной, пожалуйста, сейчас я предложу ему вариант, от которого он не просто откажется, а сразу же сбежит.

— Ну да.

— Хорошо, — киваю. — Тогда ты… бесплатно будешь помогать мне. Раз уж так жаждешь провести со мной время, то проводи. Но на работе нужно работать.

На секунду, может, больше, он явно озадачивается. И мне уже кажется — план сработал, как вдруг Рома выдает убийственное:

— Ладно, поработаю.

Вот же! Он серьезно? Согласился? Этот мальчик, привыкший к роскоши и рассекать с личным водителем, решил идти на работу? Со мной? Остановите планету, мне точно пора сойти.

— Уверен? Я, знаешь ли, не по подиуму хожу. Я посуду мою в резиновых перчатках, столы протираю, подметаю. Тебе придется быть… третьим сортом. Это тебе не с ложки есть трюфельные пирожные.

— То есть ты думаешь, что меня пугает мыть посуду? — ощущение такое, что я не просто не оттолкнула его, а как будто на слабо взяла. И теперь для него вопрос чести и гордости доказать обратное. Блин, Кира! Вот же язык твой — враг! Надо было как-то иначе завернуть фразу, я же другого хотела. Чтобы он оставил меня в покое, а не до самого вечера отирался рядом с раковиной, поглядывая, как я тряпкой вытираю тарелки.

— Я имею в виду, что это нелегкий труд.

— Хорошо, я же сказал. Пошли!

— Пошли? — переспрашиваю неуверенно. И как мне его, прикажете, на работе представить? Сказать, что бесплатная рабсила подъехала? Черт…

— Да, ты же спешишь. Не хорошо опаздывать.

А дальше он обходит меня, продолжая также нести два наших рюкзака, и направляется прямо по тропинке. Мне ничего не остается кроме, как догнать его и принять эту игру, в которой я, кажется, заведомо проиграла.

— Нам на остановку, — сообщаю коротко.

— Окей, — снова соглашается он, какой податливый, вы посмотрите...

Доходим до нее мы довольно быстро, да и автобус нужный подъезжает прямо сразу. Двери открываются, и я замечаю, что внутри полно людей. Когда есть время, стараюсь подождать более пустой, но сейчас реально времени в обрез. Носом воротить не приходится.

Протискиваюсь первой, цепляясь за поручень над головой. Рома, ясное дело, идет за мной. Я чувствую, как он на секунду замирает на ступеньке, будто впервые видит подобную картинку. Не удивлюсь, если он реально никогда и не ездил на общественном транспорте. Вон как морщится, когда чья-то сумка задевает его случайно, как брезгливо поджимает губы, когда рядом кто-то громко чихает, не прикрывая рот. Я даже замечаю, что плечи его напрягаются, когда автобус резко трогается, и одна женщина почти валится на Безрукова. Глаза его в этот момент так округляются, что у меня невольно вырывается смешок.

— Простите, — шепчет пассажирка, усаживаясь на последнее свободное место.

Нам же ничего не остается, кроме как стоять в центре. Да и не одни мы стоим, рядом со мной какой-то дядька, со стороны Ромы — тучная тетка. Нас зажимают, словно селедок.

— Обязательно было ехать на… этом? — шепчет мне на ухо, когда автобус в очередной раз дергается, и все пассажиры синхронно качаются вперёд. В голосе Ромы так и читается чистое непонимание происходящего. — Могли бы поехать на моей тачке, я без водителя сегодня. Ну или, на худой конец, такси вызвать.

Я устало вздыхаю: Рома действительно не понимает. Для него это не норма жизни, а какой-то неприятный аттракцион, в который его неожиданно затащили.

— Обязательно, — отвечаю тихо. — Не у всех есть личный водитель, Ром. И не у всех есть деньги на такси разъезжать.

— Но у тебя есть я, — звучит так для меня непривычно, что аж слух режет. Давно такого никто не говорил в мой адрес. В том числе и папа. Я отвыкла, что у меня может быть кто-то, кроме меня самой.

— Хочешь провести со мной время, терпи. А нет, выходи на следующей остановке, — грублю в ответ, стараясь заставить себя не цепляться за то хорошее, что Рома пытается мне показать. Может быть, это пыль в глаза, может, он так рисует свою роль идеального парня, в которого я должна влюбиться. Но до тех пор, пока я не узнаю правду про травлю, не стоит терять бдительность.

— Терплю, — бурчит он, отвернувшись.

На следующей остановке двери открываются, и в салон вваливается новый поток людей. Среди них — высокий мужик лет сорока, в потрёпанной кожаной куртке, от которого за версту несет перегаром. Он сразу протискивается ближе, грубо толкаясь в салоне, и встаёт прямо рядом со мной, почти прижимаясь. Да что же за напасть такая, я счастливчик года, не иначе. Этот товарищ еще и типа случайно касается рукой моего бедра, когда автобус снова трогается. Со мной подобное, конечно, не первый раз, так что я уже особо не удивляюсь, хотя ощущение не из приятных.

Конечно, я сразу же пытаюсь отдалиться. Хоть на шаг, только бы от него подальше, но места нет. От слова совсем. И в этот момент Рома резко начинает двигаться, заставив меня недоумевающе смотреть. Что он делает? А главное – зачем?

Безруков же наглейшим образом протискивается вперед так, что теперь я стою ближе к окну, а он полностью закрывает меня от этого мужика. Не самое удобное положение для него, надо сказать. Но таким образом он закрывает своей спиной меня. Рукой упирается в поручень так, что между мной и тем дядькой появляется стена из его тела.

При этом мне ни слова не говорит о том, что ему самому некомфортно, и то, что запашок от мужика ему не нравится. Он молчит. Молчу и я. Только чувствую больше, чем должна. Например, как сердце быстрее забилось. Как губ пытается коснуться робкая улыбка, которую я упорно сдерживаю.

Я не должна ничего чувствовать к Роме.

Не должна.

У него банально рефлекс сработал, убеждаю себя. Он ведёт себя как настоящий собственник. Как парень, который привык, что всё вокруг него — его территория. И я отношусь в категории вещей, которые находятся на его территории, которые он… охраняет. Глупое слово. Совсем неуместное, но другое на ум не приходит.

Я очередная девчонка, которую ему хочется добиться, как трофей.

Но мотыльки в животе упорно предают меня…

В груди уже разливается странное, тёплое, почти болезненное чувство. Не страх. Не раздражение. Что-то другое. Что-то, от чего щёки теплеют, а дыхание сбивается.

Боковым зрением я поглядываю на Рому. На то, как напрягаются его мышцы, как меняется выражение лица, будто он готов в любой момент растолкать весь этот автобус, если кто-то ещё раз попробует ко мне приблизиться.

И в этот момент я отчетливо понимаю, что не могу себя обманывать.

Есть такие вещи, которым людям, вроде меня, сложно сопротивляться. И название им “забота”. А я так давно не чувствовала этой самой заботы…

__

Дорогие читатели! Сегодня на мою школьную лавстори скидка 35% (роман завершен)

Ты и Я - Сводные

Читать тут:





Что может быть хуже, чем менять школу и город в 11 классе? Верно, хуже может быть только сводный брат с просто невыносимо-адским характером. Кажется, он готов на все, лишь бы сломать мне жизнь. Да и папочка его, далеко не Божий одуванчик. Только вот выбора у меня особо нет. Поэтому придется стиснуть зубы, и принять реальность со всеми ее вытекающими.





Глава 25


В кофейне сегодня шумно, народу не сказать, что много, но один столик занимает приличное место. Я тут же скольжу взглядом по его обывателям — там толпа девушек, несколько молодых, может, лет восемнадцать, несколько старше, ближе к двадцати двум, и одна прямо взросло выглядит, к тридцатнику. Хотя, возможно, это дело в макияже. Именно эта компания и создает шум: они громко болтают, смеются, что-то активно обсуждая. Остальные на их фоне просто меркнут. Вообще-то раньше я их не видела, то ли залетные, то ли какие-то новенькие. В многоэтажке этого района частенько заселяются студенты.

— Подожди меня тут, — прошу Рому, заметив шефа. Дядя Саша возится возле подсобки, в руках у него какие-то бумажки, вид при этом задумчивый. Я пытаюсь считать его настроение, и понять, может, отправить Безрукова домой? Может, меня сейчас вообще огреют нелестными словами и скажут, что уволена? Почему-то подходить неловко с просьбой, но я себя утешаю тем, что от бесплатной помощи никто не отказывается.

— Дядь Саш, здрасти, — приветливо улыбаюсь, сжав лямку рюкзака.

— Опаздываем, — бурчит он, оглянувшись.

— Простите, в школе… дежурить заставили. Я… дядь Саш, со мной друг пришел. Он… мне немного проспорил и хочет помочь. Абсолютно бесплатно. Абсолютно любое дело, которое вы ему поручите.

Несколько секунд шеф молчит, только в зал нет-нет поглядывает. Ну и на Рому, которого я пальцем показываю ему в ожидании вердикта. Где-то даже думаю, что если дядя Саша скажет нет, то я со спокойной душой отправлю Безрукова гулять и выдохну.

— Бесплатная помощь? Ну… почему бы и нет. Тем более эти девки одно заказывают что-то. У них, кажись, день рождения. Так что без проблем, только если разобьет что-то, с твоей зарплаты спишу, — предупреждает шеф.

Я облегченно выдыхаю, хотя нет, не особо-то и облегченно. Где-то внутри еще теплилась надежда, что получится избавиться от Ромы, теперь-то никак не отказаться. Так что, собравшись с духом, иду прямиком к нему, а он уже вовсю разговаривает с Маринкой. Ну ты глянь, прямо везде свой парень в доску. И улыбается ей, а она вся уже размякла перед ним. Мне бы так в коллектив вписываться.

— Пошли, Ромео, — слегка толкаю его в спину, чтобы заходил за барную стойку.

— Вы сегодня вместе будете? И… дядя Саша одобрил? — заговорщически шепчет Маринка. Вот она — падкая душа на богатых и красивых мальчиков.

— Одобрил, не переживай. Я послежу за ним.

Подхватываю фартук из коробки, что лежит под барной стойкой, у нас там их два, один запасной. Перчатки резиновые тоже беру и с этим боевым комплектом подхожу к Роме. Протягиваю ему, а он так смотрит красноречиво сперва на меня, затем его взгляд медленно опускается на содержимое в моих руках.

— Что это?

— Униформа, давай, пошустрее, — киваю ему на фартук.

Несколько секунд он мнется, чешет затылок, потом вздыхает обреченно, и берет форму. Повязывает черный фартук на бедра, который красиво гармонирует с его футболкой. Настолько, что я отчего-то заглядываюсь на Рому, на то, как он запросто принимает мои условия и ничего его при этом не смущает.

— Ну как? Мне идет? — улыбка касается его губ, и я не могу соврать, киваю, ведь ему реально идет.

— Вау, красавчик, — подмигивает Маринка.

— Какие задания, шеф? — спрашивает Безруков, натягивая на руки перчатки. Я тоже переодеваюсь и мы с ним пристраиваемся у раковины. Вдвоем тут не очень удобно, места мало, тесновато, но что поделать.

— Ты мой, а я натирать буду, — командую и вручаю ему губку с моющим.

— Понял, — кивает он, разглядывая гору посуды, которую нам предстоит помыть. Затем наливает на губку средство, и я едва не ахаю, сколько он льет химии.

— Погоди, куда ты так? Много же. Хватит пары капель.

— А, да? Ну ладно. Налить заново?

— Нет, нет! — торможу его, пораженная тем, что Рома настолько ноль в мытье посуды. Потом вспоминаю, он же из богатой семьи. Наверное, никогда к раковине и не подходил. Для него происходящее вообще может быть игра, развлечение, а мне потом дядя Саша устроит за такое расточительство. — Просто бери и каждую тарелку сперва натирай, затем откладывай. И так штук десять, затем смоешь водой, и я буду натирать.

— Слушаюсь и повинуюсь, моя ненаглядная, — отвечает он, теперь уже совсем шутливо. И принимается за дело без высокомерия и кривляния. Наоборот, с энтузиазмом натирает тарелки мыльным средством, еще и в такт музыки двигает бедрами, плечами, кивает головой. Ему точно весело, наверное, даже веселее, чем на учебе. И я ловлю себя на том, что совсем не знаю этого парня. Может, мне стоит поговорить с ним? Спросить про ту девушку, о которой поведала Вика, рассказать, что из-за него у меня куча проблем. Или… все это ему не нужно? Или все это вообще его план? Ох, как же сложно… Особенно после слов Ланской. Лучше бы она вообще молчала.

— Давно ты тут работаешь? — перебивает он поток моих мыслей.

— Ну… относительно, — уклончиво отвечаю. — А ты… когда-нибудь работал?

— Нет, — запросто делится Безруков со мной, передавая уже чистые тарелки. Я начинаю их протирать полотенцем и откладывать на полку. Будь дядя Саша чуть менее жадным, мы могли бы иметь посудомоечную машинку. Но он жмет денег.

— Понятно, — сухо отвечаю, не зная, как продолжить разговор.

— Куда хочешь поступать? — не замолкает Рома. У него так легко выходит говорить со мной, спрашивать все это, тогда как я прокручиваю каждое предложение, не зная, уместно ли задавать что-то.

— На журфак. Хочу писать статьи, ездить по городам, рассказывать миру новости.

— Круто, — кивает он, поддержав меня. — А к нам пришла зачем? Ну я имею в виду гимназию. Мне кажется, тебе тяжело у нас.

Мы переглядываемся, и я притупляю взгляд, сконцентрировавшись на тарелке. Мне не просто тяжело, мне невыносимо. Хочется крикнуть об этом как можно громче, но я понимаю, что в этом крике мало толку.

— За знаниями. Шанс поступить от вас в престижный вуз был выше, чем из моей школы. Это плохо? — последняя фраза выходит немного в штыки.

— Наоборот, хоть кто-то школу использует по назначению. Я вот никогда лично не задумывался, что у нас сильные преподы. А теперь ты сказала, и… Наверное, они реально молодцы.

— А ты, куда хочешь поступить? — осторожно перехожу черту. Мы не сможем стать друзьями, слишком разные у нас миры. Но спросить ведь не будет лишним, верно?

— Не знаю, — пожимает он плечами, сохраняя полное равнодушие. — Куда-то на экономический, полагаю. Мне плевать в целом. Мать расписала мою жизнь по полочкам. Учеба в школе, учеба в универе, фирма отца.

— А сам бы… ты что хотел? Ну чем хотел бы заниматься? Тебе что-то нравится очень?

Рома выключает воду, передав мне последнюю тарелку. Он поворачивается ко мне всем корпусом, наклоняется немного вперед и замирает, когда между нашими носами остаются считанные сантиметры. От столь внезапной близости, у меня к щекам почему-то тянется румянец, и пальцы слегка покалывают, словно по ним пустили электротоки.

— Ты, — выдает он и снова улыбается.

Отшатываюсь, отвожу взгляд, кусая губы. Мне надо собраться, а тут сердце будь оно неладно, словно клубок ниток, скатилось к ногам и убегает слишком стремительно прочь. Вот же глупое… Это же всего лишь фраза. Обычная. Какими всех девчонок парни клеят. Ничего в ней такого волшебного нет. Уверена, Безруков каждой второй говорил ее. Чего ж я выловила ее в моменте? Чего заострила внимание? Нет, нет, нельзя. Ни в коем случае.

— Это временное явление, — кое-как нахожусь, что ответить.

— Ром, — кричит Маринка. — Отнеси за тот столик кофе, пожалуйста.

Он кивает ей, подхватывает поднос, но прежде, чем уйти, подходит ко мне сзади, и шепчет уже на ухо томным, игривым тоном.

— Может быть, — делает паузу. — А может, ты станешь любовью всей мой жизни. Пока не попробуешь, не узнаешь.

___

Дорогие читатели! Хочу поделиться с вами замечательной новостью! Один из моих первых романов "Зажги мое сердце", который вышел на бумаге получил красивое переиздание и оно уже доступно в предзаказе в Читай Городе и Озоне.





Глава 26*


— Кира, Кира, — зовет меня Маринка, выводя из ступора. Я настолько поражена словами Ромы, что мне приходится сделать парочку вдохов, чтобы прийти в себя. Нет, он мне не нравится, и бабочки в животе не должны пробуждаться от его близости. Однако все слишком сложно. И чем больше Рома проявляет заботу по отношению ко мне, тем сложнее мне противиться глупостям, что настойчиво лезут в голову.

— Чем-то помочь? — спрашиваю, подходя к Маринке. Она же кладет мне руки на плечи и поворачивает в сторону зала.

— Глянь, твоего Ромео уведут, как нефиг делать, — шепчет коллега. Картинка открывается реально, мягко скажем, неприятная. Ведь только что Безруков мне говорил всякие ванильные дурости, а теперь вон — улыбается девушкам за тем столиком, кивает им, внимательно слушая. Нет, в целом, он ничего особо не делает, просто проявляет банальную вежливость. Клиентки рады этому и, кажется, готовы заказать что-то еще, платить больше, лишь бы Рома подольше стоял рядом с ними.

— Это всего лишь работа, — отнекиваюсь я, хотя у самой в груди противно саднит.

— Уверена, работай он на постоянке, у нас бы и выручка выросла.

— Тебе кажется, — бурчу я.

— Поверь, мне не кажется, — хихикает Маринка.

И если сперва я еще уверена, что она ошибается, то чем дальше, тем больше в этом сомневаюсь. Девушки заказывают что-то через каждые пять-десять минут. Они успевают выбрать пол меню напитков, ни один из которых особо не пьют. И это меня уже открыто начинает раздражать. В один из таких заказов я хватаю поднос прямо у Безрукова из рук и направляюсь к ним сама. Ну, правда, сколько можно.

— Ваш заказ, — произношу с максимальной легкостью и улыбкой, ставя на стол напитки. Девушки переглядываются, открыто кривятся, а одна так и вовсе небрежно отодвигает стакан пальцем, словно увидела в нем таракана.

— Мы не заказывали, — произносит она.

— Как это? — озадачиваюсь я и поглядываю на Рому. Может, он перепутал чего? Хотя заявки у нас принимает Маринка, так что косяк, вероятно, ее. Или дело вообще не в этом?

— Он выглядит… не очень, — продолжает отнекиваться от напитка блондинка. — Я не буду пить.

— Простите, — ошеломленная ее поведением, я теряю дар речи и не знаю, как реагировать. — Но вы даже не попробовали. Я могу, конечно, попросить, чтобы переделали, однако мне нужно знать, что именно не так.

— Все не так, — раздражается девушка.

Ситуация уже накаляется, потому что и подружки ее откровенно шумно вздыхают, раздражаются и принимать поднос, который я принесла, не хотят. За свой опыт, с подобным поведением я никогда не сталкивалась и растерянно топчусь у стола. Может, нужно позвать дядю Сашу? А может, Маринку? Они же заплатили за все уже? Точно, у нас оплата сразу. Господи, я настолько поражаюсь ситуацией, что меня начинает потряхивать.

— Позвольте, я поухаживаю за вами, — Рома появляется максимально неожиданно. Я еще не успела расставить напитки к каждой, они так и стоят на подносе, так что эту работу он у меня забирает. Умело подносит к клиенткам их выбор и успевает при этом сказать что-то хорошее как про напиток, так и про саму заказчицу. Столик вмиг, как настоящий цветок, распускается, и хмурое настроение улетучивается, словно его ветром сдувает.

Мне ничего не остается, кроме как развернуться и тихонько фыркнуть. То есть реально дело было в Роме? Им хотелось его внимания, и из моих рук они не хотели ничего принимать? Господи, какой же бред. Детский сад. Больные, ей богу. И Безруков тоже хорош! Так стелет, так стелет. Прямо как мне в уши соловьем поет. Полагаю, именно таким образом он и завоевывал всех своих предыдущих подружек. Где-то подмигнет, где-то красным словцом стрельнет, и все — девушки уже в лужицу превращаются.

Пожалуй, Ланская права… Мне стоит быть осторожнее. Не позволять обаянию красивого парня отключить мои мозги.

Когда я возвращаюсь к раковине, то хватаю перчатки и начинаю с остервенением намывать новую порцию посуды. Эмоции во мне кипят, и как их остановить, одному богу известно. Причину их мне понятно сложно, а может, я тупо отказываюсь это делать.

— Не ревнуй, волчица, — мужской шепот, что звучит прямо над ухом, заставляет табун мурашек разбегаться по коже. Вот же! Что за нелогичное поведение у моего организма? Я резко выпрямляюсь, едва не роняя мокрую тарелку обратно в раковину. А все потому, что Рома стоит слишком близко. И смотрит так красноречиво, будто у нас с ним давно отношения, и он уже привык, что я нет-нет его ревную.

— Размечтался. Делать мне больше нечего, — склоняю голову и подхватываю губку.

— Мне перестать им улыбаться? — спрашивает он, нагло пристроившись за моей спиной и оперившись ладонями по обе стороны от меня. Я — в кольце. В полном капкане. В ловушке, называйте, как хотите. Безруков где-то на подсознательном уровне уже там все для себя решил, и мое мнение его как будто бы и не интересует.

— Может, перестанешь ко мне липнуть?

— Не получится, — запросто отвечает он, отстранившись. — Не хочу.

— Во мне нет ничего особенного, — клевещу сама на себя. Хотя… кто знает, что во мне есть, а чего нет.

— Во мне тоже, значит, неособенные люди притягиваются. Слышала такую поговорку?

— Иди уже, — толкаю осторожно его. — Ублажи своих девочек.

В ответ Рома открыто смеется, тихо, но при этом заразительно. Мое недовольство от него такого отступает на второй план, и я невольно ловлю себя на том, что злость растворяется. Даже не знаю, почему. Магия какая-то.

А еще магия в том, что Безруков не уходит ни через час, ни через два. Он работает со мной до самого окончания моей смены, продолжая оставаться дежурно-вежливым и обходительным. Этот золотой парень никому не хамит, даже когда нам попадается вредный старик, и просит несколько раз перезаварить ему чай.

— Вот же придурок, — гневается Маринка, которой и приходится заниматься этими переделками.

— Да ладно тебе, это же всего лишь дедушка. Наверное, жизнь у него не сахар, поэтому и бубнит. Придумал! Пробей-ка мне вот этот чизкейк, он же свежий.

Маринка кивает и пробивает пирожное. А потом в шоке смотрит, как Рома отдает сладость деду вместе с чаем. Я не знаю, что он говорит незнакомцу, но тот меняется в лице и больше не придирается. Уплетает себе мирно десерт, и в окно поглядывает.

— Ну красавчик, ни дать, ни взять. Тебе повезло, Кир. Я бы за такого и душу отдала, не только руку с сердцем.

— Мне не повезло, — лепечу я. — Он мне так-то вообще никто. Мы… даже не друзья.

— Ага, не друзья. Поэтому парень тут из кожи вон лезет.

Молчу. Нечего ответить. Ведь Маринка права. Старается он отменно. И мне стоит быть благодарной, хотя бы за то, что он не кошмарит меня, как остальные ребята в школе, а вон — на работе моей всем пытается угодить.

Когда смена заканчивается, дядя Саша даже предлагает Безрукову прийти еще, в следующий раз, конечно, за оплату. Рома не отказывает, любезно отвечает, что подумает и покидает кофейню, а я вместе с ним. Мы выходим на улицу, ощутив, как прохладный ветер щекочет руки и лицо. Кажется, пора начинать брать с собой куртку.

— Мне пора, — показываю на самокаты через дорогу. — Я на них домой доезжаю. А ты… на такси поедешь?

— Нет, я провожу тебя.

— В смысле? Зачем?

— Ну а зачем мальчики девочек провожают? Вдруг тебя кто-то похитит? — отшучивается он, щелкнув пальцем мне по носу. Я не понимаю, когда мы успели стать настолько контактными, если до этого не общались почти. Где я упустила этот момент? И почему от близости Ромы к щекам льнет кровь?

— Кто похитит? НЛО?

— Да даже если и они, быть девушкой зеленых человечков такое себе.

— Серьёзно, Рома, не надо. Я каждый день так домой добираюсь. Самокат, десять минут — и я на месте. Ничего со мной не случится.

Он качает головой, засовывая руки в карманы.

— Не спорь, просто не спорь.

Вздыхаю, но не спорю. Сил нет. Я просто хочу уже домой, и поесть. Черт! Мы же столько времени отработали и не съели ни крошки. Даже воды не пили. Мне снова делается неловко, только теперь из-за нового повода. Мне кажется, что я обязана как-то отблагодарить Рому. Маринка права, не каждый будет заниматься благотворительность, еще и голодом себя морить. Ладно, что-нибудь придумаю.

А пока перехожу через дорогу и беру самокат. Рома тоже берет. Пару минут, и мы уже едем по дороге в сторону моего дома. Вечерний ветер треплет волосы, проникает под одежду и у меня начинают постукивать зубы. Так что я даже рада, что Рома молчит. Что-то мне подсказывает, узнай он, что я замерзла, предложил бы такси. А я от него бы точно отказалась и мы бы стали спорить.

Доезжаем довольно быстро, я впереди, Безруков чуть позади. Тормозим у магазинчика, где я обычно оставляю самокаты.

— Я сейчас, — бросаю ему и заглядываю в круглосуточный. Денег у меня немного, и я не уверена, что Роме понравится тот скудный выбор, который предлагает это заведение. Но по-другому я не могу. Иначе это будет совсем по-свински. Так что я покупаю в автомате два горячих чая и булочки с сосисками. Они у них неплохие, хоть и не пять звезд, к которым вероятно привык Рома, но довольно съедобные.

Расплатившись и немного согревшись, выхожу и протягиваю свою благодарность Безрукову.

— Что это? — озадаченно поглядывает на мое предложение.

— Ты ничего не ел и… сегодня много с чем помог мне. Я не привыкла оставаться в должниках. Так что… это искренне. Не уверена, что тебе понравится, но… спасибо большое за… все, — кое-как подбираю слова, почему-то переживая, не звучат ли они нелепо. Я вообще начинаю часто переживать рядом с ним.

— Окей, — кивает он вдруг и берет из моих рук карточный стаканчик с булочкой.

Мы медленно идем в сторону моего дома. Идем так, словно для нас это норма. Словно мы близки. Сегодня я уже который раз задумываюсь об этом. Присутствие Ромы перестало отталкивать, хотя вопросов все еще очень много. И, пожалуй, самый главный…

— Слушай, может, странно прозвучит, но… — начинаю я, нервно закусив губу. Стоит спросить об этом лоб, попробовать хотя бы.

— Спрашивай.

— Алина… бывшая новенькая в вашем классе. Ты… у вас с ней что-то было?

___





Дорогие читатели! Сегодня на мой завершенный роман скидка 30%

Зажги мое сердце

Читать тут:





Майя спасает незнакомца — и теряет всё: мечту о сцене, дружбу, будущее. Такова плата за человеческую жизнь. Вместо неё за границу уезжает лучшая подруга, родители не поддерживают, выпускные экзамены провалены. Девушка ставит крест на себе и после выпускного класса, начинает преподавать танцы в старом ДК.



Но однажды к ней приходит он — парень, в которого была влюблена её бывшая подруга.

— Я буду рядом, — твёрдо говорит он.

— Мне это не нужно, — отвечает Майя.

— Мне на это плевать, если честно.





Глава 27*


Рома делает глоток чая, но не глотает его, а будто кружит во рту, как бы оттягивая момент с ответом. И мне это не нравится, словно слова Ланской материализуются, и из воздуха, превращаются в материю. Где-то внутри я искренне хочу, чтобы Вика приврала. Не потому что испытываю к Роме симпатию, нет, просто… Он в последнее время видится мне слишком хорошим, а в хороших людях разочаровываться как-то больнее. Словно тебя с моста сталкивают и ты падаешь лицом в холодную речную воду.

— А что? — наконец, подает голос он. — Снова ревнуешь?

— Причем здесь ревность? — в этот раз я даже не смущаюсь, хотя и он особо не улыбается. Будто знает о чем я, знает, куда ведет мой вопрос. И с той тропы обратной дороги нет. — Просто слышала, что у вас с ней был роман и… она перевелась.

— Ну это нельзя назвать романом, — он отводит взгляд, вспоминает, что ли? А я настолько сжата, что у меня по телу легкая вибрация от напряжения проходит. Может, лучше бы он соврал? Ощущение, что правда меня ранит.

— Так значит, у вас что-то было?

— Она перевелась к нам… кажется в октябре, точно. Странный был перевод, в середине месяца. В прошлом году народ из оргкомитета уговорил дирека позволить провести вечеринку по случаю праздника тыкв. Мы потанцевали, поцеловались и…

— И?.. — мне хочется, скорее услышать вердикт, хотя я его боюсь. Рома делает шаг навстречу, затем неожиданно щелкает мне по носу пальцем. Теперь он снова, такой как прежде, улыбчивый и открытый. Флер загадочности испаряется в мгновение ока.

— И все.

— Как это? — срывается у меня быстрее, чем я успеваю осознать, что сказала это вслух.

— А ты расстроилась? — со смешком звучит.

— Нет, в смысле я не… Ну как бы… — слова смешиваются, и я толком не соображаю, что от нервов выдаю какой-то лепет. Надо собраться. Вдохнуть глубже. Добить правду-матку до конца. — Вот вы поцеловались и все? На свидания не ходили? А как же ее парень? Или… ты такое любишь? Ну типа когда третий лишний и все дела?

Боже, Кира! Что ты несешь? Какой третий лишний? Черт… отправьте меня кто-то домой, сейчас же. Это настолько унизительно, что мне за себя стыдно. И охота прикрыть руками лицо. Но я не прячусь, стойко смотрю в глаза Безрукова, в надежде, что он не станет крутить пальцем у виска и не пошлёт меня на три веселых буквы.

— Я уехал на соревнования по плаванию. Они проходили в Новосибе, и длились неделю. Ну как неделю, просто тренер еще нас на базу одну завез. Мы потусовались там, отдохнули. Так что неделю меня не было. А когда я вернулся, Алина уже перевелась в другую школу.

— Вот… как?

Я несколько раз прокручиваю в голове ответ Ромы. Выходит, у него реально что-то было с этой Алиной. В одном месте их версия с Викой пересекается. Он испытывал к ней романтический интерес и там, и там.

— А ты знал, что ее… травили? — спрашиваю в лоб.

Вместо ответа он проводит рукой по лицу, словно мои вопросы ему наскучили.

— К чему этот допрос? Давай честно, что тебя тревожит? Ты думаешь, что в школе вся эта дичь из-за меня происходит? Или что? Кира, я не Ванга, читать мысли не умею. Скажи, как есть? — его напор, и такая резка смена интонации меня немного обескураживают и выбивают уверенность, словно почву из-под ног. И вот я уже сглатываю, сжимаю крепче стакан в пальцах, и чувствую, как от волнения пульс неприятно долбит по вискам.

— Просто… — склонив голову, я разглядываю свои старенькие кеды. Потертые, далеко не белые, на ладан дышащие. Их бы выкинуть, а я до сих пор хожу. И черт их знает, почему сейчас мысли об этом лезут ко мне так упорно, будто пытаются отвлечь от реальности. Суровой. В которую я, честно сказать, не жажду возвращаться.

— Что просто?

— Думаю, почему ей и мне… почему нам не повезло.

— Эй, волчица, — он вдруг ставит на асфальт картонный стаканчик и пакетик с булочкой. Затем обхватывает мое лицо в свои ладони, теплые и слегка грубоватые. Заставляет взглянуть ему в глаза и задрожать, потому что я никак не могу привыкать к такому хозяйскому поведению. А он лишь наглеет и наглеет. Все больше заталкивает меня на тропу, где правила игры я не то, что не смогу установить, я их даже узнать не имею права.

— Прекрати так себя вести, — прошу, скинув его руки. — Я не давала тебе разрешения меня трогать.

— Я бы хотел сказать, что завтра приду в школу и разнесу весь чертов класс и поставлю каждого на колени перед тобой, но… у меня соревнования. Я не смогу быть рядом завтра и еще несколько дней. Но это не значит, что ты будешь одна. Я попрошу Тима и он порвет любого, кто посмеет тебя обидеть.

Вместо покоя, слова Ромы вызывают у меня… очередную тревогу. Липкую, колючую, которая словно лиана затягивает горло в тиски. Потому что я не верю в сказки про рыцарей, не после того, как меня чуть не утопили в бассейне. И что самое интересное, события повторяются в одинаковой последовательности. Вика может и не всю правду выдала, но ту девочку травили, как и меня. И до ручки ее довели, выходит… в отсутствие Ромы. Значит, либо Безруков все рассчитал, чтобы дожать до конца, либо… кто-то другой повторяет свой план.

— Не нужно никого просить, — говорю, отводя взгляд в сторону. — Я сама справлюсь. Всегда справлялась.

Рома хмыкает, но в этом звуке нет привычной насмешки. Скорее усталость.

— Я знаю про раздевалку, и наслышан про слухи, Кир. Так что… прими как факт, я не спрашиваю тебя. Просто попрошу друзей приглядеть.

Я поднимаю на него глаза. Он смотрит серьёзно, без озорного блеска. И мне на секунду хочется поверить. Просто позволить кому-то другому нести хотя бы часть этой тяжести, стать моим мостом между двумя островами. Не плыть через бурное течение, ведь я так задолбалась быть сильной. Но память услужливо подсовывает голос Вики, её уверенные слова про «доброго самаритянина», который всегда появляется в нужный момент.

— А вдруг это всё из-за тебя? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю прикусить язык.

Рома замирает. На миг в его глазах мелькает что-то острое, словно он не ожидал, что я приду к этой мысли.

— Что ты… имеешь в виду? — осторожно интересуется он.

Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть спокойнее, чем чувствую себя на самом деле.

— Ну… А что я могу иметь в виду? Например, что… это твой коварный план по соблазнению меня?

— То есть ты реально думаешь, что мне нужно доходить до такого бреда? Мне? Парню, у которого никогда не было проблем с девушками. Это звучит немного обидно.

— Ну… может тогда это твои поклонницы не хотят конкуренток? Может, кому-то не нравится, что ты вдруг начал… обращать внимание на меня. Может, это просто ревность. Или месть. Или… я не знаю.

Перебираю варианты, пытаясь считать его реакцию, хотя это сложно сделать. Безруков неплохо контролирует себя, его лицо — непроницаемое полотно, за которым сложно разглядеть сердце. Несколько секунд он молчит, вглядываясь внимательно в мои глаза. Потом выдает:

— Давай так, я выясню причину происходящего и… — на секунду он задумчиво отводит взгляд. Будто у него есть какие-то другие мысли на этот счет, которые он либо не хочет мне говорить, либо сам отказывается их признавать. — Потом тебе расскажу все.

И мое сомнение словно шевельнулось. Он не врёт напрямую… но и всей правды не говорит. Словно за этой историей с Алиной, со мной скрывается нечто большее, чем я могу себе представить.

— Ладно, — сдаюсь я, решив, что сегодня с меня хватит копаться в прошлом. — Спасибо еще раз, что… был рядом. И за работу. И за то, что проводил.

— Кира… — начинает он, делая маленький шаг ближе.

Я поднимаю руку, останавливая его.

— Ром, давай… будем соблюдать границы.

— Ладно, но я позвоню тебе. Пришлю фотки с соревнований. И медаль подарю. Договор?

Я хочу ответить ему, но не успеваю. Замечаю знакомый силуэт на тропинке, а потом и вовсе рядом с нами оказывается никто иной, как мой папа. И клянусь… когда я улавливаю от него знатный аромат перегара, мне охота провалиться под землю…

___



___

Дорогие читатели! Сегодня на мой завершенный роман скидка 30%

Притяжение

Читать тут:





Роман ВЫШЕЛ НА БУМАГЕ! Дима Люков взял за правило не привязываться к клиенткам. Так было всегда, до того момента, пока он не стал ее телохранителем.

Вероника Акулова — девушка, выросшая в роскоши, принцесса в глазах богатого отца. Для Димы она пустышка, что живет лишь ради себя. И даже случайный поцелуй назло ее неверному жениху ничего не меняет.

Вот только когда Диму вместе с его подопечной похищают и запирают в темной комнате старого амбара, он начинает чувствовать влечение к Веронике. И с каждым днем сопротивляться возникшим чувствам становится тяжелее.





Глава 28


— Здрасти-и-и, — тянет медленно мой отец, окидывая Рому заинтересованным взглядом. Несмотря на его далеко нетрезвый вид, смотрит он остро, изучающе, словно что-то про себя прикидывает, хотя я искренне не понимаю, как его мозг до сих пор может складывать какие-то факты.

Клянусь, в этот момент уровень стыда за мою жизнь зашкаливает где-то под сотню. Даже больше, он горит сигнальным красным маячком и вот-вот окончательно сломается. А вместе с ним и я. Потому что больше всего на свете я не хочу, чтобы в моей новой, супер элитной школе знали про отца. Каким он бывает. В какой среде обитания живу я. Что моя одежда на треть пропиталась запахом дешевого пойла, что, возможно, даже волосы и те пахнут неприятно, если как следует откинуть аромат шампуня и вдохнуть глубже. Хотя, конечно, Рома и так уже был слишком близок к моему, образно говоря, разоблачению.

— Добрый вечер, — спокойно отвечает Безруков, сделав шаг в сторону, как бы таким образом отгородив меня собой. Кажется, он еще не понимает, кто перед ним стоит и предполагает, что это местный житель, от которого меня стоит держать подальше.

— Кира, ты чего тут? Гаврика себе нашла? — отец в выражениях не стесняется. И пока он впивается глазами в Рому, я склоняю голову, разглядывая асфальт. Мне хочется провалиться под землю, стать одним целым с ней или раствориться вместе с пылью. Но уж точно не стоять и не краснеть за то, что я не выбирала.

— Простите, — оживает Рома и теперь чуть отходит от меня. — Вы все не так поняли. Мы с Кирой друзья.

— Да что я там не понял? Что дурак, что ли? — огрызается отец. — А ты? Все говоришь, что тебя там обижают, а сама? Что защитника себе нашла? Небось и…

— Просто замолчи, — рычу я, схватив отца за локоть. Он сопротивляется, но с его шатающимися ногами протолкнуть на пару метров мне удается с лихвой. Теперь мы немного дальше от Ромы, а это значит, что конец моему позору близок. Я не прощаюсь, у меня нет на это ни времени, ни желания. Только сильнее толкаю отца и причитаю, чтобы он молчал.

— Ты чего меня тянешь, как собаку?! — громко возмущается папа, когда мы наконец-то доходим до двора. Господи, да что ж так далеко идти-то?! На нас уже вон все прохожие обернулись, когда это закончится? — Я тебе что враг? Пришла, блин, с каким-то хлыщом… А я, значит, не имею права слово сказать в своём же доме?

— Это не твой дом, пап, это улица — огрызаюсь в ответ. — И не ори. Пожалуйста… И так все соседи нас постоянно обсуждают, а ты… ты вообще мне обещал не пить! И что… Опять сорвался? Не хватило сил?

Мы тормозим у дверей, папа взирает на меня мутным взглядом, в котором ни совести, ни здравомыслия — полный провал. Я бы могла сорваться и снова накричать на него, припомнить все, но я устала. День был слишком насыщенным, и единственное, что мне нужно — тишина. В идеале бы еще и чистая квартира.

— Я что, по-твоему, слепой? Видел, как ты ему глазки-то строила!

— Ты бы лучше видел, как деньги в бутылки сливаешь, — буркаю и бросаю руку отца уже в подъезде. — Дальше сам.

— Эй! Кира! Кирюша! Ну чего ты? У меня же ноги не волочатся!

— У меня тоже, — я срываюсь наверх, хотя сердце не на месте, ведь отец может реально упасть на лестнице. Получить там травму или сломать себе кости. А потом мне еще сидеть и обхаживать его? Хотя… может, пусть уже сломает что-то? Глядишь, тогда до “горяченького” не дойдет. Прикованный к кровати — не самый плохой вариант для него.

Вхожу в квартиру первой и торчу на кухне до тех пор, пока не слышу, как ручка поворачивается. Дошел, значит. Выдыхаю и только после закрываюсь у себя. Не ложусь отдыхать, какой там? По плану зубрежка нового материала. Мне нужны знания, высокие баллы для поступления. А значит, сон для слабаков…

Заканчиваю возиться почти к половине второго. Зеваю, желудок ноет от голода, но я не разрешаю себе думать о еде. Все равно в холодильнике, с долей вероятности, пусто. Так что лучше сразу лечь спать. И черт меня дергает перед сном проверить телефон. А там… два сообщения непрочитанных.

Одно от Олега. Его я читаю сразу, ощутив где-то под ребром ностальгию. Раньше мы часто обменивались сообщениями, обсуждали в чате, как прошел день, пересылали друг другу картинки смешные. Теперь же… я превратилась в молчуна, у которого вечно нет ресурсов.

“Приветик? Как ты? Смотри, мама подарила мне два билета на концерт, сходим? Он в субботу.”

На концерт, ожидаемо, идти я не могу, у меня работа. И снова грустные мысли подкрадываются. Почему моя жизнь не как у всех? Почему я не могу прогулять уроки, а вечером сбежать на концерт? Не могу гулять с парнем за руку по бульвару, есть мороженое и обсуждать новинки в кинопрокате? Мое детство так рано закончилось… Однажды я проснулась и резко стала взрослой.

Второе сообщение от Ромы. Его я медлю читать. Сердце отчего-то закручивается, словно юла по спирали. И пальцы покалывают. Волнение сжимает горло. Но я все равно набираюсь смелости и захожу во вкладку.

“Все нормально? Если отец тебя обижает, скажи мне, Кира…”

Я не отвечаю, только телефон под подушкой прячу. И мысль в голове простреливает дикая, до ужаса желаемая, которую мне нельзя хотеть. Ни в коем случае. Ведь если Рома продолжит так себя вести, я поверю, что кто-то, в самом деле, может закрыть меня своим плечом от этого мрачного уродливого мира…

***

Храп отца разлетается на всю квартиру, когда я утром завариваю себе чай. Мне хочется снова облить его водой и встряхнуть, но я опять не делаю ничего. Толку от моих попыток все меньше… Пока человек не поднимет голову, он никогда не вылезет из ямы, в которую провалился. Мне пора бы смириться с этим…

В школу ухожу без настроения, у меня бывает так иногда по утрам. Просто встала и не смогла улыбнуться своему отражению в зеркале. Наверное, усталость виновата, или еще что-то, причину чего я называть мысленно не готова. Поэтому пусть будет усталость и недосып.

