1


Ева



– Ева! Это ты? Где ты была? Почему не отвечала на звонки? Я тебе весь вечер звонила! – накинулась на меня мать, едва я переступила порог дома.

– Я. В клубе. Не слышала, – без эмоций ответила я по очереди на ее вопросы.

С моей матерью только так и надо – максимально ровно и спокойно. Иначе истерики не избежать.

Хотя, подозреваю, сегодня она будет истерить в любом случае. У них с отцом очередной кризис. Вчера они весь вечер ругались.

Мать то орала, то рыдала. То обвиняла отца во всех грехах, то умоляла за что-то простить. Обычная песня.

Честно? Я удивляюсь, как отец эти страсти выдерживает и до сих пор не свихнулся.

Хотя на этот раз, кажется, и у него терпение лопнуло. Он вчера ушел из дома и ей велел собирать вещи.

«Завтра вернусь – и чтобы ноги твоей здесь не было».



Мать полночи рыдала, запивая слезы вином. Потом скреблась ко мне в комнату, тихо звала поговорить, дергала ручку, психовала, но я, уже ученая, закрылась на защелку и сделала вид, что крепко сплю.

Вообще-то я и так спала, пока она меня не разбудила. А потом нацепила наушники, чтобы ее не слышать.

Ну а сегодня я вообще не хотела возвращаться домой. После школы подбила наших пойти в клуб, обещала раскошелиться за всех. Но…

Нет, в клуб мы все-таки пошли. Впятером. Я, Славка – это мой парень, Ромка, Юля и Соня. Заказали кучу всего. Я же сразу сказала:

– Берите все, что хотите, сегодня я плачу.

Наши и нахватали довольные. А потом Соня сообщила, что ей надо выйти на улицу – позвонить. Минут через десять мой Славка захотел покурить. Ромка с Юлей уже танцевали.

Я какое-то время посидела в гордом одиночестве, затем тоже вышла на улицу. Но ни Славки, ни Сони на крыльце не обнаружила.

Наверное, это называется женская интуиция. Потому что как еще объяснить, что я вернулась в клуб, но отправилась не в зал, а ведомая каким-то неясным чутьем спустилась в цокольный этаж, где направо были туалеты и туда-сюда сновал народ, а налево – какие-то хозяйственные помещения и никого.

Вот там я и застала своего Славку и Соню. Он прижимал ее к стене и страстно целовал. Она его тоже. И так увлеклись, что меня даже не заметили.

Была мысль сначала облить обоих грязной водой – там как раз стояло ведро, оставленное уборщицей. Но потом плюнула: да пошли они оба к черту! Спину еще гнуть из-за них, руки марать. Вдруг сама уделаюсь.

Поднялась в зал, взяла сумочку и поехала домой…





2


Я еще домой не приехала, как наши начали мне названивать. Причем Ромка и Юля, а не Славка, как бы мой парень. Бывший уже, конечно, но он-то пока об этом не знает.

– Ева, ты где? Ты куда делась? Мы тебя потеряли!

– Я уехала. Форс-мажор. Не волнуйтесь, Славик сказал, что сам за всех заплатит.

Деньги у Славки были – он копил на какую-то крутую видеокарту. Экономил жестко.

Последнее время по этой причине мы или торчали у него дома, или наворачивали круги в парке. А если куда-то и выбирались изредка, то платила я.

Поначалу он еще сконфуженно отказывался или же соглашался, но с условием, что потом всё до копеечки вернет.

– Угу, с процентами, – шутила я.

На самом деле мне заплатить несложно и не жалко – отец меня балует и ни в чем не ограничивает. Просто удивительно, как быстро люди привыкают к хорошему.

Вот и Славка такой. Если еще совсем недавно стеснялся: «Не могу, это как-то стремно, когда девушка за парня платит», то вчера, когда мы зашли пообедать в «Перчини», он на мой вопрос: «Тебе, как обычно, карбонару?», вдруг скривился и ехидно спросил: «А что, можно заказать только самое дешманское?»

Сегодня тоже набрал всего, что душа пожелала. Ну вот пусть теперь повеселится.



***

Я вышла из такси, злая и расстроенная. Пулей пронеслась мимо консьержки. Открыла дверь своим ключом и только загадала, чтобы мать хотя бы сегодня вечером меня не трогала, как тут же началось театральное представление:

– Ева! Прошу, поговори с отцом! Он тебя послушает! Скажи ему, как ты его любишь. Как тебе дорога наша семья, наш дом. Что ты не хочешь, чтобы мы разводились. Скажи ему, что это будет для тебя травмой. Что ты не переживешь…

– Выясняйте свои отношения сами, – буркнула я и ушла в свою комнату.

– Ева! Но это и тебя напрямую касается! – увязалась она следом за мной. – Если тебе плевать на меня, подумай, что будет с тобой. Ты же привыкла ни в чем себе отказывать, а если отец нас выставит, то на что мы будем жить?

– Да не выставит он нас. Вы что, первый раз с ним скандалите?

– Вот так – первый.

– Помиритесь, – отмахнулась я.

Мать просто хлебом не корми – дай раздуть трагедию на пустом месте. А мне хотелось только одного – чтобы она как можно скорее вышла из моей комнаты и оставила меня одну.

Не то чтобы Славик разбил мое сердце, но мне было хреново.

Однако мать и не думала уходить. Встала над душой и стояла, жалостливо глядя на меня.

– Да перестань ты убиваться, – раздраженно бросила я. – Говорю же – помиритесь.

Она помялась, не зная, видимо, говорить или нет, а потом сконфуженно пролепетала:

– Ты просто не всё знаешь… Думаешь, почему Эдик так сильно разозлился? Он меня застал с другим…

– Что?! – вырвалось у меня.

– Это вышло случайно! – поспешила оправдаться мать, тряхнув выбеленными кудряшками. – И ничего такого уж не было. Твой отец сам, между прочим, не святой. Думаешь, что он в этих своих поездках делает? Или когда задерживается допоздна? Еще эта секретарша его новая… Ты ее видела? У нее же грудь из декольте вываливается. И ходит перед ним задом крутит. А я должна дома сидеть? Кастрюлями заниматься?

Я ни слова не могла вымолвить. Сидела и таращилась на мать как баран на новые ворота. Даже от нее я такого не ожидала.

– Я хотела, чтобы отец твой немного поревновал. Ну и возможно… увлеклась немного… Я же живой человек! Я – женщина! Твой отец уже давно смотрит на меня как на мебель. А мне важно чувствовать себя красивой и желанной.

– Ты можешь нормально сказать без этой лирики, что ты сделала?

– Ничего особенного, – отвернулась мать, покраснев пятнами. Но, помолчав, продолжила: – Есть один мужчина…

– Что еще за мужчина?

Такое начало мне уже не нравилось, а ее тон и вовсе не сулил ничего хорошего.

– Ну… тот самый, в которого я въехала в прошлом месяце.

На моей памяти мать въезжала в чужие машины не один раз. Как по мне, ей вообще противопоказано садиться за руль.

– Он такой милый. Не взял с меня ни копейки. А я в благодарность согласилась с ним поужинать. В общем, мы с ним несколько раз встречались. Говорю же – просто ужинали вместе. Ничего такого. Но какая-то завистливая тварь нас случайно увидела и Эдику настучала. А вчера он каким-то образом проследил за мной и застал нас…

– Где?

– В «Мариотте».

– В отеле?!

– Ну да… но это не то, что ты думаешь. Мы просто хотели наедине пообщаться. Между нами ничего не было! Я клянусь! Объясни это своему отцу!

– Ну нет, я в этом не участвую. Сама выпутывайся.

– Ну, значит, всё! Нам конец! – слезливо простонала мать. – Он нас выгонит на улицу.

– Меня-то с чего? Я со всякими милыми мужчинами по отелям не хожу, – разозлилась я на мать.

– А я ему сказала, что ты, возможно, не от него, – всхлипнула она. – Я назло ему так сказала.

Вот честно, где у нее мозги? Нашла кого дразнить! Отец – очень жесткий человек и бескомпромиссный. Но это и понятно: у него свой крупный бизнес – мягкотелым там не место. Только со мной он может быть более-менее уступчивым. И то лишь потому, что у нас нет особых разногласий. Но я видела у него на работе, как все дрожат и трепещут перед ним.

С матерью же он всегда был снисходителен. Да, мог иногда наорать, мог оскорбить. Но терпел же ее истерики столько лет.

И это не ему с ней повезло, а ей – с ним. Да, она – все еще довольно молода и красива. Но есть и помоложе, и покрасивее.

Отец, конечно, старше. Он уже многого достиг, когда ее встретил. А мать приехала из захолустного городка без гроша в кармане. У него даже семья была другая. Он ради матери развелся с первой женой.

Правда мать на полном серьезе считает, что осчастливила его, согласившись выйти замуж. Сто раз мне рассказывала, как он безумно в нее влюбился с первого взгляда.

Отец же говорил, что она от него просто залетела. В то время как первая жена детей не хотела ни в какую. Вот он и сделал выбор – в пользу меня.





3


Я еле выпроводила мать из своей комнаты. Пришлось пойти на хитрость – посоветовала ей, чем сидеть и причитать, лучше как-нибудь задобрить отца. Ужин при свечах приготовить, ну или что-то подобное.

Мать за эту идею ухватилась. Тут же развила бурную деятельность. Заказала из грузинского ресторана доставку – она сама не готовит. Да и слава богу.

Те редкие разы, что она пыталась состряпать что-нибудь своими руками, без ужаса не вспомнишь.

Потому что за какое бы блюдо она ни бралась, получалось у нее ужасно, совершенно несъедобно. Отец плевался и говорил ей об этом в лоб. Она рыдала, а я из жалости к ней давилась, но ела и нахваливала. Ну, я просто тогда еще мелкая была и мамины слезы принимала близко к сердцу – сейчас бы не стала, конечно, травиться.

Однако мать оставила меня одну ненадолго. Я даже поплакать не успела. Минут через двадцать она заявилась ко мне в полупрозрачном лиловом пеньюаре.

– Ева, посмотри! Как я выгляжу? Как думаешь, отцу понравится?

Она распахнула полы и предстала в черном кружевном белье, в таком же корсете и чулочном поясе.

– Мама, блин… – поморщилась я. – Ты совсем уже? Мне даже думать о таком противно.

– А что тут противного? Не будь ханжой!

Она прошла в центр комнаты и покрутилась перед зеркальным шкафом-купе.

– По-моему, ничего, да? Нормально?

– Угу, нормально, – не глядя, буркнула я.

– Нормально или красиво? – не унималась она.

– Красиво, – поддакнула я, лишь бы она оставила меня в покое.

Она, довольная, присела на краешек дивана.

– Ну что ты на меня так смотришь? Ты же моя лучшая подруга. Даже не так. Ты – моя единственная подруга. С кем мне еще советоваться, как не с тобой?

Все эти ее неумелые манипуляции, шитые белыми нитками, я вижу насквозь. Но подруг у нее и в самом деле нет. Были когда-то, но, по ее словам, они ей завидовали, а некоторые даже пытались кокетничать с отцом, так что она всех разогнала и осталась одна.

Я на нее, конечно, страшно зла, но лучше пусть они с отцом помирятся. Одна я ее истерики не вывезу.

– Очень эффектно.

– Правда? Думаешь, отцу понравится, если я его так встречу? А кто красивее, я или его новая секретарша?

– Ты, конечно.

– Думаешь, он меня простит?

– Обязательно.

Она, приободренная, упорхнула.

А я, свернувшись калачиком на диване, продолжила истязать себя горькими мыслями. Давно они с Сонькой за моей спиной? Явно ведь не первый раз. Интересно, а Ромка и Юля знали?

Соня – такая правильная домашняя тихоня и круглая отличница. Воды не замутит.

Когда она к нам пришла, ее все приняли в штыки. Как, впрочем, каждого, кто поступал в нашу гимназию бесплатно на какие-то специально выделенные места для бедных и умных.

Над ней в классе потешались – дешевый прикид, древний телефон, бабушкина сумка, мамины сапоги.