И все вроде неплохо, до тех пор, пока я не оказываюсь на пороге гимназии. Неожиданно перед глазами вспыхивают картинки, как я тонула вчера, и страх, словно змея, медленно подбирается к шее. Мне стоит оглядываться? Ждать чего-то еще? Или если Вика права, и это дело рук Ромы, он перейдет к другим действиям? Господи… У меня даже колени подрагивают, словно какой-то психологический триггер теперь входить в это проклятое здание.

Нет! Нет! Давай, Кира! Ты справишься. Сделай этот проклятый шаг! Никто не имеет право отбирать твой билет в счастливое будущее. Если сбежишь сейчас, до конца жизни будешь прозябать в доме с отцом.

Кивнув самой себе, расправляю плечи, поднимаю подбородок и стараюсь идти так, будто ничего не произошло. Все свои переживания запихиваю глубоко внутрь, под толстый слой брони. С таким настроем кое-как дохожу до кабинета, где уже довольно шумно. Усаживаюсь за парту, удивительно, сегодня на ней нет дурацких фраз, которые тут оставляют придурки-одноклассники, руки немного дрожат, когда я достаю тетради.

— Кира? — чужой голос где-то рядом заставляет едва не подпрыгнуть на месте. Проклятый бассейн. Неужели теперь так будет всегда? Кое-как поворачиваю голову и замечаю Вику, стоящую рядом. В отличие от меня, она выглядит хорошо. Темное каре уложено, словно постарался мастер, идеально выглаженная плиссированная юбка, пару пуговиц на рубашке расстегнуты, открывая миленький кулон на шее. Настоящая кукла в реальности.

— Все нормально? — заботливо уточняет она. — Ты… бледная.

Я выдавливаю через силу улыбку.

— Не выспалась.

Вика колеблется секунду, потом лезет в свою косметичку. Достаёт небольшой тюбик с тональным кремом.

— Вот, возьми. — Протягивает мне дружелюбно. — Под глазами особенно заметно, что ты… плохо спала.

Несколько секунд я удивленно поглядываю то на Ланскую, то на тюбик. И заметив мое смятение, она продолжает.

— Это хороший бренд, не переживай. Я беру только проверенную продукцию.

Конечно, я не сомневаюсь, что она берет проверенную продукцию. Только принимать столь милый жест не буду. Мне сложно довериться в гимназии кому-либо.

— Спасибо, не стоит.

— Ну… как знаешь.

Она не спорит, а там и урок начинается. Вообще день сегодня на удивление спокойно проходит. Я, конечно, постоянно вглядываюсь в лица одноклассников и, конечно, замечаю пустую парту Ромы. Как он и говорил, его нет. Интересно, он реально на соревнованиях?..

На предпоследней перемене я выхожу из класса — просто подышать и привести мысли в порядок. Стою у окна в конце коридора с минут десять, глядя на школьный двор. Последний урок, и я свободна. Ад окажется за спиной.

Когда возвращаюсь, народ уже почти на местах. Прохожу к себе, сажусь, готовясь к алгебре, и тут мимо меня пробегает тучный одноклассник Андрей. Он задевает бедром край парты — не сильно, может, даже случайно. Мой учебник, который я еще на перемене приготовила и положила на уголок, с шумом падает на пол.

И не просто падает…

Из него веером рассыпаются несколько фотографий. Господи, что это за… фотографии и почему они у меня?

Андрей наклоняется, уверена, не из вежливости, а чтобы взглянуть внимательнее на снимки. И громко присвистывает:

— Ого! Вот это подробности…





Глава 29


— Дайте глянуть, отойди!

— Офигеть!

— Это что, реально?

— Ну Окраина дает.

— Говорят же, в тихом омуте…

Наперебой перебивают друг друга одноклассники, пока я, как ледяной водой облитая, стою в самом центре этого… уродства. У меня даже слов нет, как иначе обозвать то, что сотворил мой враг. Руки трясутся. Пожалуй, впервые за время нахождения здесь, я настолько сильно нервничаю. Потому что одно дело, когда травля задевает меня, а другое, когда это переходит на… людей, которые от меня не отвернулись. Потому что на фотках Вика… Видно, конечно, что фотки сделаны на кривую руку. Где-то этих самых рук три, где-то тело не особо естественно смотрится, но на всех них она без ничего. Да, основная часть заблюрина, и все же…

Когда Ланская входит в кабинет, все сразу переключаются на нее. Парни бросают острые фразочки, присвистывают, грубостей не говорят, скорее пошлости всякие. А вот Вика… Она бледнеет, разглядывая все это непотребство. Я вижу, как у нее дрожит нижняя губа и в глазах мелькает открытое разочарование во мне. Я, может, и не считала Вику подругой, однако и во враги никогда не записывала. Больше всего мне не хотелось доставлять ей проблем. А теперь… сегодня она стала персоной нон грата из-за меня.

Наклоняюсь и резко подхватываю все эти проклятые снимки под смех и голоса одноклассников. В этот момент я отчетливо понимаю, что по факту им плевать, над кем издеваться. Главное, найти слабое звено. Найти, чем уколоть. Остальное — неважно. Даже если они с человеком столько времени проучились вместе. И это омерзительно. И еще омерзительнее, что все эти шепотки идут, в глазах Ланской, с моей подачи.

Она вон и шаг назад делает, старается держать непроницаемую маску, конечно, но потом все равно срывается и убегает. Я знаю, какого это — когда твою голову опускают в грязный песок. И прекрасно понимаю, что Вике обидно до слез. Поэтому, скомкав снимки, я бегу за ней. Бегу со всех ног, пытаясь унять разгоряченное сердце. Мне самой охота плакать. Я не хочу… Господи, я не хочу, чтобы из-за меня кто-то страдал… Нет, пожалуйста. Это пик…

— Вика, постой! — хватаю ее за руку, дернув на себя. Она поднимает на меня глаза, они красные, словно Ланская едва сдерживается.

— Убери руки, — одергивает меня.

— Это не моя работа, клянусь!

— Не твоя работа? Я глухая, думаешь? Или совсем дура? — вспыхивает Вика.

— Сама подумай, зачем мне это? — пытаюсь достучаться до зачатков ее здравомыслия. Нас сталкивают лбами, только кто и зачем, неясно. Если Ланская не дура, должна понимать сама. Однако ее взгляд говорит об обратном.

— Не знаю, Кира! Не знаю! — она облизывает губы и делает еще шаг назад. Словно таким образом отгораживается от меня.

— Клянусь, Вика! Я… Да я даже не знаю, как это делать. Я не настолько подкованная!

— Хватит! Просто замолчи, я… зря я с тобой связалась, — слетают ее слова словно хлысты, от которых не увернутся. И Вика уходит, оставляя меня одну. Стремительно. А следом за ней будто стены сужаются. Кажется, что меня поместили в коробку, у которой нет отверстия для кислорода.

Руки до сих пор сжимают скомканные фотографии, края которых впиваются в ладони. В груди только пустота — огромная, холодная, которая расползается по телу, словно мелкие мошки, от них ни укрыться, ни сбросить.

Зря я с тобой связалась.

Эхом в голове разлетается голос Вики. Снова и снова, как заезженная пластинка. Я ведь не просила ее дружить со мной. Принимать в компанию. Помогать. Хотя помогала ли она мне? Однако за происходящее ответственность все равно остается на моих плечах. Несмотря ни на какие аргументы, которыми я пытаюсь сама себя утешить.

Теперь и для Вики я — гадина с окраины, которая якобы подставила её под удар.

Глаза жжёт. В конце концов, одна слезинка падает градиной на щеку. Я тут же вытираю тыльной стороной ладони, а там и вторая подходит. Да что же такое… Откуда эта слабость? Когда мои вещи украли, не ревела, когда утопить пытались, тоже, а сейчас что? Наверное, я могу стерпеть любую гадость, которая касается меня, но… не других людей.

Возвращаюсь в класс кое-как, больше через силу, пытаясь продолжить проклятый день. Склоняю голову, абстрагируюсь. Я не готова к такой войне и понятие не имею, как мне ее закончить. На кого кинуть подозрение? В этот раз у меня нет вариантов.

Вика, кажется, тоже не готова к такому повороту: на урок не приходит. Ее парта пустует, и за это я корю себя, просто сгрызаю изнутри. Учительница что-то объясняет у доски, а я просто смотрю в одну точку, думая о том, ушла ли Вика домой или закрылась в кабинке туалета? Может, мне надо было прогулять вместе с ней? Может, тогда она бы поверила мне. Черт… Буквы в тетради расплываются. Всё расплывается.

Когда звенит звонок с урока, я вскакиваю первой, засовываю учебники быстро в рюкзак и мчу прочь из класса. Сперва забегаю в туалет, в надежде увидеть ее там, но промазываю — пусто. Затем я бегу в раздевалки и даже под лестницу заглядываю. Куда же она подевалась?

Уже думаю, что не найду Ланскую, как замечаю ее у подоконника. Стоит себе спокойно, что-то печатает в телефоне. Плечи при этом напряжены, каре закрывает половину лица.

— Вика! — подхожу ближе. — Вика, подожди, пожалуйста…Слушай…

Она вздрагивает, как от удара током, но не оборачивается. Только плечи ещё сильнее напрягаются, кажется.

— Я же сказала, — цедит она. — Не подходи.

— Это не я! Клянусь тебе всем, чем хочешь. Я сама в шоке была, когда эти фотки посыпались. Кто-то подложил их мне в учебник, понимаешь?

Она, наконец, поворачивается. Взгляд ее такой острый, словно в меня направлено лезвие ножа. Мне аж не по себе делается, такой я Вику еще не видела.

— Послушай, не знаю, что у тебя в голове, но ты меня опозорила! Все эти фотки… Ты хоть понимаешь, насколько я унизительно себя чувствую? — голос ее так и искрит злостью. И я пытаюсь понять эту самую злость, но цепляюсь за что-то другое. Например за то, что Вика будто отмахивается от реальной причины. Будто не желает ее слышать, предпочитая спустить всех собак на меня.

— Мне жаль… — только и могу вымолвить.

— Раз жаль, так сделай что-нибудь?

— Что мне сделать? Сказать им, что это была не я? Или что ты хочешь? Господи, Вика, ты же сама видишь, что происходит… Кто-то пытается меня выжить из школы. И этот кто-то подумал, что мы с тобой друзья. И…

— Ты не такая уж и звезда, Волкова, чтобы тебя выживать, — окончательно поражает своим ответом Вика. — А теперь, прости, но я больше не желаю с тобой общаться. Это было ошибкой!

Вердикт ее бьет сильнее, чем любая пощёчина. Я открываю рот, пытаясь как-то аргументировать дальше, но ничего не выходит. Даже вдохи и те доставляют дискомфорт. Будто в воздухе содержутся маленькие осколки от стекл, которые попадая в меня, вонзаются в ребра.

Вика ещё секунду будто ищет в моём лице хоть что-то, за что можно зацепиться. Затем повторяет строже:

— Не подходи ко мне больше. Пожалуйста.





Глава 30


Телефон работает ужасно, от потрескавшегося экрана рябит в глазах. Я злюсь и мечтаю, что однажды мои мучения закончатся, но ощущение, что все только набирает какие-то ненормальные обороты.

После работы меня встречает Олег, он сидит на лавке у подъезда, и ест сухарики. Заметив меня, друг машет рукой и улыбается. Признаться по правде, я тоже рада его видеть. В каждой тьме нужен хотя бы лучик света, и мне в том числе.

Подхожу ближе и сажусь рядом с Олегом. На детской площадке как всегда тихо, только скрип от качели, которые толкает ветер, разлетается эхом по округе.

— Ты чего тут делаешь? — спрашиваю, взглянув на друга.

— А может я соскучился? — подмигивает он мне.

— У тебя еще есть время на такую блажь? — посмеиваюсь я, откинувшись на спинку. Взгляд мой уносится на ночное небо, где нет звезд.

— Мне кажется, тебе тяжело в этой школе, — догадывается Олег.

— А мне кажется, тебе просто грустно без меня на уроках.

— Есть такое. Наша парта пустует.

— Может, заведешь себе подружку? — предлагаю вдруг я, взглянув на него. Мои мысли вполне серьезны, потому что одиночество нужно чем-то заполнять. Я заполняю учебой, работой, а Олег… ему вполне можно дружить с кем-то еще. Водить на свидание и целовать у подъезда.

Глаза у друга почему-то меняются, они становятся каким-то другим. Чужими. Грустными. Словно мои слова его обидели. А чем… черт его знает…

— А ты? — он делает короткую паузу, как передышку перед тем, чтобы продолжить. — Не хочешь завести себе… парня?

— Нет, — быстро реагирую, а потом внезапно вспоминаю Рому. То как он смотрел на меня, как говорил всякие глупости. Это совсем не к месту. Особенно между мной и им. Мы разные. И будущего у такой любовной линии нет, так что… Зачем вообще я об этом думаю?

— Тогда… будем заядлыми холостяками? — Олег улыбается, и тянется меня приобнять. Кладет руку мне на плечо, притягивает к себе, но я не могу долго принимать эту близость. Некомфортно почему-то. Поэтому выждав несколько секунд, отдаляюсь.

— Отличная идея, я еще кошек заведу.

— О! Кошки — это святое. Тогда, чур я буду тем, кто носит тебе для них корм.

— Не меньше пяти пакетов за приход, — продолжаю я, хотя чувствую, что за этим разговором скрывается нечто большее, что я упорно отказываюсь увидеть.

— Обязательно, — кивает Олег. — Кстати, на этих выходных мы с классом в маке собираемся зависнуть. Пойдешь с нами? В субботу?

Я медлю с ответом. Прокручиваю свои дела в голове. Думаю, успею ли после убраться дома, приготовить, и сделать домашку. Совмещать все эти пункты безумно сложно, но так хоть вырвусь и побуду среди людей. Ощущу, каково это — быть обычной, как все. Так что да — мне нужно общение. Друзья. Глупые шутки. Картошки фри в компании ребят, с которыми я училась.

— Хорошо, но не больше пары часов.

— Как скажешь, — соглашается Олег.



***

Остаток недели проходит невыносимо сложно. Я пытаюсь помириться с Викой, буквально каждую перемену к ней подхожу, говорю что-то, оправдываюсь, а она наотрез отказывается меня слушать. В конце концов, ситуация усугубляется до очередной травли.

На переменах меня никто не трогает, что удивительно. В столовой был случай, когда мы столкнулись с каким-то пареньком и я из-за него облила компот на себя. Он тогда сперва усмехнулся, а потом как увидел Тимура за спиной, тут же заизвинялся и убежал весь бледный, словно мел. Тогда я сразу поняла, они боятся… Никто открыто меня не трогает из-за Ромы. Вернее из-за его друга Тимура, который нет-нет наблюдает за мной.

Безруков обещал, что будет косвенно рядом и вот его защита в деле. Он мне и сообщения каждый день пишет, всякие разные, из серии “Как дела”, до “сегодня неплохо проплыл, побил свой личный рекорд. Ты болеешь за меня?” А я не отвечаю. Даже не открываю их. Мне страшно, что еще один шаг и я стану ближе к Роме, привыкну к нему, его заботе. А завтра окажется, что вся эта дичь, происходящая в школе с его подачки. И что… наигравшись со мной, он просто отвернется и уйдет. А я останусь с этими чувствами, от которых будет саднить в груди. Нет… такое мне как-то сложно принять.

И если на переменах я недоступная персона, то на уроках одноклассники, будто в моменте огрызылись из-за Вики. Это чувствуется. Они могут, кинут мне в спину клочок бумаги, или не передать на парту тест, что раздает учитель.

А в пятницу, тогда только-только прошел дождь, перед окончанием физры, я вышла из душевой кабинки и обнаружила, что моей обуви нет. Ну и в раздевалке, по традиции тоже никого не оказалось. Хорошо хоть одежду не тронули, уже в радость. Бред, конечно, привыкать к такому и радоваться, но… что имеем.

Разозлившись, а то был уже пик моего понимания всего этого бреда, я выхожу из раздевалки, и замечаю у подсобки железный высокий совок. Там уборщица как раз копошится. В голове у меня перемыкает что-то неразумное, так что я не могу объяснить свое поведение. Это так мозг действует при виде моих одноклассников.

Иду в одних носках, подхватив по пути этот самый совок. В голове искрит только одно: хватит. Хватит терпеть. Хватит быть той, кого можно раз за разом окунать в грязь и смотреть, как я выныриваю. И плевать на все, надо бороться. Если я стерплю сегодня, завтра продолжится. Оно никогда не закончится, если продолжать терпеть. Нужно возвращать обидчикам сполна.

Трое моих одноклассниц, включая боязливую Ларису, замирают, увидев мой воинственный настрой, ну и совок думаю, тоже пугает. Улыбки сползают с их лиц, как дешёвая тушь под дождём. Одна даже делает маленький шаг назад.

— Ты чего? — тянет Лариса, заметно испугавшись.

Я поднимаю совок повыше, замахиваюсь так, чтобы они увидели: я не шучу. Вообще-то у меня дрожат руки, и колени, и сама я не особо-то боевая и крутая. А еще я уверена, что эти девчонки могли не трогать мою обувь, и срываться на них неправильно. Но… в реальности мне уже плевать, кто устроил травлю. Все они замешаны, раз принимают эту игру.

— Разувайтесь, — говорю строго.

Одноклассницы переглядываются, будто я сошла с ума. Может, и так. Может, сегодня я окончательно слетела с катушек.

— Ты серьёзно? — нервно хихикает рыжеволосая Женька.

— Разувайтесь, я сказала! — голос срывается, становится громче. — Раз ваш класс такой одаренный, что тырит мою обувь, то я тоже не буду брезгать. Мне нужна обувь и ваша отлично подойдет. Быстрее!

Они стоят как вкопанные, у одной краснеют щёки, другая ногу заводит. Страх. Наконец-то они почувствовали хоть каплю того, что чувствую я каждый день. Что я чувствовала, когда тонула в бассейне.

— Кира, ты хоть понимаешь, чем это тебе грозит? — шипит Лариса. — Тебя выгонят. Ты тут так-то за наш счет учишься и еще смеешь…

Договорить я ей не даю, замахиваюсь совком, но останавливаю его прямо у ее головы. Лариса зажмуривается, по плечам ее проходит дрожь.

— Разувайся!

— Ты… больная! — пищит Женька.

— Эй, — раздается вдруг за спиной незнакомый женский голос. — Не стоит марать о них руки. Пошли, я дам тебе запасную. У меня есть, — предлагает она, проходя мимо меня. Я внимательно разглядываю девушку и ее волосы цвета серебра с алыми концами. На ногах у нее высокие черные кеды, а на юбке висит забавный брелок в виде плюшевого мишки. Точно! Это же та девчонка… Которой не дает прохода Тимур, друг Ромы. Со слов Вики, по крайней мере.

Медленно опускаю совок, и решаю пойти за ней. Мы незнакомы, но возможно, она подвергается чему-то похожему. Возможно, хоть она сможет объяснить мне, как выжить в этом серпентарии.

Девушка с дредами кивает мне в сторону коридора:

— Пошли скорее. Не стоит тут задерживаться, сейчас прибегут учителя, реально выговор будет.

Я бросаю последний взгляд на одноклассниц. Они перепуганные, жмутся друг к другу. Черт… мне даже стыдно. Я… не пугаю никого. Я же не гопник какой-то. Опустилась до уровня этой школы. Не элита, а черт знает что…

Разворачиваюсь и иду за незнакомкой. Её обувь тяжело стучат по плитке, а брелок-мишка болтается в такт шагам. Она тормозит у локера, и пока возится с замком, я отношу на место совок. А вернувшись, уже обуваюсь в ее кроссовки. Красивые. С розовой полоской. Видно, что не дешевые. Мне безумно неудобно, но выбора особо и нет.

— Спасибо, — шепчу смущенно. — Не стоило, ты же не виновата…

— Меня Тая зовут, — знакомится она, привалившись плечом к ящику. Скрещивает руки на груди, смотрит пристально.





— А я…

— Кира, знаю. Кто тебя не знает?

— Вот как… — склонив голову, я тоже приваливаюсь к локеру. Закидываю голову к потолку, и шумно вздыхаю. — Прямо легенда.

— Ну я бы сказала, не легенда, а дура. Это разные вещи.

— Что? Эй! — вспыхиваю я. — Ты не видела, как я только что замахнулась совком? Еще и оскорбляешь?

— А вот это было круто, — смеется Тая. — Возьму на заметку.

— Тебя… тоже травят? В школе? — спрашиваю с опаской. Хотя может рано? Может, надо было обождать? Человек только-только нарисовался рядом, а я уже хочу выведать больше информации. Но судя по лицу Таи, мой вопрос ее немного удивляет. Или больше, чем просто немного.

— Тоже? У меня проблемы с Сотниковым, а у него проблемы с башкой и со всей школой. Но он никого не травит, просто, если кто-то перешел ему дорогу, он его может выжить. Ты явно не переходила дорогу Тимуру. Поэтому твое “тоже” тут неуместно. В этой школе больше отбитых парней нет.

Тая вытаскивает из локера зонтик, и закрывает ящик. Она собирается выходить, пока я прокручиваю ее слова на языке. Они цепляют меня, а я следом цепляюсь и за локоть Таи.

— А как же травля? Если кроме Тимура здесь нет… отбитых парней.

Глаза девчонки расширяются, она задумывается, будто не до конца уверена, должна ли посвящать меня в такие подробности. Но потом видимо отмахивается и выдает то, что поражает больше, чем весь этот буллинг.

— Тебя травят не парни, Кира. Я все думала, зачем ты трешься возле этой психопатки. Она же открыто издевается над тобой, а ты… ты реально не знала?

— Психопатке? Я думала… все, что происходит со мной из-за… Ромы.

— Конечно, из-за Ромы, — усмешка слетает с губ Таи, но это не издевательский смешок, скорее жалостливый. — А из-за девочки, которая когда-то была его эпицентром. Типа… любовью всей жизни. Кстати, помяни черта…

Я поворачиваю голову, и сердце ухает к пяткам, когда в коридоре появляется Вика…





Глава 31


Рома

Поднимаю голову к небу, разглядывая, как кружит осенняя листва. Мелкая, темно-золотая, едва заметная в тусклом освещении. Срывается дождь, и ветер неприятно холодит кожу. Надо было надеть куртку теплее, а я в одной кожанке. Как только самолет приземлился, даже домой не поехал, сразу сюда — к музыкалке. Думал, уже не успеваю, все-таки пятница, вечер, пробки.

Но вот по ступенькам спускается Вика, отдав своему водителю чехол со скрипкой. Ее короткие волосы развиваются, и она пытается их заправить за ухо. Раньше, смотря на нее, картинка останавливалась у меня перед глазами, и я невольно улыбался. Теперь же улыбка не возникает, как и желание общаться. Люди меняются, скажите вы… А я скажу, что порой мы сами бываем незрячими и не видим дальше своего носа. Уверен, Вика всегда была такой.

Заметив меня, ее губ касается быстрая улыбка, которую она тут же прячет и становится серьезной. Ланская всеми силами старается спрятать чувства за маской, которую нацепила на себя в тот день. Которую заставила носить ее мать. И я… в конце концов, я не смог снять эту самую маску, сдался. Может, так оно и лучше. Правильнее.

Отталкиваюсь от черного спорткара, на котором езжу крайне редко, и медленно подхожу к Вике. Она мнется, то и дело, поглядывая на водителя. Боится, полагаю, что он проболтается ее матери. Больше всего на свете Ланская не хочет расстраивать свою дорогую родительницу. Она слишком послушный ребенок, в отличие от меня.

Водитель, словно смекнув, что нам нужно пару минут, усаживается в салон иномарки, и теперь мы, наконец-то, можем поговорить. Хотя… вот уже как два года тем у нас общих нет.

— Я думала, ты на соревнованиях, — начинает она без приветствий. Закусывает губу, заносит ногу за ногу, покачиваясь из стороны в сторону. Юбка открывает ее худые колени, которые покрываются мурашками от прохлады.

— Был, — отвечаю сухо.

— И сразу ко мне? — воспринимает явно на свой счет она.

— Долго ты еще планируешь травить девчонок в школе? — перехожу сразу к делу. Я задолбался быть хорошим мальчиком, который пытается понять загоны влюбленной дурочки. Пытается закрывать глаза на жесть, что она устраивает ради своей прихоти. Не нужно быть гением, чтобы узнать, почему мои мимолетные интрижки в стенах школы заканчивались провалом. Приходилось искать кого-то “на стороне”, чтобы избежать травли. У Вики своеобразное чувство собственности.

— О чем ты? — хлопает она глазами, сделав шаг ко мне. Ее тонкие пальцы обхватывают бегунок моей куртки и тянут его вверх в заботливом жесте. — Заболеешь же. Холодно.

Смотрю на нее и не понимаю, когда так сильно сломал эту девушку.

— Не трогай Киру, — говорю без угроз, хотя голос полон стали. Вообще-то изначально Волкова мне просто приглянулась. Я не думал особо с ней мутить, на одну ночь, может на две и разбежались бы, но… потом мне захотелось чуть большего. И я поцеловал ее. Сработал спусковой механизм, и мне впервые за два года стало не все равно на девушку. Когда за ней гнался тот пьяный мужик, когда она, дрожа, сидела в моей тачке, я подумал, что поиграть с ней не получится. Что если я хочу ее всю, то это только на серьезных щах. А я ненавидел слово “серьезное” и не хотел впускать его в свою жизнь. Однако чем больше смотрел на Киру, тем сильнее меня крыло до непонятного одержимого желания. Она как медаль, которую я привык забирать на соревнованиях. Не знаю, спортивный интерес это или меня просто занесло на повороте. Знаю только, что если Вика продолжит в таком же духе, Кира пострадает. А я не готов ни к чьим страданиям. Хватит… Волкова и так живет не самую сладкую жизнь.

— Киру? — Вика усмехается, перекатываясь с носков на пятки. — Тебя интересует очередная кукла?

— А кто меня должен интересовать? — бормочу я, открыто раздражаясь этому диалогу. Он у нас не складывается, притом достаточно давно. Наверное, еще со времен ужасной трагедии, которая оставила сильный отпечаток на наших семьях. Но ничего поделать нельзя, с этой реальностью нужно как-то жить дальше. И если я жил, то Вика лишь создавала видимость, хоть и упорно себе в этом отказывалась признаться.

Шагнув ближе к ней, я кладу руку на талию девчонке и одним рывком дергаю на себя. Ее ладони впечатываются в мою грудь, и Ланская исходит мелкой дрожью, явно не от холода. Она не дергается и даже не возмущается, несмотря на то, что нас может увидеть ее водитель.

Наклонившись, чеканю слова ей на ухо.

— Я устал от всего этого, Вик, — проговариваю отчетливо и тихо. — Ты свой выбор сделала, позволь мне пользоваться моим.

— Ты даже не пытался…

— Не заставляй меня становиться твоим врагом, — перехожу на угрозу, потому что у всего есть предел. И чаша моего терпения давно переполнена.

— Ты даже не пытался, Ром, — повторяет она, продолжая оставаться в моих объятиях до тех пор, пока я сам не отталкиваю. Для меня в этом жесте нет ничего: искры или боли. Пустота. Однако у Ланской иначе, это читается во взгляде, в том, как она делает рваный вдох и тут же подбирается, чтобы в очередной раз спрятать себя настоящую.

— Я пытался так много, что сломал себе ноги и руки.

— Прекрати эту тупую философию! — даже голос повышает, но меня не цепляют ее слова. Только в очередной раз дают понять, что каждому для лечения ран требуется разное количество времени.

— Ты пошла в эту гимназию, потому что ее основал твой отец, — то, что я делаю — неправильно. Это как взять нож и воткнуть его в больную руку. Но кто-то должен быть палачом в нашей истории, пусть буду я.

— Что ты…

— Твой отец еще пять лет назад передал акции моей матери, не желая больше заниматься учебной деятельностью.

— Я и без тебя это знаю!

— Если ты не успокоишься, я поставлю, матери условие, при котором тебя… — делаю паузу, только чтобы понять, что у каждого действия должна быть плата. Травить людей — низко. В конце концов, когда я забежал в бассейн и увидел, что Кира тонет, все внутри меня окончательно переменилось. Если бы… с этой девушкой что-то случилось, я бы не простил себя.

— Рома…

— Я заставлю ее, тебя отчислить.

Между нами повисает пауза. Тяжелая. Такая, при которой хочется сбежать или включить громкую музыку. Потому что находиться в этой давящей атмосфере до невыносимого сложно. Сложно смотреть, как глаза Вики расширяются, как она размыкает губы и пытается сказать хоть слово, но у нее не выходит.

— Это не угроза, не думай. Я выгоню тебя оттуда, хочешь ты того или нет. Ты меня знаешь, — наклоняюсь ближе и добавляю уже на ухо ей. — Если кто-то трогает дорогих мне людей, я трогаю их. Больше я не закрою глаза на твои выходки.

Наконец-то она оживает: толкает меня в грудь, отшатывается сама, содрогаясь в дрожи. Губы Вики дрожат, в глазах неверие. Она меня такого не знает, что ж… до момента в бассейне, я и сам не думал, что смогу быть по отношению к Ланской таким. Но все меняется. Меняюсь и я.

— Я… ты же знаешь, что я обещала папе закончить эту школу! Ты… не посмеешь, — с ее лица, словно выточенного из фарфора, слетает маска, а с глаз скатываются слезы, оставляя мокрые дорожки на бледной коже. Когда-то это зрелище могло бы меня хотя бы кольнуть. Сейчас — ничего. Как будто передо мной стоит чужая девчонка, которую я давно знал лишь по старым фотографиям.

— Посмею, — говорю равнодушно. — Я долго пытался понять тебя, принять твое горе. Долго искал оправдания тому, что ты творишь. Но… у всего есть предел. Тебе уже не пятнадцать, Вик. А если бы Кира утонула?

— Она меня травит тоже! — пищит Ланская, защитная техника пошла в ход. Браво! Ну просто супер молодец, остается только похлопать и кинуть букет цветов к ногам. — Тебя не было в школе, и ты не видел те ужасные фотографии!

— Я, по-твоему, совсем олень?

— Надо мной только слепой не смеялся! А ты… ты на ее сторону встаешь? Справедливый Рома Безруков, да?

— По тебе кино плачет, Ланская, — вздыхаю устало, потирая переносицу.

— Что? Ты не веришь мне? Спроси, у кого хочешь! Все говорят, что она сука и…

Договорить ей я не даю, в груди вспыхивает вспышка, как от раската молнии. Она такая ярка и отрезвляющая, что сопротивляться ей практически бесполезно. И именно она дает толчок моему терпению, вернее отбирать его окончательно. Так что недолго думая, я обхватываю пальцами девичий подбородок и крепко сжимаю щеки, заставляя замолчать. Глаза Вики расширяются от неожиданности и боли, но я не ослабляю хватку.

— Я прекрасно знаю, что она не такая и ничего тебе не делала. Так что оставь концерт для других зрителей, я в их число не вхожу. И в целом: завязывай уже, противно…

Отпускаю ее подбородок резким толчком, так, что Вика качается назад. Она взирает на меня красными глазами, с таким видом, будто до сих пор не может поверить, что это говорю именно я. Тот самый парень, что так настойчиво обивал порог ее дома, просил не отталкивать, и обещал, что вместе мы справимся с горем, которое произошло.

— Ты… ты, правда, теперь такой…

— Угу, — киваю, засунув руки в карманы куртки. — Предатель, тварь, сволочь — можешь выбрать любое слово, которое, в твоем понимании, меня идеально опишет. Главное, отстань от Киры. Еще одна выходка, дьяволом клянусь, я тебя в преисподнюю отправлю!

___

Дорогие читатели! Сегодня скидка на мой завершенный роман 30% (это 2я часть дилогии). Первая "Люблю тебя ненавидеть" доступна бесплатно тут:

Ты теперь - моя девочка!

Читать:





– Не трогай меня! Отпусти! Ненавижу!

– Уверена? – со смешком отвечает Тим.

– А 2 года назад ты говорила другое. И стонала, и просила не останавливаться.

– Это была ошибка...

– Ну значит, за ошибку придётся заплатить, детка.



Он жестокий. Беспринципный. Опасный. Его жизнь – сплошная тайна. Его прицел направлен в мою голову. Он должен был убить меня, но почему-то решил сделать своей спасти.





Глава 32


Рома



— Вернулся? — спрашивает отец, крикнув мне из кабинета. Двери приоткрыты, и он, несмотря на то, что уткнулся в планшет, отлично видит, кто разгуливает по коридору.

— Угу, — киваю и думаю уже пройти дальше, но не тут-то было.

— Войди, разговор есть.

Приходится подчиниться и сесть напротив родителя в кресло. Вообще-то разговоры у нас в семье не особо клеятся, теперь, по крайней мере. После того, что случилось два года назад, все изменилось. Отец ушел в бизнес с головой, полностью абстрагируясь от нас с мамой, словно таким образом сам себя наказывал. А мать… с ней еще хуже. Задалась идеей фикс сделать из меня преемника дедовской империи. Звучит как шутка. А на деле…

Стоит пояснить: у нас не просто семья, тут целая иерархия. Дед построил империю в конце восьмидесятых — начал с сомнительных сделок с землёй, потом перешёл в крупную недвижимость, связи с нужными людьми, откаты, "крыши”, всё по классике того времени. Теперь «Аристократ Групп» — это сотни тысяч квадратных метров, торговые центры, жилые комплексы, несколько гостиничных проектов и серьезные контракты. Миллиарды оборота. И всё это до сих пор держит в кулаке дед, несмотря на свои семьдесят восемь.

Борьба за президентское кресло идёт уже несколько лет, просто раньше она была тихой. Теперь, когда здоровье деда заметно пошатнулось, все вышли из тени. Главные претенденты — я и Артём. Я — "чистый” наследник по прямой линии, внук сына от любимой первой жены. Артем — внук от второго брака.

Не сказать, что меня мало интересует бизнес, скорее… просто пока я не готов вникать во все это. Но как подобает традициям, меня никто не спрашивает. Все давно расписано, и я могу либо плыть по течению, либо взбунтоваться и лишиться всего. Честно сказать, второй вариант привлекает больше.

Артем мыслит иначе. Мне кажется, он родился с одной целью — завладеть всеми активами деда. Ему двадцать, и он настолько амбициозный парень, что все члены семьи его побаиваются. Многие родственники уверены, что как только Артем сядет в кресло, он лишит их всех кормушки любыми способами.

Остальные ветви тоже не дремлют: дядя Костя, сын от третьего брака, пытается протолкнуть своего Мишу, хотя тот ну вот прямо явный дурачок, у него в голове только девушки, клубы и развлечения. У дяди Игоря дочка тоже метила, пока не загремела в очередной скандал, ее поймали на связи с каким-то женатым мужиком. Теперь дед ее терпеть не может, мол опорочила репутацию фамилии.

А вот неофициальные дети особо не метят никуда. Они получили в свое время хорошие пакеты акций и на вершину не претендуют — им хватает дивидендов и статуса.

А теперь вернемся к моей матушке. Она в отличие от многих, прямо скажем, настроена серьезно. Отправила меня на курсы по бизнесу, заставляет ходить на званые вечера и со всеми знакомиться. Уже выбрала вуз, кажется. Порой у меня складывается ощущение, что у родителей пропал смысл в жизни, и они теперь пытаются отобрать его у меня.

Вот и старик со своим фирменным, отрешенным выражением лица не предвещает ничего хорошего. Смотрит строго, затем протягивает мне конверт.

— Что это?

— Открой, посмотри.

Открываю и кидаю на стол три фотографии девушек. Красивые, прямо кукольная красота..

— Мы с матерью долго это обсуждали, — начинает отец. — Тебе уже восемнадцать, Рома. Самое время начинать думать о будущем. Тем более дед может, доживает свои последние дни. Нам нужно заручиться хорошей поддержкой.

Шумно вздыхаю, понимая, к чему этот разговор. Я уже говорил, что мои родаки помешались на бизнесе? Самое время повторить.

— Мы подобрали несколько вариантов, — продолжает спокойно отец, будто мы обсуждаем предстоящий отпуск. — Все девушки из хороших, проверенных семей. Примерно твоего возраста. Первая — дочь Егорова из Минстроя. Ей девятнадцать, учится за рубежом в хорошем заведении, очень умная и воспитанная. Вторая — из семьи Беловых, им принадлежит крупный холдинг строительных материалов. Она в этом году, как и ты, оканчивает школу, так что вы сможете даже вместе поступить в один вуз. Третья — дочь Лазарева. Ей тоже девятнадцать. Мать считает, что последняя была бы наиболее выгодной, с точки зрения связей, партией.

Он замолкает, ожидая моей реакции. А я… ну у меня уже слов-то и не осталось. Я даже адекватно реагировать на всю эту дребедень не могу. Ей богу, как будто в рабстве у собственной родни. И самое забавное, что дед ведь может и не проявить лояльность, не посадить меня во главе компании. Тогда и этот брак провалится, оставшись неудачным штампом в моем паспорте. А родаки этого и не рассматривают, они упорно не видят никаких препятствий. Хоть на чем-то сошлись, а то ведь и тем для разговоров, после той трагедии, у них не осталось.

— Мне кажется, пап, ты мебель выбираешь более осознанно, нежели решаешь мою жизнь.

— Давай без этого детского сада, а?

— А почему нет? Я еще не выпустился, забыл? — стараюсь отшучиваться, но отцу это, конечно, не нравится.

— Рома, сейчас сложный период.

— Два года назад ты говорил, что я могу выбрать спорт, пап, — пытаюсь напомнить ему то, что благополучно провалилось. Спорт навсегда остался в прошлом, мне позволяют им заниматься просто потому, что это престижно, когда твой сын имеет медальки. Именно медальки, мама их называет так, высмеивая мое увлечение.

— Ну какой спорт? О чем ты говоришь? Спорт тебя не накормит.

— Я не так-то много ем.

— Хватит ерничать, — он бьет ладонью по столу.

— А как же любовь, пап? Типа, когда сердце выворачивает? Когда от ревности сгораешь?

— Брак — это не только чувства, ты прекрасно это понимаешь, коль не дурак совсем. Это ещё и укрепление позиций. Особенно сейчас, — тычет пальцем по столу. — Когда идёт борьба за кресло. Правильная жена даст тебе дополнительный вес, связи, которые Артём не сможет перебить своими лондонскими знакомствами.

— То есть я теперь — инструмент для укрепления позиций? Типа… кирпич, без которого стройка не обходится?

— Можешь называть это как хочешь. Главное, включай уже мозги.

— Пап, ты прости, но, может, пора и тебе их тоже включить?

— Рома! — старик снова повышает голос. Уверен, я раздражаю его больше всех в этом доме. Потому что остальные неплохо научились отмалчиваться. — Ты уже не ребёнок. Хватит вести себя как капризный подросток. Мы с матерью не для твоего развлечения это делаем. Это необходимость. Артём уже активно работает над своими связями, у него есть девушка из очень влиятельной семьи. Ты понимаешь, что это значит?

— Я понимаю, что кроме денег ни тебя, ни мать ничего не интересует. Пап, — наклоняюсь немного и смягчаюсь. — Может, давай остановимся? Я понимаю, что та трагедия тебя не отпустила. Поверь, она не отпустила многих людей. Но… жизнь — она не стоит на месте. От того, что ты меня сломаешь, тебе легче не станет.

— Давай только без этого мозгоправства.

— Два года назад ты сказал, что я могу выбрать свое будущее. А теперь… единственное, что я могу выбрать, это, какие надеть трусы. Неужели ты думаешь, что загнав меня в тиски, сможешь получить куш? Я просто брошу все… и уйду к чертовой бабушке.

— Уйдешь? — усмешка играет на губах отца. — Вика твоя ушла?

— А причем тут Вика? — слова отца раньше задевали меня. Он знал, что есть ниточки, за которые потяни, и я сдамся. Но теперь… меня будто отрезвили. Мне в моменте стало плевать на все, в том числе и на Вику. Да, тяжелый был период, но я переступил его. Теперь понимаю, что переступил.

— Вот она — великая любовь, про которую ты говоришь. А что в итоге? Девчонки, сынок, далеко не глупые создания. Вика отказалась от тебя в угоду семьи, другая откажется в угоду денег. Ты пойми, сын, либо мир имеет тебя, либо ты его.

— Хочешь сказать, что… — я осекаюсь. Почему-то до ломоты в ребрах слушать это от собственного родителя неприятно. Будто я ничтожество, которое невозможно любить просто потому что, а не за какие-то блага или отношения к какой-то фамилии. — Кого бы я не выбрал, ты постараешься? Откупишься? Может, ты и Вике денег предлагал?

— Да боже упаси, — отмахивается старик. — Ее мать такая гордячка, она даже не приняла ни копейки на похороны. А будь умнее, то наоборот бы протолкнула свою дочь. У них довольно шаткое положение после… ну сам понимаешь.

Слушать этот бред выше моих сил, так что я резко поднимаюсь из-за стола. Мы с отцом разные. Теперь это вполне очевидно. Раньше полагал иначе. Раньше мы с ним слышали друг друга, а теперь, видимо, у наушников отца сломался провод, и ему вместо моих слов доходит сплошной шум.

— Я люблю хорошую девушку, — произношу твердо, но не совсем осознанно. Скорее это просто бунтарство. — И жениться на твоих породистых кобылах не собираюсь. На том точка.

— Рома!

— Точка, пап! Точка!





Глава 33*


Рома

Выжимаю педаль газа, и двигатель под капотом моей Феррари оживает. Машина будто ждала этого часа — моментально срывается с места. Рядом мчит Тим на своей Ламбе. Ничего серьезного. Просто заезд на частном профессиональном автодроме, куда обычным смертным вход закрыт. Сегодня здесь только мы вдвоём. Никаких зрителей, только охрана на въезде и пару механиков.