Даже Славка от нее поначалу нос воротил, хотя сам так же, как она, годом раньше попал в нашу гимназию. И тоже хлебнул всеобщего презрения, пока не стал "своим". Открыто он Соню не дразнил, но смеялся вместе с другими.

Мне же на нее было плевать, пока однажды после уроков я не застала ее рыдающей в пустой аудитории.

В общем, взяла я ее под свое крылышко. И сразу от нее отстали.

Сейчас уже, спустя два года, никто и не помнит, как ее изводили. Общаются с Сонькой на равных.

Но она – помнит. Так она говорила.

Да вот, не так давно, на мой день рождения, расписывала, как счастлива, что я с ней дружу и как благодарна мне по гроб жизни. Чуть ли не со слезами на глазах.

Я, правда, ее речь быстренько пресекла – ну не люблю я такое. Но ведь верила ей. Уж от кого-кого, но от нее я такого удара в спину не ожидала.

А в последнее время мы со Славкой часто ссорились, так Соня всегда поддержит, нужные слова найдет, утешит. При этом смотрит так преданно. А сама…

Славка тоже хорош. Я бы, наверное, смогла понять, скажи он всё честно. Было бы, конечно, все равно обидно, но вот так… за спиной… втихаря…

Я даже не знаю, что хуже – сам факт измены или чувствовать себя полной дурой.

Я смахнула две скупые слезинки.

Сволочи. Подлые мерзкие сволочи.





4


Телефон утробно загудел, вибрируя и тихонько подползая к краю журнального столика. Я посмотрела на экран и сбросила вызов.

Славик. Видать, счет принесли.

Он еще дважды позвонил, затем прислал сообщение: «Ева, возьми трубку! Это срочно!».

Даже отвечать не буду, решила я. После него стали названивать по очереди Юля с Ромкой. Но я стойко держала оборону. Соня помалкивала, наверное, догадалась, дурой она никогда не была. В отличие от меня.



– Ева, – мать снова возникла на пороге моей комнаты и, судя по сдвинутым домиком бровям, сейчас будет что-то просить. И точно, сложив руки к груди в молящем жесте она жалобно произнесла: – Можешь пойти ненадолго погулять? Ну, или к подружкам каким-нибудь сходить? Отец уже едет. Только что звонил.

– Господи, за что мне это, – простонала я.

Времени – одиннадцатый час вечера. Мне так плохо, что внутри все болит и хочется исчезнуть, лишь бы меня никто не трогал. А родная мать гонит из дома.

– Всего на часок? – с просящей улыбкой промолвила она. – Эдик так сухо сейчас со мной разговаривал. Так что я его прямо у дверей встречу, ну… ты понимаешь… Ты же сама сказала, его задобрить…

– Всё, я больше ничего не хочу слушать, – пресекла я ее, подскакивая с дивана и хватаясь за джинсы.

Тащиться куда-то на ночь глядя в полном раздрае – это просто пытка. Но слушать, как мать задабривает отца, я не хотела еще больше.

– Спасибо, Ева! – крикнула мне вслед мать, когда я, натянув толстовку, выскочила из комнаты. – Если вдруг с девчонками засидишься, ничего страшного…

Прекрасно!

Ни к каким подругам я, само собой, не пошла. Ненавижу всех. В одном мать права: подруги – зло.

Я прошлась по набережной, но, завидев впереди пьяную толпу, свернула на примыкающую улицу и дворами вышла к «Формуле кино».

Я даже не вчитывалась в афиши, просто взяла в кассе билет на сеанс, который недавно начался. И потом весь фильм тихо проплакала.

Уже под конец пришло сообщение от Юли.

«Ева, можешь сказать, что случилось?»

Писать я ей не стала, набрала ее, когда вышла из зала.

– Блин, Ева, с тобой все в порядке? Ты куда так резко ушла? И не отвечала! Мы тебе сто раз звонили. Слава чуть с ума не сошел… – тараторила она.

– Ты знала, что он с Соней мутит? – прервала я ее поток.

– О… эм… ну, я не знала точно, но подозревала… Я их один раз видела вдвоем. На днях. Шли под ручку по Новому Арбату.

– Почему мне про это не сказала?

– Ну, я не была уверена. Может, они просто так… Ты поэтому сегодня ушла? Славка так бесился, когда счет принесли… Сказал, что ты пошутила. Звонил тебе, а ты не отвечала. Там на тринадцать с лишним штук было. Мы с Ромкой скинулись по полторашке, больше не было. Остальное ему пришлось… Злой такой был, сказал…

Я не стала дослушивать и сбросила вызов. Предатели все.



***

Обратно я тоже шла пешком. Когда проходила мимо детской площадки, услышала Славкин голос.

– Ева! Постой!

Он спрыгнул с горки и направился ко мне.

Видеть его мне не хотелось до смерти, но сейчас было бы глупо убегать. Хорошо хоть я мало-мальски успокоилась.

– Что тебе надо, Рыков? – спросила я сухо, когда он приблизился.

– Рыков? Даже так? – хмыкнул он. – Ев, что происходит?

– Ты о чем?

– О твоей выходке. Ты нас всех затащила в клуб и кинула.

– Что значит – кинула? Я вас что, в дремучем лесу оставила?

– Ты знаешь, о чем я. Ты меня конкретно кинула. На бабки. Ты счет видела? С хрена ли ты сказала, что я его обещал оплатить? С хрена ли ты вообще его на меня повесила? Твои же слова были: «Берите, что хотите, за все плачу я». Так какого хрена?

– А я передумала.

– Что?! Ты вообще нормальная? – повысил голос Славка. – Мне почти пятнашку пришлось отстегнуть из-за твоего «передумала»! И вообще, что значит – передумала? Так не делается…

– Вполне себе делается, когда типа твой парень целуется с типа твоей подругой.

– Ч-чего? – сморгнул Славка, тут же утратив боевой пыл. – Ты о чем?

– О тебе и о Соне.

– А при чем тут Соня? – он старался говорить небрежно, но в голосе так и сквозила фальшь. – Кто целуется? Ты про что?

Как же он мне стал противен в эту минуту, даже еще противнее, чем когда приврал про счет. У меня тут же всё желание отпало что-то ему выговаривать.

Я молча развернулась и пошла в сторону дома.

Он увязался было за мной, но я злобно прошипела:

– Лучше сейчас уйди. Просто уйди. Не смей за мной ходить.

Славка остановился. Но потом крикнул мне вслед не очень уверенно:

– А с бабками-то что?

Я лишь прибавила шагу.





5


Вернулась домой я уже глубоко за полночь. Подходя к нашей квартире, с облегчением отметила, что криков и воплей не слышно.

Неужели помирились? Ну, хоть что-то случилось хорошее за сегодняшний поганый день.

Потом увидела, что входная дверь не заперта, лишь прикрыта. Это странно. И подозрительно.

Насторожившись, я осторожно вошла, огляделась и… ужаснулась.

В гостиной был самый настоящий погром. Стулья перевернуты. Со стола будто смахнули всё на пол вместе со скатертью. На белом ковре алели пятна от вина. В свете ламп тут и там поблескивали осколки разбитых фужеров.

Примирением тут и не пахло.

А еще откуда-то здорово сквозило. Я прислушалась – тишина. Причем какая-то неживая.

– Мама? Папа? – позвала я.

Ни звука в ответ.

Я в растерянности заглянула в родительскую спальню. Здесь тоже никого не было. Только ветер гулял и трепал шторы – обе створки огромного окна почему-то были распахнуты. А еще на полу валялась одежда. Причем цепочкой, идущей от гардеробной к окну.

На автомате я подобрала с пола шелковую блузку матери и два бюстгальтера. И тут услышала, как в прихожей хлопнула входная дверь.

Квартиру тотчас наполнили сдавленные рыдания.

Мать прошла в комнату прямо в уличных туфлях, держа в охапку норковую шубу и еще какие-то вещи. Увидела меня, беспомощно опустила руки, выронив всё на пол, и завыла еще горше. А потом и сама рухнула на колени на кучу своей одежды.

– Мама, что случилось? – присела я рядом с ней на корточки.

Но добиться от нее ответа было невозможно. Я подала ей воды, она только расплескала всё, продолжая голосить.

Набрала отца – он оказался недоступен.

Да что произошло, черт возьми?!

Взяла в отцовском кабинете початую бутыль с чем-то крепким, принесла матери. От этого она не отказалась. Сделала несколько глотков, закашлялась, но рыдать стала тише. Правда, выдавить из себя смогла пока только одно:

– Всё кончено.

Полночи я с ней возилась. Время от времени звонила отцу, но он так и оставался вне зоны доступа.

Порядком подвыпив, мать все-таки разговорилась:

– Он – бесчувственный чурбан! Я же все сделала, как надо. Стол накрыла в гостиной, заказала его любимые блюда, даже свечи зажгла. Ну и сама тоже… ну, ты видела. Вышла его встречать, а он… – Она снова всхлипнула.

– Что он?

– Он меня оскорбил! И оттолкнул меня. А потом спросил: «Вещи собрала? Я тебе дал сутки!». Я ему: «Эдик, давай поговорим. Выслушай меня». А он: «Наслушался уже. Выметайся!».

– И что потом?

– Я сказала, что никуда не уйду. Это мой дом, и я останусь здесь. И он так рассвирепел! Ты бы видела! Орал на меня, обзывал последними словами. А потом… потом ударил меня.

– Ударил?!

Она несколько раз кивнула с несчастным видом. А потом, подняв лицо, повернула ко мне левую щеку. Там и правда алел уже припухший след от удара. Синяк, наверное, будет.

Этого я отца не ожидала. Прежде он не поднимал на нее руку никогда. Затем она показала запястья – на них тоже багровели характерные отметины. Видимо, он грубо хватал ее за руки.

– Но это еще не всё, – простонала она. – Он сказал, что вышвырнет меня вон. Потом пришел сюда, стал срывать мою одежду и бросать из окна. На улицу. Я его хватала за руки, умоляла… Он меня только отталкивал. Очень грубо… Я упала, больно ударилась, а он меня просто перешагнул и продолжил выбрасывать мои вещи.

Я сидела в полном шоке и не находила даже, что сказать. Это какое-то безумие!

– А потом ему кто-то позвонил. Он ответил и засобирался сразу. И уходя, сказал, чтобы к утру меня здесь не было. Иначе он вышвырнет меня за шкирку как блудливую собаку. Именно такими словами… – Она спрятала лицо в ладони и опять разрыдалась.

Я обняла ее за плечи, пытаясь утешить. Но что тут скажешь? Это и правда какой-то кошмар. Что бы мать ни натворила, он не должен был так себя вести.

В открытое окно задувал ветер. Я встала, закрыла створки. Оно выходит на другую сторону, поэтому я не видела этого представления. И с отцом, выходит, разминулась.

– Что делать? – сквозь слезы спросила мать.

– Ну а что еще делать? Будем паковать вещи. Снимем небольшую квартиру и переберемся туда на первое время. Ну а там видно будет…





6


Я сидела в приемной отца. Ждала, когда у него закончится совещание. Заодно разглядывала его новую секретаршу, которая сновала туда-сюда в короткой и настолько узкой юбке, что, казалось, вот-вот лопнет по швам. Блузка тоже мало скрывала ее пышную грудь.

На меня секретарша косилась настороженно, но, когда ловила мой взгляд, с деланным дружелюбием улыбалась. Я же смотрела на нее, не мигая, исподлобья.

– Может, кофе или чай? – предложила в конце концов.

– Давай. С конфетами. Ну или что там есть к чаю.

Она засуетилась, присела на корточки возле шкафчика, откуда достала чайную пару.

Из кабинета тем временем доносился отцовский рев, он был явно не в духе.



Я не первый раз заявилась к отцу на работу, но раньше не обращала на нее никакого внимания. Она для меня была как мебель. Или как картина на стене в этой же приемной.

Но сейчас я к ней пригляделась. Мать была уверена, что у отца с этой Барби намечается роман.

Прежде я думала, что это всё ее бредни. Что она таким образом пытается оправдать собственные шашни. Но, может, мать и права. Чувствовался в ней какой-то личный интерес, а еще больше – напряжение.

Она подала мне чай и вазочку с конфетами, но угоститься я не успела. Дверь отцовского кабинета распахнулась, и оттуда один за другим стали выползать его замы и начальники отделов. Некоторых я знала, других – видела впервые. Но все они как один выглядели измученными и раздавленными.

Последний – тощий мужик с землистым лицом – прикрыл за собой дверь, и я встала с кресла.

– Я доложу, – хотела опередить меня секретарша, тоже подскочив с места. Наконец я прочла бейдж на ее груди – Ольга.

– Я сама о себе доложу, – отрезала я.

И она ретировалась.



Кабинет у отца огромный как бальный зал. Посреди – длинный стол для совещаний. Еще один стол – его рабочий – в дальнем конце, у окна. За ним он сейчас и восседал в своем кресле с видом кровавого императора, притомившегося после расправы над своими поданными.

Бросил на меня сердитый взгляд и тут же смягчился. Не то чтобы подобрел, и не обрадовался, но как будто успокоился.

– Ева, хорошо, что ты пришла, – хмуро произнес он. – Я как раз хотел с тобой поговорить еще вчера. Но твоя мать устроила балаган…

Я обратила внимание, что слева на шее из-под воротника рубашки виднелись глубокие царапины. А мать вчера жаловалась, что нарощенные ногти обломала. Уж не об его ли шею?

– Ты тоже, как я поняла, вчера неплохо выступил.

Он еще сильнее нахмурился и бросил раздраженно:

– Ты ничего не знаешь. И вообще, не тебе судить.

– Но ты ее ударил!

– Другой бы на моем месте ей и вовсе голову открутил! Такое не один уважающий себя мужик бы не простил! – тут же вскипел отец, и я решила притормозить, а то ничего не добьюсь.

Я ведь не просто так сюда заявилась. Решила все-таки попробовать помирить мать с отцом.

После вчерашнего я полночи ее успокаивала. Она-то выла, то прикладывалась к отцовским запасам из бара, то вдруг куда-то собиралась мчаться как безумная – я еле ее удерживала. Сама вместе с ней чуть с ума не сошла.

– Хорошо, я тебя понимаю. Правда, понимаю. И все-таки прошу – прости ее. Дай ей шанс. Пусть не ради нее, а ради меня. Ради нашей семьи.

– Простить? Ты издеваешься? – он встал с кресла. – Я тебе что, терпила? Мало того, что я столько лет сносил ее истерики, ее дурость. Но это… Она изваляла мое имя в грязи! Унизила меня, опозорила! А я должен ее прощать? Да кто я после этого буду? Как на меня люди будут смотреть?

– При чем тут какие-то люди?

– При том, что все мои знакомые, все партнеры в курсе про ее… выкрутасы. Ты хоть представляешь, каково это? Я даже не знаю, как давно она хвостом крутила, сколько это длилось, пока Семен меня не просветил.

Отец выбрался из-за стола и принялся вышагивать взад-вперед, яростно жестикулируя обеими руками.

– За моей спиной шушукались, обсуждали, какой я рогоносец и слепец. А я ходил тут в неведении, пока она там… делала из меня идиота. Нет, я не просто с ней разведусь. Она у меня с голым задом в свое захолустье вернется, откуда выползла! Я здесь ей жизни не дам, пусть даже не надеется, – клокотал отец, наставив на меня указательный палец. Потом прищурился: – Она тебя подослала?

– Нет, – не моргнув глазом, соврала я.

– И правильно. Потому что это все равно бесполезно. Если твоя мать не уберется сама по-хорошему, я вышвырну ее по-плохому.

– А как же я?

– А ты здесь при чем? Я развожусь с твоей матерью, а не с тобой. Я уже всё продумал и дал какие надо распоряжения. Мать твоя возвращается назад, в свой медвежий угол. И больше я о ней слышать ничего не желаю. Ну а ты… тебя я отправлю в хороший частный колледж. С проживанием.

– Что? – теперь и я поднялась. – В какой еще колледж? Ты о чем?

– В хороший колледж. Очень престижный, между прочим. Там сильная программа. Большие перспективы. И вообще тебе это пойдет на пользу. Пора приучаться к дисциплине, пока совсем от рук не отбилась. И находится этот колледж не так уж далеко от Москвы. На каникулы сможешь приезжать домой…

– Я даже слушать этого не хочу. Ни в какой колледж я не поеду. Меня вполне и моя гимназия устраивает.

– А вот это не тебе решать! – рявкнул отец. – Пока ты живешь за мой счет и полностью от меня зависишь, ты обязана мне подчиняться. И если я говорю, что ты будешь учиться там, значит – будешь учиться там!

– Ты просто хочешь от меня избавиться так же, как от матери.

– Не городи чушь! – прорычал отец. – Я, между прочим, о твоем будущем забочусь. Я круглыми сутками на работе. Кто-то должен тобой заниматься. Я и так жалею, что раньше тебя туда не отправил, доверил твое воспитание этой идиотке…

Я взял сумку и направилась к выходу, еле сдерживая слезы.

– Ева! Стой! Ты поедешь туда и точка! – крикнул он мне в спину.

Я вылетела пулей из его кабинета. Промчалась мимо секретарши, заскочила в лифт, спустилась в холл. Посидела немного в тишине, успокоилась, обдумала всё.

Мне, конечно, было обидно. За что он так со мной? Может, я и не подарок, но и больших проблем они от меня не видели. Я не пью, всякой гадостью не закидываюсь, где попало не таскаюсь. Да я даже учусь вполне сносно. Ни единой тройки за все десять лет. От каких рук я отбилась?

Да, отец зол на мать, и я его, как никто, понимаю. Но почему я-то должна страдать?

Придумав несколько хороших, убедительных фраз, я снова направилась к лифту. Решила еще раз попытаться поговорить с отцом в надежде, что он уже остыл. Пообещаю ему, что буду паинькой.

Я поднялась в приемную. Пышногрудой Барби на месте не оказалось. Ну и хорошо, мне она не понравилась.

Я открыла дверь без стука и, сделав по инерции несколько шагов, остановилась как вкопанная.

Секретарша сидела перед отцом, прямо на его столе, и ласково мурлыкала:

– Бедный мой Эдичка, никто тебя не бережет, не ценит… всем от тебя что-то надо… Не думай о них, думай о себе. Живем один раз.

Отец что-то промычал в ответ нечленораздельное.

– Тебе нужно расслабиться. Иди ко мне, – потянула она его за галстук на себя, и он с готовностью привстал. Обхватил ее руками за ягодицы.

– Погоди, Оля… не здесь… не сейчас… вечером… – пропыхтел отец, целуя секретаршу в губы.

Я непроизвольно попятилась. Затем развернулась и вышла из кабинета, от души хлопнув дверью. А сама устремилась прочь. Не стала даже лифта дожидаться – свернула на лестницу.

Пусть гадают теперь, кто их видел.

Но какой же отец лицемер!





7


– Я бы лучше в колледж уехала, чем в какой-то Мухосранск, – изрекла Юлька, когда мы встретились в ТЦ, чтобы попрощаться. Завтра утром мы с матерью уезжали на поезде в эту ее Тьмутаракань.

Я, конечно же, не стала рассказывать подруге о том треше, что творился у нас дома. Сообщила коротко, что родители разводятся, и я остаюсь с матерью. Точнее, уезжаю вместе с ней в город ее детства. Потому как, если останусь с отцом, он отправит меня в этот долбаный колледж.

– Не вариант, – поморщилась я. – Там, считай, монастырь. Ничего нельзя. Сплошные строгости и запреты.

Мы сидели с ней за столиком в Синнабоне.

– Что, мальчиков нет? – оторвалась она от молочного коктейля.

– Да бог с ними, с мальчиками. Там даже интернета нет! Почти… Пять минут по воскресеньям. Я малость преувеличиваю, конечно, но что-то типа того. Я там у них вычитала.

– А как это? – непонимающе уставилась Юлька. – Как в наши дни можно без интернета?

– А вот так. – И тоном училки примерно повторила тот бредовый пафосный лозунг, что висит на сайте колледжа: – Наша политика полного отказа от личных гаджетов и свободного интернета на территории кампуса – это не ограничение, а освобождение! Мы учим получать глубокие знания, а не поглощать поток ненужной информации. Мы воспитываем мыслящую личность, а не пассивного потребителя цифрового контента. Представляешь, какая муть? Да и вообще это не мое – ходить строем.

Я уж промолчала, что вся моя сущность взревела против отцовского произвола. И против самого отца, который строил из себя оскорбленного мужа, а сам вовсю утешался с другой, еще и от меня решил заодно избавиться, чтобы не мешала его утехам.

Так что, даже если б этот колледж был райским местом, я все равно бы туда не поехала.

– Ну да, стремно, – согласилась Юлька. – А в том Мухосранске что?

– Понятия не имею. Мать ничего не рассказывает. Но там я хотя бы буду сама себе хозяйка.

– А почему твоя мать здесь не останется? Зачем вообще куда-то уезжать?

– Такое ее решение, – соврала я, не моргнув глазом. – Хочет на время сменить обстановку и круг общения.

Ну не рассказывать же подруге, что отец вынудил ее уехать, что, останься мы здесь, нам негде будет жить. И не на что.

После развода мать останется практически ни с чем. Отец со всеми его юристами обещал пустить ее по миру, если она хоть трепыхнется.

Собственно, она уже ни с чем. Мать в своей жизни ни дня не работала и ни рубля ни откладывала из того, что давал отец. Хотя давал он ей немало. Но она порхала как стрекоза, спуская деньги на всякую ерунду.

Впрочем, не мне ее судить. В этом плане я ничуть не лучше. У меня на карточке тоже остался пшик.

Хотя отец в последнюю нашу встречу несколько дней назад холодно процедил:

– На этот «пшик» среднестатистическая семья живет три месяца. А если экономить, то и все четыре. Так что учись экономить. Доброго папочки, который выполнял все твои прихоти, больше не будет. Хотя… ты всегда можешь передумать и принять мое предложение.

Так отец наказывал мать за измену, а меня – за неподчинение.

Самое обидное – что даже не в этом дурацком колледже дело. Его он наверняка выбрал вообще наобум. Отца зацепило, что я осмелилась ему перечить.

Он это высказал прямым текстом:

– Одна втоптала в грязь мою репутацию, вторая – показала, что слово отца для нее – пустой звук. А я для вас кто? Бездонный кошелек? Вы из меня только деньги тянете, и никакой отдачи, ни малейшего уважения. Хорошо устроились! Поживите-ка теперь сами. Без меня. Пусть твоя мать ищет себе другого дурака. А еще лучше – пусть для разнообразия сама попробует пойти поработать. Если хоть на что-нибудь способна.

Даже не сомневаюсь, что его накрутила секретарша Барби. Она, помню, и при мне, когда я их застукала в его кабинете, что-то подобное ему внушала. Но тем горше разочарование. Мало того что он – лицемер, так еще и дурак, раз повелся.

Но в одном он ошибается. Не знаю, как мать, но я его все-таки уважала. А вот теперь – нет.

Единственное – он смилостивился и дал матери время еще неделю на сборы.

Уходя, опять наставил на меня указательный палец:

– У тебя тоже есть время до конца недели хорошенько подумать.



Я и думала. О том, где взять денег.

В конце концов продала через авито всё, что смогла продать: шмотки, несколько брендовых сумок, украшения, нераспечатанные духи, норковые шубы. По дешевке, конечно, чтобы побыстрее.

Мать над каждой мелочью тряслась, лила слезы и причитала:

– Ой, только не эти туфли! Это же Серджио Росси! Я их в Италии купила три года назад. Таких больше нигде не найти.

– И не надо их искать. Ты их здесь-то от силы пару раз надела, а там куда? На сельскую дискотеку или что там есть?

– Да хоть куда! И клатч этот не трогай! Он – мой любимый!

Мать цеплялась буквально за каждую тряпку, умаляя оставить.

– Да мы всё это даже не увезем! – теряла я терпение. – Оставишь свои модные сумки здесь? Для отцовской новой пассии?



Худо-бедно мы распродали добрую половину гардероба. Хотя, признаться, у меня и самой сердце кровью обливалось отдавать Гуччи и Прадо по цене китайского барахла. Но хоть деньги какое-то время будут. По расчетам отца, экономная среднестатистическая семья на это смогла бы жить года два. У нас так, конечно, не получится, но это лучше, чем ничего.