Я вхожу в первый поворот на пределе. Феррари идеально держит трассу, но Ламба Тимура чуть легче в разгоне. Он прижимается ко мне слева, пытается обойти по внешней. Я не даю — смещаюсь, закрывая траекторию. Адреналин бьёт в кровь, сердце колотится в унисон с мотором.

В этот момент всё остальное отходит на задний план: отец с его «породистыми кобылами», школа, Вика… Мысли о Вики обычно вызывают у меня желание сотворить какую-нибудь дичь на треке, но сегодня пусто. Я будто впервые могу спокойно дышать, и не парится о том, что в прошлом мы с ней были два безумных влюбленных.

Были… теперь этого не вернуть, да мне и не надо. Однажды наступает пик, когда ты просыпаешься и понимаешь – финал твоей истории здесь. Нет, сперва еще цепляешься, думаешь, ну вот завтра, ну вот через неделю, а может, через месяц. Ты не держишь в голове время, а тупо ждешь. Ведь в груди дыра, и от нее невозможно избавиться по щелчку пальцев.

А потом наступает весна, лето, зима… Времена года сменяются, и ты уже смотришь на человека, без которого когда-то не мог дышать, и внутри ничего нет. Все кончено. Ты. Она. Вы… Больше вас нет. Со мной это тоже случилось. А потом я заметил Киру, и где-то перемкнуло настолько, что до сих пор сложно понять: какие чувства у меня к этой девушке. Они такие разные, что я и сам в них запутался.

Закончив заезд, мы с Тимом тормозим на финишной черте. Выходим одновременно из машин и встаем друг напротив друга. Оба в черных комбинезонах, без которых на трек не пускают, и оба явно выпустившие пар.

— Ты сегодня какой-то несобранный, — замечает он, стукнув меня по плечу. — На третьем круге чуть не вылетел на гравий. Я думал, придётся тебя из отбойника выковыривать.

— Как Кира? Ты следил за ней в школе?

— Омгад, — закатывает глаза Тим. — Отключите кто-нибудь этому Ромео ванильность. Иначе я скоро сломаюсь.

— Она может из-за меня серьезно пострадать, — признаюсь другу, привалившись к тачке. Смотрю на небо, на хмурые тучи, что крутятся рядом с белыми облаками, как бы решая, кому занять сегодня место у руля, и тянусь к карману. Достаю мобильник, снова захожу в переписку и пробегаю взглядом по не отвеченным сообщениям. Признаться по правде, ни одна девушка не позволяла себе вот так нагло мне не отвечать.

— Будешь ходить за ней хвостиком? Тоже неплохой вариант. Точняк! Может, вам просто съехаться, и все такое? — посмеивается Тим.

— Предки хотят, чтобы я съехался с уважаемой дамой, — отшучиваюсь и пишу Кире сообщение. Спрашиваю, где она, и говорю, что хочу увидеться.

Тимур подкрадывается сбоку и бессовестно заглядывает в экран, выдав поток театральных представлений. Он даже изображает аля падение в обморок.

— Напиши ей, что скучаешь так, что вот-вот кони двинешь. Добавь пару сердечек и стикер с котиком, который плачет. Гарантированно ответит.

— Иди ты, — толкаю его локтем.

— Нет, серьёзно! — не унимается он. — Напиши ей, что твоя жизнь без нее, как у Ламбы без топлива: пустая и бессмысленная. Нет, не так! Давай лучше: Кирочка, я так сгораю мыслями о тебе, что чуть не угрохал свою задницу на треке. Срочно приезжай и окажи посильную помощь. Можно в кровати. Как тебе?

— И это у меня еще ванильный синдром?

— Ну а что? — Тим оглядывается и возвращается ко мне взглядом. — Других кандидатов не наблюдается.

— А может, у тебя на фоне Таи этот синдром?

— Какой синдром, брат? Я просто хочу разложить ее, услышать, как она наконец-то сдается, и будет стонать мое имя, и все… Мне больше ничего не надо. Даже второго раза, веришь? — убеждает Тимур.

— Нет, — категорично отрезаю, потому что это не правда. Потому что единственное, что заботит моего лучшего друга в этой жизни — Тая. У него прямо заскок на ней. Помнится, однажды он ей даже выдал: ты будешь либо со мной, либо ни с кем. И вот по сей день Тимур обещание держит. Никого к ней на пушечный выстрел не подпускает.

— О, глянь, — толкает меня локтем Тим, кивнув на телефон. — Джульетта ответила.

Опускаю взгляд на мобильник, и быстро читаю:

“Привет, Рома. Прости, я сейчас с одноклассниками в М*, не получится увидеться”.

Внутри у меня аж искрить начинает, словно по телу проходят черные искры. Улыбка скользит к губам, и я уже знаю, что прямо сейчас сорвусь с места и поеду к Кире. Раз она соизволила ответить и даже любезно назвала адрес, грех не воспользоваться случаем.

— Шлем не забудь, — посмеивается Тим, протягивая мне ключи от своего байка. Вообще-то я не гоняю, в отличие от друга. Но ключи беру, потому что мой водитель отъехал по делам, и по плану мы должны были с Сотниковым сделать еще парочку кругов.

— А ты на чем?

— А я… погоняю пока, — подмигивает он мне и садится в тачку.

Кивнув, иду в раздевалку, спешно переодеваюсь, привожу себя в порядок и только после сажусь на байк Сотникова. Черный, дерзкий, настоящая молния. Выжимаю сцепление, газую пару раз для прогрева, а там и срываюсь с места. Выезжаю в город, сливаясь довольно быстро с потоком машин. Обхожу один за другим автомобили, оставляя загородную трассу позади. Я неплохо маневрирую, но не прямо фанат такой езды.

Светофоры мелькают красным, но я успеваю проскочить на последних секундах желтого. Адреналин после трека ещё не выветрился, и теперь он смешивается с другим — тем, что появляется, когда едешь к ней.

Какое-то странное чувство, скажу я вам. Такое же было со мной, когда я взял свою первую золотую медаль. Кричал как сумасшедший и даже прыгал от восторга. Мне хотелось рассказать всем, насколько я крут… А потом чувство от побед изменилось и стало обыденностью. Я больше не удивлялся и в груди не ощущал ураган. Наслаждение доставляло больше находиться в воде, плыть, оставлять соперника позади, каждый раз доказывать себе и воде, что я лучший. А медаль будто стала чем-то второстепенным.

С Кирой… что-то похожее. И у меня нет ни одного логичного объяснения, что я чувствую. Но мне просто надо к ней и точка.

До М*... доезжаю за пятнадцать минут. Он находится в центре, с открытой зоной и видом на здание универа.

Снимаю шлем, встряхиваю головой, проводя рукой по волосам. Делаю пару вдохов, оглянув себя. Кожанка, черная худи, джинсы, ну красавчик же. Родители постарались.

Стоит только войти на территорию кафе, как я сразу замечаю ее.

Кира сидит за столиком в довольно шумной компании. Их там человек, навскидку, десять-двенадцать, короче, много. Парни и девчонки переговариваются, смеются. Такая непринужденная обстановка, не то, что у нас в школе. Кира тоже смеется в нужный момент, но улыбка выходит у нее немного сдержанной. Ощущение, что ей некомфортно или же… ее что-то гложет. Затем ее взгляд падает на телефон, и я не могу сдержать улыбки.

Она ждет ответа? Или… звонка? Ну я сделал больше — приехал лично.

Правда момент портится, когда к ней наклоняется худощавый парнишка в светлом свитере. Он смотрит на нее так, будто увидел свет в конце туннеля. Не надо быть гением, чтобы понять — она ему нравится. Выходит… меня отшивали из-за него? Ради этого дохляка, похожего на щенка? Серьезно? Если так, у нее точно плохой вкус.

А когда он к ней наклоняется, в груди что-то неприятно простреливает. И я несколько раз бью кулаком себя по области выше солнечного сплетения.

Стоп, а чего это я застыл? Надо бы познакомиться.

И я решительно даю газу прямо к ним, держа шлем в руках. Никого и ничего не замечаю, кроме Киры, которая в моменте поворачивает голову. У нее из пальцев падает картофель фри на красный поднос, и в этот момент, мы встречаемся взглядами.

Ну привет, моя волчица… Давно не виделись.

___



Дорогие читатели! Спешу пригласить вас в новинку. Он одержим лишь одним желанием - сделать ее своей. От себя скажу, что герой не так прост и очень классный. Поэтому заглядывайте, буду рада видеть вас в новинке.) Бесплатно в процессе написания. Ей 19, ему 24. Молодые и горячие герои.

Название: Любовница. Я не буду второй

Читать тут:





Он подошёл ко мне в ночном клубе. Высокий. Красивый. С пламенными речами. Я не оставила ему свой номер, а он сказал, что сделает все, чтобы я была его. И не обманул: цветы, подарки, ухаживания. Все как полагается для мужчины его статуса. И я пала под чарами его обаяния, не зная самого важного — он женат.





Глава 34


Pov-Кира



— Кому картошку?

— Ой, дайте колу!

— А я бургер буду, — верещат одноклассники, разбирая еду с подноса. Сперва думали заказать каждый себе что-то, но потом решили, что дешевле будет вскладчину. Так что теперь за столом шум, и непрерывные разговоры. Я тоже стараюсь участвовать, где нужно кивнуть, где-то поддержать словом. Однако в душе мне совсем не весело, мыслями я уношусь к той фразе Таи и вопросов про Рому становится больше. А еще он снова написал мне. Вообще-то он, словно мы с ним близкие люди, писал каждый день, а то и несколько раз в день. Рассказывал о том, что происходит у него, о своем заплыве, и прислал фото медали.

Его внимание стало для меня чем-то необычным, как съесть дорогую сладость и искренне поразится ее вкусу. И вот я уже нет-нет сама поглядываю на экран мобильника в ожидании весточки, хотя ни на одну не ответила. Я все еще убеждена, что между нами нет никакого будущего. Рома — птица свободного полета, тогда как моя жизнь — клетка, в которую сажают пойманных орлов. В этом общении изначально нет смысла. Он потерялся в тот день, когда я переступила порог гимназии и меня стала травить… Вика.

Господи, кто бы мог подумать, что девушки могут оказаться столь искусными кардиналами…

— Как твоя новая школа? — спрашивает Оля, заправив светлую прядь волос за ухо. В моей предыдущей школе она — звезда. Всегда в центре внимания: подарки, комплименты, парни, готовые за нее набить друг другу морду. Я никогда не состояла в компании с Олей, и сперва даже удивилась ее появлению, а потом как поняла и взгрустнула. Ей просто хотелось узнать сплетни обо мне, банальный женский интерес.

— Нормально, — сухо отзываюсь я, взяв картошку с подноса.

— Подружилась с богатенькими? — не унимается она.

— Мне кажется, что мажорики с нами дружить бы не стали, — влезает в разговор Гриша Вятин, высокий, худощавый фанат Оли. С недавних пор они неплохо ладят с Олегом, наверное, отсюда ноги и растут у сегодняшней компании.

— Нафиг они кому нужны, — хорохорится Олег.

— Ну не знаю… — пожимает мечтательно плечами рыжеволосая Алина.

— Нормальные парни все здесь! — хвастается Серега, и для вида сгибает руку, типа у него там какие-то супер мышцы.

— Серый, ты в зал только два дня ходишь, — подмечает Гриша. — Там у тебя ни дунуть, ни плюнуть. По нулям.

— Ой, заткнись.

— А мне кажется, что настоящие чувства за один день не зарождаются, — смущенно тянет Олег, странно поглядывая на меня.

— Типа как у вас с Кирой, что ли? — прыскает Оля, и все тут же присвистывают. Олег смущенно опускает взгляд, эти дурацкие шутки тянутся за нами уже второй год. Хотя мы поводов никогда не подавали, и я понимаю, как Олега это бесит.

— Тебе, той, кто с парнями только танцевать ходит, дружбы подобно нашей, не понять, — отвечаю за Олега, стрельнув взглядом в Олю. Она закатывает глаза, наматывая светлую прядь на палец. Эта девушка не дружит с мальчишками, она их только использует. С кем-то на концерт за его счет, конечно, с кем-то в кафе, с кем-то в кино, а кто-то за нее домашку делает. Ничего личного, как говорится, один сплошной карманный интерес.

— А чего с парнями дружить? Да и кто видел дружбу между мальчиком и девочкой?

— Просто некоторым удобнее верить, что все парни хотят только одного. — Подмечаю я.

Мы с Олегом переглядываемся, в его глазах так и читается короткое: “замолчи, Кира”. Наверное, переживает, что из дружного похода в кафе, может произойти далеко недружный скандал. Он знает, что я терпеть выпады в нашу сторону не стану. Тем более, у нас действительно только дружба. Может, Олегу кто-то нравится, а может и он кому-то нравится. Зачем эти лишние сплетни нужны?! И Оля… в отличие от всего класса, с ней у нас было разного рода соперничество: то контрольные, то олимпиады, то конкурсы. Я часто обходила ее, забрав себе высший бал. Думаю, еще и по этому она не упускает возможности уколоть. И ладно бы только меня, но Олег-то причем?!

— Ну да, конечно, — тянет одноклассница. — Особенно когда один из этих «друзей» смотрит на тебя, как волк на зайца.

Гриша прыскает в кулак, Алина округляет глаза, создается ощущение, что одноклассники вроде и не особо рады этому спору, а с другой стороны, ну грех отказываться смотреть бесплатный цирк.

— Оля, ну хватит уже, — шепчет Олег. — Поговорить будто больше не о чем.

— Я просто люблю правду и считаю, что дружбы не бывает такой. Один всегда хочет большего. И обычно это парень. Верно, мальчики? — она обводит взглядом наших одноклассников. Все как-то мнутся, словно не зная, поддержать ли вариант Оли или промолчать.

Только Серега смелый, набив полный рот еды, выдает громкое:

— Ну в целом да…

— Ой, — пищит Алина, и поворачивает Олю, чтобы та тоже посмотрела.

— Вот это красавчик… — восторгается открыто Оля, напрочь позабыв про нас с Олегом.

За столом повисает короткая пауза, а дальше все начинают тут же оборачиваться, словно по команде. Я тоже зачем-то подчиняюсь стадному чувству. И стоит мне только увидеть того самого “красавчика”, как из пальцев выпадает картошка. А вместе с ней и сердце ухает в пятки.

Клянусь, мне на миг кажется, что это сон. Потому что как в реальности Рома Безруков, держа в руках шлем, может идти прямиком к нашему столику, словно в замедленной съемке. И одет еще так по-киношному круто: кожанка, потертые джинсы, на руках черные перчатки с открытыми пальцами. Он выглядит как мечта из любимого сериала, которая максимум может присниться ночью, если хорошенечко заснуть.

Однако когда он подхватывает стул из-за соседнего стола, и, оказавшись около нас, ставит его рядом со мной, а затем и усаживается, я уже понимаю — не сон. Реальность, от которой случился шок-контент. Девчонки громко ахают, мигая взглядами, как спасательными маячками. Парни переглядываются, а я молчу немой рыбкой, пытаясь собраться с духом и заговорить.

Вот зачем он… приехал? Как он вообще меня нашел?

— Друг, — первым начинает говорить Серега. — Ты адресом не ошибся?

Рома же выдает мне одну из своих самых милых улыбок, от которой у всей женской половины стола, наверняка учащается пульс. И эта улыбка адресована мне, что вводит ситуацию в еще больший ступор.

— Ребят, простите я… — на ходу прокручиваю варианты аргументов, хотя все они кажутся нелепыми. — Забыла совсем, что у нас с… моим одноклассником новым, — показываю на Рому, шумно втянув воздух носом. — Общий проект. Мы с ним как раз тут собирались встретиться, а я… выпало из головы.

— Так это твой одноклассник? — Оля едва не взрывается, а потом и вовсе наглеет и через весь стол протягивает Роме руку. — Познакомимся?

И не дожидаясь, ответа Безрукова, давай представлять всех, включая себя, по именам. Все это выглядит так кринжово, будто девчонки хотят выслужиться перед красивым парнем, чтобы он взял их номерок и потом пригласил погулять, пообещав отдать сердце и дом в придачу. Честно сказать, от этих знакомств мне безумно неловко и в горле появляется неприятная сухость, будто я неделю не пила. Так что тянусь к графину с лимонадом, чтобы немного охладиться. Но не успеваю даже полностью подняться, как…

— Сиди, давай я! — почти выкрикивает Олег и вскакивает так резко, что стул за ним едва не падает.

Он хватает графин раньше меня и наливает в мой стакан напиток. Притом делает это с такой серьезностью, будто решает проблемы мира. В реальности же, лимонад льётся криво, часть попадает мимо, но Олег этого даже не замечает — смотрит только на меня, будто зимой увидел распустившуюся розу.

— Вот, держи, — протягивая мне стакан с гордостью.

— Спасибо… — бормочу, чувствуя, как все взгляды снова прикованы ко мне. Проклятие… Что за день-то такой?!

Еще и Рома рядом фыркает, закатив глаза. Такое ощущение, что ему смешно с поведения Олега, да и в целом с ситуации. Признаю, я таким друга еще не видела.

— Классный сервис, — показывает большой палец Рома, одобрительно кивнув. — Прямо ресторанный уровень.

Олег напрягается, но пытается сохранить лицо:

— Просто графин тяжелый и Кира когда наливает, у нее вечно лед попадает в стакан. А она этого не любит.

Я закрываю ладонью щеку, скрывая, как мне стыдно за весь этот абсурд. Что в голове у Олега? Что он несет, господи?!

— Да ладно? — театрально удивляется Рома. — Слушай, а ты не думал, что лимонад может быть сильно холодным? Вдруг у нее заболит горло?

Я бросаю на Рому гневный взгляд, понимая, что он открыто стебет Олега. Вот только друг мой дальше своего носа не видит, и уже выхватывает стакан из моих пальцев, поднося к губам. Безруков прикрывает рот ладонью, чтобы скрыть усмешку, я же мечтаю провалиться под стол.

— Кира, может реально лучше чай? — спрашивает Олег.

— Все нормально, — чеканю я, и поднимаюсь из-за стола. Вряд ли получится нормально посидеть всем вместе, с учетом, что обстановка итак странная. Буквально трещит по швам с каждой секундой больше и больше.

— Ты чего? Хочешь что-то другое? — лепечет Олег. — Давай я схожу…

— Нет, Рома, — смотрю сверху вниз на него, а затем подхватываю под локоть. — Вставай давай, пошли.

— Уже?

— У нас… проект, забыл? — цежу сквозь зубы.

На секунду за столом повисает тишина. Такая звенящая, будто я только что вот этими самыми руками создала огромный инфопод. Сплетню дня! Новость, которую будут перемывать еще несколько часов.

— Конечно, нет. — Наконец, выдает он самодовольно и тоже встает. — Иначе стал бы я бросать все свои дела и бежать к тебе, Волкова?





Глава 35


Мы выходим с территории кафе и только после останавливаемся, свернув за угол, чуть поодаль от дороги.

— Что ты тут делаешь, Ром? — не выдерживаю и начинаю разговор первой. Он крутит в руках шлем и не сводит с меня карих глаз с насыщенным медовым оттенком.

— Соскучился, разве неясно?

— Не говори ерунды, как ты меня нашел?

Он делает шаг ближе, и тянется свободной рукой к моей голове. Я не сразу понимаю, что Безруков лишь хочет заправить мне прядь волос за ухо. Он ведет себя слишком нагло, а я ловлю себя на том, что начинаю привыкать к его наглости.

— Было несложно, у нас всего две М* на город. Я каким-то чудесным образом сразу приехал сюда. Прогуляемся? Или можем прокатиться? — Рома показывает на байк, и я тут же качаю головой.

— С ума сошел? Я на эту штуковину не сяду.

— Неужели отважная волчица боится железного коня?

— У отважной волчицы еще есть миссия, поэтому она выбирает более безопасные варианты, — отвечаю, заводя руки на спину. Тучки, что сгущались над городом, неожиданно расходятся, словно сама погода не против, чтобы мы погуляли.

— Тогда пешком?

Я отвожу взгляд, но аргументов нет. Может, ничего не будет плохого в том, чтобы нам пройтись? Так или иначе, у меня есть вопросы относительно Вики, и я хотела бы их задать.

— Только до следующей остановки, — соглашаюсь, на что получаю еще одну порцию неприлично очаровательной улыбки. — А твой байк… Ничего, что он здесь будет?

— Сейчас перепаркуюсь, подожди меня.

Я киваю и смотрю, как Безруков ловко меняет место для своего мотоцикла, а заодно оставляет на нем шлем, как-то пристегнув его. И только после мы спускаемся к тропинке, которая ведет в сторону оживленной парковой зоны.

Рома суёт руки в карманы кожанки, он снова рассказывает про заплыв: как стартовал не совсем удачно, но потом вырвался на первую позицию и держал её до самого финиша. Он делится этим так, словно мы с ним дружим с пеленок, и обсуждать подобное для нас нормально, не могу перестать ловить себя на этой мысли. Я, может, даже понимаю его чувства, потому что между нами нет неловкости, и от этого разговора веет больше уютом, пониманием, чем от того, который происходил за столом с моими одноклассниками. С Ромой мне… проще. И это странно.

— А у тебя как дела? — вдруг спрашивает он, поворачивая голову.

Я пожимаю плечами.

— Нормально.

— Как на работе? Помощь больше не нужна?

— А ты хочешь снова строить глазки девушкам? — прищурившись, поглядываю на него. С губ Ромы срывается усмешка, и он поднимает ладони вверх, будто сдается.

— Клятвенно обещаю строить глазки только тебе.

— Зря, столько шансов упускаешь, — отвожу взгляд, ощутив непонятный укол в груди. Словно… мне не очень-то хочется, чтобы Рома сейчас согласился. Он, правда и не соглашается, наоборот, придвигается ближе и по-хозяйски закидывает мне руку на плечо, притянув к себе. Ну совсем соловей разошелся. Вы гляньте! Прямо права и полный доступ получил.

Я уже хочу дернуться, как Безруков добавляет мне на ухо таким до неприличия интимным шепотом:

— Мне нравишься только ты, зачем мне другие шансы?

Я замираю. Это секундная заминка. Клянусь, как у любой нормальной девушки, когда рядом с ней вот такой парень. И нет, тут дело даже не во внешности, а в дикой, какой-то необузданной энергии, что исходит от Безрукова. Он словно огромный магнит, а я мелкая деталька, которая упорно пытается сопротивляться, что в принципе бесполезно.

— Безруков, — нахожу в себе кое-как силы и отодвигаю парня. — Даже не старайся.

— Мороженое будешь? — переключается он быстро, словно только что ровным счетом ничего не произошло. Хотя, может, для Ромы это вполне нормальная манера общения, и это я к ней не привыкла. Интересно, он со всеми девчонками в школе ведет себя подобным образом? Стоп… почему я вообще об этом думаю?! Брысь, глупые мысли, брысь!

— Нет, спасибо, — мнусь я, потому что денег осталось не очень много. Позволить себе роскошь в виде сладости пока не могу. Это, считай, килограмм картошки. Я итак прилично потратилась на поход с одноклассниками.

— А я буду.

Он подходит к маленькому ларьку, ждет, пока пару человек перед ним оплатят, и после покупает мороженое. А когда поворачивается, я понимаю — он взял два. И теперь довольный возвращается и протягивает мне малиновый рожок.

— Ты отказы не принимаешь абсолютно ни в чем?

— Я просто не люблю, есть сладкое в одиночку, — он трясет упаковкой перед моим лицом, и мне ничего не остается, кроме как принять этот жест. Красивый, признаю. Настолько, что щемит в груди и к щекам льнет румянец. Я не привыкла к такому поведению, не привыкла быть обычной девчонкой, которая может позволить себе пойти на свидание с парнем. Может со спокойной душой ему улыбаться и в томительном ожидании ждать следующего дня, чтобы снова погулять.

Все эти вещи, вроде романтики и поцелуев под луной, к сожалению, прошли мимо меня. Намеренно или нет, чего уж теперь об этом думать? Но то, что от таких простых вещей, которые делает Рома, мне хочется улыбнуться, пора озвучить хотя бы себе.

— Вау, — срывается у меня быстрее, чем я успеваю понять, что от восторга воскликнула вслух. Божечки… что он обо мне подумает-то?! Я тут же подбираюсь вся и добавляю: — Вкусное.

Рома не стебет меня и не говорит гадостей, он лишь поглядывает с нескрываемой теплотой, от которой у меня ноги подкашиваются. Вот же… магия какая-то.

— Я запомню, — кивает сам себе он.

— Просто… ну… — кажется, у меня растерялись все слова.

— Что круче, — он вдруг поворачивается ко мне и задает странный вопрос, — Мороженое или букет цветов?

— Мороженое, конечно, его же можно съесть, — отвечаю, не думая.

Рома посмеивается, но это не тот смех, который мог бы быть у парня вроде него. Он добрый, искренний. Я невольно поглядываю на Рому и в этот момент он кажется мне целой вселенной — огромной, манящей, полной неизведанных созвездий. Вселенной, до которой я бы хотела дотянуться, но мне не хватает ни роста, ни родословной.

Через минут пять мы оказываемся уже на дорожке в парке. Людей здесь немного, но все равно есть. Они выглядят такими расслабленными, спокойными, словно у них нет проблем, и их жизнь — это что-то легкое, как перышко. И я вдруг чувствую тоже эту легкость. Необычное состояние…

У детской зоны, где стоит красный музыкальный паровозик и несколько мигающих машинок, я замечаю автомат с игрушками. Тот самый, в котором невозможно ничего выиграть. Присматриваюсь, обычно внутри какая-то ерунда, хотя когда я была маленькой, мне всегда хотелось вытащить оттуда что угодно. Папа, может, и пытался, да только это была пустая трата денег.

Среди небольшой горки игрушек, вылавливаю взглядом маленького плюшевого мишку коричневого цвета.





— Какой миленький… — шепчу я, не замечая, что говорю вслух.

— Ты о чем? — не сразу догадывается Рома, и только проследив за направлением моего взгляда, понимает.

— Я всегда думала, что в этих автоматах только стремные игрушки, дешевые, китайские, которые через пару дней рвутся. А этот… выглядит солидно.

— Значит… он тебе понравился? — спрашивает Безруков, на что я без задней мысли киваю. — Тогда… я выиграю его для тебя.

__

Дорогие читатели! Если вы пропустили мою новинку, приглашаю вас! Он одержим только ей одной.

Название: Любовница. Я не буду второй

Читать тут:





Он подошёл ко мне в ночном клубе. Высокий. Красивый. С пламенными речами. Я не оставила ему свой номер, а он сказал, что сделает все, чтобы я была его. И не обманул: цветы, подарки, ухаживания. Все как полагается для мужчины его статуса. И я пала под чарами его обаяния, не зная самого важного — он женат.





Глава 36*


Я неверующе смотрю на Рому, который упорно пытается вытащить из автомата игрушку. Он просадил туда уже рублей двести, но в нужный момент щипцы раскрываются и медведь падает, и Безруков трехэтажно ругается. Мы стоим тут уже минут десять если не больше, и у меня никак не получается оттащить Рому.

— Ну хватит… есть такие вещи, которые, невозможно совершить, — утешаю его. — Просто нужно принять это. Не каждую хотелку можно достать.

— Каждую, — упорно твердит он, и громко бьет ладонью по кнопке. Механизм снова в деле, и даже тащит дольше, чем обычно, но в самый последний момент, промах.

— Ром, просто признай неудачу.

— Не могу.

— Да почему? — я наклоняюсь перед его лицом, и Рома выпрямляется. Он смотрит на меня немигающим взглядом взрослого парня, а не мальчишки, у которого в голове ветер. Таким я его вижу впервые. И такой он еще больше привлекает меня, как назло.

— Потому что я пообещал тебе, — звучит вполне серьезно. — А я не привык оставлять обещания пустыми.

— Это же… ерунда. Тебе не обязательно исполнять все свои обещания.

— Обязательно, потому что я парень и у нас чуть другие принципы жизни, в отличие от девушек. Поэтому подвинься и дай мне вытащить тебе этого медведя.

Я поднимаю руки, показывая, что сдаюсь, и делаю шаг назад. Вообще я не особо-то верю в успех этой затеи, но не могу не отметить, как круто выглядит Безруков в этот момент. И что многим, включая моего отца, не достает подобных качеств. И где-то внутри, я даже хочу, чтобы у Ромы все получилось — чтобы он доказал мне — любое желание возможно осуществить, если очень постараться.

Безруков тем временем предпринимает еще попытки. Сперва кажется, что они такие же — провальные. Но вот спустя минут пять и еще сто рублей, механизм делает странный рывок, щипцы сжимаются крепче, чем раньше, и… плюшевый мишка медленно, будто в замедленной съёмке, поднимается вверх.

Сердце у меня замирает, я от шока прикрываю ладонью рот.

— Давай… давай… — шепчу я, не замечая, что веду себя, наверное, как маленький ребенок, едва не прыгая на месте от радости.

Мишка качается на самом краю, секунду висит в воздухе… и падает прямо в лоток выдачи. Клянусь, я не верю в это… Даже щипаю себя, и от боли вздрагиваю. Не сон. Точно не сон. Рома, кажется, тоже удивлен. Мы несколько секунд неподвижно смотрим на автомат, а потом Безруков резко поворачивается ко мне, глаза его горят победным огоньком, и мы одновременно выкрикиваем:

— Ураааа!

Я вскидываю ладони вверх, подрыгивая на месте, словно сошла с ума. Рома на автомате, видимо, тоже поднимает руки. И вот мы уже даем, друг другу заветное “пять”. Звук получается звонкий, он смешивается с нашим радостным смехом. Клянусь, я сто лет не радовалась ничему так, как этой детской игрушке. И судя по Роме, он также счастлив. Счастлив, что добился желаемого, что его усилия достигли цели и теперь мишка ждет, когда его достанут.

А потом до меня доходит, что я все еще стою напротив Ромы. И наши ладони все еще соприкасаются. От неожиданно нахлынувшего смущения, хочу убрать руки, но Безруков оказывается быстрее меня: он внезапно скрепляет наши пальцы в замок и одним ловким рывком тянет меня на себя. Взгляд глаза в глаза. Мой снизу, его сверху. Дыхание, что закручивается вихрем, переплетаясь друг с другом. И учащенный ритм сердца, не позволяющий толком вздохнуть. Я будто упала с обрыва, но неожиданно не разбилась, потому что за спиной моей появились крылья.

— Я выиграл, Волчица, — говорит Рома, смотря на меня неотрывно и пылко.

— Ты… молодец, — только и могу выдавить из себя я, ощутив, как к щекам льнет румянец, всех цветов алого. У меня даже колени подкашиваются от этого странного состояния. Затем Рома отпускает меня и достает подарок. Обещанный. Все очень по-взрослому.

— Это тебе, — тихо произносит он. — Заботься о нем хорошо и обязательно прижимай к себе ночью.

Я робко беру игрушку. Маленький коричневый медвежонок смотрит на меня блестящими глазками-пуговками. Он мягкий, тёплый и неожиданно тяжёлый для своей крошечной тушки. Я прижимаю его к груди, не зная, что и сказать. Вообще-то ради меня давно никто так не старался, не совершал и малюсеньких подвигов, и это больше чем просто банальный подкат к девушке.

— Спасибо… — шепчу я, уткнувшись носом в макушку мишки, чтобы спрятать лицо. — Он, правда, очень милый.

— Ты в разы милее, — подмигивает Безруков. И я, рискнув всем, чем можно, решаюсь задать самый важный вопрос, который у меня давно крутится в голове. Хотя ситуация может и не подходящая, но с другой стороны, мы будто стали ближе. Когда, если не сейчас.

— Ром… я знаю, что Вика мне устроила травлю в школе.

Его выражение лица вмиг меняется, и взгляд делается мрачным, словно свинцовые тучи.

— Скажи… что между вами? Почему она так поступает со мной?



__



Дорогие читатели! Сегодня на мой завершенный роман скидка 30%

Ищу фиктивного мужа! Срочно

Читать тут:





Надя. 32 года – не замужем. Но есть жгучее желание. Вернее есть наследство и мне его надо как-то урвать. Что? Для этого надо замуж выйти? Да без проблем... сейчас найдем. Вот и МЧС на подмоге котика с дерева снимают.

– Мужчина, вы спасатель?

– Спасатель.

– Тогда спасите, меня, пожалуйста. Станьте моим мужем. Ой, поправочка, фиктивным мужем.





Глава 37 - Вика


Вика поправила волосы, которые и так были идеально уложены, и нанесла крем на шелковистую кожу. Она делала это неторопливо, разглядывая свои потухшие глаза в отражении. Дома она всегда себя вела так, словно не жила, как будто существовала где-то между мирами. Тем невероятным прошлом, в котором ее смех звучал звонче и прекрасней любой мелодии, и пасмурным настоящим, где ее ровным счетом ничего уже давно не радовало.

Закончив процедуру, Вика поднялась и подошла к подоконнику. Там стоял маленький плюшевый крабик, которого ей когда-то подарил Рома. Она взяла его, покрутила в пальцах и притянула к себе, обнимая. Губы ее задрожали, но Вика сдержалась и не дала волю слезам. Смысла в них уже не было… А затем она в очередной раз стала прокручивать те события, к которым нет-нет возвращалась, стоя у этого окна.

Они с Ромой сблизились еще лет в двенадцать. Уж как так сложилось, Вика и сама толком не понимала. Наверное, потому что их отцы дружили и частенько таскали с собой детей куда-то. Вике не нравилось ездить в лес с отцом, а Роме, наоборот, нравилось. Отцы часто оставляли их, уходя заниматься скалолазанием, и дети сидели вместе то у палатки, то просто гуляли.

Рома любил много говорить, он часто улыбался и засматривался на Вику, тогда как она чаще всего молчала и смущенно опускала взгляд. Однажды он взял ее за руку, вроде случайно, а может и нет, и Вика не смогла оттолкнуть его. Тогда между ними и закрутились эти невероятные чувства. Теперь она прихорашивалась перед любой встречей с Ромой, тщательнее выбирала наряды и следила за словами. Рома же, казалось, вел себя всегда одинаково, оставался собой.

В восьмом классе он впервые ее поцеловал. Прямо у нее в комнате, у этого самого окна. Он шептал ей в губы слова, какая она красивая, и что он днями и ночами думает о ней. Их поцелуй получился сумбурным и в то же время очень чувственным. У Вики подгибались колени, и трепетало сердце.

В школе про них все быстро прознали, тем более Рома постоянно брал Вику за руку или пытался обнять. Он не переживал о том, что их могут заметить, в то время как Вика жутко смущалась. Подружки говорили Вике, что ей стоило быть осторожнее со своими чувствами, ведь такие парни, как Рома, не ищут отношений. Однако она никого не слушала и упала в омут с головой в этот новый мир чувств. Она влюбилась по-настоящему. Настолько, что засыпала, прижимая к себе этого мягкого крабика, которого ей подарил как-то Рома вместе с золотым браслетом.

Теперь он частенько ее радовал подарками: цветы, украшения, походы в кафе или кино. Семья у Безрукова была очень богатой, и для него все это было мелочью. С каждым днем Вика все больше боялась, что однажды их любовь закончится. Однако время шло, и Рома продолжал находиться рядом, писать по утрам сообщения и звонить по вечерам. Она привыкла к нему, к тому, что была для одного человека — вселенной. Так ей казалось.

Отцы также продолжали вместе ездить на скалолазание в горы. И кто бы мог подумать, что однажды настанет такой роковой день…

Вика только отпраздновала свое шестнадцатилетие: они с Ромой и друзьями организовали вечеринку и до рассвета веселились. Утром, когда Вика вернулась домой со счастливой улыбкой на лице и пакетом подарков, ее остановила мать. Вернее, она не останавливала, она врезалась в дочь, а дальше просто помчалась прочь. За ней следом бежала их домработница. Вика испугалась за мать и остановила женщину, вдруг что-то случилось.

— Что с мамой?

— Мне так жаль, Вика… — проронила пожилая женщина, вытирая слезы. — Ваш отец… он сорвался.

— Что? — эхом повторила Вика, ее улыбка потухла.

Домработница, тетя Люба, всхлипнула и обхватила себя руками, словно пыталась удержать внутри рвущуюся боль.

— Сорвался со скалы… Разбился… Они были вместе с господином Безруковым, говорят, он пытался спасти его, но… они бы либо вдвоем погибли, либо… ну вы понимаете.

Мир вокруг Вики качнулся. Подарки посыпались из рук на пол, блестящие обертки разлетелись яркими пятнами. Казалось, что у нее остановилось и одеревенело сердце. Она не могла поверить, что отца больше нет. Ведь вот только недавно он желал ей утром хорошего дня, трепал по волосам, а сегодня его пульс остановился. Колени ее подкосились, Вика чудом не рухнула на пол. А потом она поняла, что матери тоже плохо. Ведь та любила отца. Любила какой-то ненормальной, безумной любовью. До одержимости.

Так что, сорвавшись с места, она помчалась на улицу, где мать пыталась сесть в машину. Она выглядела не просто поникшей, а такой, словно из нее вытянули жизнь. Глаза пустые, руки дрожали, бледная как мел.

Вика бросилась к ней, переживая за мать, что она могла наделать глупостей. Обняла ее, зарылась лицом в знакомый запах маминых духов. Но мать не ответила на объятие. Она просто стояла, глядя в одну точку.

— Мамочка… — прошептала Вика.

— Он мертв, — тихо, почти без интонации, произнесла мать. — И его убил этот… Безруков.

— Мама, что ты говоришь? Это несчастный случай! — поразилась Вика. Ведь отец всегда знал, что скалолазание — опасный спорт. Тем более пять лет назад его товарищ так сорвался и разбился. Так о каком убийстве речь?

Родительница медленно повернула голову. В ее взгляде полыхнуло что-то страшное — смесь горя и ярости, которая могла сжечь все вокруг. Вика не узнавала свою маму.

— Несчастный случай? Они были вдвоем. — Закричала она. — Только они. И твой отец сорвался. А этот… даже не смог его удержать. Не смог спасти. Так кто же он тогда? Убийца!

Дальше дни превратились в серый, вязкий туман. Они казались какими-то ненастоящими, словно кто-то отправил Вику в кошмарный сон.

Сперва были похороны. Черное платье, повязка на голове, множество незнакомых людей и дождь. Слишком холодный, пробирающий до костей. А еще был Рома. Они с семьей тоже пришли на похороны, и мать… она повела себя как сумасшедшая. Орала. Требовала им уйти. Кричала, что вызовет полицию. И убийцы не должны присутствовать на похоронах. Ее каким-то чудом успокоили.

Вика хотела подойти к Роме, но мать ее остановила.

— Не смей! — прорычала она, всхлипнув, и Вика покорно кивнула, решив не усугублять ситуацию.

Но вечером, уже после всего этого ада, Вика все равно решила увидеться с Ромой. Она выскользнула из дома, несмотря на запрет матери. Они встретились у старой беседки в парке, где когда-то целовались под первыми снежинками.

— Вика… — Рома шагнул к ней, но она отступила. На самом деле, она ни в чем не винила ни его отца, ни уж тем более самого Рому. Однако внутри, будто стена появилась.

— Не надо, — прошептала она, хотя руки сами тянулись к нему. — Мама… она в таком состоянии. Она говорит, что твой отец…

— Мой отец час висел над пропастью, пытаясь твоего спасти, — глухо сказал Рома. — Он чуть сам не сорвался. У него до сих пор рука в гипсе. И… ему прописали антидепрессанты. Отец в таком шоке, что я не уверен, как скоро он оправится.

Вика взглянула на Рому и, не выдержав, заплакала. А он просто обнял ее, как будто таким образом спрятал от всего мира. И она позволила себе утонуть в этом тепле на несколько минут. Позволила себя поцеловать и подумать, что все еще наладится…

И все бы может наладилось, если бы дома ее не ждала мать.

__



Дорогие читатели! Сегодня на мой завершенный роман скидка 30%

В плену нашей тайны

Читать тут:





Когда-то, будучи еще ребенком, я влюбилась в Яна. Доверила ему свою тайну, и открыла душу. Но он рассказал об этом всей школе и сделал из меня предмет шуток, насмешек. Моя жизнь навсегда изменилась, но личный кошмар из прошлого в лице Яна никуда не делся. Он учится со мной в одном классе, он каждый день напоминает мне, какую я совершила ошибку, когда решила, что мы друзья. Но что если... наша вражда с ним - ошибка? Что если он никогда не предавал меня, как и я его? Кажется, я окончательно запуталась.





37.2


— Ты не понимаешь? — один и тот же вопрос мать задавала ей на протяжении целого месяца после похорон. — Он сын убийцы твоего отца. Да ты! Ты! Как ты вообще можешь даже близко к нему подходить? Предать родителя ради мужских штанов — это, по-твоему, нормально?

Вика молчала. Она уже и сама путалась в понятиях, не понимая, как ей следовало бы себя вести. Рому она отталкивала, не прямо категорично, просто теперь сократила их встречи исключительно до общения в школе, убрала телефонные звонки, оставив лишь переписку в чате, и прикосновения… даже их она старалась ограничивать. Мать день ото дня промывала ей мозг словами про предательство, сына убийцы, и что так нельзя. И Вика уже сама начинала верить в эту серую мораль. Нельзя. Ради матери. Отца. Их семьи. Гордости. Слушала ли Вика свое сердце? Однозначно нет. Она находилась на границе двух огней, металась, словно дикая кошка, искренне пытаясь устоять.

В конце концов, однажды воля матери переломила Вику, и она приняла тяжелое решение — отпустить Рому. Сперва она толком не понимала, что делала. Просто когда он провожал ее до школьных ворот остановилась, посмотрела пустым взглядом и коротко произнесла:

— Давай расстанемся.

— Что? Ты серьезно? Мы вместе уже столько… — его голос, казалось, вибрировал от сказанных слов, а в глазах мелькал шок. Такой дикий, безумный, от которого невозможно отмахнуться.

— Да, именно так.