В отместку я и многие отцовские вещи, те, что получше и поновее, продала. Почти за бесценок ушли дорогущие костюмы и туфли, ремни и рубашки.

Мать, конечно, отчаянно трусила:

– Он же узнает! Ты представляешь, что будет?!

– И что будет? – спрашивала я устало. Эта неделя меня просто вымотала.

– Он еще больше разозлится!

– Пусть себе злится. Что он нам сделает? Еще раз нас из дома выгонит?

– Не знаю... – хлопала глазами мать.

Но отец до конца недели так и не появлялся. Наверное, его Барби у себя пригрела.



В конце концов просторная гардеробная, которая недавно была целиком забита, теперь изрядно опустела.

Последний день в Москве я хотела провести с подругами из класса. Позвала всех встретиться в ТЦ. Но кроме Юльки никто не пришел. Одна написала, что болеет. Вторая сообщила, что под домашним арестом за какой-то косяк. Третья – тоже сослалась на форс-мажор.

Но Юлька прояснила ситуацию:

– Дэн Билецкий позвал всех на вписку. Вот все туда и пошли.

– А ты?

– А меня не позвали, – развела руками Юлька. – А-а, ты же не знаешь. Я позавчера на химии поцапалась с Лисичниковой, а Билецкий же всегда под ее дудку пляшет. Так что Ромку он позвал, и Славку твоего, и даже эту облезлую козу Соню. А меня – нет.

Я уж не стала спрашивать, пришла бы она со мной попрощаться, если бы позвали, и без того моя самооценка трещала по швам, а на душе было гаже некуда…





8


До Верхнеюгорска мы ехали на поезде. Почти двое суток. И я просто чудом не свихнулась, окрестив эту поездочку дорогой в ад. Иначе ее и не назовешь.

Вагон нам достался прицепной и настолько допотопный, что я думала, такие уже не ездят, а покоятся с миром на каком-нибудь вагонном кладбище. Впрочем, я не спец по поездам, обычно мы летали самолетами. Ну и несколько раз ездила на сапсане. Но это железнодорожное чудо не имело с ним ничего общего.

Билеты я купила за пару дней до отправления на те места, какие оставались и чтобы были рядом. А остались только верхние в плацкарте у самого туалета.

Мать едва зашла в вагон, тут же развернулась и выскочила бы на улицу, но следом шла я.

– Куда ты?

– Я здесь не поеду! Это же какой-то индийский базар.

– А на чем ты поедешь? Бегом за поездом побежишь? Или на вокзале жить останешься? Мам, мне тоже тут не нравится, но у нас других вариантов нет.

Она страдальчески всхлипнула, но покорно пошла в конец вагона. Затем узнала, что нам предстоит ехать под потолком и чуть не устроила проводнице истерику.

«Я наверх не полезу! Я не могу! Сделайте что-нибудь!».

На ее счастье, мужик, который ехал с нами в одном купе, точнее, в одном отсеке, добровольно вызвался поменяться с ней местами.

Впрочем, она все равно осталась недовольна и изводила меня нытьем до самого конца. То ей твердо и узко, то грязно и пыльно, то душно и воняет.

Нет, я ее отчасти понимаю. Я и сама пребывала в тихом ужасе. Казалось, что всё здесь кишит микробами. Как в психозе, я раз за разом доставала влажные салфетки с антисептиком и протирала руки. Весь день кругом стоял невообразимый шум. Хлопали двери, орали дети, туда-сюда без остановки сновали люди. И полка эта жуть какая неудобная. Я вообще боялась, что усну, скачусь вниз и переломаю себе всё, что можно. Ко всему прочему из туалета несло просто омерзительно. И эта вонь смешивалась с запахами еды, потому что все вокруг постоянно что-то ели, отчего становилось совсем тошно. Но что поделаешь – приходилось терпеть. Хорошо хоть я додумалась закачать в ридер побольше книг – по крайней мере, было чем себя занять.

Ночь прошла без приключений. Но утром снова начался концерт.

– Я уже не могу! – изнывала мать. – Ева, ты меня слышишь? Я не могу уже.

– Угу, – отвечала я на автомате, стараясь пропускать мимо ушей ее жалобы.

Потом она захотела есть. Я взяла с собой только снеки – пару шоколадных батончиков, бисквиты, чипсы и две бутылки минералки.

– Это не еда. Я такое не хочу. Меня еще больше затошнит. Здесь должен быть вагон-ресторан. Вряд ли там, конечно, найдем что-то достойное, но хоть что-то да будет. Пойдем лучше туда?

Я отказалась.

– Тогда я одна схожу.

Из-за вони и духоты мне в горло кусок не лез. Так что я дала матери карточку. Рискованно, конечно, но иначе она просто измучила бы меня нытьем. Ну а свою она еще до отъезда опустошила в ноль. И сети не было, чтобы закинуть ей денег.

– Только не потеряй. И сильно не транжирь.

– Ева, не позорь меня, – зашипела она. – Можно подумать, я только и делаю, что транжирю и карточки теряю.

Вообще-то так оно и есть – один раз она умудрилась забыть карту в банкомате, второй раз – просто посеяла вместе с сумкой в уборной торгового центра. Но я душнить и припоминать не стала.

К тому же мать сразу повеселела. Даже навела марафет, будто собралась в настоящий ресторан, а не в вагонную забегаловку.

И пусть. Тут уж как в поговорке – чем бы дитя ни тешилось. И мне хоть какая-то передышка. Полчаса побуду без ее капризов и жалоб, а то и час, если повезет.

Но «везло» гораздо дольше. Я зачиталась и не сразу обратила внимание, что времени прошло уже порядком. Спохватилась лишь часа через три, не меньше, когда за окном начало смеркаться. Спрыгнула с полки и отправилась на ее поиски.

Впрочем, я зря так встревожилась. Мать, к счастью, никуда не делась и ни в какие неприятности не влипла, а всё это время продолжала сидеть в вагоне-ресторане. Правда, с каким-то незнакомым бородатым мужиком в спортивном костюме.

Они пили и премило общались. Я бы даже сказала – слишком премило. Он уже ей что-то нашептывал на ухо, придвинувшись непозволительно близко, а она заливисто смеялась, накручивая на палец светлый локон.

Увидев меня, она слегка сконфузилась в первый момент. И даже немного отодвинулась от бородатого.

– Ой, Ева… А ты чего здесь? Поужинать пришла?

– Нет, я пришла за тобой.

Однако возвращаться она наотрез отказалась.

– Не пойду. Не хочу. Что там делать? Я и так, кажется, вся насквозь пропахла этой вонью.

Мужик тут же ткнулся носом в ее плечо, втянул воздух и произнес:

– Ммм… Анечка, ты пахнешь божественно…

Ну, капец!

Видать, я так красноречиво на него уставилась, что мать неловко поерзала и поспешно сказала:

– Всё хорошо, Ева. Мы просто общаемся. Ничего такого. Ты иди, не волнуйся. Я еще часок-другой посижу здесь и приду.

– Это твоя сестра? – игриво спросил бородач.

– Нет, дочь.

– Не может быть! – вскликнул он, изобразив шок, и она кокетливо хихикнула.

Наблюдать это представление дальше у меня просто не хватило терпения. Злая как черт, я вернулась назад, вскарабкалась на свою полку и отвернулась к стене, пытаясь уснуть.



Уже была глубокая ночь, когда заявилась мать. Весь вагон мирно спал. Даже я дремала, несмотря на то что подо мной храпел дед. Но заслышав ее возню, я сразу проснулась. Правда, не подала виду, а молча следила сверху.

Мать, в полутьме и спьяну, видать, оступилась и, не удержав равновесие, плюхнулась на чужую полку, прямо на храпящего деда, перепугав его до смерти.

– Простите-извините, – пьяно пролепетала она.

Сразу пахнуло перегаром. Даже туалетную вонь перебило.

Вообще прекрасно!

Она, что-то невнятно бормоча под нос, переместилась к себе. Села, тяжело дыша. А затем стала звать меня довольно громким полушепотом.

– Ева! Ева!

– Что? – сердито прошипела я.

– Ты спишь, что ли? А долго нам еще ехать? А есть водичка? У меня голова кружится…

Не выдержав, на нее заматерился дед, и мать, обиженно поохав, успокоилась.



Утром я еле ее растолкала.

– У меня так голова раскалывается, – стонала она. – Нет у тебя таблетки?

– Нет. Пить надо меньше, – буркнула я.

– Ты прямо как твой отец, – поморщилась мать недовольно. Потом достала из сумки мою карточку, протянула мне и чуть ли не с гордостью сообщила: – А я, между прочим, ни рубля не потратила вчера. Как говорила моя мать: «Сэкономила – считай, заработала».

Я хотела в тему съязвить, типа, нашлась работница, но заметила, что блузка на ней надета наизнанку. И чуть не задохнулась от стыда и злости.

Скорее сунула ей кофту.

– Надень.

– Зачем? Нам же только через час выходить. А тут и так жарко.

– Надень, – повторила я тверже, теряя терпение.

Она нехотя сунула руки в рукава.

А мне опять было из-за нее стыдно. Перед мужиком, который ей уступил место, перед теткой с бокового сиденья, которая косилась на нее осуждающе всю дорогу, даже перед храпящим дедом.

Не так, конечно, сокрушительно стыдно, как позапрошлым летом, когда она выступила во всей красе перед моими одноклассниками и их родителями. Тогда у нас было что-то вроде мини-выпускного после девятого класса. Торжественную часть она просидела как приличная, а в ресторане хорошенько подпила – и понеслось. Она умудрялась флиртовать напропалую со всеми, кто был в штанах: от чужих отцов и нашего физика до молоденьких официантов. Призывно улыбалась каждому, строила глазки, отсыпала комплименты в духе: «Какие у вас красивые и сильные руки».

Ника Лисичникова даже подошла ко мне и попросила: «Слушай, Ев, угомони свою мать. Что с ней случилось? Как с цепи сорвалась… Чего она на моего отца вешается?».

«А твой отец откуда сорвался? Не очень-то он против, как я погляжу», – огрызнулась я, но сама пошла за матерью.

Кое-как выловила ее – буквально оттащила от отца Лисичниковой, который, кстати, и сам пожирал ее масляным взглядом. Усадила мать в такси и отправила домой, а через час она вновь заявилась.

Это был просто шок, когда она распахнула двери зала и объявила громко и радостно: «А вот и я!».

В тот вечер я готова была сквозь землю провалиться. Хорошо хоть к тому времени кто-то еще из родителей напился, и она была не единственной на арене, но все равно вспоминать тошно.

Тогда она уходила в отрыв после очередной крупной ссоры с отцом. У нее всегда один сценарий в такие моменты – напиться с горя, а потом окружить себя мужским вниманием. Она заверяла, что никогда ни с кем и ничего, просто ее утешает то, что она может еще кому-то нравиться.



И вот теперь снова… утешается.



Мать достала из сумки зеркальце и придирчиво себя осмотрела.

– Мне никто не дает даже тридцати. Помнишь вчера? Анатолий всерьез решил, что мы с тобой сестры. Интересно посмотреть, как выглядят мои однокласснички, – хмыкнула она.

Затем помрачнела, будто вспомнила что-то неприятное.

– Ев, тебе там про меня наверняка будут всякие гадости рассказывать… Ты никого не слушай. Люди в той дыре такие завистливые и злобные. Хлебом не корми – дай посплетничать и обвинить во всех смертных грехах.

– Да тебя там, скорее всего, никто и не помнит уже. Почти двадцать лет прошло, как ты оттуда уехала…

– Ой, хоть бы, – вздохнула она. – Если честно, никого не хочу видеть. Не думала я, что вообще придется туда вернуться. Ну, ничего, это временно.



По рассказам матери и кое-каким обрывкам, я знала, что она сбежала из родного города сразу после школы. Чуть ли не в ночь выпускного. Причем именно сбежала. Одна, без денег, без вещей. Но почему – она не признавалась. Отговаривалась, что ее там обидели, не поняли, оболгали. И каждый раз отмахивалась: «Не хочу даже вспоминать!».