Вика развернулась и пошла прочь, но Рома догнал ее и попытался вразумить. Он делал это бесконечное количество раз. В тот день у школы, затем после, после и еще много после. Однажды во время сильного вечернего ливня, он пришел к ней и просидел у ворот ее особняка два часа в ожидании, когда Вика выйдет. Сердце ее разбивалось на части при виде него такого — убитого горем. Она знала — он любил ее. Искренне. Так сильно, как отец любил мать. Он хотел только ее, только с ней и никак иначе. И это еще больше пугало Вику.

— Уходи, прошу тебя, — она держала над ним открытый зонтик, смотря, как мальчишка ее сердца промок до нитки. А дома сидела мать, словно судья, не желающий менять приговора.

— Я люблю тебя, Вика… Почему я не могу быть с тобой? Да, события трагедии нельзя стереть ластиком, но мы с тобой — другая жизнь. Ты же тоже хочешь быть со мной. Так почему…

— Не хочу, Рома, — проговорила она вполне осознанно. Тогда Вика, действительно, думала, что ничего не хочет. Что ей проще быть без него, чем с ним. Иначе она будто бы предавала отца.

— Врешь! — крикнул он и со всей силы ударил кулаком по железным воротам.

— Не вру, — покачала равнодушно она головой. — Ты сын… убийцы, — слетели с ее уст такие ужасные слова, что она и сама поразилась сказанному.

— Что? — он провел рукой по мокрым волосам, вероятно, не поверив, что слышит.

— Уходи, Рома, — повторила она с беспристрастным выражением лица. Она очень устала.

— Если я сейчас уйду, это навсегда, — предупредил вдруг он. И вместо того, чтобы бояться разлуки, она смотрела на то, как по его пушистым ресницам стекали капли дождя. В ее душе было так пусто, что казалось, Вика уже ничего не чувствовала. Тряпичная кукла, которая лишь выполняла роль человека.

— Хорошо, — кивнула устало и повернулась спиной. Она шла домой неспешно и будто бы чего-то ждала. С каждым шагом в груди образовывалось непонятное ощущение, которое позже она назвала невыносимой разлукой.

Рома свое обещание сдержал. Он боролся за их отношения два месяца, терпел отказы и капризы Вики, а также высокомерные взгляды ее матери. А потом просто ушел. Так, словно его никогда и не волновала Вика, словно их ничего и не связывало. Он перестал здороваться с ней в школе, писать сообщения, приходить к ней домой и звонить. Позже он удалил ее из друзей, закрыв свою страницу от посторонних людей, а летом вообще на месяц уехал заграницу.

В школу Рома вернулся другим: более зрелым, подтянутым, загорелым. Лето явно пошло ему на пользу. Он больше не прятал глаза и не искал ее взглядом в коридорах. Теперь он шел прямо, с легкой, уверенной улыбкой, которая раньше принадлежала только ей.

Вика заметила это сразу.

Поначалу она говорила себе, что ей все равно. Что она сама так решила. Что так правильно. Мать каждый вечер повторяла ей эту мантру, и Вика уже почти верила. Почти.

А потом он впервые заговорил с Лидой Карапетовой из параллельного класса. Она тоже занималась плаванием, и была в целом очень общительной девушкой, но далеко не бойкого характера. Однажды у нее упали учебники из шкафа, прямо к ногам Ромы, ну а он просто помог ей. Ничего такого. Правда, улыбнулся еще при этом, Рома вообще был довольно улыбчивым.

Вика в этот момент стояла в конце коридора и при виде этой картины, у нее внутри что-то неприятно натянулось. Аж дышать стало тяжелее.

Это ничего не значит, убеждала она себя.

Но уже через неделю, когда в школе проходило мероприятие, посвященное началу осени, Рома сидел рядом с Лидей в актовом зале. Они смеялись. Он что-то рассказывал ей, наклоняясь ближе, а она краснела и прятала взгляд. Казалось, он пытался за ней ухаживать, оказывал ненавязчивые знаки внимания. И Вика только тогда поняла, что ей на это неприятно смотреть.

Ревность.

Слово всплыло само собой, противное, липкое, колючее. Она ведь не имела права ревновать, между ними ничего не было уже почти пять месяцев. Тем более она сама его отпустила. Сама сказала «уходи». Вот только ничего поделать с этим чувством, Вика не могла. Оно обжигало внутри, словно кислота.

Тогда все и началось… Вика стала внимательнее ко всему.

Она выучила расписание Лиды, узнала, в каком кофе Рома однажды купил ей молочный коктейль утром, и даже на какой фильм они пошли в воскресенье вечером.

В один из дней Вика не выдержала. Она попросила подруг помочь ей, и они вместе подкараулили Лиду у школы. Зажали ее в угол и стали угрожать. Никакого рукоприкладства, Вика себе подобного не позволяла, просто немного слов и дело с концом. Лида была умной, и сразу все поняла. Она жутко перепугалась, послушалась и стала шарахаться Рому. А потом они перестали даже здороваться.

Вика уже было выдохнула… В конце концов, Безруков никогда не был бабником. А через три месяца появилась другая…

И вот тогда с Викой начало происходить что-то по-настоящему страшное.

Она перестала спать по ночам. Лежала и прокручивала в голове каждую улыбку, подаренную не ей, каждое касание, каждое слово, которое Рома говорил другим девушкам. Представляла, как он целует их. Как трогает волосы и дарит цветы.

Внутри что-то ломалось. Медленно, и безвозвратно.

Так что Вика уже не отдавала отчет своим действиям. Она про себя решила, что уберет всех конкуренток, а зачем — не знала. Ей не хотелось просто видеть Рому ни с кем. Он должен быть один. Как и она. Он должен также любить ее в душе и страдать. Почему страдает только она? Почему для него их история так легко и быстро закончилась?

О том, что Вика травит девчонок, которых выбирал Рома, он понял не сразу. Она слишком умело все обставляла, и была уверена, никто никогда ее не вычислит. Но однажды, когда Вика стояла в коридоре, Рома возник, словно из ниоткуда, схватил ее за руку и силой затолкал в раздевалку. Дверь за ним с шумом захлопнулась.

— Ты что творишь? — прорычал он, прожигая ее взглядом. — Ты совсем обезумила? Хочешь выливать свою ненависть, лей на меня. Что ты других трогаешь?

Вика вырвала руку, и закусила до боли губу. Они не разговаривали так долго, что его голос показался ей далеким, будто из сна. Ей захотелось рухнуть на пол и разреветься. Впервые она поняла, как безумно скучает по нему, и что кроме него, у нее никого и не осталось. Ей так нужна была его поддержка, объятия и руки, а он… смотрел на нее, как на врага народа.

— Я не понимаю, о чём ты, — наконец, вымолвила она.

— Ты… ты чего докатилась? Ты… издеваешься над девчонками, которые… твою ж! Дьявол! — он вспыхнул, взмахнув руками. Весь вид Ромы говорил, что ему противно. — Как ты можешь так? Ты… же была нормальной. А сейчас что? Ты превратила гимназию в какую-то помойку! Это ты мне так мстишь, да?

— Я ничего не делаю, Рома, — произнесла она ровно. — И при чем тут вообще я? У тебя проблемы с твоими девчонками — решай их сам. Я-то тут каким боком?

Рома смотрел на нее, будто видел впервые.

— Ты серьезно? Слепым надо быть, чтобы не понимать, чьих рук это дело. Одну ты запугала, про другую распустила грязные сплетни, третьей волосы отрезали твои подружки. А я с ними даже не дружил. Помог один раз, и ты накинулась! Ты вообще в себе?

Вика усмехнулась — коротко, сухо, без капли веселья.

— Ты себя-то слышишь, Безруков? Да тут пол школы по тебе вздыхают. А ты на меня бочку катишь. Иди и сам разбирайся со своими бабами, ясно? А меня в это не вмешивай.

Она сделала маленький шаг вперед, стараясь казаться гордой и сильной.

— Я тебя не трогаю. — Громко и отчетливо повторила, желая задеть этой фразой Рому. — Живи, как хочешь. Ходи с кем хочешь. Но потом не удивляйся, что у твоих девочек вдруг появляются проблемы. Мир жестокий, Рома. Особенно когда парень не может нормально закончить свои прошлые истории.

— Ты, правда, не понимаешь, насколько это ненормально? Или просто не хочешь понимать? Нашу с тобой историю ты закончила сама. Я что должен, по-твоему, одеть костюм священника и посвятить жизнь церкви? Ты где про это прочитала? Кто это вложил в твой дурной мозг?

— А говорил, люблю, жить не могу… — вырвалось у нее.

— Да кто тебя с этим дерьмом, которое ты творишь, вообще полюбит? — разгневался он окончательно. — Не смей никого трогать, с кем я общаюсь. Поняла? — пригрозил он вдруг, затем развернулся и пошел прочь.

Дверь хлопнула. Громко. Как удар в колокол о предзнаменовании войны. Их войны…





Глава 38


— Значит… ты любил ее? — спрашиваю я, пытаясь переварить услышанную историю. На самом деле, это очень грустно, что родители вмешиваются в судьбы детей. Заставляют страдать тех, кто ни в чем и не виноват.

— Слушай, я не особо романтик и… не знаю, что значит, это супер крутое слово “любовь”, — отвечает Рома. Мы идем с ним по тропинке, я кручу в руках игрушку, которую он мне выиграл, и ощущаю, что сегодня мы стали ближе. И с этим шагом мне уже ничего не получится сделать. Печалит ли меня это? Кажется, совсем нет.

— Ну… любовь — это когда… тебе грустно, когда грустно ей? — задумчиво предполагаю.

— Это ты из фантиков Love is прочла? — усмешка слетает с губ Безрукова.

— Что? Нет, конечно! Это же… ну… это очевидно просто мне кажется.

— Тогда полмира друг друга любят.

— Полмира не грустят из-за друг друга.

Рома снова замолкает, словно погружается в свои мысли. Вообще-то после его истории мне сложно поверить, что этот парень может реально испытывать что-то серьезное к кому-то еще. Кажется, будто между ними с Викой все не так просто. Будто их любовь не получила финальной точки. Да, мне, конечно, приятно его внимание, но… я вряд ли смогу ему заметить ту, от которой осталась пустота в груди.

— Грустная история, прости... мне не нужно было… — зачем-то добавляю. Наверное, в самом деле, лезть в душу к человеку — это лишнее. Особенно когда не подозреваешь, насколько там все сложно.

— Да ладно, было и было, — отмахивается он, и я снова думаю, что Рома лишь носит маску весельчака. Что ему проще скрыть свои настоящие чувства, чем показывать их кому-то.

— Это все-таки очень личное…

— Зато ты теперь знаешь, что я чист, как белый лист. — Смеется он, а затем и вовсе мне подмигивает. Градус серьезности в моменте улетучивается, переходя на игривость и веселье. — И можешь смело в меня влюбиться.

— Что? — я теряюсь от резкой перемены темы. И тут же машу руками. — Нет.

— Что значит “нет”? — тормозит Рома, окинув меня строгим, недовольным взглядом.

— Ну нет — это когда три буквы дают отрицательный ответ, — от его столь пристального взгляда я почему-то смущаюсь. Так нагло, как ведет себя Безруков, со мной никто и никогда себя не вел. Он берет то, что хочет, и не спрашивает. Для него я — лишь очередное желание. Не любовь всей жизни, какой была Вика. И… наверное, так даже лучше. Если в двух равных по статусу семьях родители вмешались, то что говорить обо мне… Я и близко не стою к той ступени, на которой стоит Рома.

— Волкова, я тут, значит, тебе душу открываю, вон, мишку выигрываю, а ты все некаешь. — Он делает шаг ко мне и вдруг подхватывает пальцами мой подбородок, заставляя неотрывно смотреть в его глаза. Сердце пропускает глухой удар, на который я искренне стараюсь не реагировать. — Слушай, — шепчет он, блуждая взглядом по моему лицу. — Это уже дело принципа.

— Дело принципа? Ром, ты путаешь черное с белым. В любви не бывает принципов.

— Может быть, но мы ведь и не про любовь говорим. Или… — Он наклоняется, хотя куда уж ближе, и последней фразой буквально опыляет меня, заставляя плавится клетки. Губы аж горят от мужского горячего дыхания. Это слишком интимно, словно несложившийся поцелуй. —Ты будешь встречаться только с тем, кто предложить тебе руку и сердце, и коня на ходу остановит?

— Может быть… — лепечу что-то невнятное я и почти вырываюсь, как он резко кладет руку мне на талию и рывком возвращает к себе.

— Тогда придется пошаманить. Потому что меня твой вариант не устраивает.

— Ты всегда такой… напористый? — выдыхаю я, пытаясь сохранить хотя бы видимость спокойствия. По спине пробегает ранее неизвестная мне волна дрожи, и будь она неладна… Никаких неприятных ощущений у меня не возникает. Наоборот. Внутри что-то сладко сжимается.

— Иногда, — дан мне ответ. В этот раз я вырываюсь уже более ловко и уверенно. Хотя сердце бегает волчком, и пульс бьет так, что едва не разрывает мои перепонки. Клянусь, у меня и колени подкашиваются, чего в целом ранее не наблюдалось. Соберись, Волкова! Это всего лишь Рома Безруков, это не тот парень, который имеет право оставить в твоей душе ураган.

Кое-как отступаю, кусая губы. Провожу рукой по волосам, чтобы дать себе фору в несколько секунд и собраться с мыслями. Как так получилось, что из драматичной истории мы перешли на вот такие обороты…

— Почему ты продолжаешь упорно сопротивляться? Я же тебе тоже нравлюсь, — бьет наотмашь словами. И щеки мои покрываются еще большим пунцовым оттенком.

— Ты мне не нравишься.

— Нравлюсь, это же очевидно.

— Господи, Безруков! Земля вызывает Марс. Ты… серьезно? — вырывается у меня с нервным смешком.

Рома смотрит на меня так, будто я только что сказала самую смешную глупость в его жизни. Потом медленно, с этой своей фирменной наглой ухмылкой приближается. Ох, прощай расстояние, что я так упорно отвоевывала.

— Сама посуди, ты вон губы уже искусала, взгляд бегает, краснеешь. Мне-то можешь врать сколько хочешь, но себе-то зачем?

Я фыркаю, пытаясь скрыть смущение за иронией.

— Ого, какие мы супер внимательные! Прямо Шерлок Холмс на минималках. И что будет дальше? Через пять минут я паду ниц к твоим ногам?

Он коротко смеется, не зло, а так вполне по-доброму, искренне. Словно мы… друзья или почти любовники. Черт, кажется, это мне пора остановиться, а я все пытаюсь остановить Рому.

— Не пять минут. Но я терпеливый, — говорит он и вдруг легко, но при этом достаточно властно, берет меня за руку, переплетая наши пальцы. Я дергаюсь, потому что сто лет мне не упали эти нежности. Кто он такой, чтобы держать мою руку? Однако Рома лишь сильнее сжимает мою ладонь. — Пошли, я провожу тебя домой, или можем еще погулять.

Бросаю на него полный негодования взгляд.

— Я и сама прекрасно могу дойти до дома.

— Можешь, но со мной же веселее? — и снова подмигивает мне, демонстрируя эти милые, будь они неладны, ямочки на щеках.

Вместо ответа я все же выдергиваю руку, и когда он снова пытается до меня дотронуться, я прячу ее в карман. Рома на это лишь качает головой, мол “ну-ну”, и продолжает идти рядом. До дома он меня все равно провожает, тут никакие аргументы не работают. И пока мы идем, продолжает беззаботно болтать.

И может, наш вечер увенчался бы вполне себе худо-бедным успехом, если бы на районе, я не встретила отца, едва стоящего на ногах. Наш домком что-то упорно ему доказывал, пока он размахивал пакетом перед ее лицом, шатаясь из стороны в сторону. Его одежда перепачкана, в глазах — привычная пустота.

— Это разве не… — догадывается Рома, и его веселость вмиг пропадает. А мне настолько стыдно, что я тут же срываюсь с места. Кажется, невозможно привыкнуть к тому, что кто-то увидит твоего родителя в не кондиции. Жалость в чужих глазах. Брезгливость. Слова, читаемые по лицу: она — дочка алкоголика… Мусор, который не берут, а пинают. Я знаю все это, оно живет где-то под кожей. И рядом с Ромой мне почему-то особенно не хочется вспоминать свою подноготную.

— Кира, — кричит мне вслед.

Торможу, оглянувшись. И говорю негромко, но уверена, он слышит.

— Уходи, просто уходи…

__

Дорогие читатели! У меня анонсировали в бумаге новинку

Люблю тебя ненавидеть! Предзаказ уже доступен!





Глава 39


— Хватит, отдай! — кричу я, забирая очередную бутылку у отца. Сегодня он просто превосходит сам себя. Будто находится в какой-то не в кондиции, хотя сложно так называть человека, который и так далек от нормального. Он пьян. Настолько, что едва стоит на ногах, но продолжает упорно тянутся к бутылке. Мы уже полчаса ругаемся на кухне. Обычно он более покорный, отмахивается и уходит спать, а здесь прямо разошелся.

— У меня душа горит, прекрати, Кирочка, — мямлит он, прожигая меня этим пустым, равнодушным взглядом.

— У меня тоже горит, давай устроим общий пожар, ага? — не унимаюсь я, пытаясь вылить содержимое в раковину. Меня всю трясет уже. И снова вопросы по кругу звучат в голове: почему мне досталась такая жизнь? Когда это закончится? Почему мама умерла? Я так устала бороться с отцом в одиночку, устала быть сильной. И у кого же из нас реально горит душа? У кого там вместо нее пепелище?

— Отдай, — воет он и случайно толкает меня, забрав наконец-то бутылку.

У меня дрожат губы, к глазам подступают слезы обиды и бесконечной несправедливости. Попойки не заканчиваются, они, будто с каждым днем становится хуже, словно кто-то сильнее затягивает удавку на шее отца. А он и рад…

— Ты уничтожаешь себя, — шепчу я. Когда-то папа улыбался и расправлял руки при виде меня. Обнимал и говорил ласковые слова. Когда-то он запускал со мной воздушного змея и обещал, что всегда будет рядом. Что накажет всех моих обидчиков. Куда же он делся? Почему на его месте человек в этих потрепанных спортивных штанах, с лицом, цвет которого давно стал походить на землистый, и вечным неприятным запахом изо рта…

— Я сам решу, что делать, — хмыкает он и заливает в себя эту дрянь.

Я смотрю на отца и понимаю: все. Больше не могу. Ни кричать, ни отнимать, ни уговаривать. Это бесполезно. Я всегда знала, но сегодня… будто последний датчик сломался. Будто я сама сломалась.

— Делай, что хочешь, — тихо говорю и машу рукой, будто отмахиваюсь от всего сразу: от него, от этой кухни, от запаха перегара и от собственной усталости. — Мне все равно.

Он даже не поворачивает головы. Так и занимается своим делом, словно ничего не произошло. Хотя может, для него так оно и есть.

Иду по коридору в свою комнату, закрываю дверь за собой и сажусь за стол. Руки трясутся, сердце громко ухает, слезы так и норовят сорваться. И чтобы не провоцировать себя лишний раз, я хватаю ручку, открываю тетрадь и начинаю переписывать задачу по алгебре. Не потому что надо, а просто чтобы что-то делать. Чтобы не думать. Отключиться от всего.

Цифры, формулы, решение. Все происходит так механически, будто я не человек, а робот. Но, удивительное дело, мне помогает. Я полностью сконцентрирована на задании и не позволяю себе размякнуть окончательно. Тем временем за окном постепенно темнеет. Наверное, часов семь или восемь. Небо становится синим, в окнах напротив зажигаются огоньки. Где-то внизу лает собака.

Я пишу уже третью строчку, когда слышу шум.

Сначала просто грохот, будто что-то на кухне упало. Даже странно, потому что отец после своих “загулов” обычно вырубается. Минут через пять, стены у нас тонкие, до меня доносится нечеткое бормотание. С каждым мигом оно делается все громче, словно имеет одушевленную форму и движется прямо ко мне.

Я откладываю ручку, поворачиваюсь, чтобы встать, как дверь в мою комнату с грохотом распахивается — на пороге вырастает папа.

— Нашел тебя! — кричит он каким-то не своим, жутким голосом. Клянусь, я таким его никогда не видела. Глаза у него дикие, взгляд расфокусирован, зрачки почти не видны. Он дышит тяжело, с хрипом. И смотрит на меня так, будто я не я. Будто я — кто-то другой. Враг. Призрак. Что-то, от чего нужно избавиться.

— Папа, ты чего? — испугавшись, шепчу. Уж кого, а отца я никогда не боялась. Он и мухи не обидит, что говорить о людях. А теперь… теперь мне страшно. Настолько, что я не могу сообразить, что вообще происходит и как мне себя вести.

— Демон! Проклятый демон! Ты забрал мою жену! Я тебя убью, тварь! — взрывается он.

Я не успеваю даже встать. Как-то среагировать. Мне в какой-то момент кажется, что это все сон. Дикий кошмар, от которого я просто не могу проснуться.

Отец срывается с места и бросается ко мне, я едва успеваю закрыться руками, как его кулак со всей силы прилетает мне по скуле. В ушах мгновенно закладывает, от неожиданности я прикусываю губу и падаю обратно на стул, не в силах удержаться на ногах.

— Убью! Убью тебя, демон! — орет отец. — Ты забрал ее! Ты забрал мою жену! Демон! Демон!

Господи… Да что с ним такое? Он что, с ума сошел? Мама… мамочка! Что происходит? Я будто попала в ад, в самый настоящий, где нет родителей, где тебя должны окончательно добить. И отец, который закипает, словно монстр, и хватает меня за волосы, это полное тому подтверждение.

Он стаскивает меня на пол. И откуда только силы взялись? Боль моментально пронзает колени, кажется, я на что-то напоролась, наверное, ручка.

— Папа… папа, прекрати! — умоляю я, а он лишь сильнее наматывает мои волосы на кулак и куда-то тащит, будто мешок. Затем резко останавливается, поворачивается ко мне и снова заносит руку. Сперва открытой ладонью. Затем и кулаком. Щеки мои горят от ударов, из носа хлещет кровь, которая стекает в рот. Мне делается тяжело дышать, я вся дрожу от страха и нестерпимой боли.

— Папа! Папа, это я! — сквозь слезы слетают мои вопли. — Остановись, мне больно… папа…

— Убью демона! Убью!

— Папа… я… прошу… папа… хватит…

Но он не слышит. В его глазах — только ужас и ненависть. Он видит не дочь. Он видит что-то свое, что не дает ему двигаться дальше. Душит. Уничтожает. Что-то, что украло у него жену.

Его кулак попадает мне в висок, и у меня перед глазами все начинает плыть. Я заваливаюсь на бок, скольжу по полу, царапая локоть. А отец снова набрасывается — теперь бьет меня в живот, в ребра. Каждый удар как последний. Как злая шутка судьбы, которая потешается над тем, что я искренне боролась за свободу, счастье и желание жить дальше.

Умом я понимаю, что это не отец… Это последствия. Но сердцем понять этого не могу.

— Прекрати… пожалуйста… — шепчу я. Голоса почти нет. Только всхлипы и кровь. Так много крови и образ мамы перед глазами. Расплывчатый, едва уловимый. Ее улыбка. Ее теплые нежные руки, которые меня обнимали и делали косички в школу. Он исчезает так быстро, словно кто-то желает выдворить последние остатки жизни из моего тела.

— Убью… — доносится до меня глухой рев, и силы окончательно покидают…

__

___

Дорогие читатели! Сегодня на мой завершенный роман скидка 30%

Ты - Моя ошибка

Читать тут:





Книга вышла НА БУМАГЕ. Мы встретились случайно, в пустом холодном коридоре, когда я сгорала от ненависти к бывшему. Обида захлестнула меня, и вдруг рядом появился он — загадочный, мрачный и безумно притягательный. Парень с серо-голубыми глазами стал для меня орудием мести, попыткой склеить осколки разбитого сердца. Я не хотела, чтобы нас что-то связывало, не желала даже знать его имени. Мы не должны были встретиться снова… Но оказалось, Ник учится со мной в одном университете. Теперь он не дает мне прохода. Смогу ли я забыть то, что произошло между нами? Или шагну за ним в пропасть?..





Глава 40 - Рома*


— То есть ты притащил меня в семь часов вечера, чтобы что? — открыто, угорает Тимур, попивая из банки газировку. — Мы следили за окнами твоей Джульетты?

— Слушай, ну я не мог взять и свалить. У нее отец едва на ногах стоял.

— Ну… — Тим окидывает взглядом двор, в котором мы сидим. Я только для вида пошел обратно тогда, а сам тайком проследил за Кирой и обнаружил, в какой подъезд она зашла, даже тихонько на этаж поднялся, чудом оставшись незамеченным. — А теперь-то мы чего сидим?

— Может, позвонить ей?

— Может, позвонить ей, — копирует меня Тимур, кривляясь. — Ты на гребаного сталкера смахиваешь. Может, еще бельишко ее нюхать начнешь?

— Я что тебе конченый извращенец?

— Ну на адекватного извращугу ты точно не тянешь, — посмеивается он.

— Я тебя позвал, чтобы мне не скучно было, а не чтобы чушь слушать.

— Здрасти, услуги клоуна по вызову платные. С вас сотня баксов, товарищ, — Тим протягивает ладонь, продолжая угорать.

— Точно, — киваю сам себе, ощутив, как под ложечкой странно вибрирует напряжение.

— Да? Ты мне реально бабок дашь?

— Позвоню ей.

— Да, мать честная, остановите уже эту землю, — бьет он себя ладонью по лицу. — В следующий раз бери с собой Илюху. Что я один-то должен слушать эту ванильную муть?

А я уже подношу телефон к уху и слушаю бесконечные гудки. Ну вот чего она не отвечает?

— Илюха на стрельбе, к соревнованиям готовится.

— Тоже мне самурай года, — фыркает Тим.

— Не берет, — раздраженно потираю переносицу. А сам взглядом мониторю старую панельку, пытаясь сообразить, какое конкретно окно принадлежит Кире. Я не доверяю пьяным людям, они себя не могут контролировать, а она девушка. Достаточно хрупкая. А если отец ее бьет… Черт, эта мысль, как хлесткая пощечина, оставляет на лице обжигающий отпечаток.

— Самарин тоже, — вздыхает Тим, и я только теперь замечаю, что он звонил, видимо, Илье, хотел поныть.

— А если я к ней домой пойду? — спрашиваю у друга.

— Конечно, сходи, — бьет он меня по плечу. — Так и скажешь ее пахану, что тебе нужна его дочь. Он явно будет рад тебя видеть, может, предложит пропустить стаканчик другой.

— В твоей дурной башке хоть одна серьезная мысль есть? — тычу пальцем ему в голову.

— Да, я думаю о том, что за перец к Тае подкатывал на днях.

— И это я одержимый сталкер?

— Ну а я никогда не скрывал своих ненормальных намерений, — Сотников даже не отмазывается. Настолько у него крыша едет на Тае, что он готов не просто из штанов выпрыгнуть, но и всех парней вокруг нее уложить. Тимур у нас по характеру — достигатор. И если он чего-то не достигает, то пойдет по головам. Для него не существует понятия “нет”. А Тая упорно ломает его понятия вот уже который год.

Мобильник вибрирует, и я уже хочу обрадоваться, в надежде, что это Кира, но нет — Илья.

— Да, — говорю, приняв вызов.

— Что у вас случилось? — спрашивает раздраженно Самарин.

— С фига ли этот придурок удалил меня из нашего чата? — возмущается Тим, крича мне это прямо в трубку.

— Отключи у Тима инет, он засрал чат гребанными стикерами.

— Верни меня в чат, Самарин. А то я надеру твою кристальную задницу, — требует Тим. И все это так не в тему, эти их вечные перепалки и шутки, тогда как Кира там одна с пьяным отцом. Нет, умом я понимаю, что она не первый день с ним. И возможно, что у нее все нормально, и это лишь у меня фантазия немного разыгралась. Однако что делать с этой разыгравшейся фантазией? Как избавиться от странного чувства, которое сжигает внутри, словно языки пламени?

Проходит еще час, на улице окончательно холодеет и темнеет. Приезжает Самарин, и теперь мы втроем сидим под окнами Волковой, потому что я никак не могу уйти. Ноги банально не позволяют сделать и шага в другую сторону. Я бы мог и один сидеть, но друзья хоть немного разбавляют эту гнетущую атмосферу бесконечного не отвеченного звонка. Я позвонил уже, наверное, раз двадцать. И написал не меньше сообщений. Мне главное услышать ее голос, что все в порядке, а там и дело с концом.

Я понимаю, что мною движут не высокопарные розовые чувства, это переживание о человеке, попавшем в беду. Я то и дело прокручиваю в голове, что Кира работает в кофейне, что ходит в далеко не новой одежде, ее разбитый телефон, который она не может заменить, тот мужик, что гнался за ней… Теперь и отец, едва стоящий на ногах. Она живет в безумно ужасных условиях и продолжает бороться, тогда как я… я просто плыву по течению.

Честно сказать, мне перед ней и ее стойкостью даже стыдно. Она продолжает рваться вперед, тогда, как я закрываю глаза на навязанный брак, на универ, который мне выбрала мать, на будущее, в котором не вижу смысла. Смотря на Киру, мне хочется тоже поверить в себя. Что я не игрушка в руках родителей. Что я тоже могу встать, пойти самостоятельно.

Я всегда думал, что свобода — это когда у тебя есть выбор. А теперь вижу: свобода — это когда у тебя уже нет выбора, кроме как хотеть. Хотеть так сильно, чтобы мир начал сдавать позиции. Чтобы обстоятельства трещали по швам. Чтобы ты сам, наконец, почувствовал, что ты — не жертва, не пассажир, не сын, которого надо устроить. А человек, который может все сам перевернуть, если решит.

Может, и мне стоит перестать быть просто пассажиром в этом автобусе? Может, и мне, как Кире, начать хвататься за те шансы, которые подкидывает судьба? В конце концов, жить по указке… это то еще дерьмо. А я не хочу так. Уверен, что и Кира не хочет.

— Ромео, — толкает меня в плечо Илюха. Я поворачиваю голову и замечаю во взглядах друзей тревогу. Дьявол, кажется, они за меня переживают больше, чем я за Волкову.

— Можете уходить, если хотите…

— Ты говорил, что знаешь номер ее квартиры? — уточняет Самарин.

— Ну да… а что?

— У меня идея. Как насчет доставки пиццы? — предлагает Илюха, я, правда, не сразу понимаю, в чем смысл. — Поднимемся к ним, скажем, мол, вы пиццу заказывали? Заодно и разведаем обстановку.

— Ее старик меня уже дважды видел. Вариант с пиццей вряд ли прокатит.

— Да, но Тима он не видел.

— Ты хочешь, чтобы я еще и доставщиком подрабатывал? — бурчит Сотников. Вечно он такой, но на деле никогда не отвернется.

— Я хочу, чтобы ты заткнулся и сделал доброе дело.

— Ты адресом ошибся, братишка. Я по батюшке дьяволу, с добрыми делами не дружу.

— Заказываем, — решаюсь.

— Безруков, — щелкает пальцами перед моим лицом Тимур. — Ты меня вообще слышал?

— А если она попала в беду, Тим?

Сотников закатывает глаза, но в итоге все же соглашается. Так что теперь дело за малым: заказать пиццу. Смешной, конечно, способ, но сейчас он кажется единственным нормальным.

Пока везут заказ, мы спускаемся к машине Ильи и достаем из багажника красную жилетку. Уж откуда она у него, бог знает, но для роли курьера идеально подходит.

И вот уже через сорок минут дружной тройкой ныряем в подъезд. Поднимаемся по лестнице тихо, почти не разговаривая. Перед этажом Киры Илюха останавливает меня:

— Подождем тут. Чтобы не палиться. Сотников, а ты давай, иди. Только не груби, по-братски. Нам главное выяснить, как Кира. Если увидишь у нее там какие-то раны, кричи.

— Есть, господин батюшка, — ерничает Тим и, поправив жилетку, поднимается дальше. Я прижимаюсь спиной к холодной стене и чувствую, как сердце колотится где-то в горле. Это глупо. Это странно. С виду может показаться даже, что детский сад. Но я больше не могу просто сидеть внизу и звонить в пустоту. Вдруг реально беда какая…

Проходит несколько минут. Долгих. Каждая секунда тянется, как прыжок в вечность. Я слышу, как где-то на этаже скрипит дверь. Потом — тишина. И вдруг сверху, довольно громко и с явным удивлением, раздается голос Тима:

— Эээ… парни! Тут открыто!

Мы с Илюхой резко выпрямляемся.

— Что значит «открыто»? — уже поднимаюсь следом я.

— Дверь! — отчетливо говорит Тим сверху, в его голосе теперь нет ни капли шутки. — Она не заперта. Вообще. Я толкнул — и она… открылась.

Мы быстро преодолеваем расстояние и оказываемся напротив дверей квартиры Волковой. Переглядываемся и единогласно решаем входить. Если что, придумаем на ходу отмазку. Лучше сделать и пожалеть, чем потом кусать локти.

В квартире довольно тяжелый и едкий запах перегара, прямо тошнотворный, скажем, я аж морщусь. И тишина… гробовая. Ни телек не работает, ни разговоров… Будто здесь вообще никого нет, и дверь забыли закрыть перед уходом.

— Парни, — шепчет Илюха, заставив нас заглянуть в кухню.

— Бл… Это ж надо так, — выругавшись, шепчет Тим.

— Ее отец… — говорю я, разглядывая мужика. Он валяется на полу: руки раскинуты, одна нога подогнута под себя. Майка задралась, живот белый и дряблый. Выглядит так, будто помер. Не особо приятное зрелище. Илюха подходит к нему, садится на корточки и подносит пальцы к носу.

— Живой, — сообщает он спокойно. — Перебрал сильно. Сейчас точно не проснется.

— Ну и дерьмо, — бурчит Тим.

Я же смотрю на этого человека и чувствую, как тело сжимается в тугой комок. Это он. Тот, кто должен был защищать Киру, а на деле валяется себе, как бесполезное существо… Выбросить бы, а не ставить галочку рядом с родословной. То же мне, родитель года.

— Кира! — зову ее, забив уже на все. И откуда-то чувство тревоги вспыхивает, вернее оно и так было, а теперь еще больше под ребром скребет. Не знаю, как описать свое состояние, я будто на пределе. Клянусь, если с ее головы хоть волос упал, я лично придушу этого мерзавца-отца.

Заглядываю в комнату — пусто. В ванной тоже никого. Остается только одна дверь — чуть приоткрытая, в конце коридора. Почему-то при виде нее ладони становятся влажными. Что-то будто сигналит на максимальной громкости, что мы опоздали. Что я зря сидел внизу и звонил, вместо того чтобы сразу подняться.

Вхожу внутрь.

И так и замираю на пороге.

— Твою ж… — шепчет рядом Илья.

У меня все — аж перекрывает. Будто на шею надели удавку и резко затянули ее. Я смотрю и не верю глазам своим. Не могу тупо вразумить, как так… Как это возможно… А там… Кира лежит на полу возле кровати. На боку. Волосы растрепаны, лицо… черт. Лицо у нее в крови. Губа рассечена, под глазом уже начинает расплываться огромный синяк.

— Кира… — вырывается у меня хрипло. — Кира!

__



Дорогие читатели! Сегодня на мой завершенный роман скидка 30%

Нам нельзя влюбляться

Читать:





Когда мой муж - глава криминального клана объявил на меня охоту, я пришла за помощью к ещё более опасному человеку. Максим Аронов - бывший боксер. Он не берет новых учеников. Особенно девушек. Особенно таких как я. Но у меня нет другого выбора. Я должна стать его ученицей... И не влюбиться. Ведь это мой последний шанс на спасение.





Глава 41 - Рома


Я не помню, как подхватываю Киру на руки, как пытаюсь привести ее в чувства, но она почему-то не отвечает. Мне хочется уничтожить ее отца, но Илюха тормозит и заставляет меня держать себя под контролем. Мы уходим из этого пропитанного дрянью дома, спускаемся по лестнице и везем Киру в больницу. Не в государственную, а в частную клинику какого-то родственника Тимура.

И даже там, когда передаем под контроль врача Волкову, я не могу усмирить свой гнев. Он так и плещет внутри меня, словно мелкие раскаленные иглы, что уничтожают тело по частям. Я не нахожу себе места, сжимаю кулаки и впиваюсь до боли ногтями в кожу рук. Я так злюсь, что перед глазами мутнеет, и Самарин заставляет выпить меня какой-то противный успокаивающий отвар.

От расправы с ее отцом меня останавливает только то, что Кира без сознания, и я здесь ей нужнее, чем там, в роли палача. Однако и с этими чувствами сложно держать контроль. Меня ломает, я не могу представить, как родной человек может ударить собственного ребенка. Как ее тело может обмякнуть в его руках и покрыться кровавыми отметинами. А сколько раз это повторялось? Впервые он ударил ее или это продолжалось вот уже, который день, месяц, год?

Может, тогда Кира убегала не просто от незнакомого мужика, а в том числе и от своего отца… В венах бурлит свинец, перемешиваясь с кислотой. И все это моя злость. Ведь я сидел там — во дворе. Сидел и смотрел на ее окна, пока отец наносил удар за ударом. Может быть, она кричала… звала на помощь… А может, принимала боль стойко, зажав ладонью рот… Проклятье…

— Молодые люди, — появление врача вырывает меня из ядовитых мыслей, за которыми чувство вины, что захлестывает сильнее любой бури.

Я резко выпрямился. Тимур и Илья тоже встают по стойке «смирно», хотя Тим все равно пытается изображать из себя спокойного.

— Как она? — вырывается у меня с ноткой паники, вдруг мы опоздали...

Врач кивает, приглашая нас присесть, но я остаюсь стоять. Тупо не могу.

— По результатам обследования: у Киры множественные ушибы мягких тканей лица, туловища и конечностей. Обширные подкожные гематомы в проекции скуловой кости, нижней челюсти, ребер и правого предплечья. Переломов, к счастью, нет. Лабораторные показатели в пределах нормы, за исключением легкого лейкоцитоза, как реакции на травму.

— А она… когда она очнется?

Врач смотрит мне прямо в глаза.

— Сознание восстановится обязательно, не переживайте. В ближайшие пару часов, по мере как будет спадать отек и действия медикаментов. Прогноз благоприятный, осложнений не ожидается. Она молодая, крепкая. Все будет хорошо.

Слова доктора отдаются чем-то успокаивающим, но не до конца. Пока она не откроет глаза, пока не скажет, что, черт возьми, произошло, я точно не выдохну на сто процентов. Не знаю почему, но я вдруг ощущаю какую-то непонятную ответственность за жизнь этой хрупкой девчонки. В конце концов, если бы я не позволил ей уйти с отцом, этого бы не произошло… Я тоже виноват в какой-то степени. И от этой вины никуда не деться.

— Рекомендую вам, молодые люди, отправиться домой и отдохнуть, — продолжает доктор уже мягче. — Состояние пациентки стабильное, за ней наблюдает опытный персонал. Посещения в ближайшие часы ограничены — ей нужен полный покой. Завтра сможете навестить.

Тимур соглашается:

— Правда, пусть отдыхает. Ром, поехали.

Илья молча кладет руку мне на плечо — мол, поддерживаю.

Но я уже знаю ответ, что нога моя никуда не двинется. Я не оставлю Киру одну.

— Вы езжайте, я останусь.

Врач удивленно выгибает бровь, но не спорит. Наверное, таких, как я, он видит часто. Наверное, он даже решил, что мы с Кирой близки. Но в каких мы вообще отношениях? Кто я для нее? Кто она для меня? И чем обусловлено мое желание быть рядом с ней? Одержимость? Не принятие отказа? Или обычные человеческие чувства? Я и сам уже толком не в силах разобраться.

— Хорошо, только прошу, не шумите. Договорились?

Я киваю. Мы с парнями переглядываемся, они еще немного уговаривают меня уехать, а потом, махнув рукой, двигаются к выходу.

— Звони, если что, — бросает Тим на прощание, и они скрываются за дверью, а я иду в палату к Кире. К слову, она весьма приятная. Большая, светлая, с огромным окном, за которым виднеется луна. В воздухе витает запах антисептика и чего-то еще — может, это цветы, что стоят на тумбе…

Кира лежит на спине, неподвижная, неживая какая-то, и при одном виде на нее у меня душа кровью обливается. Лицо… черт. Правая скула распухла, огромный синяк уже переходит в фиолетовый. Нижняя губа слегка отекла, под глазами виднеется фиолетовый оттенок. На лбу маленькая ссадина. Руки поверх одеяла — одна в синяках, вторая с катетером. Волосы растрепаны.

Я беру стул, сажусь рядом с ней и осторожно накрываю ладонью ее руку. Сжимаю. Не крепко, боюсь, что ей может быть больно.

— Прости, — шепчу я. Затем утыкаюсь подбородком в матрас у ее руки и просто смотрю. Будто от моего присутствия она скорее очнется. Вообще-то мне очень хочется верить, что именно так и будет. Что она поймет, как нужна мне живой и невредимой, и скорее взглянет на меня.

Проходит час, может, чуть больше. Я не шевелюсь, она тоже. Мы почти играем в гляделки, только она с закрытыми глазами.

Монитор тихо попискивает, пока внутри меня переворачивается каждый орган. Я вспоминаю, как мы вот только гуляли по парку, и я выиграл Кире игрушку. Теперь почему-то эти воспоминания кажутся чем-то таким далеким и нереальным, словно кадр из фильма, а не из нашей жизни. Я еще больше корю себя, что не уберег ее. Не смог защитить. Не смог быть рядом, когда она так нуждалась в этом.

— Прости… — повторяю снова и продолжаю упорно ждать, когда она придет в сознание. Скажет хоть что-то, но она молчит, и это заставляет меня сжимать челюсть до хруста еще больше. Заставляет ненависть разгоняться до бесконечности.

Когда время переваливает глубоко за полночь, телефон на коленях вибрирует. Я с неохотой беру его и захожу в наш с пацанами чат.

Тим: Ну что? Как твоя Джульетта?

Я одной рукой, не отпуская Кирину ладонь, быстро набираю.

Рома: Еще не проснулась. Твой док точно проверенный? Может, мне отвезти ее все же в госбольницу?

Илюха: Спятил? Хочешь, чтобы ее старика призвали к ответственности?

Я читаю, и злость поднимается новой мощной волной.

Рома: Нет, конечно. Я сам его призову. Конченая тварь.

Тим: Как? Отправить его к батюшке и заставить встать на колени? Будь я Боженькой, сломал бы ему еб******.

Илюха: У тебя все к одному, лишь бы кому-то и что-то сломать. Тут надо мыслить шире.

Рома: Куда уж шире? Он дерьмо, которое посмело тронуть невинную девчонку.

Тим: Девочки не заслуживают таких вечеров.

Я смотрю на эти слова и потом на лицо Киры. На синяки. На ссадины. На то, как она неподвижно лежит, будто ее уже нет. И ярость становится такой невыносимой, что я едва могу дышать.

Рома: Как только Кира очнется, я вернусь к нему и убью, клянусь…

Илюха: Лучше скажи ему, что он убил собственную дочь. Думаю, это сработает эффективнее.

Тим: Думаешь, он с горя сам себя грохнет?

Илюха: Думаю, что это может послужить отличным триггером. В конце концов, я не уверен, что Кира не нуждается в отце. Хотя… мы ее даже не знаем.

Рома: Дьявол…

Кладу телефон экраном вниз на колено и снова возвращаюсь взглядом к Кире. Два часа ночи. В палате тихо, только аппаратура работает да мое сбивчивое дыхание. Какой-то дурной сон, ей богу… Сон, от которого хочется быстрее пробудиться, но он никак не заканчивается.

— Я что-нибудь обязательно придумаю, — обещаю ей, крепко сжимая маленькие девичьи пальцы. — Ты только открой глаза, пожалуйста.





Глава 42*


Как-то тяжело пробуждаться, едва удается разомкнуть веки, и во рту странный металлический привкус. Я не могу толком сфокусировать взгляд, и ощущаю ужасную боль во всем теле. Его как будто ломит, каждый участок. Мне хочется пить: губы сухие, но поднять руку не получается. Вернее я поднимаю, однако тут же ощущаю боль, как от иголки. И это заставляет меня через силу открыть глаза.

Блуждаю взглядом по помещению: светлое, окно с пластиковой рамой, цветы, запах хлорки, и капельница, торчащая из моей вены. Вот откуда та боль. Стоп! Что за… А потом мой взгляд тормозит на Роме, и сердце ухает куда-то в пятки, поставив на паузу черно-белый мир, в котором я живу. В моем сознании все закончилось не так. В нем был отец, который бил меня, кричал несуразные вещи, и комната, заполненная проклятой вонью от перегара.

Сейчас нет ничего из этих ужасов. Зато есть Рома, сидящий, рядом со мной, вернее спящий. Он уткнулся подбородком в скрещенные руки, выглядит беспокойно и хмуро, словно переживает о чем-то. Может, ему бы лучше поспать, но от моих шевелений, он просыпается, и улыбка моментально касается его губ. Рома стремительно подрывается со стула и тянется ко мне, захватывая в кольцо своих объятий. Крепко. Заботливо. Словно рад меня видеть. Словно миновала беда. А я… я ничего не понимаю. Где нахожусь… Куда пропал отец… Почему из моей руки торчит игла, и что вообще происходит… Паника подкрадывается к горлу, к глазам подступают слезы отчаяния, но я сдерживаюсь.

А еще мне страшно. Чисто по-человечески страшно. Какими бы мы не пытались казаться сильными, порой наступает момент, что страх становится сильнее нашей воли и мы ломаемся. Рассыпаемся в разные стороны, теряя важные части собственного пазла. Я, правда, не хочу сломаться, но ощущение, что если спрошу сейчас у Ромы правду, она меня добьет окончательно.

Поэтому я молчу и просто позволяю ему гладить себя по волосам, позволяю себе тонуть в этой неизвестности, хотя у самой сердце обливается кровью. Отец… ударил меня. Нет, не так. Он бил до крови. Бил до последней капли моего сознания. Мне кажется это дурным сном, но если я больнице, если чувствую боль, значит это не сон. Значит, это реальность, с которой одному богу известно, как теперь жить.

А мне жить после этого… уже и не хочется.

Я потеряла отца навсегда. Я, правда, не знаю, как ему посмотреть в глаза. Как ложиться ночью спать под одеяло, не боясь, что все повториться вновь. Как вообще переступить порог собственного дома.

По щеке скатывается слеза, которая тут же впитывается в Ромину толстовку. Я уношусь в прошлое, когда мама была рядом. Утром она улыбалась мне, и готовила омлет. Она провожала меня в школу и желала хорошего дня. А вечерами мы вместе читали книги, и мама вечно возмущалась, каких идеальных главных героев рисуют в сказках.

— А мне нравятся принцы, — говорила я, с мечтательным взглядом.

— Тогда у тебя обязательно будет свой собственный принц, — обещала она мне.

— У меня есть папа.

— Нет, твой принц будет другим, — мама обнимала меня за плечи, и шептала на ухо. — Тем, кто всегда в нужный момент будет рядом. Тем, кто будет радоваться с тобой и грустить. Таким, какой был у Золушки. Он будет искать только тебя. Ты веришь мне?

В ответ я смеялась, и искренне верила ей. Потому что тогда мамины слова казались чем-то именно таким. Да и не нужен был мне принц, я жила с любящими родителями, которые меня защищали. Для которых я была лучом света. Я знала, что рядом с ними всегда буду в безопасности. А теперь…

— Как ты? — голос Ромы прорывается в мое мрачное сознание, и пропускает в душу частичку тепла. Он отдаляется, обхватывает ладонями мое лицо и блуждает взглядом по моим глазам.

— Почти неплохо, — вру ему, и себе тоже. Когда мамы не стало, мне было тяжело принять ее потерю, и каждую боль я закрывала в ящик. Закрывала и выбрасывала замок. Прятала. Делала вид, что не замечаю ничего. Что могу идти дальше. Что осколки на дороге не впиваются в ноги, и не оставляют кровавые следы. Я привыкла врать, что все вполне неплохо. Привыкла носить эту маска девочки, у которой почти нет проблем, и она со всем справится. Только, смотря на Рому, мне почему-то кажется, что моя маска с ним не работает. И это… меня пугает. Ведь он с каждым шагом подбирается настолько близко, что еще немного, и я захочу взять его за руку. Захочу, чтобы он остался рядом.

— Слушай, я не… — он отводит взгляд, будто подбирает слова, чтобы не причинить мне лишнюю боль. — Я не самый крутой психолог, да я вообще в этом не шарю. Но Волкова, тебе не обязательно притворяться со мной. Я… умею хранить секреты.

— Правда? — улыбка у меня выходит потухшей, вымученной.

— Честное пионерское.

— Такой себе из тебя пионер, Ром.

— Ну… какое мне еще дать клятвенное обещание, что я сохраню твой любой секрет и твою любую слабость? — спрашивает он, делая этот безумно огромный шаг ко мне. Убирая напрочь пропасть, что упорно стоит между нами. И я… мне в этот момент настолько одиноко, и тоскливо, будто я осталась совсем одна в страшном мире, что совершаю шаг к нему навстречу. Самый глупый, пожалуй, и самый отчаянный.

— Как насчет обещания на мизинцах?

— Даже такое бывает?

— Ты против?

— Что мне делать? — губ Ромы касается улыбка, и если бы меня попросили дать ей название, я бы назвала ее уютом. Словно на плечи накинули плед и позволили отогреть разбитое сердце.

Вместо ответа я протягиваю мизинец, обхватываю им палец Ромы, и указательным скрепляю. Это, конечно, ничего особо не значит, но мне так проще. Если уж и открывать человеку душу, то хотя бы имея под ногами хоть какую-то почву, пусть и не совсем реальную.

— Обещаю, — шепчет Рома, и я изо всех сил стараюсь ему поверить.

— Мне… больно, — признаюсь я, испустив шумный, тяжелый вздох. — Как я здесь оказалась, Ром? Где… мой отец? Что с ним?

— Тебя реально волнует, что с ним? Ты должна о себе думать.

Рома отводит взгляд. Челюсть у него ходит ходуном. Я вижу, как он недовольно сглатывает. Как будто ему в целом неприятна тема моего отца.

— У меня больше нет родни, Ром. Какой бы он ни был, он мой отец и…

— Кира! — повышает он неожиданно голос. — Отец не бьет свою дочь. Я нашел тебя без сознания. А если бы я опоздал? А если бы он забил тебя до… черт, — обрывает сам себя и поднимается резко со стула. Отходит к окну, засовывает руки в карманы брюк и долго смотрит вдаль, собираясь с мыслями. Я не виню Рому, он прав «от» и «до», потому что любящий человек не поднимает руку. Любящий человек, не становится монстром, от которого начинаешь прятаться в углу или под кроватью. В ином случае, это не любовь. Это интоксикация. Но родителей не выбирают, и я не просила бога дать мне отца, который после смерти матери превратиться в ничтожество…

— Теперь ты знаешь, какая я грязная, что я на самом дне. Отличный повод уйти, Безруков, — губы мои дрожат, и мне приходится несколько раз сморгнуть, чтобы не разреветься.

Рома поворачивается всем корпусом, впиваясь в меня взглядом. Тяжелым,, от которого внутри все стягивает в тугой узел. В два шага возвращается обратно к койке. Не спеша. Но при этом довольно решительно. Садится на край стула, ближе, чем раньше и тянется к моей руке.

— Во-первых, уважаемая, что за синонимы? Грязная? — он даже фыркает и мне становится смешно, хотя ситуация совсем не располагает к веселью. — Ты красивая, слышишь? Как ангел.

— Ага, с синяком под глазом. У меня же он есть?

— Хочешь, я куплю тональник и замажу тебе все твои синяки? — предлагает он, не сводя с меня глаз, в которых тепла больше, чем у моего отца к собственному ребенку.

— Дело же не в косметике, дело в семье, в обществе…

— Да и плевать на семью, Кира. Главное, что когда я держу тебя за руку, мне вот тут, — он бьет кулаком себя по груди. — Классно.

— Тебе родители не разрешат, Ром. Ну, кто в здравом уме захочет, чтобы его ребенок общался с… мусором?

Слово «мусор» повисает между нами словно грозовая туча. Я сама его произнесла, и теперь оно жжет язык. Я почему-то все жду, что Рома встанет, уйдет и никогда больше не посмотрит в мою сторону. Но в реальности, он лишь сильнее сжимает мою руку.

— Кто вбил тебе в голову это дерьмо?

— Реальность.

Рома наклоняется ко мне, секунда, другая и вот его лицо так близко, что наше дыхание закручивается вихрем, переплетаясь друг с другом. Свободной рукой он осторожно, едва касаясь, очень нежно, дотрагивается до моей скулы. Затем его палец скользит по линии губ, опускаясь к подбородку, который он аккуратно перехватывает. Чтобы я не отвернулась, а в моменте смотрела только на него.

— Я расскажу тебе грустную сказку богатых семей, которые в твоем понимании вероятно не мусор, но помойки там больше, чем в любом гадюшнике, — начинает он и замолкает. — Мои предки допустим уже решили, что мне нужно женится. Они там прикинь, мне жену выбирают. По фоткам. А знаешь зачем? Чтобы бабла побольше сорвать. Иначе все — баста. И я… я раньше забивал на это, а теперь понимаю, что не хочу. Не буду я жить по их правилам. И если ты думаешь, что из-за моей симпатии к тебе у меня могут быть проблемы, ты очень заблуждаешься. Проблемы у меня из-за моего неожиданного бунтарства и семьи. Потому что только я имею право решать, с кем, в конце концов, мне ложиться в койку. Кого целовать и обещать умереть в один день.

— Ром… — зову его, ощутив сладость от того, как приятно складываются буквы в это имя.

— Ты — девушка, Кира. Очень красивая. Очень желанная. Мной желанная. Я не знаю, куда это нас заведет, но… я с тобой, потому что ты мне нравишься. А не, потому что я офигел какой у тебя отец или из жалости. Нет, Волкова. Это все ты. Понимаешь? Ты!

В груди теплеет, и я не сдерживаясь, улыбаюсь. Впервые так душевно. От всего сердце. Будто на небе наконец-то появилась радуга. Моя радуга… И мне захотелось снова жить.



___

Дорогие читатели! Сегодня на мой завершенный роман 25% скидка

Слушаюсь, мой босс

Читать тут:





КНИГА ВЫШЛА НА БУМАГЕ! 🔥Семь лет назад я рискнула и доверила своё сердце самовлюблённому подонку — Руслану Соболеву. Но он поиграл со мной и бросил: публично растоптал мои чувства перед новой подружкой и своими родителями.



Для меня это был удар, но ещё больший сюрприз судьба преподнесла на днях — когда я узнала, что гендиректор в компании, где я работаю, — это он, человек, которого я любила в юности и ненавижу теперь.



ХЭ, служебный роман, встреча через время





Глава 43 - Вика


Вика несколько раз оглянулась, блуждая взглядом по пустому залу кофейни. Она специально выбрала место на отшибе города, боясь, что мать прознает и тогда начнет ей по новой промывать мозг. Вика очень уважала позицию мамы, и первое время с ней искренне считалась. Но чем дальше, тем больше ей казалось, что сама Вика страдает не из-за чего. Ее любовь к Роме не закончилась. День ото дня Вика с завистью смотрела на парочки, которых видела в городе. Как они держались за руки и смеялись. Ей хотелось тоже вот так гулять с любимым парнем, заглядываться на него и слушать его смех. Хотелось ждать его звонка вечерами и смущенно кусать губы, читая глупые, местами пошлые сообщения с разными намеками. Она бы закрывала лицо подушкой и дрыгала ногами, словно совершенно обычная девушка.

Вике очень не хватало этого…

Ей не хватало Ромы. Ее Ромы.

В конце концов, у нее появилась надежда, что со временем мать оттает, а нет, так Вика уедет учиться в другой город, туда же, куда и Рома, и там-то им не придется скрываться. Она почему-то до сих пор была убеждена, что у него к ней ничего не остыло. Да и разве может такая любовь, как у них, раствориться в воздухе, словно ее и не существовало. Нет, точно нет.

Поэтому она сегодня сделала тот самый отчаянный шаг, на который не решалась ранее. С другими пассиями Ромы было проще. Немного припугнуть, и они сами убегали. С Волковой же не получалось. Она словно не боялась ничего и продолжала ошиваться рядом. А уж когда он лично приехал к Вике с угрозами, тогда она окончательно растерялась и поняла, нужно что-то сделать. Что-то такое серьезное, пока не стало поздно… Пока она не потеряла своего любимого Рому навсегда.

Обхватив руками кружку с кофе, Вика смотрела, как за окном начался дождь. Осень в этом году выдалась ранняя и дождливая. Словно душа самой Вики вышла наружу и показывала всем, как ей больно.

Стул напротив отодвинулся, издав звук, и Вика повернула голову. Напротив нее села красивая блондинка. Волосы ее были собраны в высокую прическу, глаза накрашены не ярко, но достаточно привлекательно. Всегда одета строго, в юбки или брючные костюмы. Сегодня не стало исключением: черная юбка-карандаш, белая блузка и пиджак. Она выглядела как обычно грациозно и при этом достаточно стервозно, так казалось Вике.

— Добрый день, Наталья Евгеньевна, — начала Вика первой, выдав дружелюбную улыбку.

— Твоя мать знает об этой встрече? — госпожа Безрукова не поприветствовала Вику и сразу перешла к делу.

— Нет, вы же сами понимаете, она бы не одобрила.

— Тогда… что ты хочешь мне поведать, Вика? Место отдаленное, безлюдное. Ты бы не стала звать меня без дела, верно? — догадалась мать Ромы. Вика всегда восхищалась тем, насколько догадливой та была. Ее собственная мама не отличалась сообразительностью.

— Вот, — Вика протянула конверт, в который положила фотографию и информацию, собранную нелегальным способом.

— Что это?

— Наталья Евгеньевна, я знаю, что ваша семья занимает достаточно высокое место в обществе. И уж вы точно заинтересованы в том, что Рома… — Вика помедлила. Она не хотела говорить ничего подобного, ведь видела только себя рядом с Безруковым. Однако понимала, что подцепить на нить эту женщину иначе не получится. Без личной выгоды она не станет действовать в ее интересах. — Чтобы выбрал достойную кандидатуру в спутницы.

— К чему ты клонишь, Вика?

— Откройте, — попросила она, стараясь говорить сдержаннее, скрыть волнение за маской равнодушия. Наталья Евгеньевна открыла конверт, вытащила фото, мазнула по нему скучающим взглядом и отложила.

— Что мне должно сказать содержание этого конверта?

— Девушка на фото встречается с вашим сыном, — проговорила быстро Вика, ощутив, как под ребром болезненно заныло. Воспоминания о том, как Рома целовал ее, обнимал и обещал подарить вечность, ударили, словно хлыст по спине. Вика чудом сдержалась, чтобы не разреветься от безысходности, в которой варилась вот уже который год.

— Он — мальчишка. Погуляет, да забудет. Если это все, то…

— Не забудет, я видела его прошлые похождения. Тут все иначе, — оборвала ее Вика.

— С чего ты взяла? И зачем ты мне это сообщаешь? — догадывалась о чем-то Наталья Евгеньевна.

— Мы были с ним близки, и для меня он до сих пор не посторонний человек. Не хочу… — с нескрываемой грустью в голосе проронила Вика. — Чтобы он связал свою жизнь с кем-то таким.

— Таким? Что не так с этой девушкой?

— Она учится у нас на гранте: отец пьет, матери нет, денег тоже.

Наталья Евгеньевна медленно сжала изящные пальцы в кулак. На ее лице отразилась брезгливость. Вика понимала чувства госпожи Безруковой, ей и самой было странно видеть Рому с кем-то таким, вроде Киры. И что он в ней нашел?

— Перебесится, — наконец, ответила Наталья Евгеньевна. И только после Вика вытащила свой последний козырь, который припрятала на всякий пожарный.

— Моя знакомая проходит практику в одной частной больнице. Рома вчера ночью туда привез эту девушку. По словам знакомой, ее избили. Рома оплатил счет, лекарство, вип-палату. Вы все еще думаете, что перебесится?

Наталья Евгеньевна не ответила сразу. Она долго смотрела на фотографию, будто пыталась разглядеть в ней что-то большее, чем просто избитую девушку на гранте. Потом медленно, почти церемонно убрала снимок обратно в конверт и только после этого подняла на Вику взгляд. В нем уже не было скуки. Только холодный, отточенный, как лезвие, интерес.

— Откуда ты это знаешь? — спросила она, в ее голосе появились скрытые чувства. Козырь сработал.

— Моя подруга работает там. Она знает Рому и, когда увидела его с друзьями, тут же позвонила. Он оплатил ей вип-палату, — повторила Вика, словно желая как-то скорее убедить мать Ромы начать действовать. Ведь кроме нее никто бы не смог надавить на Безрукова так, как нужно. Жестко. Бескомпромиссно. Заставить отступить. — Моя знакомая сказала, что он даже остался ночевать в ее палате. Простите, но… не думаю, что она — проходная юбка.

На мгновение в лице женщины мелькнуло что-то очень похожее на ярость, но она тут же спрятала ее за привычной маской ледяного спокойствия.

— Он всегда был слишком… благородным, — процедила она. — Спасать, жалеть, тянуть на себе чужие проблемы. Но раз он уже тратит так бездарно наши деньги, ты права… — кивнула она. — Стоит подумать об этом.

— Я думаю, что она просто хочет использовать его, — добила Вика аргументами. — Вы же понимаете, как такие девчонки выбираются из нищеты? Залетела, и все… уже в шоколаде.

Наталья Евгеньевна замерла и даже казалось побледнела. Слово «залетела» повисло в воздухе между ними, как предзнаменование беды. Вика знала, что любая мать отреагирует подобным образом. Никто в здравом уме не захочет породниться с городским мусором. Что их ждет? Сколько проблем потом повесят на семью Ромы?

Госпожа Безрукова медленно поднялась, видимо, про себя уже все решив.

— Мой сын никогда, слышишь меня, никогда не будет иметь ребенка от нищей, избитой девочки с гранта. Ни при каких обстоятельствах. Я не позволю, чтобы какая-то пиявка прицепилась к нашей семье через постель и жалость. Рома еще слишком молод и глуп, чтобы понимать, во что он ввязывается. А я — нет. Спасибо за информацию, Вика. Я разберусь.

— Спасибо, — коротко проговорила, ликуя про себя, Вика. Наконец-то в этой борьбе она больше не одна.

— Тебе не за что благодарить, это мой сын, и я несу ответственность за его выбор.

— Только… не говорите ему, пожалуйста, что это я…

— Конечно, об этом можешь не переживать. А теперь, всего доброго.

Наталья Евгеньевна вышла из кофейни первой. Не оглянулась. Даже не взяла зонтик — просто шагнула под дождь, будто он не имел права ее мочить. Вика же выдохнула, радуясь тому, что у нее появился реальный шанс вернуть Рому. В конце концов, Безруков никогда не был бунтарем, скорее всего, он покорно подчиниться матери, как и делал до этого…

__



Дорогие читатели! Сегодня 40% скидка на мой завершенный роман

Нам нельзя влюбляться

Читать:





Когда мой муж - глава криминального клана объявил на меня охоту, я пришла за помощью к ещё более опасному человеку. Максим Аронов - бывший боксер. Он не берет новых учеников. Особенно девушек. Особенно таких как я. Но у меня нет другого выбора. Я должна стать его ученицей... И не влюбиться. Ведь это мой последний шанс на спасение.





Глава 44


— Держи, — Рома, кладет пакеты на стул, затем протягивает мне коробок с телефоном. Я лежу в этой больнице уже два дня, и как успела выяснить, это частная больница, а еще вип-палата. Медсестра сообщила, что все оплачено и мне не стоит переживать ни о чем, но я жутко стрессую по этому поводу. Рома, итак на себя берет слишком много, теперь еще и телефон.

— Слушай, у меня есть…

— Он пострадал разве не из-за меня? — не слушает Безруков, и уже распаковывает упаковку. А там последняя модель именитого бренда.

— Нет, но даже если бы и из-за тебя, он стоил не больше десяти тысяч, а этот… Рома… я… у меня нет денег, чтобы тебе…

Вместо ответа, он наклоняется ко мне, и когда я думаю, что вот-вот затормозит напротив моего лица, Рома делает ровно другое. Касается губами моих губ. Так легко и при этом нежно, будто мы уже тысячу раз так целовались. По телу разливается теплая, тягучая волна — не жар, а именно тепло, которое проникает под ребра и заставляет кожу на затылке покрыться мурашками. Бац… и меня накрывает, хотя я не должна так реагировать. Вот только сопротивляться самой себе сегодня особенно трудно.

Правда и Рома не наседает, тут же отстраняется и выдает мне эту свою лукавую мальчишечью улыбку. А я настолько растеряна от его поведения, что у меня банально слов не находится как-то прокомментировать это.

— Вот и моя плата, теперь мы в расчёте, — подмигивает он мне. — Я в мобильник вставил твою симку, и закачал приложения. Так что, пользуйся на здоровье.

Он вкладывает мне телефон в руки, а я только и могу склонить голову, избегая его взгляда.

— Я не твоя девушка, Рома… — шепчу почти неслышно. И если раньше мне казалось, что Безруков самовлюбленный мажор, которому плевать на все, то сейчас я с уверенностью могу сказать — он хороший человек. Таких людей в целом тяжело сыскать. И таким людям рядом с кем-то вроде меня не место.

— Я исправлю это, Кира, — заявляет он самоуверенно, словно давно знает ответ.

Поднимаю на него глаза, в мысли закрадывается не самый приятный вариант, и Безруков тут же спешит его отвергнуть.

— Нет, не подарками, не подумай, — машет он руками, считывая мою реакцию. — Я пока без вариантов как, но что-нибудь придумаю.

— И все равно, я не могу взять его…

— Тогда… просто арендуй? Когда купишь себе другой, отдаешь мне его. Как тебе идея?

Взгляд падает на телефон в руке, и внутри все сжимается. Как мне расплатиться с ним? Столько всего Рома сделал, а я… я ведь ничего не могу предложить ему взамен. Даже чувства, уверена, что их ему никто не позволит принять.

— Ладно, но только в аренду, — соглашаюсь, решив, не обижать Безрукова. А сама думаю, что после, как разберусь со своим, обязательно верну мобильный. Буду беречь его пока, как зеницу ока.

— Вот это отличный подход, — кивает Рома, явно довольный, что я согласилась. Отложив новую вещь, я касаюсь рукой щеки. Она все еще ноет, а под глазом, знаю, красуется отвратительный синяк. Вчера мне было не до внешности, хотелось спать. Сегодня вроде получше, но заметив в зеркале на стене мельком свои волосы, которые торчат в разные стороны, мне делается еще более неловко.

Господи… на кого я похожа. Провожу рукой по затылку, в надежде как-то пригладить торчащие пряди, и тут же морщусь — даже это движение отдается болью.

— Что такое? — замечает Рома. — Тебе больно?

— Ты не мог бы… дать расческу?

— Да, сейчас, — он протягивает ее, которую, между прочим, тоже купил. Все здесь не мое. Отец ни разу не пришел, и не позвонил. Я хотела бы знать, что с ним, о чем он вообще думает. Но не решаюсь спросить у Ромы о папе. Мне страшно. А вдруг мой родитель не заметил того, что его дочки нет дома? Вдруг… ему настолько плевать, что он просто радостно открывает бутылку за бутылкой… Пожалуй, это особенно настораживает. Мне ведь еще жить с ним.

Взяв расческу, я сажусь чуть ровнее, хотя ребра сразу протестуют, и начинаю осторожно пытаться расчесаться. Но выходит не просто плохо, я морщусь и сглатываю от болевых синдромов. Мне пока что тяжело заводить руку за спину.

— Погоди, — тормозит меня Рома.

Он молча обходит кровать и садится с другой стороны.

— Дай сюда, — требовательно просит, и я подчиняюсь, не до конца понимая, что Безруков собирается сделать. А он… он в очередной раз поражает меня своей искренней заботой. Собирает мои волосы в руку, осторожно при том так, бережно, и начинает медленно вести расческой. В тех местах, где пряди запутались, он еще аккуратнее проводит, и даже зачем-то дует, будто от этого боль может уменьшиться.

— Ром… что ты делаешь…

— У меня плохо выходит? — спрашивает он.

— Мне… только мама расчесывала волосы, так что… у тебя хорошо получается, — я говорю не то, о чем хочу. На языке крутится другое. Например: еще немного и мое сердце растает. Или: я боюсь, что влюблюсь в тебя и разобьюсь от этой любви. А может: ты первый, кому настолько не все равно, первый, кто заботится обо мне по-настоящему. Но я молчу. Потому что страшно. Потому что будущее рядом с Ромой пугает не меньше, чем будущее с отцом. Я будто ступаю на канат, который растянули над пропастью. Если не удержать равновесие, улечу вниз и разобьюсь.

— Я никому и никогда не расчесывал волосы. Так что я могу практиковаться на тебе каждый день. Как тебе идея? — он наклоняется ко мне, заставив повернуться, и встретится с ним взглядом. Буря внутри меня нарастает с еще большой силой. Дыхание сбивается. К щекам льнет алый оттенок. Я проигрываю сама себе. Капитально так проигрываю.

— Это… лишнее, — кое-как, отвожу взгляд, хотя губы горят от прикосновения мужского дыхания. Словно это было нечто большее, чем переглядывания. Нужно как-то переключиться, попробовать говорить о чем-то другом, чтобы пауза, повисшая между нами, перестала давить и быть такой неловкой.

— Ром, — делаю глубокий вдох, пока Безруков завязывает мои волосы в хвост. У него выходит не идеально, но вполне искренне, что подкупает куда больше, чем телефон в коробке. — А мой… отец? Что с ним?

Рома откладывает расческу, поднимается с кровати и подходит к маленькой тумбе, на которой стоит графин с водой. Он наливает себе немного, затем делает смачный глоток, и только после начинает говорить.

— Нормально все с ним, — помедлив, добавляет. — Только благодаря тебе, конечно. В ином случае, я бы прикончил его.

— Что? Ты что…

— Ничего я не сделал такого… пацаны отвезли его в клинику для… — он отводит взгляд, и я понимаю, что произносить это слово Роме совсем не хочется. Оно острое и едкое. И мне самое оно не нравится. Оно как пощечина, что возвращает в реальность. В ту, где я лишилась всех родителей. Оно яд, убивающий даже тех, кто к нему не причастен.

— В клинику? Это… наверное, очень дорого… Да и… папа бы никогда сам не согласился. Он не считал себя… таким… — я часто моргаю, ощутив в горле комок, который никак не сглотнуть.

Рома снова садится на кровать, теперь уже напротив меня. Его горячие пальцы осторожно дотрагиваются до моих ладоней, одарив их теплом. И только сейчас я замечаю, несколько ссадин на своих руках. И воспоминания, словно огромные валуны, обрушиваются на мое сознание. Я снова и снова нахожусь в комнате, лежу на полу и чувствую боль. Я прошу отца прекратить, а он не слышит. Его голос разлетается в комнате, и слова, про демона сокрушают стены, что еще не успели пасть от проблем с алкоголем.

Мне тяжело сдержаться, тяжело не разреветься.

— Каждый человек в этой жизни, Кира, может сделать хоть что-то хорошее для другого. В свое время, я не смог сделать ничего, чтобы унять боль Вики. Я не заметил, когда она превратилась в монстра, когда в ее душе тьма стала пожирать все остальное. Я очень виноват перед ней, — шепчет Рома, поддавшись ко мне. Он не обнимает меня, позволяет расстоянию оставаться между нами. Но его голова касается моего плеча, он словно узник, что кается перед кем-то светлым, безгрешным.

— Разве ты можешь быть виноват только за то, что кто-то другой посмел ломать чужую жизнь? — тихо произношу, желая обнять Рому. Мне хочется стать той, к кому он тянется. Однако от этого действия будет еще боли, чем сейчас, так что я сдерживаюсь.

— Бездействие — тоже грех, слышала такое? — если бы меня попросили описать цвет его голоса, я бы сказала, что он был прозрачным. Потерявшим любой оттенок.

— Ром, у нас разные ситуации…

— Знаю, но, — он отдаляется. Также неожиданно, как и приблизился. И тепло, что окутывало мои плечи, испаряется. — Как я буду спать, зная, что ты одна, рядом с человеком, что может в любой момент не сдержаться? Сама подумай? Ну это же бред.

— И папа… он, что так легко согласился?

— Ну, — улыбка выходит у Ромы загадочный, лисьей. — Почти. Я скину тебе название и адрес клиники. Ты сможешь прозвонить, уточнить у них как его дела. И… мне пора на уроки. Ты не обидишься, если я уйду?

Сердце сжимается в тугой узел. На самом деле, я не хочу, чтобы он уходил. В этой палате без него сразу становится холодно и пусто. Но я киваю, стараясь улыбнуться, было бы слишком эгоистично просить о большем. Ведь он итак делает чересчур много для меня.

— Что за вопросы, Безруков? Вперед и с песней на занятия. Все записывай там, потом мне принеси.

— Есть, госпожа, — салютирует он, посмеиваясь. Затем еще секунду смотрит на меня, и вдруг наклоняется и очень осторожно целует в лоб — туда, где нет синяков. Прикосновение его губ оставляет нечто большее, чем просто дружеский чмок. Например, очередное падение бастиона, вокруг моего сердца.

— Я вернусь вечером. И завтра. И послезавтра. Пока ты не выпишешься. Обещаю, волчица!

И только после он уходит. Дверь за ним закрывается с тихим щелчком. Я остаюсь одна, глядя на место, где он только что сидел. В груди образовывается странная смесь тепла и страха. Тепла от его заботы. Страха от того, как быстро я к ней привыкаю





Глава 45 - Рома


— Рома, — голос мамы за спиной заставляет меня остановиться. Я заехал домой чисто, чтобы принять душ, переодеться и потом уже поехать в школу. Да, опоздаю на два урока, но это лучше, чем идти в таком виде.

Сегодня уже третьи сутки, как я ночую в палате у Киры. Она, конечно, упорно от меня отмазывается, пытается заставить идти домой, и я даже клятвенно обещаю. Мол вот ты уснешь, и я сразу же уйду. На деле, когда она засыпает, я беру ее руку в свою ладонь, и еще долго смотрю на спящую Волкову.

Не знаю, откуда возникло это чувство: защищать ее. Притом оно такое настойчивое, что я не могу сопротивляться. Кажется, будто если я уйду, то ночью кто-то ворвется к ней в палату, и она пострадает. Я параноик, знаю… А может, это лишь оправдание тому, что мне хочется быть с ней рядом как можно дольше. Со мной такого раньше не было… Я готов оставаться рядом с Кирой, будто бы уже и, не желая ничего взамен. Достаточно ее улыбки, ангельского голоса, и взгляда, от которого у меня под ребром отдает, словно зажгли бенгальскую палочку.

Такие вот дела, друзья… Прямо клинические. Это слова Тимура, кстати. Он считает, что я окончательно съехал по фазе на Кире Волковой. Но, пожалуй, только Сотников и понимает меня. Ведь его фаза давно дала точно такой же сбой.

Поворачиваюсь к маме, прикидывая в голове, какие могут быть у нее вопросы. Обычно моя жизнь ее мало интересует. Для нее главное, чтобы я ходил на определенные встречи, куда она меня нет-нет таскает, чтобы не чудил, да выглядел прилично. Кажется, кроме этих составляющих, на остальное ей глубоко фиолетово.

— Да, мам, — я улыбаюсь ей, заглядывая в лицо, которое когда-то казалось счастливым, а сейчас выглядит все больше мрачным и задумчивым. Словно в нашем доме запретили радоваться. Она привычно заводит руки за спину, сохраняя стать и уверенность светской дамы. Аккуратная прическа, брючный костюм в серых оттенках, и едва заметная бордовая помада — ничего в ее образе не меняется вот уже несколько лет.

— Где ты ночуешь уже вторую ночь? — ее высокий голос, буквально врезается в меня, словно плеть по спине провинившегося воришки. Именно так и никак иначе. Она открыто демонстрирует свою силу, и поверх нее подозрения. Ведь я — сын, никогда не перечащий семье. Сын, которым она гордится. Сын, которого готовит возглавлять империю. А не бунтарь, желающий отправиться в свой собственный путь вдоль морских просторов.

— У друга, а что? — вру ей, удивленный тем, что мама вообще заметила мое отсутствие.

— Этот друг — девушка?

— Ну, допустим, а в чем, собственно, проблема?

— Проблема в том, что у тебя скоро знакомство с будущей невестой, и я не хочу, чтобы о моем сыне поползли всякого рода слухи. Тем более… — мама кривит губами, словно увидела таракана, который имел наглость подползти к ее ногам. — Сейчас чистоплотных девушек, сам понимаешь, не так-то много.

Фраза обрушивается на меня, как цунами, которое не оставляет под собой ничего. Чистоплотных… Звучит-то так противно. Аж охота сплюнуть и уйти. Заговорила она о чистоплотности, хотя сама пихает сына в кровать к девушке ради бабла. Вот это новости.

Не могу сдержать ухмылки.

— К врачу может, сводишь меня? — смотрю на нее исподлобья, и открыто грублю. Не в моих правилах так вести себя с мамой, но она переходит границы и заставляет меня быть дерьмом.

— Прекрати!

— Да я и не начинал.

— Рома, меня волнует твое будущее, — продолжает мать строить из себя великомученицу. И я впервые задумываюсь о том, почему раньше меня не раздражало ее желание слепить из собственного ребенка идеального робота. Почему ее поведение не вызывало тошноту, а теперь прямо мутит от всего этого фарса…

— Или моего кармана? Мам, ну правда, давай уже не ходить кругами. Говори честно, что тебя волнует. Что я что? Передумаю жениться на твоей партии? Или папочка красивой обертки захочет проверить меня у врача перед тем, как подкладывать к своей принцессе?

Мать меняется в лице. У нее аж глаз дергаться, да и сама она бледнеет. Такой я ее уже сто лет не видел. Словно душа, которую прятали за сотней замков, наконец-то оголилась. Вырвалась наружу. Может, не так уж и плохо дерзить? Может, мы все вместе перестанем уже быть куклами и позволим эмоциями брать верх?

— Ты… никогда так со мной не говорил. С кем ты связался, сынок? Кто она? Хулиганка? Что она тебе внушает?

— Да ты уже итак, уверен, уже знаешь и кто она, и из какой семьи. Вряд ли бы ты пришла ко мне неподготовленной. Я больше скажу, кто-то тебе ведь намекнул на мою личную жизнь. Кто это был? Вика? Ее дуры-подружки? Кто, мам? Давай, колись, — я смотрю на нее в упор, не отводя взгляда.

Мама молчит пару секунд, словно пытается, таким образом накалить ситуацию до максимума. Подчеркнуть в очередной раз, что мне стоит притормозить, выбрать более правильную сторону, иначе моя партия на этой шахматной доске полетит в тартарары.

— Не важно, кто мне сказал. Важно, что ты творишь, Рома. Ты ночуешь в больнице с какой-то… — она делает паузу, подбирая слова, будто боится испачкать рот. — С девочкой из неблагополучной семьи. Оплачиваешь ей вип-палату, и бог знает, что еще. Скажи мне, сынок, ты совсем голову потерял? У тебя на носу смотрины, о чем ты, черт возьми, думаешь?

— О чем? О любви? — я развожу руки в стороны, широко улыбнувшись.

— Я выгоню ее и дело с концом, — поражает она мне своей тактикой прямо в лоб. И уже даже хочет уходить, явно готовая к тому, что я съем это, приму любую позицию семьи. Но внутри меня от ее решения вспыхивает факел, который с рождения был погасшим.

— Не выгонишь, — звучит мой голос слишком строго, с нескрываемой сталью. Мать аж оборачивается, широко раскрыв глаза. Уверен, она такого не ожидала.

— Что ты…

— Ты же не хочешь, чтобы я ушел вместе с ней?

— Рома! — прикрикивает она, сверля меня взглядом.

— Правила меняются, мам. Никаких смотрин не будет, если ты посмеешь тронуть… — я делаю паузу, перекатывая во рту это вкусное сочетание слов. — Мою девушку.

— Ты… собрался пойти против семьи?

— А ты? — я дергаю ручку дверей, планируя завершить разговор, в нем попросту нет смысла, мать меня не услышит. И добавляю на прощание. — Собралась отказаться от идеи фикс, сделать меня наследником империи? В конце концов, если я не захочу, ничего не будет. Мам, поверь, в твоих интересах, чтобы я все еще хотел идти на поводу у ваших с отцом желаний. Договорились?

Она молчит, и я принимаю это как согласие. По крайней мере, у меня будет фора продумать свой следующий шаг.

___

Дорогие читатели! Сегодня на историю Алисы и Кирилла скидка 20% (книга завершена)

Ты всегда была моей

Читать тут:





Как избавиться от навязанной свадьбы, где жениху нужна не девушка, а невинный ангелок, вернее инкубатор для его будущего потомства? Ну правильно, послать к черту эту самую невинность. Так что никакой свадьбы! Я на все пойду, и даже в постель лягу с незнакомцем.

Постойте-ка... это что за новости? Почему в маскарадную ночь я выбрала именно его — парня, которого до смерти ненавижу?

— Ты...Какого черта, делаешь в моей постели?

— А ты что была девственницей? – ухмыляется он.

— Ну... была и была. Подумаешь. Забудь об этом, как о страшном сне!

— А что если не забуду? — прищурившись, спрашивает этот нахал.

— Тогда я тебе пропишу таблетку амнезии.

— Иди-ка сюда, Иванова! Повторим.





Глава 46*


На пятый день мне уже лучше. Медсестры за мной ухаживают, как за звездой: и волосы поправляют, и белье на кровати каждый день меняют, и даже косметичку приносят фирменную с какой-то элитной косметикой. А уж насколько вкусная еда и тихий здесь сон, говорить совсем не стоит. Я будто попала в рай, честное слово, хотя про больницы так не принято говорить. Однако я реально отдыхаю, позволяю себе ни о чем не думать и мысленно отталкиваю червячка, который навязчиво напоминает, что все это за счет Ромы. И принимать от него так много — неправильно. Ведь он не обязан меня спонсировать. Тем более, сам Рома не работает, и это деньги его родителей. Вряд ли они обрадуются, когда узнают, что их ребенок тратит приличную сумму на какую-то уличную девчонку.

Про отца я тоже узнала: оказывается его поместили в специальный центр, где проводят работу с зависимыми от алкоголя. Как мне рассказали по телефону, там у них комплексный подход. Сначала — медицинская детоксикация, если нужно: снимают ломку, стабилизируют состояние. Потом — работа с психологами. Индивидуальные консультации, групповые занятия, где люди делятся опытом, поддерживают друг друга. Учат распознавать триггеры — ситуации, которые провоцируют тягу к спиртному. И многое другое, чего дать ни я, ни уж сам отец в домашних условиях себе не мог. Мне сказали, что он там минимум на два месяца, но, возможно, если ничего не изменится, нужно будет остаться и дольше.

Дело это, как выяснилось, недешевое, но Рома и тут постарался. Он одним касанием карты решил все мои проблемы. И при этом ничего не просит взамен. Клянусь, это напоминает сказку про Золушку, и я больше всего на свете боюсь, что моя жизнь превратится в тыкву, и расплата будет стоит в разы дороже, чем все, что я имею.

Ближе к вечеру я начинаю скучать. Хотелось бы, конечно, позвонить друзьям из старой школы: Олегу или Зое, тем более они писали мне, но что-то внутри будто барьером встает. Будто если я услышу их голоса или начну переписку, расколюсь, а мне нужно быть сильной. Поэтому приходится довольствоваться соцсетями и онлайн-книгами.

И тут вдруг я слышу, как в окошко кто-то стучит. Не сразу замечаю, что это маленький камешек прилетает по стеклу: один, второй, третий. Кто-то кидает их, словно вызывая меня выглянуть наружу. И я, поднявшись с кровати и натянув на плечи халат, открываю окно, а там… Там на лужайке Рома стоит.