Знаю, что она ни разу туда больше не приезжала. Не звонила никому, не писала, ни о ком не вспоминала.

«У меня там никого нет», – утверждала она, когда я, маленькой, расспрашивала о ее прошлом.

Но теперь выяснилось, что это не совсем так.

Да, она и правда осталась сиротой в пятнадцать лет. Ее мать, моя бабушка, запустила аппендицит и умерла от перитонита. Отец ее погиб еще раньше – сорвался с вышки. Несчастный случай.

Однако у нее, оказывается, имелась еще родная старшая сестра Нина. Моя, получается, тётя. Ну и вся родня, что прилагалась вместе с Ниной – ее муж и дети.

Не то чтобы я жаждала познакомиться с этой тетей Ниной и ее семейством, но мне было любопытно, почему мать про них «забыла».





9


Поезд прибыл без опоздания – в начале девятого утра. Мы с ней вышли на перрон и в растерянности остановились.

Я вообще не знала, куда идти, и смотрела вопросительно на нее, а она – как будто с трудом узнавала местность. Озиралась по сторонам, как ребенок, который потерялся в незнакомом месте.

– Всё так изменилось… – пробормотала она. – Вокзал совсем другой. Был одноэтажный, синий такой, – кивнула она на серое здание в три этажа из стекла и бетона, на крыше которого горели красные неоновые буквы: Верхнеюгорск.

– И фонтана никакого тут не было. А был просто пустырь и гаражи. Ничего не узнаю… – покачала головой мать.

– Мы хотя бы в тот город приехали? – на всякий случай уточнила я. С ней всё возможно.

Она кивнула. Хоть и не слишком уверенно.

Я зябко поежилась. Мать тоже стучала зубами от холода.

В Москве осень почти не чувствовалась. Ну, может, листва слегка пожелтела, и ночами становилось немного прохладно. Но дни стояли теплые и солнечные, как летом. Здесь же всё выглядело серым, унылым и промозглым. Ветер пробирал насквозь, задувая за воротник куртки. Накрапывал мелкий моросящий дождь.

– Ну а куда мы вообще?

– Я думала, к Нине, к сестре.

– А-а, к той, которой всю жизнь не было, а недавно вдруг появилась?

– Не начинай, а? – с несчастным видом попросила она. – И так тошно.

– Ладно, – примирительно вздохнула я, – давай к ней.

– А вдруг она переехала? Вдруг она там больше не живет? – мать посмотрела на меня испуганно. – И где тогда ее искать?

– Не паникуй раньше времени. Съездим, узнаем, потом уже будем думать. И вообще, ты же говорила, что у вас тут каждая собака друг друга знает.

Она утвердительно кивнула.

– Ну вот. Значит, спросим у кого-нибудь, где живет Нина Переверзева. Или какая у нее по мужу фамилия? – спросила я. Это девичья фамилия матери была Переверзева.

– Славко, – пробормотала мать. – Если еще раз замуж не вышла.

– Ну что, поехали к ней?

– Угу, только я не помню, как туда добираться.

– Да просто вызовем такси, назовем адрес и все.

– Я адрес тоже не очень помню. Район Зарядье… – мать напряженно нахмурилась. – Переулок Советский. А вот какой дом… Он такой желтый, двухэтажный… У подъезда два больших тополя и палисад.

Она растерянно смолкла.

– Ты же там жила, у своей сестры. Целых три года. Как можно не помнить?

Мать беспомощно развела руками.

– Я бы на вид узнала, а так…

Вот с ней вечно так.

– Ладно, пойдем спросим у кого-нибудь, – предложила я.

И мы с ней, волоча наши огромные чемоданы и огибая лужи, двинули к зданию вокзала.

Внутри было непривычно пусто. Лишь в зале ожидания спал какой-то мужик и группа подростков громко хохотала и материлась. Ну и пожилая уборщица намывала пол.

– Спроси ты, я здесь постою, – попросила мать. Она вообще выглядела какой-то напряженной. Я такой ее и не видела никогда.

Я подошла к уборщице.

– Простите, не подскажете, как отсюда добраться до Зарядья?

Она выпрямилась, сдула с лица выбившуюся седую прядь.

– Так это… автобус ходит почти каждый час до Зарядья. Седьмой номер. На привокзальной площади остановка. Выходите в город и увидите.

– Спасибо.

Я отошла на пару шагов, но вернулась.

– А скажите, пожалуйста, вы не знаете Нину Славко? Раньше была Переверзева.

– Чего ж не знаю? Знаю, конечно, Нинку-то. Парикмахерша. Кто ж ее не знает?

– А она никуда не переезжала? Так и живет в Зарядье, переулок Советский?

– Ну да. А куда ей переезжать? А тебе она, что ли, нужна? Родственница, что ли?

– Типа того. Она – моя тетя.

– Тетя? – спросила уборщица так, словно я какую-то ерунду сморозила.

Я вернулась к матери, которая делала вид, что разглядывает табло с расписанием поездов.

– Все в порядке, на месте твоя сестра. Живет по старому адресу, никуда не переезжала, – сообщила я ей.

Мать на это лишь нервно кивнула.

– Доберемся туда на автобусе. Пошли.

Она молча подхватила чемодан и потрусила за мной, не глядя на уборщицу.

Зато та про свою швабру забыла – уставилась на мать так, словно привидение увидела. И пока мы шли, глаз с нее не сводила.

– Ты ее знаешь? Помнишь ее? – спросила я.

– Нет.

– А она тебя как будто узнала.

– Она тебе что-то сказала про меня?

– Да нет. Но почему она на тебя так смотрела?

– Понятия не имею, – дернула она плечом.



Мы с матерью потащились через всю площадь к горстке теток, жавшихся под куцым навесом, рассудив, что они тоже ждут автобус. Так и оказалось.

– Отсюда идет автобус до Зарядья? – уточнила я.

– Да.

– А давно ждете?

– Да уж минут двадцать, наверное, – ответила самая старая, в платке и с тросточкой.

– Да, где-то так, – подтвердила другая. Тоже глубоко запенсионного возраста, с фиолетовой сединой. – Скоро должен подойти.

– Ой, да он вообще не соблюдает расписание, паршивец. Ходит, как в голову взбредет, – махнула рукой женщина лет сорока с копной ярко-рыжих мелких кудряшек. – Вечно из-за него опаздываю.

Еще одна бабка, не очень старая, но толстая, с обветренным лицом и в бесформенном коричневом плаще, ничего не говорила, но пялилась на нас так, будто подозревала в чем-то нехорошем.

Меня обсмотрела с головы до ног, затем, прищурившись, уставилась на мать. Будто тоже ее узнала. Хотя мать встала к ним спиной и не поворачивалась.

Мне казалось, она вот-вот скажет что-нибудь недоброе. Но толстуха наклонилась к рыжей. Несколько секунд они перешептывались и явно о нас. Потому что рыжая тоже стала поглядывать в нашу сторону.

– А вы к кому-то приехали? – спросила рыжая.

Мать не отозвалась и даже не пошелохнулась.

– У нас тут родственники, – ответила я за нее.

– В Зарядье?

– Да.

– А кто у вас там? – не унимались любопытные бабки.

Толстуха, между тем, неотрывно следила за нами. Прямо-таки буравила.

Мне очень хотелось спросить ее, с чего она так уставилась. Но тут бабка сама подала голос:

– Уж не к Нинке ли?

Я посмотрела на мать, но она стояла как соляной столб и делала вид, что ничего не слышит.

– А в чем дело?

Но бабка на меня больше не смотрела. Она вперилась своим острым взглядом в спину матери.

– Анька, ты, что ли? Анька Переверзева?

Мать не отзывалась, но я видела, что она аж окаменела вся. Рыжая не поленилась, выскочила из-под навеса и обошла мать. Встала перед ней и тут же скривила в ухмылке алый накрашенный рот.

– Точно! Анька! Марь Иванна, у вас не глаз, а рентген. А ты чего молчишь-то, а, одноклассница?





10


Эта рыжая тётка – её одноклассница? Нет, я понимаю, что мать хорошо выглядит и на свои тридцать шесть никак не тянет. Она и среди родителей в моем классе была всех моложе. Но все равно с трудом верилось, что эта тётка – ее ровесница.

Что ж, мать могла потешить свое самолюбие.

Но она не отвечала. Стояла как столб и хранила напряженное молчание. Однако тётка не унималась.

– Каким это ветром тебя к нам занесло? Ты ж, говорят, теперь москвичкой стала. Чего у нас тут забыла? – она легонько пнула носком сапога чемодан матери.

Я от такой наглости аж опешила, а мать продолжала стоять истуканом.

– Что, Анька, нечего сказать? – придвинувшись почти вплотную, тетка заглядывала ей в лицо. Мать, хоть и была на голову ее выше, но вся как будто сжалась под натиском рыжей. – А когда-то была такая говорливая. Столько всего наболтала… Что ж ты сейчас язык в ж*** засунула?

– Неля, успокойся, – попросила старушка с фиолетовыми волосами, но рыжая и не подумала умолкнуть. Наоборот, только распалялась.

– Вы только посмотрите! Явилась не запылилась спустя… – она запнулась, видимо, высчитывая в уме. – Спустя восемнадцать лет. Что, думаешь, тут все забыли про тебя? Как бы не так! Помнят-помнят. И тебя, и то, как ты здесь пофестивалила.

– Это что, правда, Анька Переверзева? – щурясь, прошамкала самая старая.

Еще одна тетка поцокола языком.

– И впрямь она. Хватило же совести вернуться…

– Зря ты сюда, Анька, приехала, ой, зря, – прошипела рыжая. – Как бы плакать не пришлось.

– Неля, ну прекрати, – одернула ее фиолетовая бабуля. – Ну что ты начинаешь? Незачем ворошить прошлое.

– Ирина Федоровна, вы извините, конечно, но я еще и не начинала. А вы… как вы можете за нее заступаться, зная, что она наделала? – вознегодовала рыжая.

– Вот уж правда! Вам-то легко не ворошить, не вашим же сыновьям эта попрыгунья жизнь покалечила, – влезла толстая бабка в коричневом плаще-балахоне. – Одного не пойму, это ж какой бесстыжей надо быть, чтобы после всего сюда припереться как ни в чем не бывало…

– Вот-вот! – подхватила рыжая. – Теть Маш, а у вас не глаз, а алмаз. Я-то ее и не признала сразу. А вы прямо как почуяли.

Толстуха хмыкнула.

– Еще бы! Я эту тварь вовек не забуду. Еще столько же лет пройдет – все равно узнаю.

Мать даже на «тварь» не отреагировала, а меня возмутило. Что бы там мать ни сделала в прошлом, какого черта они толпой на нее накинулись с оскорблениями и угрозами? А эта толстуха мне вообще сразу не понравилась.

– Доживите сначала, – огрызнулась я.

– А ты бы, сопля, старшим не хамила, – цыкнула на меня рыжая.

– Я еще и не начинала, – ответила я ее же словами.

Толстуха снова вперилась в меня своими жабьими глазами и, оттопырив нижнюю губу, выдала:

– А это никак Анькина дочь? Сразу видно, такая же выдерга без стыда и совести.

– Ой, да какая там совесть, теть Маш! – скривилась рыжая. – От осинки не родятся апельсинки.

Тут наконец подъехал автобус. Древний такой, маленький, округлый, весь в грязи до самых окон. Я сразу вспомнила наши электробусы. Прогресс эту дыру стороной обходит, что ли?

Единственная дверь разъехалась, и тетки рванули внутрь. Мы с матерью тоже подхватили наши чемоданы, но толстая бабка грубо нас оттолкнула. В конце концов, мы поднялись самыми последними. Сначала – я, и следом – мать.

На своих каблуках и в узкой юбке она, кряхтя и корячась, еле-еле втащила свой чемодан и, поставив его у края верхней ступени, выпрямилась, чтобы перевести дух.

И тут вдруг рыжая толкнула ее чемодан ногой. Тот с глухим стуком кувырком слетел по ступеням вниз, прямо в лужу.

– Совсем с ума сошла, Синцова! – взвизгнула мать. И спустилась вниз.

Я вернулась к двери. Помогла ей затащить чемодан и поволокла его в хвост салона.