В руках у него белый пакет из фастфуда и большая бутылка газировки. На нем широкая черная толстовка, джинсы и белые кеды. Когда наши взгляды пересекаются, Рома ставит бутылку на траву, вытаскивает из пакета огромный цезарь-ролл, как будто это микрофон, и… не поверите, давай танцевать. По-настоящему. Серьезно, я не шучу.

Он двигает плечами под какой-то несуществующий музыкальный мотив, потом резко приседает, крутит бедрами, поднося цезарь ко рту, словно поет песню в микрофон. Я не могу удержаться от смеха, потому что более забавного зрелища давно не видела.

— Что ты делаешь так поздно здесь? Уже семь вечера… — кричу я, переживая при этом, что мой голос будет раздражать других обитателей палат. Все-таки это какая-то элитная больница, и что-то мне подсказывает, здесь вести себя подобным образом неприятно.

— Поднимаю тебе настроение, — взлетает в воздух его голос полный звона и веселья. И от того, что Рома даже такие вещи готов вытворять ради меня, в душе появляется щемящее чувство. Наверное, так зарождается нечто большее, чем я могу себе позволить. И я бы рада запустить обратный механизм, да только его нет.

— Танцем?

— Ну если тебе этого мало, я могу раздеться, — подмигивает он и, отложив ролл, поддевает пальцами край толстовки, намекая, что готов к действиям.

— Господи, Безруков, — закрываю я лицо ладонями. — Прекрати.

— Не могу, — доносится до меня, и мне приходится убрать руки, чтобы увидеть Рому снова.

— Почему?

— Потому что когда девушка, которая мне нравится, грустит, я готов совершать самые безрассудные поступки, — говорит он, не переставая двигаться. Потом внезапно останавливается, театрально кланяется и кричит. — Специально для Киры Волковой! Цезарь-танец в исполнении Ромы Безрукова! Аплодисменты, пожалуйста!

Я смеюсь, прислонившись лбом к раме окна. Этот парень… Он совершенно ненормальный. Безумный коктейль, от которого кружится голова и учащается пульс. И я все чаще задаюсь вопросом: как Вика могла отказаться от него из-за матери? Я тоже потеряла родителя, и мне тоже было одиноко. Но… если рядом никого нет, кто сможет включать твои звезды, смысл в жизни вообще может закончиться.

— Заходи уже, пока никто охрану не позвал — говорю я громче. — И не шуми там, а то меня отсюда выпишут досрочно за нарушение режима.

Рома победно вскидывает руку с роллом, хватает бутылку и почти бегом направляется ко входу. Я закрываю окно, оставив только щель, и быстро возвращаюсь на кровать, поправляя халат. А через пару минут Безруков уже врывается в мою палату с этой своей фирменной лукавой полуулыбкой.

— Привет, Волчица, — подходит ко мне ближе, ставя пакет на тумбу и усаживаясь на стул.

— Зачем это? Тут отлично кормят.

— Для настроения иногда нужна вредная еда, но если ты не хочешь, я оставлю себе на ночной перекус.

— Ром, — шепчу я, ощутив, как к щекам льнет румянец всех оттенков алого. — Не нужно оставаться так долго, правда. И приходить каждый день не обязательно. Твои родители, они же будут волноваться и…

— Волкова, — обрывает меня. Затем берет мою ладонь и подносит к своем лицу, прижимаясь щекой к моей руке. Медленно так, аккуратно, словно кот, который наконец-то нашел теплое место. Его щетина слегка покалывает кожу, а горячее дыхание касается запястья. От этого простого жеста по позвоночнику пробегает приятная дрожь. — Давай я сам решу, что нужно, а что нет. А ты занимайся отдыхом. Вон, еду вкусную ешь.

— У каждого действия есть последствия, Ром, — почти умоляю его перестать делать столько шагов ко мне. В конечном счете, не ровен час, что мне будет некуда отступать, и я сдамся.

— Да ладно, — озорной огонек играет в его глазах. — Только не говори, что боишься влюбиться в меня?

— Боюсь, что ты влюбишься в меня, и это ничем хорошим не обернется.

— Ну, прямо мыльная опера.

— Ром, правда… — повторяю я. Меня не покидает ощущение, будто Безруков может совершить ошибку, находясь рядом.

— Ты мне нравишься, — его слова, сказанные серьезным тоном, рассекают воздух, а вместе с ним и мое сердце. — И давай закончим этот разговор. Я и только я должен принимать решения в своей жизни. А ты, дорогая моя, должна мне доверять. Обещаешь?

Я отвожу взгляд, невольно улыбнувшись.

— Мне нравится твоя серьезность, — срывается у меня быстрее, чем я успеваю опомниться. Черт… я реально сказала это вслух? Вот же…

— Сочту как первое признание мне в любви, — продолжает шутить он. — А теперь предлагаю поесть Цезарь и посмотреть фильм, я принес планшет.

— А потом? — опасливо уточняю я, как бы намекая на будущее. Мне все больше хочется узнать, что же будет потом, когда меня выпишут из больницы, когда я вернусь в пустой дом, и в школу, где мне нет места.

— А потом ты будешь спать, а я тебя охранять.

— Как спящую красавицу?

— Именно так, — соглашается он, и я выдыхаю, позволив себе побыть слабой девочкой еще немного.



___

Дорогие читатели! Сегодня скидка на мой завершенный роман 30%

Зажги мое сердце

Читать тут:





Книга вышла на БУМАГЕ от издательства АСТ. ‍❤️‍ Майя спасает незнакомца — и теряет всё: мечту о сцене, дружбу, будущее. Такова плата за человеческую жизнь. Вместо неё за границу уезжает лучшая подруга, родители ее больше не поддерживают, а выпускные экзамены провалены. Девушка ставит крест на себе и после 11 класса, начинает преподавать танцы в старом ДК.



Но однажды к ней приходит он — парень, в которого была влюблена её бывшая подруга.



— Я буду рядом, — твёрдо говорит он.

— Мне это не нужно, — отвечает Майя, оторопев от увиденного. Они ведь даже незнакомы.

— Мне на это плевать, если честно.





Глава 47


— Дядя Саша, здравствуйте, — поднимаю вызов от шефа кофейни. Я написала ему, что у меня возникли проблемы со здоровьем, поэтому буду отсутствовать некоторое время. Он тогда даже заволновался и спросил, все ли у меня нормально. И когда узнал, что я попала в больницу, правда саму причину я немного приврала, он мне скинул на карту деньги. Немного, две тысячи, но и то приятно. Человечность остается с нами.

— Кира, как ты? — голос у него в трубке какой-то тревожный, словно дядя Саша нервничает.

— Уже лучше, спасибо. Через пять дней меня выпишут, и я у вас! — клятвенно обещаю ему.

— Я как раз об этом… — между нами повисает пауза, и у меня внутри все леденеет. — В кофейне небольшие проблемы, поэтому мы, к сожалению, больше не можем позволить себе держать в штате отдельно посудомойщицу.

— Что? — его слова режут без ножа, и у меня покрываются испариной ладони. Я не могу поверить, что слышу… Ведь у дяди Саша далеко не самый успешный бизнес, но он никогда не гнал меня, наоборот, будто проникся моей целеустремленностью и поддерживал. И если уж совсем честно, то без этой подработки мне бы пришлось туго. Отец пропивал свои деньги, с них крохи уходили на продукты, что-то удавалось урвать и оплатить коммуналку, а так… Толку от папы почти нет.

Так что от услышанной новости у меня в буквальном смысле рушится мир.

— А может, я… ну вы просто урежете оклад? — цепляюсь за последнюю ниточку.

— Нет, Кира, — шумный вздох слышится в трубке. — Не получится.

— А может…

— Нет, говорю. Обстоятельства, — мнется дядя Саша. И я понимаю, что мои уговоры здесь не сработают. Он уже все решил, вероятно, расход на меня потерял смысл. Хотя мне казалось, у нас не было спада, и вряд ли он мог случиться за эти пять дней. Если только не какие-то внешние факторы, которыми со мной, конечно, делиться никто не будет.

— Понятно, — с тяжестью на душе произношу, блуждая взглядом по дорогой палате. Несколько раз моргаю, однако сдержать слезу, которая скатывается по щеке, практически невозможно. Я снова ощущаю себя загнанной в угол, оказавшись в полностью безнадежном положении. Мне было тяжело найти эту работу, не каждый работодатель готов позволить совмещать со школой и приходить во второй половине дня. Многим нужно постоянство, которое я дать не могу.

— Всего доброго, Кира, — прощается дядя Саша и отключается.

Я же еще несколько минут тупо смотрю в стенку, пытаясь переварить новость. В груди — пустота, такая гулкая и холодная, что кажется, будто внутри меня вырезали все, что еще хоть как-то держалось. Еще вчера я могла себе позволить мечтать: вот выпишусь, вернусь на работу, начну копить на новый телефон. А теперь что?

Теперь даже этой крохотной стабильности нет.

Все рушится. Нет, не так. Все начало рушиться со смерти мамы. Говорят, один человек не представляет собой ценности в огромном мире. Он просто есть. Но в моем мире один человек оказался важным звеном. Таким, без которого остальные звенья стали сыпаться. Медленно и безвозвратно.

Отец запил. Я думала, он просто тонет в градусах, на деле же он превращался в чудовище. А теперь еще и работа, которая меня кормила и давала хоть какую-то надежду. Что у меня осталось? Дом? Теперь даже не дом, а пустая квартира, пропитанная воспоминаниями о кулаках и перегаре. Каждый раз, когда мне кажется, что я хоть немного выплываю, кто-то или что-то толкает меня обратно.

Зачем я вообще борюсь?

Эта мысль приходит тихо, словно на носочках подкрадывается ко мне и садится на плечо. И я думаю, может, ну его? Может, правда сдаться? Лечь и не вставать. Пусть все катится к черту... В конце концов, и Роме надоест меня спасать. Родители его заставят жениться на какой-нибудь чистоплотной девочке из хорошей семьи. А я… я просто исчезну. Как мусор, который выносят по утрам.

И только я хочу ухватиться за эту нить, как дверь в палату с шумом распахивается, и на пороге возникает Рома. Не один, с друзьями: Тимуром и Ильей. Все в школьной форме, кроме некоторых нюансов. У Тимура галстука нет, рубашка расстегнута на пару пуговиц, рукава закатаны, он выглядит как настоящий хулиган. У Ромы галстук немного свисает, а вот Илья одет прямо с иголочки. Все у него ровно и идеально.

— Салют болеющим, — здоровается первым Тимур и опережает Рому, занося в палату пакет с фруктами. Мне рядом с ними неловко. Страшно, что эти люди видят меня в таком виде, знают, что за меня платят здесь деньги и кто я на самом деле. Однако что-то подсказывает, они не сделают ничего плохого. И раз Рома их выбрал, мне стоит им тоже доверять.

— Привет, Волчица, — улыбается Безруков, подхватив табуретку и усаживаясь напротив меня. От него веет теплом, словно в палату ворвалось солнце.

Илья проходит и садится на диван, а Тимур разглядывает полку со всякими больничными штуками.

— Как твои дела, Кира? — спрашивает Илья. Голос у него мягкий, дружелюбный. И по ощущениям, вполне искренний.

— Спасибо, неплохо, — сдержанно отвечаю я, натянув фальшивую улыбку.

— Да ну? — Сотников где-то находит очки и надевает на себя, повернувшись к нам. Он ведет себя словно шкодливый ребенок, а не парень, которого все должны бояться — с рассказов Вики.

— Если ты пришел поумничать, проваливай, — хмурится Рома.

Вместо ответа Тимур берет табуретку и ставит ее с другой стороны моей кровати. Он складывает руки перед собой и впивается в меня любопытным взглядом.

— Колись, Джульетта, кто тебя обидел? — выдает он вдруг, словно видит больше, чем я хотела бы показать.

— В смысле, обидел? — теперь и Рома прожигает меня взглядом, ожидая ответа.

Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть беспечной. Не хочу делиться и этим грузом.

— Никто. Просто... Все ок.

Тимур фыркает, снимает очки и вертит их в руках.

— Тебе зеркало дать?

— Что…

— У тебя лицо такое, будто ты с трудом пережила встречу с профессиональным боксером, Волкова, — поясняет Сотников. И я думаю, что, наверное, он хороший друг. Когда человек без слов может считывать тебя, это действительно круто.

Рома тут же обхватывает мою руку и пресекает любые попытки сохранить тайну внутри себя. Я могла бы сломаться, однако когда его глаза — такие чистые и глубокие — направлены на меня, появляется второе дыхание. И вот ты уже поднимаешься, отряхиваешь колени и думаешь, что еще ничего не кончено. Нужно бежать. Даже если в груди печет. Даже если раны болят невыносимо. Потому что на финишной черте тебя ждут. Ждут и болеют за твой успех. Я думала, меня уже давно перестали ждать, и просто бежала. А теперь там вдруг появился Рома, который стоит с транспарантом и кричит, чтобы я не сдавалась.

— С работы уволили, — признаюсь нехотя.

— Из-за больничного? — тут же интересуется Рома.

— Нет, какие-то проблемы у дяди Саши.

— И кто там будет теперь вместо тебя? — подает голос Илья.

— Не знаю. Наверное, сами будут справляться. Там и так было не особо много народу, — я пытаюсь улыбнуться, но выходит криво. — Ничего страшного. Найду новую. Главное — выписаться скорее.

Рома сжимает мою руку сильнее.

— Тебе очень нужна эта работа? Может… пока просто будешь отдыхать?

— Нужна, — отвечаю уклончиво. В конце концов, Роме не обязательно вдаваться в подробности того, как устроена моя жизнь. Он и без того слишком сильно засунул свой нос сюда.

Тимур достает из пакета яблоко и полирует его об рубашку, затем протягивает мне.

— Держи, Джульетта. Витамины для боевого духа. А то Ромео уже без тебя жизни не видит, нам нужно оберегать тебя, — говорит он с привычной ухмылкой, но взгляд при этом остается серьезным, задумчивым.

Я кусаю яблоко, наверное, еще и потому, чтобы избежать ответа. И несмотря на сладость фрукта, ощущаю больше пресный вкус, чем что-то другое. Мое поникшее настроение никуда не делось — оно просто скрывается, позволяя немного выдохнуть.

— Знаешь, Кира, — говорит каким-то деловым тоном Илья. — Меня немного смущает это внезапное увольнение. Ты говоришь, что проблемы у дяди Саши. А раньше как было? Проблем не было? Все хорошо шло? У вас был спад клиентов? Выручка упала? Или ты не особо вдавалась в подробности?

— Да нет, — жму плечами, озадачившись. — Вроде все как обычно.

Тимур поворачивается к Илье.

— Думаешь, не чисто?

— Есть у меня мыслишка, хочу проверить.

Повисает тяжелая пауза. Я не до конца понимаю, что собираются делать парни, но мне этого не хочется. Я и так слишком многим обязана Роме, не хватало еще и другим людям быть должной.

— Ребят, не надо. Это же нормально, бизнес не бывает всегда стабильным, наверное и…

Тимур усмехается, но уже по-другому — хищно, с огоньком в глазах.

— Расслабься. Мы просто спросим у твоего босса, что там за обстоятельства.

Илья вдруг поднимается, подходит к нам и бьет Сотникова по плечу, с намеком, чтобы тот тоже вставал.

— Верно. Пошли, смотаемся туда. Ты будешь улыбаться, и задавать вопросы, а я посмотрю на реакцию. Если там просто финансовые трудности — ладно. А если кто-то “помог” принять решение… тогда разберемся.

— Ребята… — лепечу я, пораженная тем, что они собрались делать. Да и зачем? Я же посторонний человек для них, а они вон уже в бой лезут… Только потому, что я для их друга особенная?

— Только без глупостей, — предостерегает Рома, соглашаясь с действиями друзей.

— Мы? Никогда. Мы же приличные мальчики, да?

— Особенно ты, — хмыкает Илья, и они с Тимуром уходят, оставляя нас с Ромой наедине.





Глава 48*


В палате становится тихо, как только за Тимуром и Ильей закрывается дверь. Раньше, находясь вдвоем с Ромой, я ощущала неловкость, теперь же мне спокойно. Будто мы стали очень близкими друзьями, которые могут доверить друг другу любую тайну.

— Двигайся, Волкова, — вдруг выдает он.

— Зачем?

— Как зачем? Буду приставать.

И не дожидаясь моего ответа, Безруков нагло и при этом довольно осторожно присаживается на край кровати рядом со мной. Матрас мягко прогибается под его весом, сообщая, что теперь нас целых двое на таком узком пространстве. Бедро Ромы прижимается к моей ноге, а рука его ложится на спинку кровати за моей спиной — не обнимает, но уже создает невероятное ощущение безопасности. А еще от Ромы вкусно пахнет: чем-то осенним, наверное, листвой и сушеными яблоками. Этот аромат откликается во мне, заставив снова задумываться, что я практически совершаю непоправимую ошибку.

— Ты забыл, что я против? — честно стараюсь сопротивляться и даже пытаюсь столкнуть Безрукова, но как такую махину вообще можно сдвинуть? Тем более я уже поняла: когда Рома что-то решил, его невозможно переубедить.

— А ты забыла, что меня мало волнует твое “против”? — играет он бровями.

— И… что мы будем делать? — я мельком поглядываю на его пальцы, когда они едва касаются моего плеча с другой стороны.

— Как насчет “Правда или действие”? — предлагает он, чуть наклоняя голову. В вечернем освещении палаты его глаза кажутся почти черными, а лукавая улыбка делает его похожим на мальчишку, который готов на любую глупость, лишь бы я улыбнулась. Ну и как от этого не растаять? Как не поддаться чарам под вот таким натиском обаяния? Сложно, однако, очень сложно…

— Разве в такие игры играют не на вечеринках? — изо всех сил стараюсь сохранить равнодушие, хотя на щеках играет явно заметный румянец.

— Мне включить музыку?

— Нет! Я… Ладно, тогда я выбираю правду. Задавай вопрос.

Несколько секунд он просто смотрит на меня, вырисовывая невидимые круги на моем плече пальцами. Движения выходят такими нежными, что у меня каждая клеточка вспыхивает искрой, оседая где-то внизу живота.

— О чем ты мечтаешь?

— Много о чем… — задумчиво произношу, пытаясь отвлечься от мыслей о работе, отце, и в целом от всего. Мне нужно выдохнуть. — Окончить школу, поступить в хороший вуз, найти достойную работу.

— Так банально? — усмехается он, но в голосе ни капли яда, только тепло. Я отвожу взгляд к окну, за которым ветер кружит желтую листву. Скоро от осени останутся только голые деревья и воспоминания об этом дне, о том, что рядом со мной сидел классный парень и говорил всякие глупости.

— Ладно, тогда… — я отпускаю себя. Больше не сдерживаюсь. Мне хочется тоже немного тепла, которого нет со смерти мамы. Почему-то когда Рома тут, я ощущаю именно это чувство. Нужности. Я ощущаю себя особенной и очень важной. — Мечтаю танцевать на выпускном в красивом платье. Не банально?

— Уже лучше.

— А ты о чем мечтаешь?

— Станцевать с тобой на выпускном.

Сердце пропускает удар, притом такой громкий, что мне на мгновение кажется, Рома слышит, насколько меня задевает его ответ. Я поворачиваюсь к нему, он тоже поворачивается ко мне, и между нами пропадает всякое расстояние, кажется, не остается ни воздуха, ни страхов. Только желание сделать последний безвозвратный шаг.

— Это желание… — робко отвечаю я, кусая губы. — Я могла бы тебе подарить.

— Уверен, ты будешь самой красивой, — снова одаривает меня комплиментами. А я думаю о том, что выпускной представляла себе иначе. Судьба и его умудрилась мне окончательно испортить.

— И… одинокой.

— В смысле? Что за чепуха?

— Все придут с родителями, — с тоской говорю я, представляя, как буду заходить в нарядное здание и смотреть на счастливые лица родителей. Отцу позволить быть со мной не смогу. Не в его состоянии. Тем более, еще неизвестно, чем закончится его лечение, будет ли толк. — Я… я… вообще-то я боюсь выпуска. Не представляю, как буду одна, и все такое.

Рома молчит, словно размышляет о чем-то своем. Затем он наклоняется и вдруг оставляет едва ощутимый поцелуй в мой висок. Кожа под его губами тут же вспыхивает и начинает гореть, как от ожога. Слишком приятно, настолько, что мне сложно продолжать держать эту маску безразличия.

— Я буду с тобой.

— Что? — выдыхаю я.

— Я приведу тебя за руку в зал, а когда тебе вручат аттестат и медаль, буду тем, кто поздравит тебя, обнимет и скажет, что ты отлично постаралась. Обещаю.

В глазах застывают слезы. Слезы, которые мне приходится спрятать, потому что они не от боли, а от чего-то такого, что обволакивает душу. Рома будто взял меня за руку и показал, что солнце было всегда на моей улице, просто я смотрела в другое окно. Нужно было сменить направление. Мне некому было показать путь, а он с легкостью это сделал и делает изо дня в день… Может, мне, действительно, стоит перестать быть трусихой? Может, мне попробовать побороться за то, чтобы быть счастливой? Быть счастливой рядом с этим человеком. Даже если потом я упаду и будет больно, по крайней мере, однажды ночью я не проснусь, сожалея, что не рискнула.

— Не говори так, иначе… я реально поверю.

— Давай просто создавать реальность, от которой у всех сорвет крышу? Я вот планирую тайно от матери подать документы в архитектурный. — Выдает он, и я удивленно смотрю на Безрукова. Еще недавно Рома говорил, что ему плевать, куда поступать, и судьбу его решили родители. А тут… столько решимости, словно другой человек.

— Ого, тогда… я буду той, кто поздравит тебя с поступлением и скажет, что ты молодец, отлично постарался. И… — я смущенно отвожу взгляд, боясь даже мечтать о чем-то таком, однако все равно мечтаю и озвучиваю вслух. — Попросит пригласить первой в здание, которое ты построишь.

— Обещаю, я посвящу свое первое творение тебе.

— Слишком громко, — усмешка слетает с моих губ, хотя внутри все дрожит от этих слов. — Не стоит раскидываться такими обещаниями.

Рома слегка отстраняется, затем кладет ладонь на мою щеку. Его большой палец мягко проводит по моей скуле, обходя пожелтевший синяк.

— Просто, чтобы это было негромко, ты… Точно! Скажи, что должно быть в здании? Что у тебя будет ассоциироваться со мной? Нет, с этим обещанием?

— Зачем это?

— Хочу, чтобы, когда ты пришла туда, сама поняла, что оно посвящено тебе, Волкова.

Мне сложно поверить, что такое возможно, поэтому я предлагаю первое, что приходит на ум.

— Стена, где будет идти дождь и при этом будет радуга. Как тебе идея?

— Я запомню, — улыбается он, и мне вдруг кажется, что это обещание вечности. Что, может, не сейчас, но однажды я обязательно вспомню наш разговор сегодня и увижу эту радугу под дождем.

__



___



Дорогие читатели! Сегодня на мой завершенный роман скидка 25%

Ты принадлежишь мне

Читать тут:





❤️Одна порочная ночь и работа мечты превратилась в кошмар. А все потому, что тот загадочный незнакомец, с которым я так безрассудно провела ночь, оказался моим боссом.



Он красивый.

Опасный.

Каждое его слово — приказ. Каждый взгляд — невидимая цепь. Он хочет меня и не скрывает этого. Его методы пугают. Он не остановиться ни перед чем, даже если я буду умолять его на коленях прекратить эту игру.



— Ты будешь моей, Арина. Это лишь вопрос времени...

— Я твоей никогда не буду, Грацкий!

— М-м, детка. Зря ты это сказала...





Глава 49 - Рома


На улице уже темно, настолько, что сложно разглядеть тропинку перед ногами. Накрапывает дождь, прохладный ветер заставляет тело покрываться мурашками. И при этом я продолжаю едва перебирать ногами, не особо желая отдаляться от больницы. Мне хочется остаться с Кирой подольше, словно мы теряем драгоценное время, а объяснить свои ощущения я никак не могу. Что-то внутри меня гложет, что-то очень навязчивое и непонятное.

У ворот меня ждут друзья. Тимур сидит на капоте красной спортивной машины, и ест яблоко, ничуть не смущаясь, что морось мочит его одежду и волосы. Илья предпочитает оставаться в салоне, но, заметив меня, и он выходит на улицу.

Первые несколько секунд после встречи мы не говорим, только смотрим друг на друга, как бы прикидывая, с чего начать разговор и чем закончить. В целом, у меня есть догадки относительно того, что собираются сообщить друзья. Однако если уж совсем честно, мне бы искренне хотелось, чтобы догадки остались именно догадками. Разочаровываться в людях всегда неприятно.

— У тебя костяшки сбиты, — киваю на руку Сотникова, на что в ответ получаю ухмылку.

— Это не столь важно, как то, что твоя мать лишила Киру работы, — выдает Тим. Не сказать, что от этой новости земля уходит из-под ног. Так что перевариваю я ее довольно быстро.

— Она делает все, чтобы ты продолжал быть хорошим мальчиком, — подытоживает Илья. — Подло, конечно… Девчонка-то ни в чем не виновата. В плане, не заслуживает такого.

— Надо найти ей работу, — говорю я, понимая, что придется исправлять за матерью. — Какое-то такое место, докуда руки моей семьи не дотянуться.

— Я помогу, — берет на себя эту часть Илья. — Но твоя мать, Ром, пойдет дальше явно.

— Пойдет, — соглашаюсь с ним, взглянув на темное, затянутое дымкой небо. — Но я тоже пойду.

— У тебя есть идея? — оживает Тим.

— Да, есть одна мысль…



***

— Может, мне побыть с тобой? — спрашиваю я у Киры, когда провожаю ее к дому. Больничный режим закончился и мне от этого даже грустно, ведь в палату я ходил как к себе в комнату, а теперь… вряд ли у меня будет столько же вольности.

Волкова мнется, словно с одной стороны хочет пустить меня ближе, с другой, пока еще не готова открывать эту свою сторону жизни. Продолжает оставаться в нескольких шагах от меня, держа оборону.

— Не стоит.

— Я сменил личинку, — протягиваю ей новый ключ. Илья сказал, что для безопасности, лучше поменять замок. Мало ли кто из друзей ее отца мог иметь возможность войти в квартиру.

Глаза Волковой расширяются, она часто моргает, не зная, как и реагировать. Может, я, конечно, перегибаю с заботой, но иначе не получается. Мне хочется помочь ей максимально с чем угодно. Не только за поступок моей матери, в целом… Что-то меня тянет к ней, как будто она повесила на шею магнит, что идеально соприкасается со мной.

— Спасибо, — наконец, отвечает Кира, коротко улыбнувшись.

— Хочешь, я вечером приеду?

— Зачем?

— Вдруг тебе сон плохой приснится, как я на расстоянии смогу побеждать всех твоих ночных монстров? — я смотрю на нее, и думаю, что прекраснее девушки никогда в жизни не встречал. Что-то во мне однозначно сломалось с ее появлением. Она как лотос, который я тянусь сорвать, но кувшинка все отплывает и отплывает. А я, в душе тот еще безумец, мечтаю его поставить в свою комнату и любоваться днями напролет.

— Я уже большая девочка и сама смогу справиться с ночными кошмарами, — упирается она.

— Тебе не обязательно быть большой девочкой, Волчица, — я протягиваю руку и аккуратно заправляю прядь волос ей за ухо. На щеках Киры выступает легкий румянец, она опускает взгляд, и последний мой сдерживающий механизм дает сбой. Я наклоняюсь к ней, застав врасплох, и дотрагиваюсь губами до столь желанных девичьих губ.

В первое мгновение они такие мягкие, почти невесомые, как опавшие лепестки вишни. Но уже через секунду Кира едва заметно вздрагивает, видимо, желая оттолкнуть, напомнить, что мы не пара и она на такое не подписывалась. Правда, я не даю ей этой вольности. Шепчу нежно:

— Прекрати отталкивать меня, — и продолжаю поцелуй. У Киры вырывается сладкий, едва заметный вздох, который растворяется во мне, и только после я касаюсь языком ее языка. Глубже. И в то же время медленнее. Я целую ее с нескрываемым наслаждением. Целую так, будто пытаюсь запомнить каждую секунду этой нежности, легкой дрожи, что отдается по телу Киры.

Время почти не движется, и в то же время, ускоряется настолько быстро, что я осознаю — хочу большего. Хочу подхватить эту девушку на руки, занести в комнату и пропитать каждый сантиметр ее тела своими поцелуями. Хочу оставить отметины на ее шее, и услышать первый стон, срывающийся с губ. Утонуть в этом танце страсти и дразнить до исступления.

Но Кира впивается пальцами в мои плечи, и все же заставляет отступить.

— Рома, что ты… делаешь, — ее глаза разглядывают мои, в них отчетливо читается страх, что таится в сердце Волковой. Уверен, она боится признать, что хочет меня также сильно, как и я ее. И что между нами давно уже что-то большее, чем просто эти игры в “ты будешь моей”.

— Говорю, что буду скучать, — подмигиваю ей, пытаясь разрядить атмосферу.

— Ты… целовать меня может только мой парень, — с придыханием вырывается у нее. Я щелкаю пальцем ей по носу, чудом сдержавшись, чтобы снова не полезть с поцелуем.

— Значит, никто кроме меня это делать не будет. А если посмеет, — я приближаюсь к ней и остаток фразы шепчу на ухо, игривым тоном. — Я убью его.

— Дурак, — бурчит она, не принимая всерьез, что в порыве ревности я вполне могу потерять контроль над собой.

— Ладно, у меня сегодня одно важное мероприятие. Ты должна пожелать мне удачи.

— Какое мероприятие?

Я улыбаюсь, все еще чувствуя на губах сладкий вкус, и слегка отстраняюсь, чтобы лучше видеть лицо Киры. Смущенной, и такой при этом красивой.

— Встреча с потенциальной невестой, — засовываю руки в карманы, переминаясь с ноги на ногу. Мы стоим у подъезда Волковой, и проходящие мимо бабульки, с интересом оглядываются на нас или же на мою тачку. Одно из двух.

— С… невестой? И ты так запросто мне об этом сообщаешь? Хочешь, чтобы я рассказала тебе секрет успеха, как ее расположить? — Кира повышает голос, в нем сквозят непривычные нотки раздражения. Клянусь, если это не ревность, что меня в моменте подстегивает на подвиги, я разучился понимать девушек. Но что-то мне подсказывает, мои мысли идут в верном направлении.

— Скажи, чтобы я остался с тобой, и я до утра просижу на твоей кровати.

Кира фыркает, подхватывает пакет и резко поворачивается к подъезду. Я, конечно, тут же хватаю ее за запястье и приобнимаю со спины. Прижимаюсь к ней крепко, вдыхаю запах малины, зарываясь в мягкие волосы.





— Рома, убери руки…

— Чтобы я был твой, мне нужно отвадить всех маминых кандидаток. А ты не готова даже пожелать мне удачи, — шепчу ей на ухо, специально касаясь губами мочки. И даже больше, провожу языком по шелковистой коже, желая обхватить губами и пойти дальше. Но Кира дергается, отводя голову, и мои желания проваливаются в пропасть. Вот же строптивая девчонка.

— Ты не мой, забыл? — она замолкает, что-то обдумывает, затем вырывается полностью. И добавляет не оглядываясь. — И иди уже, разочаруй там всех своих невест.

Затем Волкова открывает подъезд, и перед тем как скрыться за дверями, я кричу ей вслед:

— Будет сделано, моя госпожа!

__



Дорогие читатели! Сегодня на мой завершенный роман скидка 30%

Вредина для мажора

Читать тут:





— Ты будешь моей девушкой!

— Филатов, очнись. Ты не в моём вкусе.

— Я не спрашиваю, Рина. Ставлю перед фактом. Взамен можешь жить у меня. Или постой... тебе больше нравится ночевать под окнами общаги?

Если бы кто-то ещё пару дней назад сказал, что один заносчивый мажор испортит мою университетскую жизнь, я бы не поверила. Но из-за него подружки выгнали меня из дома, а в универе на меня смотрят как на прокажённую. Выход один: принять предложение Ромы и постараться не влюбиться в него.





Глава 50 - Рома*


Я не надеваю рубашку, как просила мать, и черные классические брюки тоже оставляю лежать в шкафу. Может, это слишком громко играет максимализм, но мне плевать. Так и захожу в один из самых дорогих ресторанов города — в спортивках и футболке.

Мать выбрала столик на закрытой террасе и, в отличие от меня, выглядит шикарно. Строгое мятного цвета платье, волосы собраны на затылке, дорогая шпилька с драгоценными камнями. Она улыбается незнакомой мне девушке с короткой светлой стрижкой, та в ответ любезно улыбается моей матери. Рядом с девушкой сидит, видимо, ее мать — такая же вылизанная до блеска: пиджак, блузка, идеальная прическа, кольца на пальцах.

Наверное, поэтому, когда я подхожу к ним и усаживаюсь на свободный стул, все трое удивленно переглядываются.

— Здрасти, — киваю я, подхватив графин с лимонадом. — Прошу прощения, были дела.

— Рома... — мать окидывает меня таким брезгливым взглядом, что мне охота встать и уйти прямо сейчас.

— А что не так? Мы же не на собрание пришли. Или Марине, а нет, подожди, — я открыто кривляюсь и не стесняюсь того, что демонстрирую ей свое пренебрежительное отношение. — Алиса? Соня? Прости, мама не посвятила меня в подробности очередной встречи с поклонницей.

Судя по глазам матери, в этот момент она ненавидит меня больше, чем лесной заяц охотника с ружьем. И будь ее воля, она бы уже зарядила мне смачную пощечину. Что ж, я вполне готов к ее ненависти, потому что у всего есть предел. И мое понимание опустилось до уровня минус ноль. Я не готов мириться с ее методами. Человек должен оставаться человеком. Мать должна уметь слышать желания своего ребенка. Деньги не должны становиться превыше сердца. И если моя семья иного мнения, нам суждено пойти разными дорогами.

— И... много у тебя поклонниц? — блондинка, чье имя я так и не узнаю, сдержанно улыбается. При этом ее пальцы сжимают дольше положенного стакан с лимонадом.

Я наклоняюсь вперед, смотря на нее исподлобья.

— Что именно тебя интересует? Какая ты по счету окажешься в моей постели? Или запомню ли я конкретно тебя?

Мать моей навязанной невесты моментально взрывается, ударив ладонью по столу. Она тут же подрывается со своего места, словно я террорист, который вот-вот кинет гранату к их ногам. Лицо ее — лист из недовольства и раздражения.

— На этом закончим, я не позволю моей дочери общаться с таким хамлом, — выплевывает она слова, наполненные ядом, чем вполне удовлетворяет меня. Именно на эту реакцию я и рассчитывал. Дальше проще — мадам пообщается с подругами, из маминых же кругов, и количество кандидаток, желающих окольцевать меня, чуть подсократится. Ни одна здравая женщина не захочет выдать замуж дочь за придурка, который думает только нижней частью, еще и гуляет налево и направо. По крайней мере, я очень на это рассчитываю.

— Лизонька, уходим.

Еще минута, и наш стол пустеет. Я лениво тянусь за виноградом, закидываю его в рот и жду, когда мама разродится на диалог. И она, конечно, это делает. Резко поворачивается ко мне, сжимает руки в кулаки, прожигая взглядом.

— Что ты творишь, Роман? — переходит на официальный тон. Даже имя мое так высокопарно озвучивает. Как мило. Прямо не семья, а офис.

— А ты? Давай честно, мам, — я подкидываю виноград в воздух, ловко поймав его в ладонь. При этом сохраняю максимальное равнодушие. — Ты на что рассчитывала, когда полезла к Кире? Думала, я такой олень, который ничего не узнает? Или что... запугать ее хотела?

Мать тянется за салфеткой, комкает так, что пальцы белеют. Она злится и при этом пытается сохранять хладнокровие. Уверен, сейчас она просчитывает варианты, как действовать дальше, на какой рычаг надавить, чтобы сработало. Наталья Евгеньевна Безрукова не кричит и не устраивает сцен на людях. Она режет хирургически.

— Я делаю то, что должна делать мать, — произносит ровно, словно железная первая леди. — Ты — мой сын, Рома. И ты должен понимать, что на твоих плечах лежит груз ответственности за будущее семьи. И я не могу позволить какой-то девице взбаламутить тебе мозг.

— Девице взбаламутить мой мозг, неплохо, — киваю я, усмехнувшись. — Но ты опоздала, мам. Она уже взбаламутила. Смотри, я оплатил ей лечение в больнице, купил новый телефон, ночевал у нее в палате. Хотя о чем это я? Ты же итак все знаешь, поэтому решила действовать категорично. Лезть в ее жизнь, перекрывать ей кислород. Верно?

Мать не моргает. Только уголок губ слегка дергается — микроскопический знак, что я попал.

— Ты платишь не своими деньгами, а деньгами семьи. Будущего кресла главы компании, против которого собрался идти.

— Мне вернуть тебе карту?

Мама наклоняется ко мне и элегантно убирает соринку с моей майки. Она делает это настолько сдержанно, словно портной, который боится прикоснуться к своему клиенту. Между нами давно нет родительской нежности.

— Вернуть карту? — повторяет мои слова. — Не говори глупостей, Рома. Ты мой сын. Все, что у нас есть — твое по праву. Но ты должен понимать, что оно принадлежит тебе до того момента, пока ты продолжаешь играть с нами в одной команде. На одной стороне.

Я смотрю на ее пальцы, которые перебирают ткань моей футболки, и понимаю: она давит тем, что я полностью во власти семьи.

— Значит, я должен быть красивой куклой на твоих смотринах? Улыбаться нужным людям, жениться на той, кого ты выберешь, и делать вид, что мне все равно, кого я имею по ночам? Лишь бы «чистоплотная» и с нужной фамилией? А гулять налево мне можно будет? Сколько любовниц разрешишь завести? Одну? Две? Три? Карточка нашей семьи покроет расходы на их содержание?

Взгляд матери становится острее. Она убирает руку и отдаляется.

— Ты можешь ерничать сколько угодно. Но в конечном счете, когда партия началась, то выйти из нее уже невозможно. И ты обязан выиграть, использовать все методы. В том числе, нужных людей.

— Выиграть можно и без королевы, мам.

На губах мамы играет легкая усмешка, словно она не готова воспринимать мои слова всерьез. Однако я продолжаю.

— В хорошей партии иногда достаточно правильно разыграть пешки. Они кажутся слабыми, дешевыми, но если ими грамотно руководить — они доходят до последней горизонтали и превращаются в то, что нужно. А королева... — я делаю паузу, — она может быть слишком заметной. Слишком ценной. Ее легко блокировать, на нее легко объявить охоту. И тогда вся позиция рушится из-за одного неверного хода вокруг нее.

Я наклоняюсь чуть ближе, чтобы мама точно уяснила намек.

— А я не хочу строить игру, где вся стратегия завязана на одной фигуре, которую ты мне подсовываешь. Я лучше сыграю свою партию. Даже если придется начинать с «пешки», которую ты считаешь недостойной. Зато она моя. И ходы я буду делать сам.

— Какой ты еще ребенок... — мама поднимается из-за стола, буквально ставя точку в этом разговоре. И я уже знаю, что она обязательно придумает еще какой-то шаг против Киры. Поэтому напоминаю ей перед тем, как позволить уйти, что вести нечистую игру она будет не с беспомощной девочкой, а с собственным сыном.

— Ребенок, без которого ты не сможешь получить свое гребаное кресло. Не забывай об этом. Без меня у тебя даже шанса не будет побороться за него.

Мать впивается в меня взглядом: смотрит долго, оценивающе. Словно впервые видит перед собой не сына, а неожиданно опасного противника. И я спокойно выдерживаю этот взгляд. Пусть видит, это не подростковый бунт. Это расчет.

— Я запомню, — кивает она и удаляется.

___

Дорогие читатели! Сегодня на мой завершенный роман скидка 30%

Ты теперь - моя девочка!

Читать:





– Не трогай меня! Отпусти! Ненавижу!

– Уверена? – со смешком отвечает Тим.

– А 2 года назад ты говорила другое. И стонала, и просила не останавливаться.

– Это была ошибка...

– Ну значит, за ошибку придётся заплатить, детка.



Он жестокий. Беспринципный. Опасный. Его жизнь – сплошная тайна. Его прицел направлен в мою голову. Он должен был убить меня, но почему-то решил сделать своей игрушкой.





Глава 51


Никогда не думала, что буду ревновать. Особенно Рому. Этого парня, от которого мне нужно держаться как можно дальше. Однако вот уже и вечер закончился, и в школу я собираюсь сейчас, а ногти продолжаю грызть от переживаний. Факт налицо — ревность. И мысли глупые лезут. Как он увидел там на встрече красивую девушку и понял, что Кира Волкова ему больше не интересна.

С другой стороны, я ведь сама его постоянно отталкиваю. Вполне логично, что он не пойдет против семьи. Ему подобрали выгодную партию, с которой не стыдно появиться в обществе, и которая принесет пользу их семье. А я... Я просто временное помешательство с кучей проблем.

Настроение окончательно падает, и по итогу к еде я не притрагиваюсь. Выпиваю чай, подкрашиваю губы, распускаю волосы и беру форму. В зеркале на меня смотрит вполне симпатичная девушка. От синяков не осталось и следа. В глазах нет усталости, только грусть, что семью мы не выбираем. И даже если очень захотим, достать с неба звезду дано не каждому. Только тому, кто уже родился с волшебной палочкой.

Расправив невидимые складки на юбке, я беру пиджак и выхожу из квартиры. Спать одной было непривычно. Мне всю ночь казалось, что кто-то ходит по дому или вот-вот ворвется отец. Я даже несколько раз проверяла комнаты и потом включила на телефоне музыку. Остается надеяться, что скоро я привыкну и начну нормально себя ощущать здесь, а не как в тюрьме.

Спустившись на улицу, я не успеваю сделать и нескольких шагов, как торможу, заметив на парковочной площадке знакомую машину. Рома стоит на улице, привалившись к ней, и вертит в руках маленькую мягкую игрушку. Теплый октябрьский ветер кружит золотые листья, которые медленно оседают на крышу его дорогой иномарки.

Он ждет меня... Снова ждет.

Мне сложно поверить, что это не сон. Не написанная кем-то подлым красивая сказка, в конце которой не будет счастливого конца. И от этого неприятно щемит в груди.

Безруков замечает меня сразу. К его губам льнет та самая лукавая улыбка, от которой у меня предательски подкашиваются колени. Он отталкивается от машины и быстрым шагом достигает меня, не давая даже опомниться. И вот его губы уже находят мою щеку, оставляя там свой теплый, нежный след. Словно так и нужно. Словно Рома имеет полное право целовать меня по утрам.

— Ну привет, Волчица, — шепчет он мне на ухо, щекоча горячим дыханием кожу. Я смотрю на него снизу вверх и краснею, не в силах сдержать чувства, что рвутся наружу.

— Превышаешь полномочия, Безруков.

— Ты просто еще не в курсе, насколько мой список расширился, — подмигивает он мне и тянется к моему рюкзаку, стаскивая его с плеч.

— Что ты делаешь? — поражаюсь я.

— Показываю, что я именно тот, от которого ты должна быть без ума.

— А если... — я притупляю взгляд, кусая губы. Он не знает, насколько прав. Я ведь... действительно, таю под натиском его очарования. Даже такие мелочи и те заставляют моих бабочек пробуждаться. — Я не без ума от тебя?

— Тогда я буду стараться лучше, — он открывает дверь машины, аккуратно кладет на заднее сидение мой рюкзак, затем приглашает, чтобы я садилась.

Я колеблюсь всего секунду. Листья кружат у ног, ветер забирается под пиджак, и я жалею, что не надела куртку. Так что мне на удивление вдруг кажется, что поехать с Ромой будет самым правильным решением. И вот я уже молча забираюсь в его прогретый салон, вдыхая запах приятного парфюма. Рома обходит машину, садится за руль и сразу включает печку, чтобы мне было теплее.

Мы трогаемся неторопливо, аккуратно выезжая из моего двора. За окном остается моя старая пятиэтажка, потрепанный годами двор и деревья с оранжевой листвой. Я засматриваюсь на людей, которые спешат на работу, на осенний пейзаж, который укрыл горы вокруг города золотым покрывалом. И думаю, что октябрь в этом году невероятно красивый. Жаль, что вместо легкости, я продолжаю ощущать непонятную тревогу.

Сжимаю пальцы на коленях и раздумываю про «смотрины», о которых не решаюсь спросить. Язык жжет от вопроса, что крутится, так и желая сорваться. Однако я почему-то боюсь, что Рома скажет, какая была хорошая девушка, и в целом, что с родителями ему не удалось договориться. А договаривался ли он... А если ли в этом смысл...

— Не спросишь ничего? — голос Ромы вырывает из тяжелых размышлений.

— А должна?

— Конечно, — он останавливается на красном сигнале светофора и поворачивается ко мне. Во взгляде его играет чисто мальчишеская уверенность и при этом легкость. — Я планировал услышать поток ревности. Типа... Ну что, как она тебе? Ты понял, что лучше меня никого нет?

— Ерунду говоришь... — бурчу я, отводя взгляд к окну.

— Я же вижу, что ты умираешь от любопытства.

— Тебе кажется.

— Мне она не понравилась, — сообщает он, чем заставляет меня снова взглянуть на него. Сдержать улыбку все сложнее. — Я повел себя как настоящий хам. Сказал ей, что у меня большой послужной список девочек. Представляешь лицо ее матушки?

— У тебя большой послужной список? — цепляюсь я за слова, чтобы хоть как-то скрыть вспыхнувшую радость от слов Ромы.

— Выкручивался как мог. Нет, я думал, конечно, сказать, что мое сердце похитила одна вредная девчонка, но решил оставить это для нас двоих.

— Как мило... — лепечу себе под нос.

Рома протягивает руку и вдруг кладет ее на мое колено. Несмотря на капроновые колготки, я отлично ощущаю жар, исходящий от его кожи, и тут же вздрагиваю. Наши взгляды встречаются, жест больно интимный, собственнический. От него у меня замирает сердце, и низ живота стягивает сладкой судорогой.

— Рома...

— Что? — он не убирает ладонь. Наоборот, большой его палец рисует по моему колену круговое движение, будто успокаивает и одновременно разжигает страсть. — Я же сказал: привыкай.

— Я же сказала, что между нами... — но он перебивает.

— Прости, но тебе пора бы уже поменять решение насчет того, что между нами.

Нам сигналят, и только это спасает меня от наглости Безрукова. Рома нехотя убирает руку с моего колена, но перед этим проводит пальцами по внутренней стороне бедра — совсем чуть-чуть, едва ощутимо. И тело мое будто простреливает от электротока. Я все сжимаюсь, никогда прежде не чувствуя ничего подобного.

От растерянности и дикого смущения, я быстро отвожу взгляд к окну.

— Зеленый, езжай уже...

Рома тихо смеется, и покорно трогается с места. Не проходит и минуты, как его рука находит мою, и вот уже наши пальцы переплетаются в крепкий замок. Я непокорно дергаюсь, а он лишь крепче сжимает, словно говорит, что шансов отвоевать свою позицию у меня нет.

— Ты боишься прыгнуть с большой высоты, Кира, — говорит он мягко, но с явным удовольствием. — Это нормально. Сказать по правде, я тоже боюсь.

Сглатываю и молчу. Он прав. Чертовски прав.

— Парашют может не раскрыться, — говорю двояко, поддерживая его завуалированный разговор.

— Тогда я свой тоже не раскрою, и мы разобьемся вместе.

— Зачем? Это же глупо.

— Потому что если я решил, то буду следовать своему решению. И не собираюсь отступать. Ни из-за мамы, ни уж тем более из-за твоих страхов или чего-то еще. Я хочу, чтобы ты была моей. Прими уже это, Кира.





Глава 52


За время, что меня не было, ничего особо в школе, оказывается, не изменилось. Это я наивность высшего уровня полагала, что ребята забыли о своих гадостях, и живут теперь себе спокойной жизнью. Шла уверенной походкой к воротам «Горизонта», не думая ни о чем плохом. И на взгляды окружающих старалась не реагировать.

— Зайдем вместе к тренеру? — предлагает Рома, пока я меняю сменную обувь, и свою кладу в локер. Его вопрос меня искренне удивляет, так что я лишь качаю головой.

— Не обязательно так опекать меня, все нормально.

— Не могу ничего с собой поделать, — он наклоняется, заправляя нежно мне прядь за ухо и улыбается. Его улыбка — мое солнце. Такое теплое и невероятно яркое, что я боюсь к нему привыкнуть. — Мне хочется быть рядом как можно чаще.

— Слишком много сладкого вызывает кариес, — подмигиваю я.

— Ну... тогда запишусь заранее к стоматологу, — шутит он, и мы расходимся. Ненадолго, как мне кажется, буквально минут на десять — урок скоро. И вот я уже на полной прямо двигаюсь в сторону кабинета. Иду с ровной спиной, и ничего не вижу. Ни этих перешептываний, ни заинтересованных взглядов. А возможно, я просто мысленно поставила себе блок на реакцию окружающих. Нет ее. Так ведь... проще.

У кабинета останавливаюсь и еще несколько секунд жду нерешительно. Делаю вдох. Один. Такой глубокий, затяжной, что от него неприятно покалывает грудь. И только после вхожу. Сперва все кажется, вполне нормально. Но это только, на первый взгляд, потому что стоит мне остановиться напротив своей парты, как взор мой замирает на надписях. Судя по всему, они свежие. Кто-то знал, что я вернусь сегодня.

«Окраине место в мусорке»

«Дочь пьяницы, проваливай»

Я стою, как водой облитая. Не знаю, что больше меня поражает: сам факт этих надписей или речь про отца. Они узнали... Выходит, вся школа прознала про папу. И это очередной повод повесить на меня клеймо, ударить в спину и пройти дальше. В конце концов, есть такие люди, которым нужны слабые — груши для битья. Те, за чей счет они могут самоутверждаться. А может, это Вика продолжает мне доказывать, что мой выбор в пользу Ромы — ошибка.

Кто-то из одноклассников случайно или же специально задевает меня плечом, тихо ойкает, и когда мы встречаемся взглядами, я вижу омерзение. Они брезгают мной. Моей родословной. Как будто я выбирала эту жизнь.

Кулаки сжимаются, челюсть сводит до хруста, и я кидаю взгляд в сторону парты Вики. Она поднимает лениво голову, смотря на меня с деланным высокомерием. В этих глазах не вызов, а намерение уничтожить. И не только в ее. Остальные на меня смотрят также косо.

Правда уже через секунду все как по команде перестают копошиться, шептаться и фокусируются на дверях. Я не успеваю понять, что происходит, потому что в эту же секунду кто-то с размаху бьет ногой по моей парте. Дерево громко скрипит, парта отъезжает в сторону на несколько сантиметров, царапая пол.

Я вздрагиваю, едва не подпрыгнув на месте, поворачиваю голову и вижу рядом Рому. Он злой. Нет, не так. От него прямо исходит эта энергия, полная гнева.

— Это что за фигня? — спрашивает он тихим, и при этом таким жестким тоном, что даже мне делается не по себе.

Все молчат. Ощущение, что ребята в шоке с реакции Безрукова, и в целом чего-то такого не ожидали. Клянусь, такого не ожидала и я.

— Так это... — вякает кто-то с задних рядов. — Училка говорит, она сама.

— Ты тупой, и думаешь, что все вокруг тупые? — рычит Рома. — Короче так, еще раз увижу это дерьмо у себя в классе, заставлю вылезать языком. Ясно?

Одноклассники кивают, то ли в знак согласия, то ли продолжая бунт. А там и классная заходит: всем приходится рассесться по местам. Только я топчусь рядом со своей партой, пока Безруков не берет меня за руку и не ведет к окну. Он отодвигает стул, снимает с моих плеч рюкзак и кивком показывает, чтобы я ожила. Делать нечего, поэтому я перестаю сопротивляться его заботе. Может, это неправильно, но честно, я так устала быть правильной. Иногда хочется человеческого спокойствия.

Так что мы сидим первый урок вместе, и второй, и даже третий. При Роме никто не решается творить гадости. Однако они будто чего-то ждут. Например, что Безруков наиграется, и кино с моим участием закончится. Или что все это окажется фарсом.

На большой перемене мы идем вместе в столовую, но едим не там, а взяв сок с хот-догом, направляемся к фонтану. Солнце в середине дня вылезло, ветерок уже не такой прохладный, да и на улице проще что ли.

Я сажусь на край основания фонтана, Рома напротив меня. А еще к нам подходят его друзья: Тимур и Илья. Сотников пьет газировку, а Илья просто воду. В их окружении я выгляжу, наверное, странной. Девочка с окраины, у которой отец алкоголик, и три принца из высшего общества рядом. Нам априори находится вместе ненормально, однако мы сидим на фонтане, несмотря на негласные требования общества.

— Что-то вы кислые какие-то, — подмечает Илья.

— Ромео и Джульетта в драматичной ссоре, все нормально, — подмигивает Тим, напрягаясь. И я улавливаю, как он внимательно смотрит на Таю, которая идет по коридору. Мы видим ее в отражении, через огромные окна. Она улыбается какому-то парню, что вызывает, видимо, у Сотникова цепную реакцию.

— Расслабься, — бьет его по плечу Илья. — Вдох-выдох.

— Спалить к чертям что ли эту гимназию? — спрашивает то ли нас, то ли сам себя Сотников. Мне хочется узнать, что между ним и той загадочной девушкой. Кажется, что они друг друга ненавидят, и при этом он яро желает ее, просто не показывает своих искренних чувств. Но я не рискую узнавать подробности, считая, что это личное.

— Спали, я составлю компанию, — соглашается вдруг Рома.

— Ты-то куда лезешь, Ром? — вздыхает Илья. — Твоя мать в главных спонсорах. А школа — это отличные бабки. Оставь в покое семейный бизнес.

— Мне плевать на их бизнес, тут учатся уроды.

— Какие именно? — поглядывает на него Тим, лениво переводя взгляд.

— Ром, это ерунда, — догадываюсь я, дотрагиваясь до его руки.

— Нет, Волчица, это не ерунда. Они совсем офигели! Никто не смеет идти против меня, а ты — моя. И их выходки — это красный флаг в мою сторону, — не унимается Безруков. Он бурчал все три перемены, и нет-нет косился на наших одноклассников. Казалось, он ждал от них извинений или хотя бы, чтобы они стали вести себя нормально. Однако ни того, ни другого не произошло.

— Слушайте, а что вы паритесь? — спрашивает Сотников, швырнув пустую банку из-под газировки в урну. Он делает это словно бравый баскетболист: та с глухим грохотом попадает точно в цель. — Надо просто создать идеальную картинку и все добродетели отвянут от Джульетты.

— Что ты... имеешь в виду? — осторожно интересуюсь я.

— Фотки, сторис и все такое. Едем к Ромке, и у него дома делаем фотку, как ты сидишь там у него на коленях, как он целует тебя в макушку, не знаю... Потом рилсы снимаем, где все смеются, радуга, единороги. Ну короче вот эта вся ваниль. Прямо сладость чтобы из ушей перла.

— И... что это даст нам? — все еще не понимаю я.

Тим кидает на меня такой взгляд, будто я дурочка, а он супер гений.

— Сахарный диабет у Викуси, потом мамочка Ромео еще раз в осадок упадет. Плюс народ в школе поймет, что ты не левая овца в стаде. А та, кого уже к себе домой зовут, с кем выходные коротают. То есть с тобой все серьезно и идти против тебя уже нельзя.

Илья закашлялся.

— Рофлишь, что ли? Третью мировую хочешь?

— Братишка, ты вроде у нас мегамозг, а соображаешь туго. Пойми, чем быстрее все поймут, что у Джульетты с Ромео все серьезно, тем быстрее заткнут свои поганые рты. Или ты хочешь, чтобы эта вонь и дальше продолжалась? Нет, я как вариант, вполне за поджог гимназии.

— Тим! — одергиваю его.

— Ну а что? Такие вещи нужно решать одним метким выстрелом.

Рома криво усмехается, но в глазах, вижу, читается одобрение.

— Согласен. Мне нравится.

— Конечно, тебе нравится, — стонет Илья. — Ты всегда выбираешь самый прямой путь. Ром, подумай головой. Это может ударить по Кире еще сильнее.

— А молчать и ждать, пока они ее дальше будут травить — это лучше? — огрызается Рома. — Я не собираюсь сидеть и смотреть, как мою девчонку унижают.

«Мою девчонку».

Он сказал это так легко, так естественно, будто уже тысячу раз произносил. Щеки мои мгновенно вспыхивают, а сердце совершает глупый кульбит. Часть меня хочет провалиться сквозь землю от смущения, а другая — глупо улыбнуться и спрятаться за Ромой, за его плечами.

Эти парни… они обсуждают меня, будто я не здесь. И так обыденно у них это выходит, словно мы с Ромой реально близки. А еще у меня возникает странное ощущение, что я стала частью чего-то большего. Их дружбы. Той, у кого появились не просто проходные знакомые. Эти трое стоят друг за друга горой. И мне кажется, что в реальности, за меня первый раз встают на амбразуру.

— Ребят… — зову тихо. — Я не хочу, все это... Всю грязь... Особенно вокруг тебя, Ром. Твои родители, они ведь могут подумать, что я реально...

— Моя родители — отдельная история, — отрезает он, перебив меня. — И это не грязь. Я все решил, Волкова. Ты больше не одна, привыкай, что теперь у тебя есть я.

Тимур кивает, одобрительно хлопая Рому по спине:

— Вот это я понимаю — мужской подход. А то некоторые тут воду льют, — он косится на Илью.

— Я не воду лью, я мозгами думаю, — парирует Илья. — Но если вы двое уже все решили… Ладно. Только без перегибов.

— Обижаешь, — ухмыляется Тимур. — Сделаем все четенько. Школа точно заткнется.





Глава 53*


Когда мы выходим из школы, то встречаемся с Викой. Она смотрит не на меня, а на Рому, и на то, как он сжимает крепко мою руку. Взгляд ее при этом делается тяжелым, как тучи, которые никогда не исчезнут с неба, оставляя после себя бесконечный сезон дождей. Однако она молчит и только держит прямо спину.

Мельком я замечаю, что Рома погружен в разговоры с парнями, и до Вики ему нет никакого дела. Мне не хочется это признавать, но я облегченно выдыхаю. У него к ней остыли чувства, а это значит, что со мной он настоящий. Никакого притворства. Только искренность, которая меня подкупает с каждым часом все больше.

На парковке Вика медлит. Она держит открытой дверь машины, в которой ее ждет водитель, и будто бы что-то читает в своем телефоне. Но, понятное дело, ее взгляд полностью прикован к нам. К тому, как Рома открывает мне дверь, сегодня он приехал за рулем сам. Как парни между собой переговариваются, и даже то, как Тимур заботливо поправляет мне лямку рюкзака. Я больше не их враг, теперь я их друг. А это значит, что план Вики провалился.

Когда я сажусь в салон, то ловлю себя на странном ощущении, будто украла что-то важное, что-то, что мне никогда не должно было принадлежать. И от этого в груди скребет, хотя я упорно отказываюсь считать себя воровкой. Это был осознанный выбор Вики, и вполне осознанный выбор мой.

Новый телефон вибрирует в кармане, на экране высвечивается имя Олега. Мы разговаривали пару дней назад, я соврала ему, что все хорошо. А еще про Рому сорвала. Сказала, что мы просто друзья. Одноклассники. И вообще-то поддерживать связь внутри школы важно. Однако все это полная ложь. Ничего дружеского между нами не было изначально. Непонятно только, почему я продолжаю врать об этом всем вокруг, включая саму себя.

— Да, привет, — говорю я, поднося мобильный к уху.

— Привет. Я писал тебе вчера и сегодня утром. Ты молчишь... Я начинаю переживать, — суетливо перебирает слова Олег.

— В школе много заданий было, прости... — отвечаю с отговоркой.

Рома садится в машину, хлопает дверью и поворачивается ко мне.

— Ты пристегнулась? — спрашивает он, будто специально громче, чем нужно.

— Ты с кем? — тут же подхватывает ситуацию Олег. И мне делается неловко.

— Олег, можно, я тебе перезвоню?

— Ты что с ним? — друг тоже повышает голос, и Рома, кажется, слышит его вопрос.

— Я... мы с Ромой едем домой, да. Если ничего важного, то я наберу позже.

— Ты теперь постоянно будешь с ним? Такая у вас дружба, да? — в голосе Олега читается неприкрытое раздражение. Я уже представляю заранее обиду огромного масштаба, что соврала, что сблизилась с кем-то еще. Он всегда был собственником в этом плане. И не любил, когда я общалась с другими ребятами.

Рома тоже раздражается, только у него другое поведение. Если Олег бы отмолчался или потом делал все, чтобы я чувствовала себя виноватой, то Безруков ведет себя иначе. Он просто выхватывает мой телефон, подносит его к своему уху и довольно четко говорит:

— У нас нет дружбы. Я — ее парень. И если тебя, друг детства, что-то не устраивает, то советую записаться к психологу. Свои негодования лучше выливать там, а не портить настроение моей девушке.

Олег ответить не успевает, потому что Рома сбрасывает вызов. Под моим пронзительным взглядом он заводит двигатель и буквально срывается с места. Покрышки гудят, оставляя после себя явно черные полосы. Безруков становится серьезным, плечи его напрягаются, пальцы крепко сжимают руль.

— Это некрасиво, — наконец, говорю я, отвернувшись.

— Некрасиво выносить мозг, как истеричка. Все остальное в рамках нормы.

— Я не твоя девушка.

— Он тоже не твой парень.

— Ну и чего ты тогда злишься? — уже мягче спрашиваю. Сперва мне хотелось поругаться на Рому, но теперь даже делается смешно. В своей ревности он милый, а еще меня никто и никогда не ревновал. Неужели я настолько ему важна?! До сих пор сложно поверить в это.

— Послушай, — Безруков поворачивается в мою сторону, теперь он ведет руль одной рукой. — Ты реально не видишь, как этот пацан смотрит на тебя?

— И как он смотрит на меня? — кажется, я начинаю флиртовать. Ситуация уходит не в ту степь, но мне это почему-то нравится.

— Так же, как и я. И кстати, тебе пора уже перестать всем вокруг говорить, что я не твой. Уж после того, как мы целовались, глупо делать вид, что ты меня не хочешь.

Вместо ответа я стреляю в него взглядом. Смущаюсь, конечно, куда без этого. От одной мысли, что между нами может произойти однажды что-то такое, тело бросает в мелкую приятную дрожь.

— Смотри уже на дорогу, — бурчу я, желая скорее закончить разговор.

Рома, удовлетворившись моей реакцией, все-таки покорно переводит взгляд на дорогу. Его свободная рука тут же находит мою, и до конца пути мы едем, крепко сжимая ладони друг друга. Признаться по правде, я уже окончательно сдалась. Мысленно я готова позволить Роме стать моим парнем. Он хозяйничает, и я уже особо не сопротивляюсь.

И домой к нему еду не сильно волнуясь. Наверное, между нами выстроилось доверие, которое разрушило все мои границы.

Живет Безруков в элитном районе, на выезде из города. Высокие кованые ворота, пост охраны на въезде, красивые подстриженные ели и идеальный зеленый газон. Его жизнь походит на картинку из журнала, в которую я и не могла мечтать попасть.

— А твои родители? — вспоминаю про них, хотя уже полагаю, что слишком поздно.

— Их нет дома. Отец на работе, мать сегодня весь день проведет в спа. Так что мы почти одни, не считая прислуги, и Тима с Илюхой.

Он подмигивает мне, затем паркуется, и мы выходим. Несколько минут я оглядываюсь. Мне не хочется казаться деревней, у которой захватывает дух от увиденного, но не рассмотреть все тоже сложно. Я себя ощущаю Золушкой, которая попала во дворец к принцу.

Двухэтажный особняк, к слову, очень солидный: внутри высокие потолки, панорамные окна, красивый паркет под ногами, минимум лишних деталей. Но сразу видно, что каждый элемент здесь подбирал дизайнер с точечным вкусом.

На первом этаже мы долго не задерживаемся, поднимаемся сразу в комнату к Роме. Она большая и при этом уютная. В центре стоит широкая кровать с темным бельем, рабочий стол у окна, шкаф с одеждой и шкаф с книгами. Среди них я замечаю медали, кубки за лучший результат и фоторамку, на которой Тимур, Рома и Илья на какой-то яхте. Это комната так и кричит, что в ней живет парень, которому доступно в жизни абсолютно все.

Между нами такой контраст...

— Газировку хочешь? — Рома кидает рюкзак на стул и садится у стола. Там у него оказывается мини-холодильник. Он достает две холодные баночки, одну из которых протягивает мне.

— Спасибо, — смущенно отвечаю.

— Думаю, тебе нужно переодеться, — предлагает он вдруг.

— Что? Зачем?

— Моя майка вполне сойдет, — кивает он сам себе и лезет в шкаф. Роется там, что-то тараторит под нос и уже через пару минут протягивает мне черную футболку с рисунком гор. — Она чистая, не переживай.

— Я не переживаю, но... зачем мне она?

— Просто переодевайся, узнаешь.

Немного помявшись, я все же подчиняюсь его просьбе. Вряд ли в этом есть что-то плохое. Захожу в гардеробную, снимаю блузку и надеваю его футболку. Ткань у нее приятная, мягкая, и от одной мысли, что Рома уже надевал ее, я делаю невольный вдох. Ко мне подкрадывается такое необычное чувство, словно меня обняли. Крепко-крепко. И пожелали никогда не отпускать.

Когда я выхожу, Рома сидит на краю кровати. Его взгляд, еще секундой ранее спокойный, вмиг меняется. Он становится разгоряченным и томным, будто перед ним предстала настоящая грешница, от которой невозможно отвести глаз. Неужели на него так действует мой вид в этой широкой майке…

— Иди сюда, — зовет он. — Ложись на кровать.

— Что? А это зачем? — вспыхиваю я, смутившись.

— За фоткой, забыла?

— А... Точно, — мне становится стыдно. Ух, и откуда в мою голову лезут эти дурацкие мысли. Фото. Мы же собирались делать фото. О чем я только думаю?

В итоге я ложусь на подушку, мои светлые волосы рассыпаются по темной ткани наволочки. И это почему-то заставляет Рому снова сфокусировать на мне взгляд, от которого по коже у меня бегут сладкие мурашки, а в груди рождается невесомое, трепетное тепло.

— Теперь сделай пару селфи, — просит он, протягивая телефон.

Я пытаюсь. Навожу камеру на себя. Улыбаюсь. Меняю ракурс. Но под пристальным внимание Ромы, выходит очень при очень тяжело. Я вся в напряжении и никак не могу перестать думать, что он наблюдает за мной. Наверное, поэтому кадры выходят неживыми.

— Не очень получается… — шепчу я. — Плохая затея. Прости...

— Попробуем иначе.

(друзья, я также оживила эту сцену в формате видео и выложила у себя на канале в вк)





Рома вдруг забирает у меня телефон и уже в следующую секунду просто садится на меня сверху. Не придавливает весом, как бы оставляя тяжесть тела в ногах. Но это все равно запредельно. Он на мне. И я от этого краснею до кончиков пальцев, и, кажется, даже перестаю дышать. Ничего не могу сделать, только смотреть на него и растворяться в моменте, смущенно кусая губы.

Я настолько ухожу в свои чувства, что не замечаю, как Рома делает пару снимков, а затем медленно опускает телефон в сторону.

В комнате становится очень тихо. Пожалуй, слишком тихо, что даже звук собственного пульса, мне кажется, разлетается эхом. А еще Рома смотрит на меня обжигающе нежно. Его взгляд скользит по моим волосам на подушке, по губам, по тому, как его футболка слегка сползла с моего плеча. Время будто замедляется. Я чувствую каждую клеточку своего тела: легкую дрожь в пальцах, приятную тяжесть внизу живота, как будто внутри меня оживает весна.

Он наклоняется ближе, почти касаясь кончиком носа моего, и хрипловато, едва слышно, шепчет:

— Можно, я тебя поцелую прямо сейчас?

___



Дорогие читатели! Сегодня на мой завершенный роман скидка 25%

Слушаюсь, мой босс!

Читать тут:





КНИГА ВЫШЛА НА БУМАГЕ! 🔥Семь лет назад я рискнула и доверила своё сердце самовлюблённому подонку — Руслану Соболеву. Но он поиграл со мной и бросил: публично растоптал мои чувства перед новой подружкой и своими родителями.



Для меня это был удар, но ещё больший сюрприз судьба преподнесла на днях — когда я узнала, что гендиректор в компании, где я работаю, — это он, человек, которого я любила в юности и ненавижу теперь.



ХЭ, служебный роман, встреча через время

Героям 26/27 лет





Глава 54 - Рома


Я не жду ответа от Киры. Не могу. Не хочу. Не получается.

Один только ее запах, сладкий, как летние ягоды, ударяет в голову сильнее, чем что-либо. И я дурею. Теряю рассудок и контроль над собой. Глаза сами собой скользят к губам Киры. К тому, как она их слегка приоткрывает, как проводит языком, будто сама ждет, что я сорвусь. Что еще немного, и мы вместе полетим в пропасть страсти, которая кружит между нами.

Еще и моя майка на ней... Вызывайте пожарных.

Она в ней выглядит запредельно круто, как минимум, потому что это моя вещь и сейчас она на девушке, которая мне безумно нравится. Еще и сползает с плеча, открывая мне обзор на шелковистую кожу плеча. Кира ерзает, и ткань футболки натягивается на ее груди.

Все! Пульс уничтожает границы. Долбит так, что из ушей едва пар не идет.

Клянусь, в этот момент я ни о чем не думаю, просто отключаюсь. Наклоняюсь и целую ее. И плевать мне уже на все. Мне нужно чувствовать вкус этой девчонки на своих губах. Она еще и не отвечает сразу, замирает, будто не ожидала, что я решусь на такую наглость. Ее тонкие пальчики впиваются в мои плечи, Кира начинает ерзать подо мной и это еще больше разрушает мои запреты — табу на нее. Не выдержав, я прикусываю зубами нежную плоть. На языке появляется металлический привкус ее крови — всего пара капель, сладко-солоноватых, как запретный нектар. И это окончательно сводит меня с ума. Клянусь, со мной такое первый раз. Словно я держался из последних сил и наконец-то сдался. И это поражение мне нравится, вот если совсем честно.

Я слизываю каплю с ее губы, целую глубже, смешивая наш поцелуй с этим легким, едва уловимым вкусом. Мне классно, уверен, ей тоже. Кира вздрагивает всем телом, но не отталкивает — наоборот, сильнее сжимает мои плечи. Теперь ее дыхание уже прерывистое, горячее, как настоящее бурное течение горной реки.

Я окончательно наглею: скольжу руками под ее футболку, прижимая так крепко к себе, как только могу. Упираюсь в нее, испытывая больше, чем просто желание целоваться. Я растворяюсь в этой девушке: в том, как она беззвучно постанывает в мои губы, когда я снова и снова, впиваюсь зубами в ранку, и наслаждаюсь ее истинным вкусом.

Она — моя.

Только моя.

Отныне и точка!

Но блаженству не дано превратиться во что-то большее. Упасть в бездну чувств нам не дает скрип двери, а затем и громкие голоса моих друзей. Черт, как же я их ненавижу в этот момент. Проклинаю всеми нецензурными словами. Потому что Кира тут же подбирается вся, краснеет до кончиков волос, и отталкивает меня.

— Сорян, — тянет Тим, откашлявшись. Они с Илюхой толкают друг друга, переглядываясь. Ушли бы, уверен, да только поздно уже, момент упущен.

— А мы... мы с Ромой фотографию делали, — шепчет Кира, в которой по счету раз поправляя прическу с майкой. Я перевожу на нее взгляд и улыбаюсь как дурак. В этих своих смущениях она такая милая. Мне хочется запомнить ее такой. Запечатлеть в голове ее первый притупленный взгляд, как она прижимает палец к губе, с которой еще немного струится кровь, и то и дело заправляет прядь волос за ухо.

И я реально это делаю. Беру телефон с кровати, навожу на нее камеру и нажимаю плэй. Она не сразу замечает, и у меня появляется первое видео в архиве, на которое я уверен, буду залипать не один раз.

— Что ты делаешь? — вспыхивает Волкова.

— Контент, что же еще, — жму плечами.

— Может, вы тут и без нас справитесь? Смотрите, как хорошо пошла вода горячая. Ромео, — тянет Тим, проходя в комнату. — Признайся, ты уже руку и сердце предлагал? Или ждешь, пока мы тебя коня и замок придарим?

— Заткнись, — рычу я, но улыбка не сходит с лица. Кира подхватывает подушку с кровати и пытается спрятаться за ней, но я ловлю ее за руку и притягиваю к себе на колени. Знаю, что для нее это что-то запретное, однако ничего не могу с собой поделать. Она еще так забавно сопротивляется, ерзает, что наоборот, только будоражит кровь во мне.

— Да ладно вам, — Илья падает в кресло. — Главное, чтобы годно вышло. Тогда у Вики и Ко произойдет разрыв аорты, по вашему плану. Так что любая схема хороша. Сейчас поза тоже отличная. Сотников, что застыл? Включай оператора.

— Сегодня все отменят допы и домашку, желая перемолоть вам косточки, мои дорогие. И это будет воистину великое зрелище. Мне нужно ведро попкорна.

Мы с пацанами смеемся, Тим вытаскивает телефон, делает пару кадров или видео, я не вникаю. Только на Киру смотрю, на то, как она прячет лицо, уткнувшись носом в мое плечо. Как ее руки проскальзывают вокруг моей талии, и она впервые сама обнимает меня. Сказать, что я на седьмом небе от счастья — ничего не сказать. Меня уносит в дальнее плавание, и вряд ли я оттуда вернусь в ближайшее время.

— Супер, детки мои, — одобряет Тим, кружа вокруг нас с телефоном. — Джульетта, ты давай там, не робей, делай вид, что таешь как шоколадка, которую забыли летом на лавке.

— Тогда и тебя в кадр надо, — толкает Сотникова к нам Илья. — Будешь плакать от умиления и театрально прижимать руки к груди.

— Отвечаю, братишка! Это будет лучшее кино!

— Оскара нам, — соглашаюсь я.

Мы еще перекидываемся шутками, затем углубляемся в съемки. Сначала Кира стесняется, но после пары дублей оттаивает. Я обхватываю ее сзади, целую в висок, потом в щеку. Она поворачивает голову, и мы снова целуемся, это совсем не то, что было до этого. Просто короткий чмок, который я буквально силой вырываю, за что потом получаю подушкой по голове. Тим с Илюхой на фоне кривляются: один делает сердечки руками, второй якобы вытирает слезы.

— Боже, какая пара, я сейчас умру от сахарного диабета! — смеется Тим в камеру.

После Илюха все это монтирует, он больше соображает, как склеить моменты более эффектно. В итоге получается крутое живое видео, ничего наигранного в нем нет. Только дружба. Любовь. Смех. Голоса. Радость на лицах.

— Заливай, красотка, — говорю воинственно я.

— Точно? — мешкает Кира, будто не до конца уверенная, что нужно так категорично заходить.

— Точнее некуда, — подначиваю ее я.

— Для Ромы я сделал тоже, чуть другое, — сообщает Илья. — Ну и мы с Тимом зальем.

— А как... подписать? — робко уточняет Кира.

— Напиши: «Лучший день с моим парнем и его идиотами», — предлагаю я.

— И сердечко не забудь, — влезает Тим, усаживаясь рядом. Теперь мы все сидим на моей кровати и смотрим в телефон Киры. — Типа чтобы чисто по-девичьи.

Волкова смотрит на меня пару секунд, потом кивает и выкладывает пост, и дублирует его в историю. А через минуту начинаются уведомления. Не у Киры, а в нашем школьном чате.

— Ну все, теперь ты официально Ромкина собственность, — объявляет Тимур, поднимаясь. — Предлагаю отпраздновать!





Глава 55*


Фотография, действительно, становится сенсацией. Я это понимаю уже ночью, когда количество репостов переваливает за триста. В комментариях нет ничего. Лайков тоже мало. Как будто люди просто пересылают мой пост и при этом боятся открыть рот, чтобы сказать хоть что-то. Хорошего, видимо, у них не находится, а плохое писать тупо не могут. Скорее всего, дело еще и в этом.

Чтобы лишний раз не накручивать себя, я выключаю соцсети и ложусь спать. День выдался насыщенным. Сперва эта съемка, потом мы еще немного посидели у Ромы с его друзьями, и только ближе к восьми он привез меня домой.

Я думала, снова случится этот внезапный поцелуй, но из подъезда вышла соседка — пожилая бабушка. Она так пристально на нас поглядывала, словно тайный шпион по вызову, что я не выдержала и отправила Рому. Сама же нырнула к себе в квартиру.

Утром не происходит ничего нового, я собираюсь в школу, подвожу глаза и подкрашиваю нежно-розовым цветом губы. За окном теплое октябрьское солнце, оно такое яркое, что мне кажется, будто это лето, а не середина осени. Впереди пробные экзамены, поступление, переживания... Не верится, что время летит так быстро.

На улице меня ждет Рома, сегодня он со своим водителем, и мне еще более неловко садится к нему, позволяя себя подвозить. Но выбора нет, против Безрукова идти практически невозможно, так что я просто еду с ним на учебу. Я не хочу привыкать к этому, однако уже поздно. Каждый раз, оказываясь во дворе, я вылавливаю его взглядом и невольно улыбаюсь. Я уже попала в ловушку чувств и точно привыкла.

В школе на нас косятся буквально все, включая персонал столовой. Тим был прав, я проснулась знаменитой. Теперь каждому интересно мое имя, статус в обществе, и как я смогла завоевать расположение такого парня. Я слышу эти шепотки даже в туалете, когда закрываю дверь кабинки. Меня обсуждают нон-стопом везде, и неизвестно когда это закончится.

А на последнем уроке нам сообщают новость. Вот уж к чему я не была готова.

— Завтра мы едем в лес вместо уроков. Помните нашу традицию?

Все переглядываются, и в классе начинается гомон разговоров. Судя по всему, традицию помнят, и многие к ней относятся довольно положительно. Даже Рома и тот улыбается, потирая руки.

— А что за традиция? — тихонько уточняю я, мы сидим за одной партой вот уже несколько уроков.

— Да ничего особенного. Школа каждый год в середине октября вывозит нас в горный лагерь. Палатки, спальники, песни под гитару. Типа, знаешь, для сближения. В одну субботу едут все девятые классы, в другую все десятые и потом вот — выпускные.

— Ого... И никто не против?

— Нет, ну кроме девчонок, разве что, — пожимает он плечами, перекатывая в руках ручку.

— Типа... Что парни приставать могут?

— Типа, что кузнечики одолеют с пауками. Но не переживай, — Рома щелкает меня по носу. — Я тебя ото всех буду доблестно защищать.

Я смущенно улыбаюсь, слабо представляя, что ждет нас в субботу.



***

Весь вечер я прозваниваю по объявлениям в поисках работы и нахожу одну, весьма неплохую вакансию. Вернее в ней нет ничего такого, то же мытье тарелок да кружек, только место хорошее. В квартале от моего района. Так что я запросто смогу добираться оттуда до дома пешком в теплое время, и на самокате, если будет прохладно.

Обрадовавшись, я выхожу на улицу, чтобы купить хлеба и крупы, и в это время натыкаюсь на Олега. Мы не виделись так давно, что по ощущениям, прошло не меньше вечности. Он будто стал выше, и черты лица как будто заострились. А может, это у меня просто разыгралось воображение.

Олег сидит на лавке у моего подъезде, держа в руках мое любимое мороженое. Заметив меня, он машет рукой, и я сажусь рядом. Мне почему-то с ним неловко. Куда-то пропала наша дружеская легкость.

— Угощайся, — протягивает он мне «Чебурашку».

— Спасибо. Чего не позвонил?

— Подумал, что ты снова будешь недоступна, — отвечает он, буркнув себе под нос.

— Когда это я была недоступна? — возмущаюсь я, открывая красную фольгу.

— Каждый день. У тебя с ним все серьезно? — Олег поворачивается ко мне, лицо его при этом становится будто взрослее. Словно передо мной сидит не когда-то близкий друг, а незнакомый парень с полным карманом претензий.

— Не знаю, — честно отвечаю я, решив не увиливать. — Сама пока не разобралась. Все... сложно.

— Дело в деньгах? — слова Олега бьют, будто палкой по спине прилетает. Я смотрю на него, не в силах поверить, что мой друг мог вот такое подумать обо мне.

— Спятил? — резко подрываюсь с лавки, меня начинает потряхивать. Я никогда не была падка на деньги и не мечтала о принце, который решит все мои проблемы. Я боролась с жизнью в одиночку. Боролась каждый чертов день. И не жаловалась никому.

— Видно же, что он упакованный с ног до головы. Не понимаю только одного, как ты могла повестись на такое. Это всего лишь бумажки... — задумчиво говорит Олег.

— Я тебя сейчас ударю, правда.

Он поднимает голову, и я вижу в глазах Олега не дружбу. И даже не симпатию. Это больше похоже на отравленную желчью зависть. На недопонимание, почему он оказался хуже Ромы. Так мне кажется.

— Я был с тобой столько лет, и ты при этом не давала мне и шанса... А какому-то придурку на мотоцикле дала.

Олег замолкает. Я тоже. У меня нет слов. Нет, они конечно, есть. Мне обидно, что человек, который был со мной столько лет, думает обо мне как о продажной идиотке.

— Ты — мой друг, — слова, сказанные так быстро, застревают в горле. — Я всегда тебя ценила. И никогда ничего подлого про тебя не думала. А ты... такое говоришь обо мне? Что я общаюсь с человеком из-за денег? Серьезно?

Олег отводит взгляд, скомкав обертку от мороженого и бросив ее в урну.

— А почему тогда? — цедит он с нескрываемой злостью в голосе. — Ты всегда была нормальной. А теперь что? Ездишь на машине этого придурка? Улыбаешься ему? Позволяешь отвечать на твои звонки? Ты что, реально не понимаешь? Да он поиграет с тобой и бросит. И класть ему на твои чувства! Очнись!

Я отхожу от лавки. Мне почему-то физически больно находится теперь рядом с Олегом. Еще это дурацкое мороженое, которое теперь и есть не хочется. Не знаю, куда его деть.

— Ты его совсем не знаешь, чтобы делать такие выводы. Да, у нас с ним не все просто, но Рома хороший. И ничего плохого мне не делает. Он рядом. И ничего не просит взамен.

Олег поднимается. Теперь мы стоим лицом к лицу, и я вижу в его глазах то, чего раньше никогда не замечала — горечь, смешанную с чувством, напоминающим ревность.

— Конечно, — усмехается он криво. — Принц на белом коне. А я — просто соседский пацан, который годами таскался за тобой. А теперь ты даже не отвечаешь на сообщения.

— Олег… — шепчу я, чувствуя укол вины. — Я не хотела тебя обидеть чем-то. Просто обстоятельства...

— Обстоятельства? Кира, у тебя с ним все равно ничего не выйдет. Понимаешь?

— Может, хватит уже? — я опускаю голову, не хочу больше смотреть на Олега. Не хочу слушать гадости. Уж от кого, а от него их принимать особенно больно.

— Недавно в школу приходил какой-то мужик, — начинает он, смягчившись. — Он вынюхивал про тебя. В учительскую заходил, к диреку и потом после уроков к некоторым ребятам подходил.

Я замираю, в груди все леденеет.

— Я как раз вышел за ворота, а он в этот момент по телефону отчитывался кому-то. Я почему-то думаю, что это как-то связано с твоим мажором. Но тебе же главное, что он хороший. Так что... береги себя, Волкова.

Олег обрывает свою речь также неожиданно, как и начал. Затем он засовывает руки в карманы, разворачивается и уходит. Словно его здесь никогда и не было. И мне вообще весь этот разговор померещился.

Я же остаюсь стоять посреди двора с тающим мороженым в руке и с неожиданным чувством нарастающей паники.