– Это ты сошла с ума, Переверзева, если посмела сюда вернуться после того, что натворила! – выкрикнула рыжая. – Тебе здесь не жить, помяни мое слово. Сбежишь отсюда, как трусливая собака, поджав хвост. Так же, как сбежала восемнадцать лет назад. Так что лучше сразу чапай на поезд и обратно в свою Москву.

– Пусти! – крикнула мать.

Я обернулась. Рыжая встала в проходе, держась за поручни обеими руками, и не давала матери подняться в автобус. Я поспешила к ней.

– Слушайте, заканчивайте уже представление. Дайте пройти.

Рыжая не двигалась.

– Отойдите, я вам говорю, – повторила я громче.

Реакции – ноль.

– Неля, перестань! Угомонись уже! – снова подала голос фиолетовая старушка. Но ее заткнула толстуха в коричневом:

– Не лезьте уже, Ирина Федоровна. Все правильно Нелька говорит. Пусть убирается отсюда прочь вместе со своей дочкой-хабалкой.

Рыжую ее поддержка только подстегнула. Она не только не отошла и не убрала руки с поручней, но еще и с наглой ухмылкой подопнула мать ногой, когда та попыталась подняться напролом.

Ну, этого я уж точно не смогла вытерпеть и толкнула ее со всей силы в бок. Тетка не ожидала и отступила, едва не упав. Мать быстро прошмыгнула в автобус. Бабки тут же загалдели, какая я ужасная. Особенно толстуха. Рыжая и вовсе нас с матерью обложила матом.

Тогда водитель гаркнул:

– А ну заткнитесь! Сейчас всех ссажу! Что за базар вы мне тут устроили? Со своими бабскими разборками марш на улицу. А мне ехать надо.

Его слово возымело действие. Все сразу заглохли, но оборачивались и косились на нас всю дорогу.

К счастью, ближе к Зарядью мать стала узнавать местность. Хотя бы смогла сказать, на какой остановке нам выйти. Правда, вместе с нами вышла и толстуха. И до первого поворота тащилась за нами и бухтела вслед.

– Тепло же тебя встретили, - не удержалась я, когда толстая старуха отстала где-то позади.

– Ев, ну хоть ты меня не мучай, – со слезами в голосе простонала она.

– Мне просто интересно, что ты такого сделала, что они спустя столько лет так возбудились при виде тебя?

– Да ничего особенного. Я же тебя предупреждала, какие тут люди…

– И все-таки? Дыма без огня не бывает.

– Я ж говорю, ничего такого. Ну, встречалась я с одним парнем, с Юркой Морозовым, сыном тети Маши…

– Это толстая бабка в коричневом плаще?

– Да. А потом… на выпускном… другой мальчик признался мне в любви. Лешка Макаров. Ну и... мы немного поцеловались. Я не знаю, что на меня нашло. Выпила же… там же все пили… А потом…

– Этот Юрка вас застукал? – догадалась я.

– Нет, его там не было. Это же наш выпускной был. А Юрка старше. Он уже из армии вернулся. Но ему кто-то из наших донес. Наверное, Нелька Синцова и донесла. Дура ревнивая. Она за этим Лешкой бегала. Ну, то есть, они вроде как ходили даже, но он ее не любил. Бросить хотел. Вот она и обозлилась. Насочиняла всякого и моего Юрку против меня подбила…

Мне сразу вспомнились Славка и Соня. Так живо оба встали перед глазами, целующиеся там, в клубе.

– Угу. И целоваться с другим тоже она подбила? – зло спросила я.

– Ев, ну ты что? – остановилась мать посреди дороги. Посмотрела на меня, удивленно-обиженно хлопая глазами. – Ты вообще за кого? За меня или за нее?

– Ой, Анька, ты, что ли? – раздалось сверху.

Мы с матерью, вздрогнув, подняли головы. На балконе второго этажа курил какой-то дед.

Мать кисло улыбнулась.

– Здрасьте, дядь Ген.

– Ишь какая краля стала, – улыбнулся он беззубым ртом.

– Краля? – прыснув, переспросила я.

– Это, между прочим, значит, красотка. Пришли уже. Это вот Нинкин дом, – показала она на соседнюю двухэтажку, желтую с белой лепниной.

У подъезда она снова остановилась и меня задержала.

– Ев, в общем... Нинка тоже может про меня болтать всякую ерунду. Ты ее меньше слушай, ладно?





11


К моему удивлению, подъездная дверь не имела никаких замков и домофонов – заходи с улицы любой. Что уж говорить о консьержах.

Ой, да о чем я? Тут и развернуться негде. Мы с матерью еле доволокли свои чемоданы на второй этаж по узкой оплеванной лестнице. При этом я старалась по возможности не дышать, потому что воняло здесь почти как в поезде.

Мы остановились у двери с латунной цифрой 8. Сбоку, на облупленной зеленой стене, чернел остов сожженного звонка. Так что мать просто постучала. И в ту же секунду щелкнул замок, а дверь распахнулась, как будто нас поджидали.

Но нет, судя по тому, с каким шоком уставилась на нас, наверное, та самая тетя Нина, никто нас не ждал. И, кажется, не очень-то обрадовался нашему появлению.

Потом я догадалась – она просто сама как раз куда-то уходила, потому что была в верхней одежде, с сумкой на локте, из которой торчал зонт, и с ключами в руке. Эти ключи она, вздрогнув, выронила.

– Привет, Нина, – пролепетала мать заискивающе и, о чудо, наклонилась, подняла ключи и протянула ей.

– Аня? – изумленно спросила та.

На мать она, кстати, была совсем не похожа, и не скажешь вовсе, что они – сестры. Невысокая, щуплая, с пацанской стрижкой, она и сама напоминала пацана. Из косметики – только сиреневая помада на узких губах. Видать, у них вся женственность вместе с формами досталась матери.

– Ты откуда здесь?

– Нина, мы с поезда. Только что приехали. Из Москвы. А это моя дочь. Ева. Племянница твоя…

Она перевела обескураженный взгляд на меня.

– Здрасьте, – поздоровалась я.

Она, всё ещё в легком ступоре, в ответ что-то пробубнила под нос. Потом, спохватившись, отступила вглубь квартиры, приглашая нас войти.

Мы со своими чемоданами тут же заняли всю прихожую, маленькую и тесную.

Тетя Нина закрыла дверь, затем повернулась к матери.

– Я уж и забыла, что у меня сестра имеется. Столько лет ни слуху ни духу. Ты чего это вдруг приехала?

– Нин, беда у меня. Эдик завел себе другую. А я ему стала не нужна. И дочь наша стала не нужна. Он подал на развод, а нас просто выгнал, – мать горестно всхлипнула и, достав из сумочки платок, промокнула глаза. – Выставил из дома без гроша в кармане…

Нину мы явно застали врасплох. А то, возможно, она бы нас и за порог не впустила, потому что, скривившись, процедила:

– Вот как? А я-то думаю, с чего вдруг ты вспомнила про меня. А тебе, оказывается, просто некуда податься. Пока жилось хорошо, сестра была не нужна, а как припекло, сразу понадобилась? А с чего ты решила, что мне не плевать, что я…

– Нин, пожалуйста… – мать заплакала.

Ее сестра раздраженно вздохнула, посмотрела на часы.

– Так, мне нужно на работу. Договорим потом. А пока – ладно, побудьте тут. В дальнюю комнату не заходить.

– Это в мою? – спросила мать.

– В твою бывшую. Теперь это Ромкина комната. Ах, ты же не знаешь. Ромка – это мой младший.

Мать кивнула, типа, поняла.

– В нашу спальню тоже нечего соваться. Вон в зале посидите, можете на диване прилечь поспать, если устали с дороги. Можете телик включить. Я буду в шесть. Ромку предупрежу, но он вряд ли придет раньше меня. Все, я побежала. И это, Ань… давай только без фокусов, а то я тебя знаю.

– А Сергей? Вы еще вместе? – невинно спросила мать.

Ее сестра сразу ощетинилась.

– А это не твое дело, ясно?

Она ушла, а мы остались в чужой квартире. Немного подремали, я – сидя в кресле, мать – свернувшись калачиком на диване. Затем голод взял свое, все-таки два дня нормально не ела, даже дольше.

Я стащила пару печенек на кухне, но только раздразнила аппетит.

– Пойду прогуляюсь, – объявила матери. – Заодно найду какой-нибудь магазин. Может, что-нибудь куплю из еды.

Мать сразу оживилась.

– Раньше был большой продуктовый недалеко от автобусной остановки. Там еще рядом наша школа. Тебе надо немного вернуться и от школы повернуть…

– Я найду, эта дыра есть в два гисе, – пробормотала я, открыв приложение в телефоне.

Пока шнуровала кроссовки, мать выкатила мне целый список, чего бы ей сейчас хотелось. Ключей нам ее сестра не оставила, но дверь открывалась изнутри.

К счастью, дождя уже не было, и даже солнце слегка пробивалось сквозь серую хмарь. Следуя карте, я добрела до местной школы. И приуныла. Это, конечно, не наша чистенькая и красивая гимназия…

Зато прямо через дорогу обнаружила киоск, где продавали вкусную шаурму, если верить вывеске. Обычно я на такие сомнительные места даже не смотрю, чтоб не стошнило, но мы больше не в Москве, и карта у меня не безлимитная. Да и голод не тетка. Так что, поколебавшись, я направилась к киоску, надеясь, что здесь слышали про санпин и мы не сляжем с пищевым отравлением.

У киоска терлась компания парней примерно моего возраста. Трое из них ели эту самую шаурму прямо тут же, не отходя от кассы. Четвертый, высокий, плечистый, с накинутым на голову капюшоном черной толстовки просто стоял, подперев плечом угол киоска и сунув руки в карманы спортивных штанов.

– Макс, ты слишком добрый, – со смехом сказал ему один из парней. Тоже высокий, но не такой статный, а, скорее, долговязый. – Я б на твоем месте Бореньке вообще черепушку пробил. Ну или хотя бы макнул его башкой в толчок.

Черный капюшон на это хмыкнул и небрежно бросил:

– Пусть живет пока.

– Пройти можно? – попросила я.

Капюшон обернулся и не сдвинулся ни на сантиметр. Остальные расступились, но обсмотрели меня с ног до головы так, будто прежде видели девушек только на картинках.

– Мне две шаурмы, пожалуйста, – попросила я в окошко киоска.

– Двести рублей. Наличкой или переводом, – мужчина показал на бумажку за стеклом с номером телефона.

Я насторожилась еще больше. Такие цены вообще бывают за нормальную еду? Но все-таки перевела ему эти несчастные двести рублей.

– Две минуты, красавица, – широко улыбнулся он и принялся накладывать начинку.

Он хотя бы был в перчатках, уже легче.

– Кто такая? С какого района? – спросил меня один из парней. Вылитый гопник. Стриженный почти под ноль, в кожанке, спортивных штанах и кроссовках.

Таких примитивных подкатов я еще не встречала и просто его проигнорировала. Но гопник оказался настойчивым. Повторил громче, а когда я опять промолчала, вообще завелся:

– Э! Алё! Ты глухая, что ли?

Раздраженно выдохнув, я повернулась к нему:

– Что тебе надо от меня?

– С какого района, спрашиваю.

В углу рта у него белел майонез и болталась ниточка… не знаю, капусты, наверное. И когда он говорил, она колыхалась. Я сморщилась и отвернулась. Аж аппетит сразу отбило.

– А тебе не все равно? – не скрывая неприязни, процедила я.

– А че хамим?

Какие же они тут все ранимые, слова ни скажи.

– Боже мой, какая цаца, – буркнула я себе под нос.

– Тебя спросили по-человечески, и ты отвечай по-человечески, – наседал стриженный, обидевшись не на шутку.

– Может, еще сплясать перед тобой?

– Надо будет – спляшешь.

– Угу, жди.

– Что, сильно борзая? Ты у себя на районе так разговаривай, а здесь за свой язык ответишь.

Да что это за деревня дураков?

Долговязый и третий парень открыто похихикивали, наблюдая за этой сценой. А Капюшон демонстративно скучал с мрачной миной. Впрочем, вскоре к нему подбежала девчонка в серебристой блестящей куртке. Взяла его под локоть.