___

Дорогие читатели! Сегодня скидка на мой завершенный роман 30%

Ты - Моя ошибка

Читать тут:





Книга вышла НА БУМАГЕ. Мы встретились случайно, в пустом холодном коридоре, когда я сгорала от ненависти к бывшему. Обида захлестнула меня, и вдруг рядом появился он — загадочный, мрачный и безумно притягательный. Парень с серо-голубыми глазами стал для меня орудием мести, попыткой склеить осколки разбитого сердца. Я не хотела, чтобы нас что-то связывало, не желала даже знать его имени. Мы не должны были встретиться снова… Но оказалось, Ник учится со мной в одном университете. Теперь он не дает мне прохода. Смогу ли я забыть то, что произошло между нами? Или шагну за ним в пропасть?..





Глава 56


Я не думала, что лесной лагерь будет подразумевать реальный палаточный городок. Тут нет никаких комфортных условий, ну разве что пару биотуалетов, да умывальников, остальное — чистый экстрим.

— Ненавижу эту байду с лесом, — бурчит Тим, переминаясь с одной ноги на другую. Мы стоим с ребятами прямо на дорожке и смотрим, как выпускники разных классов делят палатки. Вика с подругами выбрала ближе к центру, а многие наоборот, подальше к забору останавливаются. Здесь очень много палаток, и даже есть место, где, судя по всему, вечером будет костер.

— Ладно, — Рома кладет мне руку на плечо, и улыбается. Мы ехали в автобусе вместе, и слушали музыку в его наушниках. Парни же сидели позади нас и занимались, кто чем. Илья читал вроде книгу, а Сотников играл в какую-то игрушку на телефоне. — Давайте уже тоже заселимся. Как насчет вон той?

— Нет, мне не нравится, — качает головой Илья. — Там вон сортир рядом. Через пару часов чую запашок от него будет отменный.

— Давайте туда, — Тимур толкает нас вправо, и мы двигаемся ближе к локации с будущим костром. Там неплохо, и будто людей меньше.

— В палатках все по одному спят? — уточняю я. — А спальники там есть?

— Там есть даже беспроводная электропечка. На случай, если ночью ты замерзнешь, и нужно будет срочно согреться, — подбадривает меня Илья.

— Нет четких правил, кто с кем заселяется, — поясняет Рома. — Так что мы будем с тобой вместе. Я же обещал защищать тебя от приведений.

— Кажется, ты обещал защищать меня от насекомых.

— И от них тоже, — смеется Рома.

После расселения у школы намечена обучающая программа. Какая-то ерунда на мой взгляд, но никто не смеет пойти против нее, даже непокорный Тимур. И только ближе к вечеру, когда небо окрашивается малиновым оттенком, и разжигают костер, атмосфера приобретает более-менее отдыхающий мотив.

Мы садимся на бревна, свободных много, народ пока еще не сильно подтягивается, будто решает отдохнуть от дневных мероприятий. Кураторы лагеря уже развели костер, от него веет теплом и дымом, смешанным с запахом хвои. Пламя трещит, искорки подпрыгивают к небу, которое здесь в лесу кажется особенно красивым. Холод уже напоминает о себе, и мало-помалу пробирается под теплую одежду.

— Держи, — говорит Рома, протягивая мне горячую кружку с чаем. Его пальцы на секунду касаются моих, и от этого мимолетного прикосновения по спине пробегает табун мурашек.

— Спасибо, — коротко киваю я. Мы смотрим друг на друга и улыбаемся, как два влюбленных идиота, которым в этом мире ничего больше не интересно, кроме как сидеть рядом на одном бревне.

— Народ, как насчет страшных историй? — спрашивает парень в красной парке, сидящий напротив нас. Вероятно, он с какой-то параллели, мы незнакомы.

— Может, без них обойдемся, Жуков? — вздыхает Илья, усаживаясь на свободный пенек. Он делает глоток кофе, разминая шею, и пытаясь расслабиться.

— В черном-черном лесу... — Жуков не намерен сдаваться, и начинает свой рассказ, чем напрягает некоторых девчонок.

— Детский лепет этот ваш черный лес, — отмахивается Тим. Он сидит на корточках у костра и греет руки, бросая иногда взгляды через плечо. — Вот маньяк, который замуровал тут свою жертву заживо, это жуть...

— А я, кстати, слышала, — влезает синеволосая Аня, которая сидит рядом с Викой. — Что реально была история, типа как в фильме «Джиперс Криперс».

— Ого, это когда чувак с крыльями каждые 23 года вылезает жрать людей? — оживился Вовка Рыбов, наш одноклассник. У него забавная одежда тигра, словно парень приехал не в лес, а на горнолыжный курорт. — Только представьте: вы тут сидите, а из-за елок такой... хрусть-хрусть, и вдруг — БАЦ! — вылетает лысый дядька в плаще и орет: «Я пришел забрать вашу печенку, немедленно руки вверх!»

Все начинают смеяться, кроме Вики, та морщится и отворачивается. Видно, что ее подобные истории мало привлекают. Хотя меня, пожалуй, тоже.

— Фууу, Вова, заткнись! — пищит Маша, теребя свой хвост. Они с Аней сидят рядом с Ланской, как ее верная группа поддержки и нет-нет прожигают меня недовольными взглядами. — Какую-то дичь несешь.

— Я читал, — откашливается Сотников. — Что в 90-х где-то в Америке пропадали люди, и находили только... ну, части. Типа, был такой товарищ, и он их коллекционировал.

— Части чего? — невинным голосом спрашивает Дима из другого класса, жуя зефир на палочке.

— Не важно! — кричит кто-то из девчонок.

— Прогуляемся? — шепчет Рома мне на ухо, врываясь в этот дружный разговор ночных ужастиков, и, не дожидаясь моего ответа, берет меня за руку. Я покорно соглашаюсь, на нас поглядывают с любопытством, вернее на наши скрепленные руки, и мои щеки снова накрывает румянец. Мне все еще сложно привыкнуть, что я его девушка. А еще из головы не выходит то, о чем говорил Олег. С одной стороны, охота спросить у Ромы, с другой, у нас вроде наметился хороший вечер, грех разбавлять его плохими разговорами.

Мы отходим от костра в сторону тропинки, которая ведет глубже в лес, однако продолжает расстилаться на территории лагеря. За спиной остаются голоса, смех, шутки. Кажется, кто-то снова начинает травить байку про маньяка, но в подробности я не вслушиваюсь. В конце концов, голоса постепенно затихают, и в итоге растворяются в ночном лесу.

— Красиво тут, — говорю я, оглядываясь. Рома достает телефон, включает фонарик и подсвечивает путь.

— И романтично?

— Ну... вполне, а что? — не сразу понимаю я, к чему он клонит.

— Идеальное место для официального вопроса?

— Какого еще вопроса? Ты принес с собой свод законов, чтобы я положила на него руку и поклялась в вечной верности? — подшучиваю я.

Тогда Безруков вдруг останавливается, и поворачивается ко мне. Одной рукой он продолжает держать телефон, опустив свет к земле, другой греет мою ладонь. Взгляд его, при этом, делается серьезным, словно Рома собирается сказать что-то очень важное. И я уже боюсь его вопроса.

— Почти.

— Мне стоит бояться?

— Скорее мне, чем тебе, — уклончиво отвечает он.

— Не томи, а это уже реально походит на байку про маньяка.

Рома издает смешок, и атмосфера между нами немного разряжается. Кроны деревьев шумят, шелестя листвой. Наши голоса будто тонут в потоке этого осеннего шума.

— Я должен был спросить об этом раньше, но подумал, что сейчас отличный повод. Кира Волкова, — говорит он таким важным тоном, что у меня подгибаются колени и сердце пропускает глухой удар о ребра. — Ты будешь моей девушкой? Официально. Хочу услышать твое чистосердечное «да». Ты мне его еще ни разу не говорила.

Несколько секунд я, молча на него смотрю. На его короткие темные волосы, на глаза, в которых отражается лунный свет вечера. На губы, которые мне улыбаются. Я очень хочу сохранить эту частичку счастья. Этот волшебный миг, когда в моем животе кружат бабочки, и все плохое отходит на задний план. И нет, это не магия. Это Рома. Это его свет, которого мне так не хватало после смерти мамы.

Осенний ветер снова проходится по макушкам деревьев, ощущение такое, словно весь лес затаил дыхание в ожидании моего ответа.

— Да, — наконец, произношу я, облегченно выдыхая. Не могу поверить, что реально говорю это вслух. Словно какой-то сон, притом невероятный. — Я буду твоей девушкой, Рома.

Его лицо моментально меняется, будто он смог наконец-то добиться того, чего очень хотел и самое время вкусить плоды победы. Так что Рома безо всякого зазрения совести наклоняется ко мне и шепчет:

— Обещаю, я навсегда запомню этот момент и твое «да».

— Такие громкие обещания, — робею я под его натиском и все равно продолжаю. — Если мы однажды встретимся в другой жизни, ты их не вспомнишь.

— Тогда помоги мне вспомнить.

— Какая наглость, Безруков!

— Какой есть, — хвалится он. — У тебя самый наглый парень в мире и сейчас я тебе это докажу, — слова звучат мне прямо в губы, а следом приходит и поцелуй. Долгий. Со вкусом кофе с шоколадом. Поцелуй, от которого учащается пульс и становится тепло. Тот, который уверена, я никогда не забуду...





Глава 57


— Не положено, — говорит куратор нашего лесного похода, когда мы с Ромой заявляем, что останемся ночевать в палатке вдвоем.

— Но до этого всем было класть, кто и с кем заселяется, — возмущается Безруков. Мы почти раскрутили спальники, как нас перебили. Девушка Катя в ярком свитшоте с эмблемой горного лагеря, которой на вид не больше двадцати, влезла в палатку, как ночное привидение, напугав меня. И потребовала, чтобы кто-то из нас покинул территорию.

— Но… уже темно, — пытаюсь тоже возразить я. — И все палатки заняты.

— Пойдем, — оживляется она. — Я подселю тебя к девочке.

— Да с какой стати?

— Ром, — останавливаю я его, положив руку поверх его ладони. — Ничего страшного. Это всего лишь ночь в лесу. Все будет нормально.

Он хмурится с явным недовольством. Потому что у нас был план: спать до пяти утра и пойти встречать тайком рассвет. Это идея Ромы, конечно, он хотел устроить романтическое свидание. А я не стала отказываться. Тем более Безруков в моей палате, когда я лежала в больнице, оставался не раз с ночевкой. Так что ничего такого в совместном ночлеге я не видела.

— Наверное, новые правила, — утешаю его, пока застегиваю рюкзак. — Утром встретимся.

— Я провожу вас, — порывается он, но я замечаю, что девушка, которая меня ждет, не особо в восторге от идеи. Она уже даже глаза закатывает, будто торопится скорее закончить эту процедуру и пойти спать.

— Отдыхай, мы сами, — я на прощание улыбаюсь Роме, и только после, закинув рюкзак на плечи, выхожу.

Шум от посиделок у костра уже затих. Народ потихоньку укладывается, мы же идем по узкой тропинке вдоль мини-городка, пробираясь словно между маленьких домиков. Эхом разлетаются лесные звуки, кажется, где-то вдали на дереве прячется сова. Я периодически оглядываюсь, отметив про себя, что между мной и Ромой расстояние выходит не прямо большое, но полноценных минут десять остается позади.

Меня подселяют в место в другом конце лагеря. Здесь нет фонаря, как в нашем районе, и в целом будто потише. Кажется, несколько палаток остались даже незаселенными.

— Твоя вот, — показывает мне девушка на номер «125» и, махнув рукой, скрывается в своем направлении. Я оглядываюсь ей вслед, топчась на месте. Мне казалось, что она должна была меня официально как-то представить новой соседке. А не так, что я сама свалюсь ей на голову. С другой стороны, если соседка меня не примет, то будет весомый повод вернуться обратно. Уверена, смотрительница даже не заметит моего возвращения, а если и заметит, я сошлюсь на ее ошибку.

Сделав глубокий вдох и собравшись с мыслями, я иду к нужному мне номеру. Главное, чтобы там не оказалась какая-то стерва или Вика. Вот уж кого, а Ланскую мне хочется видеть ночью меньше всего. От такой можно ожидать любой пакости. Тем более за последнюю неделю она будто терпеливо выжидала чего-то. Лишь иногда бросала в мою сторону высокомерные презрительные взгляды. Я почему-то думала, она подойдет или устроит засаду, как случилось тогда с бассейном, однако Вика медлила. И, в конце концов, я потеряла бдительность. Может, теперь это скажется на моем ночлеге...

Из палатки исходит легкий свет от фонарика, вроде там еще не спят.

— Тук-тук, — тихо произношу я и только после откидываю тканевую дверь. На меня из глубины смотрит вполне знакомое лицо. Светлые, почти белые волосы завязаны в два хвостика, широкая черная толстовка и обтягивающие серые легинсы. Это Тая Лебедева, та самая девушка, у которой вечные конфликты с Сотниковым.

— Неожиданно, — она прищуривается, сидя в позе по-турецки.

— Меня отправили с ночевкой сюда, сказали, что с Ромой... ну... — я вдруг смущаюсь признаваться в том, что мы планировали остаться вместе. Хотя ничего такого в этом ведь нет…

— Понятно, — не вдается в подробности Тая и кивком показывает, чтобы я входила. — Располагайся. Надеюсь, ты не храпишь ночью?

— Вроде не наблюдала за собой такого.

— Ну вот и проверим. Будешь храпеть, отправлю к Безрукову, — подмигивает она мне весьма дружелюбно и протягивает спальник. Я беру его, кивнув с улыбкой. Тая не вызывает у меня переживаний, она никогда ничего плохого не делала. Так что мне, в самом деле, повезло с соседкой.

Я кладу рюкзак в угол, раскладываю спальник, нет-нет поглядывая на Лебедеву. Может, это шанс познакомиться ближе? Она не выглядит отталкивающе, наоборот, очень красивая. Эдакая ледяная королева, которая держится осторожно со всеми. Хотя я могу и заблуждаться на ее счет.

— Может, хватит на меня пялиться? — замечает она, но не грубо, и я тут же отвожу взгляд.

— Прости...

—Ложись, давай, я хочу как следует выспаться, правда мне кажется, здесь это сделать будет сложно.

— На вид спальники вполне удобные, — говорю я, и мы обе залезаем внутрь мешков. Тая приглушает свет на фонарике, и в палатке становится немного мрачно.

— Да, но я как-то некомфортно себя всегда чувствую в лесу.

— Вообще-то мне тоже немного... — однако, договорить я не успеваю, потому что раздается странный звук, заставляющий нас с Таей переглянуться. Звук напоминает голос, будто кто-то напевает мелодию, но так тихо, что различить почти невозможно.

— Это что такое? — шепчу я, испугавшись.

— Черт его знает...

Звук становится настойчивее, ближе, будто приближается к нам. Теперь он напоминает не напев мелодии, а женский всхлип. У меня аж по телу бегут мурашки, и всякие фильмы ужасов вспоминаются. А после разговоров у костра, где парни всякую ерунду про маньяков несли, атмосфера еще больше напрягает.

— Может это кто-то с кем-то поругался? — предполагаю я.

— Сейчас узнаем, — Тая поднимается, она из нас, видимо, более смелая, и воодушевленно откидывает дверь палатки. Может, это было реально лишним, ведь нам становится еще страшнее. Потому что в темноте осеннего вечера никого нет, хотя звук продолжает разлетаться легким эхом, по ощущениям это прямо где-то около нас.

— Может, учителя позвать?

Тая возвращается, и какое-то время просто сидит, озадаченно над чем-то размышляя. Затем берет телефон в руки.

— Давай выйдем и подсветим?

— А если там какой-то зверь? — ужасаюсь я. — В лесу ведь могут водиться волки и все такое.

— Здесь закрытая зона, вряд ли какая-то живность могла проникнуть. Тем более звук не звериный, а человеческий.

— Может, тогда нужно что-то взять? Для защиты? Или давай я Роме позвоню?

— Точно! — кивает Лебедева и лезет в сумку. Порывшись там, она находит утюжок для волос и показывает его мне. Звук пугает нас еще больше, и клянусь, я бы наоборот закрыла дверцу палатки и спряталась в спальник. Но у Таи другие планы.

Мы вылезаем наружу. Приходится. В конце концов, я не могу оставить Лебедеву одну, несмотря на то, что мне самой жутко не по себе. Ночной лес встречает нас густой, непроглядной темнотой. Воздух такой холодный и влажный, что хочется одеться в еще один слой одежды. Луч от фонарика телефона Таи нервно скачет по стволам деревьев и кустам, выхватывая лишь отдельные куски картинки. Все остальное тонет во мраке.

Я прячусь за спиной Лебедевой, держа в руке бутылку с водой. Литровую! Ну а что? Это лучше, чем ничего в качестве средства самообороны.

Звук в моменте становится более объемным — он окружает нас со всех сторон.

— Эй! — кричит Тая. — Кто тут? Выходи немедленно!

В ответ — тишина. А потом прямо за нашей палаткой снова раздается этот жуткий, приглушенный всхлип. Мы резко поворачиваемся, обе перепуганные. Тая замахивается проводом от утюжка в неизвестном направлении. И явно попадает по кому-то, притом это точно не призрак, а человек. Уж больно громко и отчетливо звучит мужской недовольный возглас.

— Твою... — я навожу фонариком на силуэт и едва не ахаю, увидев перед нами Тимура. Мать честная, этот парень реально одержим Таей. Он даже ночью притащился сюда.

— Ты! Ты придурок! — злится Лебедева, громко ругаясь. — Просто кретин недоделанный!

— Я придурок? — он потирает руку, по которой, видимо, неплохо получил проводом, и хмурится. — Ты только что огрела меня проводом от этой фигни, словно кнутом. И это я придурок?

— Я тебе сейчас еще раз врежу, понял? — шипит она, замахиваясь, второй раз. — Повесил колонку и думал, что отделаешься просто словами?

Тимур делает быстрый шаг вперед, ловко перехватывая провод свободной рукой. Его голос становится ниже, опаснее:

— Еще одно левое движение, и клянусь, Тая, я этим чертовым проводом свяжу твои руки, сяду сверху и заставлю умолять о прощении по-другому.

— Извращенец!

— Психопатка!

В этот момент позади нас раздается строгий женский голос:

— Так, что здесь происходит?!

Мы все трое, как по команде, оборачиваемся и видим, что к нам приближается Катя — та самая девушка-куратор, которая переселила меня из палатки Ромы. В руке у нее мощный фонарь.

— Я к вам обращаюсь! — она переводит строгий взгляд с Тимура на Таю, потом на меня. — Вы что мне ночью решили перебудить весь лагерь?

Тая первой опоминается и опускает утюжок.

— Он нас напугал! — возмущенно заявляет она, тыкая пальцем в Тимура. — Мы думали, тут маньяк или зверь! А это Сотников фигней занимается! Забыл, что ему не десять.

Тимур только ухмыляется. Кажется, его вообще веселит реакция Таи.

— Достаточно! Ты, — куратор кивает на Тимура, — быстро возвращайся к себе в палатку. А вы двое, — она смотрит на нас с Таей, — марш внутрь. И чтобы я больше никого не слышала до утра. Понятно? А нет, я заставлю вас убирать биотуалеты.

— Понятно… — буркает Тая.

— Базару нет, — хмыкает Сотников и уходит первым.





Глава 58*


— Я слышал, вчера ночью у вас было приключение? — спрашивает Рома, когда мы садимся за столик в столовой завтракать. Хотя это сложно назвать словом столовая: огромный шатер, куда задувает ветер, и линия раздачи с привозной едой. Нас подняли в шесть утра, заставили делать зарядку, и только после этого пригнали завтракать. По плану в девять мы уже отбываем в сторону дома. И это просто отлично, потому что я как раз успею заглянуть в больницу к отцу. Решение ехать к нему далось мне нелегко, но без него никуда.

— О чем ты? — озадачивается Илья, отломив кусочек омлета.

— О детских шалостях Сотника.

— Ой, да ладно. Мне просто было скучно.

— Ты поджег часть леса, пока мы спали? — косится на него Илья.

— Она тебе очень нравится, да? — вдруг срывается у меня. Это происходит неосознанно, так что я не успеваю среагировать и вовремя замолчать. Взгляд Сотникова на секунду вспыхивает, в нем закипают разные чувства. Я точно попала в десятку, однако Тим не собирается признаваться.

— Мне нравятся грудастые барби, если ты про Таю, она просто повод скоротать вечер.

— Не слушай его, — с серьезным видом заявляет Рома. — В детстве у него была любимая кукла Таня, и он с ней спал. Но упорно отрицает факт своей любви.

— Заткнись, — рычит Тим, схватив кусок хлеба с тарелки, с целью кинуть в Рому.

— Дьявол, — вздыхает Илья. — Опять Тая... Я бы на месте этой девчонки уже выколол тебе глаза или огрел чем-то. У нее железобетонное терпение.

— Она ударила его проводом от утюжка, — делюсь я, так словно это в порядке вещей, разговаривать по душам. Кажется, мы стали близки.

— У-у-у! — парни свистят вроде как в поддержку Таи, а Тимур потирает переносицу.

— Эта идиотка сумасшедшая, что с нее взять, — разводит он руками.

— Я не хочу без тебя спать, [1]— начинает напевать песню Безруков, кривляясь. — Я не хочу умереть в кровати.

— Ромео, ты что, в раж вошел?

— Невыносимо тебя желать, — продолжает Рома, за что ему в лоб все же прилетает кусок хлеба. Парни смеются, подшучивая друг над другом.

Я же поворачиваю голову, разглядывая остальных ребят со школы, и снова ловлю на себе взгляд Вики. Она в этот момент идет с подносом со своими подругами. Заметив меня, Ланская делает вид, что начинает разговаривать с девчонками, и якобы теряет ко мне всякий интерес. И я задаюсь вопросом, реально ли она его потеряла или это только временное затишье перед бурей...



***

Больница, в которой находится папа, роскошная. Она выглядит далеко не как место, где с людьми проводят разные манипуляции по лечению. Наоборот: здание огромное, светлое, у входа фонтан, высаженная дорожка из декоративных елей. Здесь даже беседки имеются, в которых могут проводить время больные. Не знай я, что это за заведение, решила бы, какой-то оздоровительный центр или санаторий.

Нас с Ромой встречает молодая девушка в белом халате. Улыбка у нее от уха до уха, словно она на выходных выиграла в лотерею и готовится получить свой законный миллион. Кивнув, она проводит нас по светлому коридору к залу, где в кругу сидят разные люди. Они по очереди что-то рассказывают еще одной работнице центра. Кажется, жалуются на свою судьбу, открывают душу.

Папа тоже там сидит, на третьем стуле справа. Он держит руки скрепленными на коленях, и нет-нет соглашается с остальными, будто понимает их как себя. Хотя может оно, в самом деле, так.

— Я немного волнуюсь, — признаюсь я шепотом Роме, пока мы ждем окончания их урока. Безруков берет меня за руку, переплетая наши пальцы. Он наклоняется и оставляет короткий поцелуй в мой висок. Я смотрю на него и не могу поверить, что этот парень стал настолько близок мне. Настоящий щит от всех бурь, о котором я не могла и мечтать. Он знает мои даже самые страшные тайны, и его ничуть не смущают они. А еще он здесь — со мной. Чтобы просто поддержать, если вдруг мне станет страшно.

— Не волнуйся, я рядом, — говорит тихо Рома. — Помнишь про монстров?

— Которых ты планировал истребить, как только они посмеют появиться рядом?

— Именно. Я же обещал быть твоим личным охотником за привидениями. Кто еще будет ловить всех твоих ночных тварей, если не я?

Волнение немного отступает, и я даже улыбаюсь. На душе становится теплее.

— Только без протонного ранца[2], ладно? А то разнесешь тут полбольницы.

— Договорились. Буду действовать по старинке — кулаками и угрожающим видом.

— Спасибо, что... все понимаешь.

— Спасибо, что наконец-то решилась быть рядом со мной, — улыбается он, и мне делается окончательно проще. Даже воздух здесь становится вдруг каким-то легким, безмятежным.

Через пару минут занятие у папы заканчивается, и он поднимается со стула. Мне хочется поговорить с ним один на один, несмотря на сложность разговора, и на то, что я банально не знаю, как посмотреть ему в глаза. Он бил меня в тот день. Весь его вид напоминал монстра, у которого вырвали сердце. Только смотря на своего родителя, под ребрами все стягивается в тугой узел, и желание убежать увеличивается. Но я понимаю, это был не он, частично не он. Алкоголь убивал его разум день за днем, пока не превратил в чудовище.

Когда папа вместе со всеми движется в нашу сторону, у меня перехватывает дыхание. Картинки вспыхивают перед глазами, словно кадры из фильма ужасов, который я упорно пытаюсь выключить. В горле застревает ком, я сглатываю его, но он гад такой, никак не поддается. Может, я слишком рано решилась на этот шаг? Может, нужно было обождать? Или почитать какую-то литературу? Хотя уже, наверное, поздно об этом думать, потому что папа меня тоже замечает.

Он останавливается не так далеко, и какое-то время просто стоит. Мне кажется, он дрожит, а может, это дрожу я сама. Папа протирает ладони о спортивные старые штаны земляного цвета. Он переминается с ноги на ногу, не решаясь ступить дальше. Я делаю вдох, и только после иду к отцу первой. Будет странно убегать после того, как мы увидели друг друга.

Рома остается на приличном расстоянии, однако весь его вид показывает, как он относится к моему отцу. И там, будем честны, нет ни грамма положительного. Рома сжимает кулаки с такой яростью, что даже отворачивается. Он хотел бы ударить моего отца, отомстить за мои синяки, но сдерживается.

Поравнявшись, я окидываю папу взглядом. Он похудел, лицо немного осунулось, пропала былая отстраненность. Может, всему виной занятия? Но он будто стал другим, в нем будто появилась жизнь, которая погасла со смертью мамы.

— Привет, — хриплым от волнения голосом здороваюсь я.

— Я бы встал перед тобой на колени, дочка, — на одном дыхании произносит отец. — Но уверен, это не загладит ту боль, что я причинил. Мне... я ненавижу себя за это. Я даже не знаю, как извиниться. Кира… — он делает шаг вперед, потом резко останавливается, будто натыкается на невидимую стену. — Я не… я не знаю, с чего начать. Я репетировал. Каждый день. И все равно слова какие-то… пустые выходят.

Я киваю и крепче сжимаю ремешок сумки, лишь бы куда-то деть руки.

— Тогда не начинай с извинений, — говорю ему, потому что мне они не нужны. Извинения — это всего лишь слова. Да, от них может быть приятно, однако это кратковременный эффект. Если человека не простить в душе, на одних извинениях далеко не уедешь. А я готова простить отца только при одной существенной причине, которую планирую ему озвучить.

— Я совершил самый страшный поступок в своей жизни, будто в меня вселилось что-то... Я ненавижу себя за это, дочка.

В груди становится горячо и больно одновременно. Я хочу закричать, ведь мне было очень страшно той ночью. Я хочу сказать, что теперь сплю, оставляя включенным ночник, и часто просыпаюсь, вглядываясь в тени в коридоре. Мне все кажется, что вот-вот папа пьяный ворвется в спальню и замахнется на меня. И это слишком больно, чтобы просто держать в себе.

— Да, и я не уверена, что смогу так легко забыть о твоем поступке, но я здесь сегодня не из-за прошлого, пап. Я пришла, потому что ты все еще мой отец. И я устала делать вид, что у меня его нет.

Он шумно выдыхает. Руки дрожат, и папа прячет их в карманы спортивных штанов.

— Я понимаю...

— Ты должен приложить все силы, чтобы перестать пить. Это заведение... — я осекаюсь, не зная, должна ли быть настолько откровенной. В частности пояснять, кто оплатил его, и кто позволяет мне восстановить утраченную семью. — Оно подарок свыше. Прошу, воспользуйся им, хотя бы ради меня.

— Здесь… здесь сложно, дочка. Каждый день мы разговариваем. Очень много говорим. Меня заставляют вспоминать разные вещи. Про маму. Про то, как я начал пить после… ее смерти. Как ты осталась одна. Как я предал тебя. Я хочу… очень хочу стать тем папой, которого ты заслуживаешь. Но я не знаю, смогу ли.

Его искренность меня подкупает настолько, что я едва не плачу. Мне хочется отвернуться или убежать, чтобы дать волю слезам. Где-то внутри каждый раз я верила словам отца по одной причине — не желая быть сиротой. Любой ребенок ждет родителей. Любой ребенок жаждет любви, заботы. Он хочет, чтобы в моменты радости его хвалили, а в моменты грусти, гладили по голове. Я тоже этого всегда хотела. И именно по этой причине продолжала бороться с алкоголизмом отца. Я оставалась ребенком, которому нужен был папа. Я не хочу оставаться навсегда одна...

— Главное вера, — шепчу я, часто сглатывая. Держись, Кира! Держись. Не надо плакать. Ты сильная. Сильнее многих. Сейчас нужно быть сильнее в том числе и отца. — Просто, если в этот раз ты не справишься, я уйду. Это не угроза на словах, это факт.

Папа поднимает на меня глаза, в которых блестит красный оттенок. Ему тоже тяжело сдерживать эмоции. Он тоже боится потерять меня. Сейчас, наверное, как никогда.

— Понимаю, — кивает он. — Такого отца сложно любить.

— Дело не в любви. Дело в том, что жить в страхе — ненормально. А моя жизнь и так полна ненормальности. Я в одиннадцатом классе, пап. Я хочу ходить на свидания и обсуждать с подругами новый клип BTS. А вместо этого, я мою полы в подъезде, и после бегу в кофейню мыть тарелки. Я переживаю о том, что на выпускной мне придется идти одной, потому что ты напьешься там и будешь вести себя непристойно. Меня некому будет поздравить, сказать, что я справилась. А это… черт, это твои слова. Это твоя обязанность.

Папа поджимает губы, сглотнув.

— Ты права. Иначе и не скажешь, я отнял у тебя детство. И юность тоже. Вместо того чтобы быть опорой, я стал грузом, который ты тащила одна. И то, что ты все еще приходишь… говоришь со мной… это чудо, которого я не заслуживаю.

Он делает крошечный шаг ближе, будто хочет обнять, и я тут же теряюсь. Для меня это пока что слишком, я не готова, я еще не простила. И отец, считав все на моем лице, сразу останавливается. Руки так и остаются в карманах — он больше не пытается прикоснуться.

— Я не обещаю, что справлюсь идеально, — продолжает он честно. — Здесь говорят прямо: срывы случаются. Но я обещаю сражаться за нас, за нашу семью. Каждый чертов день. Ради того, чтобы однажды ты могла просто… быть моей дочкой.

Я киваю, все еще не глядя на него. Он столько раз обещал мне быть хорошим, что верится с трудом. Однако я даю ему шанс столь необходимый нам обоим. Ведь именно на шансах держится мир, желание жить дальше, когда все катится в пропасть.

— Тогда я тоже попробую… Подождать. А ты... В этот раз постарайся по-настоящему, угу?

— Обещаю.

Мы снова замолкаем. Где-то в зале тихо звенит телефон, кто-то кашляет. Обычная жизнь продолжается, пока мы с папой пытаемся снова стать теми, кем были раньше: родителем и его ребенком. Все это длится ровно до тех пор, пока папа не заглядывает мне за спину. И вот тут уже происходит что-то очень странное. Лицо его мгновенно меняется, делаясь слишком серьезным для этого дня и разговора.

— Что-то... не так? — спрашиваю я, оглянувшись. Мало ли, может Рома там весь полыхает ненавистью, поэтому отец испугался. Но нет, Безруков на нас и не смотрит, ковыряется себе в телефоне.

— Будь осторожна в своих чувствах, дочка...

— Что ты имеешь в виду? — настораживаюсь я.

— Мне пора уже, — спешно собирается он уходить, словно не планировал выкладывать эту карту на стол.

— Пап?

Тогда он тормозит, снова поглядывает на Рому, и выдает тише, каким-то сдавленным голосом, будто сама фраза ему неприятна.

— Не у каждой истории есть хороший финал. Подумай об этом.

Примечания:

[1] Рома напевает песню группы Нервы – Я не хочу без тебя спать.

[2] Протонный ранец - это вымышленное оружие из фильмов «Охотники за привидениями».



__

Дорогие читатели! Сегодня на мой завершенный роман скидка 25%

Ты принадлежишь мне

Ссылка:





Одна порочная ночь и работа мечты превратилась в кошмар. А все потому, что тот загадочный незнакомец, с которым я так безрассудно провела ночь, оказался моим боссом.



Он красивый.

Опасный.

Каждое его слово — приказ. Каждый взгляд — невидимая цепь. Он хочет меня и не скрывает этого. Его методы пугают. Он не остановиться ни перед чем, даже если я буду умолять его на коленях прекратить эту игру.



— Ты будешь моей, Арина. Это лишь вопрос времени...

— Я твоей никогда не буду, Грацкий!

— М-м, детка. Зря ты это сказала...





Глава 59


Утром я, как обычно, жду Рому, никак не могу заставить себя перестать привыкать к нему. Я подкрашиваю губы, распускаю волосы и поправляю пиджак. На улице почти ноябрь, поэтому сверху придется надеть еще и куртку. В моей прошлой школе у нас не было формы, и никто не парился насчет того, чтобы под пиджак натягивать теплые свитера. Здесь же приходится мириться с дискомфортом в формате «хожу как капуста».

Почти собравшись, я получаю сообщение от Ромы.

«Волчица, прости, я задержусь. Может, я вызову тебе такси?»

Мне делается неловко. Не хочу, чтобы Рома оплачивал за меня, я и так чувствую себя обязанной ему. А это неправильно, ведь мне нечем отплатить.

Кира: «Все нормально, не говори ерунды. Я доберусь сама. У тебя все хорошо?»

Рома: «Да, порядок. Зря отказываешься. Я планировал отправить вместе с такси тебе шоколадку и какао».

Кира: «Люблю какао».

Рома: «Вот видишь, еще один плюс к моей карме самого классного парня в мире. Ты точно должна выйти за меня замуж, нельзя упускать такого красавчика».

Кира: «В твоей карме, действительно, много плюсов, но я откажусь такси. Прогуляюсь пешком. Увидимся в школе».

Рома: «Понял, обнимаю».

Он присылает смайлик с поцелуем и иконка «онлайн» меняется на «был в сети минуту назад». Я сворачиваю вкладку с приложением и беру куртку с крючка. Вообще-то мне немного грустно идти в школу без Ромы.

***

Заходить одной в гимназию немного непривычно. Мне все кажется, что сейчас кто-то устроит какую-то подлянку. Например, меня могли бы затолкать в туалет и облить грязной водой. И я уже мысленно готовлюсь дать отпор, напрягаясь до предела. Чаще оглядываюсь, улавливаю носом запахи. В школе пахнет хлоркой и женскими духами. Однако тишина...

У локеров я замечаю Вику. Она не здоровается, спокойно вытаскивает книги, разговаривает с подругами, и уходит в кабинет. Для нее меня будто не существует, и это тоже немного странно. Зато остальные учащиеся на меня продолжают с любопытством поглядывать. Они открыто шепчутся, но к шепоткам я уже привыкла. Людям сложно принять, что у Ромы Безрукова такая девушка, как я.

Закрыв локер, я поправляю водолазку, и иду к кабинету литературы. Правда, не успеваю даже дойти до нужного места, как из громкоговорителя звучит мое имя:

— Внимание! Кира Волкова, зайдите в кабинет к директору. Кира Волкова, зайдите к директору!

Фраза звучит так громко, что мне от нее делается неприятно. Словно я воришка, который стащил деньги у богатых детей и вот-вот меня будут наказывать. Остальные, мимо проходящие школьники, тоже окидывают меня именно таким взглядом: полным пренебрежения. В их глазах так и читается — давно пора было с ней разобраться.

Воздух, которым я наполняю грудь, обжигает легкие. Но я расправляю спину и все равно иду. Вряд ли у директора на ковре будет хуже, чем от издевательств Вики. Хотя меня уже завуч обвиняла в воровстве. От этой гимназии ожидать можно чего угодно.

Поднявшись на третий этаж, я прохожу вдоль светлого коридора. Дверь в нужный кабинет приоткрыта, в приемной никого нет. Я топчусь на месте еще несколько секунд, и только после переступаю неуверенно порог. Отмечаю про себя, что здесь нет ничего пугающего. Светлые оттенки, шкаф с разными кубками и медалями, даже пахнет здесь приятно — чем-то свежим.

В кресле меня встречает тучный усатый мужчина — Дмитрий Владимирович Мишанин. Ему не больше пятидесяти. Круглое лицо, обвисшие щеки, на глазах очки. На шее у него строгий темный галстук, на плечах надет пиджак. Он выглядит как настоящий образец делового стиля. Такой весь собранный, сдержанный, серьезный. На фоне его я кажусь мелкой сошкой. Мы раньше не встречались. До этого я общалась только с завучами или учителями.

— Добрый день, — здороваюсь я, прочистив горло. — Кира Волкова, вы... вызывали.

Мишанин с неохотой отрывается от своего огромного плоского экрана компьютера. Его палец больше не кликает по беспроводной белой мышке.

— Прошу, присаживайтесь, Кира, — он любезно показывает мне на стул, соблюдая уважительный тон. Я киваю, отодвигаю стул и сажусь. Волнуюсь так, что потеют ладони и в горле появляется комок, который невозможно сглотнуть. Почему-то мне кажется, что вряд ли бы меня звали похвалить.

— Я не буду долго ходить кругами, Кира, — говорит директор, сложив руки перед собой. — Вчера в школе состоялось собрание спонсоров, это те люди, которые вкладывают в нашу гимназию приличные деньги.

Я снова понимающе киваю, внимательно слушая, к чему он клонит.

— Многие из них высказали недовольство, что среди их детей учится... — он отводит взгляд, словно пытается подбирать слова. — Девочка из столь неблагополучной семьи. Нам сообщили, что твой отец сейчас находится на лечении от алкогольной зависимости. Плюс ты лежала в больнице, и из больницы нам также прислали заключение, что у тебя были телесные травмы.

В груди холодеет, меня, будто опускают в морозильную камеру головой и закрывают дверцу. Хочется выбраться, ударить кулаком, но в реальности я могу лишь сильнее сжимать пальцы, держа руки сцепленными на коленях.

— И… что это значит? — спрашиваю я глухим, каким-то чужим голосом. В конце концов, Вика приложила столько сил, чтобы меня убрать из гимназии. Не могу поверить, что она дошла до директора. Неужели у нее могли быть какие-то рычаги давления на взрослого человека? Это же бред…

Директор тяжело вздыхает, снимает очки и протирает стекла краем галстука. Ощущение такое, что он просто тянет время, чтобы атмосфера стала еще более тяжелой.

— Это меняет все, Кира. Спонсоры — это не просто деньги. Это репутация гимназии. Они вкладывают средства, чтобы их дети учились в чистой, спокойной, престижной среде. А теперь вокруг тебя ходят слухи. Об отце. О больнице. О… некоторых происшествиях. Родители уже звонят. Некоторые даже угрожают забрать детей, если мы не примем меры.

— Про больницу и… отца, откуда это вообще известно? Вернее, я… я не понимаю, как столько подробностей о моей жизни попало в стены школы?

— Не могу знать, — он отвечает уклончиво. Хотя мне кажется, точно знает, просто не считает нужным посвящать меня в подробности. — Мне об этом сообщили вчера на собрании. Откуда родители узнали? Возможно, кто-то из ваших друзей проболтался. Слухи — явление необратимое и очень мощное.

— Слухи? — повторяю я, вены под кожей так натягиваются и горят, словно в них налили раскаленный свинец. Я тут же начинаю искать способ защиты. Это место — единственная моя возможность попасть в хороший вуз. — Постойте… А грант? Как же грант? При поступлении никто не говорил, что моя семья должна быть идеальной. Никто не спрашивал, пьет ли мой отец или нет. Мне сказали, что самое главное продолжать получать высокие отметки, участвовать в олимпиадах и быть примерной девочкой. Я не нарушила ни одного обещания, выполняя четко ровно то, что мне обозначили.

Дмитрий Владимирович возвращает очки на нос и смотрит на меня поверх них. Взгляд его делается почти жалостливым. Но мне противна его жалость. Этот человек ставит деньги превыше обещаний.

— Грант, Кира, — произносит он медленно. — Существует благодаря тем же спонсорам. А спонсоры у нас это родители детей, которые здесь учатся. Говоря простым языком, ты можешь учиться, потому что тебе это позволяют твои одноклассники.

Неприятные слова идут в ход. Я снова чувствую себя какой-то ущербной, будто стою с вытянутой рукой и прошу милостыню.

— Гимназия «Горизонт» — это бренд. А бренд не может позволить себе ассоциации с… неблагополучием. С возможными проверками органов опеки у своих учеников.

Я выпрямляю спину, резко поднявшись. Есть ли смысл продолжать этот разговор? Даст ли он что-то? Только ощущение, что меня опускают лицом в грязь и требуют ее есть. Потому что кошелек моей семьи не стал спонсором этого прекрасного здания.

— То есть вы меня выгоняете? Из-за того, что мой отец лечится? — повышаю я голос, что мне в целом несвойственно. Однако ничего не могу поделать с эмоциями, они буквально кипят во мне, взрываются как маленькие динамиты.

Директор машет рукой, улыбнувшись. Улыбка у него на минутку безумно лживая. Мне хочется взять платок и стереть ее с его лица.

— Мы не выгоняем. Мы… предлагаем тебе завершить обучение в более подходящем месте. Переводные документы будут готовы уже послезавтра. Мы даже поможем с поиском другой школы. Но здесь… здесь ты больше не можешь оставаться. Это решение администрации. И спонсоров школы.

Я молчу, не зная, что и сказать. Они не дают мне ни шанса. Выставляют за ворота. Прощаются. Перечеркивают мою последнюю надежду на светлое будущее. К глазам подступают слезы, но я сдерживаюсь. Не здесь. Плакать при столь равнодушном человеке бесполезно. Так что я молча киваю, и развернувшись на ватных ногах выхожу из кабинета.