– Макс, я тебя в школе искала. Идем?

– Нет, мне бабка позвонила, просила ее встретить. Ты иди, позже созвонимся.

– Ну, ладно, – разочарованно протянула она и поплелась назад к подружкам, ожидавшим ее чуть поодаль.

Тем временем мне отдали мою шаурму, завернутую в фольгу.

– Э, – тормознул меня гопник, поймав за рукав куртки. – Мы с тобой еще не закончили.

– Руку убери! – потребовала я, пытаясь высвободиться.

Но он и не подумал меня отпускать. Шаурмой в него, что ли, кинуть?

– Ты зачем девушку обижаешь? Нехорошо, – подал из окошка голос хозяин киоска. Но этот придурок только крепче стиснул свои перепачканные соусом пальцы, наверняка оставляя следы на светло-серой ткани.

– Кретин! Это же Бербери! – взвилась я. – Она стоит дороже, чем обе твои почки.

– Миха, да пусть валит, – вмешался Черный Капюшон.

Гопник сразу же разжал пальцы, прикрикнув:

– Чеши отсюда, бербери! И больше сюда чтоб ни ногой!





12


Этот стриженный дегенерат надрывался и орал мне еще что-то вслед, пока Черный капюшон на него не цыкнул.

Да уж, местное общество как на подбор. Хотя в таком захолустье вполне можно озвереть. Я тут всего полдня и уже всех и вся ненавижу. А от мысли, что мне теперь придется учиться с вот этими четырьмя дубами и им подобными, хочется обратно в Москву, хоть пешком.

Продуктовый магазин, о котором говорила мать, я все-таки нашла. «Большой» – это, оказывается, его название, а не размер. Выбор там тоже не сказать, что глаза разбегаются. Но, в принципе, самое необходимое было. Я купила свежий батон, пачку сливочного масла, сыр, коробку шоколадных конфет Коркунов, связку бананов. Пока стояла и вспоминала, что там еще мать мне заказывала, меня кто-то толкнул со спины.

Я оглянулась. Это была толстая бабка в коричневом балахоне. Та самая, что стыдила нас с матерью на автобусной остановке на пару с рыжей теткой. Я даже имя ее зачем-то запомнила – баба Маша.

– Че встала? – гаркнула она, злобно на меня таращась. И толкнула она меня намеренно, это ясно. Потому что места вокруг меня было предостаточно, даже для ее габаритов.

Как же у меня чесался язык ответить ей жестко – кто бы знал. Но я сдержала порыв. Она старая, несчастная, сказала я себе. Так что пусть думает, что уделала меня, и идет дальше страшно гордая собой.

Однако у кассы мы вновь с ней столкнулись. Я подошла чуть раньше, сложила на ленту продукты и, отступив в сторону, остановилась у стойки с жевательными резинками.

Бабку я заметила, но вида не подала. Одышливо кряхтя и переваливаясь с боку на бок, она приковыляла к кассе. И проходя мимо, грубо меня оттеснила. Еще и сетку с грязной картошкой плюхнула прямо на мою коробку конфет.

– Вы вообще нормальная? – вспылила я, скинув ее сетку на пол.

Ну попроси она пропустить ее вперед – да пожалуйста. Мне без разницы, я никуда не спешу. Но все эти выходки – что это за детский сад? А, скорее, уже маразм.

Бабка от гнева чуть не захлебнулась.

– Ах ты дрянь!

– То есть вы меня толкнули дважды, а я – дрянь? Может, наоборот?

– Ах ты хабалка бесстыжая! Сопля соплей, а туда же! – заголосила она на весь магазин. Обратилась к кассирше: – Люда, ты видишь, что эта паршивка творит?

Перепуганная кассирша только хлопала глазами и бестолково кивала.

Какой-то мужик поднял ее сетку, пристроил аккуратно на ленту, но бабка не унималась.

– А чего удивляться? Это же Аньки Переверзевой девка. Нарисовалась сегодня с утра. Осчастливила. Ты-то, Люда, не помнишь ее, молодая еще. Это ж из-за нее всё…

– Не помню, но, кажется, что-то такое слышала, – пролепетала кассирша. – Это связано с вашим Юрой?

– И с Юркой моим, и с Катериной, и с Лешкой Макаровым… – причитала бабка. – Всем жизнь изгадила. До чего же мерзкая девка была.

– Да пробейте уже мне товар! – поторопила я застывшую кассиршу.

Мне хотелось как можно скорее отсюда испариться. Потому что все кругом пялились на меня, привлекаемые воплями толстухи. Разглядывали, разинув рты. А я чувствовала себя так, словно меня на площади привязали к позорному столбу и закидывают грязью.

Подозреваю, что мать наворотила дел куда больше, чем мне поведала, но я-то здесь при чем? Бред какой-то...

Я, конечно, всячески старалась делать вид, что мне плевать, в надежде, что она поклокочет и заткнется, но чертова бабка всё никак не замолкала.

– Эта выдерга только и умела, что задом крутить перед парнями… клейма на ней негде ставить было… И эта, видать, такая же дрянь. Яблочко от яблоньки, как говорится… Мало было бед от одной *****, – бабка смачно выматерилась.

– Послушайте вы, – не стерпела я. – Я вас не трогала, я вас вообще не знаю, а вы прицепились ко мне ни с того ни с сего и орете как сумасшедшая.

Кассирша наконец пробила мои покупки, а я, пунцовая до самых ушей, торопливо сгрудила всё в пакет и приложила карту к терминалу.

– Ты еще будешь на меня свой рот разевать! Сопля ты зеленая. Лучше убирайтесь отсюда вместе со своей ***** мамашкой подобру-поздорову.

Лицо у меня горело так, будто меня по щекам отхлестали.

– Да пошла ты сама к черту, – вскипела я. Схватила пакет и бросила ей со злостью: – Дура старая.

Развернулась к двери и едва не столкнулась с одним из тех гопников. С Черным капюшоном.

Он, видимо, только что вошел. Однако если у киоска он взирал на меня равнодушно, как на пустое место, и даже притормозил своего дружка, который ко мне цеплялся, то сейчас уставился так, будто готов растерзать меня на месте. Я аж чуть не поперхнулась воздухом от его взгляда.

Клянусь, с такой лютой ненавистью на меня еще никто никогда не смотрел.

Этому-то что я сделала? Но выяснять желания не возникло. Обогнув его, я пулей вылетела из магазина и припустила к дому тети Нины.





13


– По-моему, ты что-то не договариваешь, – сказала я, доедая шаурму, которая, к слову, оказалась вполне себе приличной.

– О чем ты? – мать подняла на меня недоуменные глаза.

– О том, что тут произошло… когда ты сбежала в Москву.

Она тотчас насторожилась.

– Ты кого-то встретила, пока ходила в магазин? Кто-то тебе что-то рассказал?

– Бабку ту встретила толстую.

– Что она сказала? – заерзала она.

– Материться можно?

– Ева! Это не смешно.

– А я и не смеюсь. Бабка обложила меня матом на весь ваш большой магазин.

– Ой, эта баба Маша всегда была дурная. Чуть что – орала как недорезанная. Не обращай на нее внимания.

– И все-таки? Она сказала, что ты сломала жизнь ее сыну и еще там кому-то.

– Ну, конечно! Я сломала! Юрка погиб, когда меня тут даже близко не было. А виновата я. И вообще, Ева, всё, хватит меня допрашивать. Не хочу я больше об этом говорить.

Мать упрямо поджала губы, показывая, что разговор окончен.

Я вымыла за нами кружки и вернулась в комнату.

Оставался час до возвращения тети Нины, и чем себя занять в чужом доме – я не представляла. Мать включила телевизор, нашла какой-то сериал, ну а я, помаявшись, уткнулась в телефон. Полистала ленту, пока не напоролась на видео с той самой вписки, ради которой мои подруги не пришли со мной попрощаться. Там же и Славка пару раз мелькнул в обнимку с Соней. Окончательно расстроившись, я отшвырнула телефон.

В начале седьмого вернулась после работы тетя Нина. И выглядела она еще злее, чем утром. Мать сразу выключила телевизор и притихла, сидя на диване, как маленькая прилежная девочка.

Мне тоже с ее приходом стало неуютно. Хотя я не думаю, что она выставит нас за дверь на ночь глядя. Впрочем, и поселить у себя вряд ли захочет. Она, конечно, была не так враждебна, как та безумная бабка и рыжая тетка, но и наш приезд ее явно не обрадовал.

– Ромка мой не приходил? – спросила она первым делом, ставя полные сумки на пол.

– Нет, не было его, – ответила мать и, подскочив с дивана, устремилась к ней с фальшиво-приторной улыбкой.

– Ну, что, Нин, как работа? – спросила заискивающе.

Та посмотрела на нее, как на ненормальную, и ничего не ответила.

– Опять шляется где-то, оболтус, – проворчала она недовольно.

Достала телефон, набрала, видимо, этого Ромку, но на звонок он не ответил.

– Вот же гад, – выругнулась она. – Еще и сбрасывает. Знает, что домой загоню. Ну а вы что? Чем занимались весь день? Что-нибудь ели?

– Да, вот попили чай. Будешь конфеты? – мать взяла коробку Коркунова и услужливо протянула ей.

Тетя Нина снова припечатала ее своим фирменным взглядом. Надо будет так же научиться смотреть.

– Так, я сейчас переоденусь, и будем готовить ужин.

Она скрылась, и мать возбужденно зашептала:

– Кажется, она не против, что мы у нее поживем?

Я пожала плечами.

– Ну а с чего бы она тогда про ужин говорила? И вообще…

Мать, не договорив, замолкла. Из спальни вышла тетя Нина в домашней футболке и растянутых синих трениках.

– Чего стоим? Вон нож, вон картошка, бери и чисти, – велела она матери. – Пока я курицу разделаю и замариную.

Мать бросила на меня умоляющий взгляд: Ева, выручай! И показала мне свой идеальный маникюр, который сделала на последние свои деньги перед отъездом из Москвы.

Легко сказать «выручай», когда я даже не знаю, как эту картошку в руке держать. Но с горем пополам я все-таки начистила с десяток картофелин в глубокую чашу.

Возилась почти час, извелась вся, и сама уляпалась, и вокруг все уделала. Еще и наслушалась от этой тети Нины, какие мы с матерью зажравшиеся барыни, и какой это стыд-позор в семнадцать лет не уметь делать такие простые вещи. А я виновата, что мне никогда не приходилось чистить картошку? Мать всегда заказывала готовое.

Ей, к слову, тоже досталось. Тетя Нина припрягла ее строгать капусту на салат. Но, в итоге, психанула и сделала всё сама.

– Как была безрукая неумеха, так и осталась. Как тебя еще столько лет муж терпел, – злилась она, пока мать обиженно всхлипывала.

Наконец заявился сын этой эксплуататорши, и она сразу переключилась на него.

– Где так долго шатался? Не слышу! Где был, спрашиваю? Почему на звонки не отвечал? Опять мне химичка на тебя жаловалась! Смотри, Ромка, не исправишь двойку, хрен ты у меня еще что получишь. И к отцу на каникулы не отпущу. Понял?

Худощавый невысокий пацан со светлым ежиком волос угрюмо ответил:

– Понял.

– Иди вон познакомься с родственниками. Тетка твоя и сестра двоюродная. Сегодня из Москвы приехали.

Мать, услышав «твоя тетка» сразу встрепенулась, метнула в сестру возмущенный взгляд, что-то негодующе шикнула, а к новоиспеченному племяннику обратилась ласково:

– Привет. Можно просто Анна или Аня.

Ромка, не глядя на нас, буркнул: «Здрасьте» и сбежал в свою комнату. Бедняга так застеснялся, что наотрез отказался от ужина, хотя тетя Нина его и звала, и приказывала, и угрожала. Но он ушел в глухую оборону, дурачок. Потому что из духовки пахло просто божественно запеченной курицей. Я чуть язык не проглотила в предвкушении.

Ужинали мы за маленьким столиком на убогой тесной кухне, но вкуснее ужина я не ела.

– А как же Ромочка? – участливо спросила мать, как будто ей и правда есть дело до племянника, которого она не знала и, если бы не развод, узнавать и не захотела бы. Просто она всеми силами пыталась подольститься к сестре, и это так бросалось в глаза, что мне было стыдно.

– Пусть сидит голодный. Не силой же его тащить, – зло процедила тетя Нина. – Кстати, ты спрашивала, как работа. Так вот ко мне сегодня приходила стричься тетя Вера Голощекина. Помнишь ее? Сообщила, что уже весь город говорит о твоем возвращении.

Мать потупилась.

– Людям делать нечего в этом болоте. Полжизни прошло, а они никак не успокоятся.

– Ну почему? Пока тебя не было, все были спокойны. Но то, что ты натворила… такое не забывается. Не жди.

– Ты тоже на меня все еще сердишься?

– Сержусь? – хмыкнула тетя Нина. – Это не очень-то подходящее слово. Это ты сбежала, обчистив мой кошелек, и жила себе в Москве припеваючи. А я осталась вариться в этом, как ты говоришь, болоте.

– Я очень не хотела брать, честно! Но, пойми, как бы я уехала без денег? – мать бросила на меня пристыженный взгляд и закусила губу. – На что бы жила в незнакомом городе…

– Да ты даже мамины золотые серьги, что она мне подарила на свадьбу, стащила втихаря!

– Прости! Я их продала, но вот тебе мои вместо тех, – мать порывисто сняла свои серьги. – Это бело золото с бриллиантами.

Протянула их, но тетя Нина будто ничего не заметила, продолжая дальше кипеть.

– Ты хоть представляешь, каково мне было? Всю ненависть к тебе на меня выместили! – она заводилась все сильнее. – Ты даже меня не предупредила ни о чем! Сбежала трусливо как крыса с корабля. Оставила мне твое дерьмо расхлебывать. А я тогда беременная была, на втором месяце. Ты помнишь? Да что ты там помнишь! Тебе всегда на всех было плевать, кроме себя. Ты даже ни разу не вспомнила про меня. Жила там себе как барыня. Москвичкой стала. А теперь вдруг заявилась как ни в чем не бывало.

Мать несколько секунд подержала серьги на раскрытой ладошке, затем сжала кулак. А потом убрала их в карман.

– Прости меня, Нина, – пролепетала она, низко опустив голову. – Я же совсем девчонка была. Я просто испугалась. А потом… потом тоже боялась, думала, ты на меня злишься.

– Естественно, я злилась! Сколько я гадостей из-за тебя наслушалась! Сколько угроз! Все считали, что я тебя скрываю. А я даже не в курсе была! Мать твоего Морозова приходила сюда скандалила. Требовала сказать, где ты прячешься. А его дружки нам и крыс дохлых подкидывали, и в подъезде писали всякое, и… ой, да чего только не делали. Мой Сергей потом по пьяни каким-то мужикам рассказал, что ты нас обокрала и сбежала тайком. И надо же – ему поверили. И от меня отстали. Но что я пережила из-за тебя!

Мать шмыгнула носом и пробормотала, не поднимая головы.

– Думаешь, я так уж счастлива была? Ты просто не знаешь Эдика. Он был такой абьюзер и тиран. Требовал, чтобы все было, как он скажет. Вот ты говоришь, что я про тебя забыла. А я не забывала! Просто Эдик не хотел знать никаких моих родственников.

– И звонить запрещал? – скептично хмыкнула тетя Нина.

А я уставилась на мать в легком шоке. Не слышала, чтобы отец о каких-то родственниках хоть раз заикался.

– Нин, он бил меня. Он нас с Евой из дома выставил без гроша. О чем ты говоришь?

Тетя Нина шумно и протяжно вздохнула. Помолчав, сказала:

– Ладно, живите пока здесь. В большой комнате. Но имей в виду, что на шее у меня сидеть не будешь. Я тебе не миллионерша. Так что ищи работу.





14


После ужина мать пошла принять ванну. Это надолго, а, значит, можно попытаться вывести тетю Нину на откровения. От матери все равно правды не добьешься. В лучшем случае – придумает очередную историю, как с ней плохо и несправедливо обошлись. У нее вечно все кругом виноваты, а она «ничего такого не делала».

Правда, как подступиться к тетке, я не знала. Она не выглядела любительницей поболтать, хотя за столом ее и прорвало. И вообще явно была не в духе.

Она дала матери чистое полотенце и вернулась на кухню. Стала убирать продукты в холодильник. Тогда я вызвалась ей помочь.

– Давайте я помою посуду?

– Валяй, – хмыкнула тетя Нина. – Надеюсь, посуду ты моешь лучше, чем чистишь картошку.

– Могу и не мыть.

– Ладно, не дуйся, – примирительно сказала она. – У меня просто нервы ни к черту. За Мишку переживаю. Это старший мой. Его вот только призвали. Отправили в воинскую часть где-то под Читой. Далеко так… Вот и сердце не на месте…

Она, тяжко вздохнув, подошла к окну, отодвинула занавеску. На подоконнике лежала пачка сигарет. Щелкнув зажигалкой, она закурила.

– Ты-то не куришь? – выпустив дым в открытую форточку, спросила тетя Нина.

– Нет.

– И правильно. Я бы Ромку вообще прибила, если б узнала. Хотя один раз и так он у меня получил. Учуяла как-то от него запах, но он сказал, что просто стоял с пацанами из школы. Пропах. Может, и врет, но не пойман – не вор. Я тоже всё хочу бросить.

Она стряхнула пепел в банку.

– Ты-то в школу когда пойдешь? Завтра или уже с понедельника?

– Завтра, наверное, – пожала я плечами, намыливая чашку.

– Ты фейри-то поэкономнее расходуй. Значит, завтра… Ну, я Ромке скажу, чтобы проводил вас. С ним тоже одни проблемы. Восьмой класс. Возраст самый тяжелый. Не учится ни черта…

Она, не договорив, вздохнула. А я, воспользовавшись паузой, спросила:

– Что тогда сделала мать? Почему она сбежала?

Тетя Нина не ожидала такого вопроса и удивленно на меня воззрилась. Затем поджала губы.

– Вот у нее и спроси.

– Спросила уже.

– И что ж она сказала, интересно?

– Ничего внятного.

– Еще бы, – хмыкнула она. Но отвечать на мой вопрос не торопилась.

– Поймите, я же не из праздного любопытства спрашиваю. Мне надо знать. Я имею право знать. Это ведь и меня напрямую касается.

– Может, и так. Но лучше пусть об этом тебе Анька рассказывает. Не хочу я лезть…

– Да не скажет она правды! А я как слепой котенок… получаю тычки и не понимаю, за что.

– О чем ты?

– Да не успели мы приехать, как нас уже и обругали, и чуть с автобуса не спустили. А днем я ходила в магазин, так ко мне какая-то бешеная старуха прицепилась. Орала, что я – такая же как мать. Обложила меня матом. А я даже не в курсе, что произошло…

Я домыла посуду, выключила воду и села на табурет.

Тетя Нина колебалась. Вроде и хотела рассказать, но и что-то ее сдерживало.

– Ведь все равно я всё узнаю, – попыталась я ее дожать. – Не вы, так чужие люди скажут. Я так поняла, история была громкая, раз до сих пор об этом помнят. Ну вот приду я завтра в школу, и начнут мне там высказывать, припоминать, а я вообще без понятия… Буду там как дура глазами хлопать.

– А что за старуха? Уж не Морозова ли?

– Ну да, вроде она. Толстая такая. Ее тетей Машей называли.

– Точно, она. Ладно, что уж теперь. Ты права, все равно донесут. Еще и от себя добавят. И лучше знать заранее.

Тетя Нина прислушалась – но в ванной еще шумела вода.

– Да, история была некрасивая. Но ты мать сильно строго не суди. Она тогда была… ну вот как ты сейчас. Тебе сколько? Семнадцать? Ну ей восемнадцать было. Росла, считай, как трава, без родителей. Я ведь ее сама ненамного старше, какой из меня воспитатель? Ну и работать надо было, чтобы и ее, и себя как-то прокормить… А потом Сергея встретила, у нас закрутилось… В общем, плохо я за Анькой следила. Никто ею не занимался, не учил ничему. А у нее самой – ветер в голове.

Она затушила окурок.

– Анька всегда парням нравилась. Бегали за ней… не знаю, с какого класса… А она то с одним, то с другим. Они там дрались из-за нее. А тут Юрка Морозов вернулся из армии. Сын той старухи, про которую ты говорила. Единственный, кстати, был сын. Он сразу Аньку приметил. И он ей вроде тоже понравился. Ну, он так-то видный был, симпатичный такой, высокий, плечистый. Девчонки вокруг него вились. Особенно одна всё по нему вздыхала. Соседка его. Катя. Вообще-то хорошая девчонка была. Скромная такая, приятная, без злобы, хотя жила так, что не позавидуешь. Работала… не знаю, наверное, лет с четырнадцати. У нее мать парализовало, отца не было. Вот ей и приходилось, бедной, тянуть все на себе. А с Морозовыми они жили на одной площадке. Теть Маша эту Катю всё хотела сосватать за своего Юрку. Она ей как дочь была. А он кроме нашей Аньки никого не видел. Они встречались… полгода где-то, чуть дольше. Он даже не ней жениться собирался, когда она школу закончит. Из-за этого он с матерью своей ругался так, что из дома уходил… Она сильно против Аньки была. И я ее полностью понимаю. Если бы мой Мишка или Ромка вот такую привел… ой, не дай бог… костьми бы легла…

Тетя Нина замолкла, задумавшись о своем.

– А дальше что?

Она будто очнулась:

– Что? А, ну а дальше… дальше всё и случилось. Как раз у них выпускной был. Торжество проходило в «Парусе». Это у нас ресторан, на берегу озера. Вокруг ресторана что-то вроде сада с беседками. Вот там Анька и уединилась с одним… с Лешкой Макаровым. Тут я ее не понимаю абсолютно. Такая любовь у нее была к этому Морозову… Хотя, может, все это только на словах. В общем, их застукали за этим делом.

– Как они целовались?

– Если бы только целовались… Ну, она, конечно, напилась, но… – тетя Нина досадливо поморщилась и покачала головой, типа, это все равно не оправдание. – Я вообще подозреваю, что она сделала это назло своей бывшей подруге и однокласснице. Нельке Синцовой. Они накануне из-за чего-то разругались в пух и прах. Вот из-за чего – не помню уже, но прекрасно помню, что Анька страшно на нее злилась. А Синцова как раз по этому Макарову сохла. Так что такая месть вполне в духе моей сестры.

– Да вы что! – вырвалось у меня.

Потому что мать рассказывала мне, что это с ней бывшие подруги поступали подло.

– Да. Что говорить, если она даже моему Сергею глазки строила, когда на меня разобиделась однажды. Просто мне назло. Но я ее быстро в чувство привела. А тут… вероятно, хотела ранить побольнее Нельку, потому что весь вечер с этим Макаровым флиртовала. Потом вот уединилась, ну а там уже… Да дура она безголовая, что тут еще скажешь.

Тетя Нина снова закурила.

– Юрка Морозов узнал об этом на следующий день. Да все в Зарядье об этом узнали. Сплетни у нас разлетаются моментально. Прибежал к Аньке выяснять отношения. А она уже поняла, что натворила, и давай выкручиваться. Рыдать, что ни в чем не виновата. Что просто напилась до полубессознательного состояния, и Макаров взял ее силой, тогда как она, якобы, умоляла ее не трогать. Даже показала ему синяки на теле. Эту же сказку она рассказала не только Юрке, но еще и подругам своим или одноклассницам. Мол, она просто на выпускном общалась с ним как с другом, а он это понял превратно, ну и распустил руки. Девчонки тоже дуры – сразу же эти сплетни разнесли, долго ли… Ну а у Юрки крышу сорвало. Он так страшно избил Макарова… не просто избил, а искалечил. Инвалидом оставил на всю жизнь. А вскоре выяснилось, что Анька его оговорила. Там кто-то на любительскую видеокамеру снимал, и они попали случайно… Ну а синяки – это она просто упала. Пьяная была.

– Какая жесть…

– Да, тогда такое тут началось… Мне как рассказали – я с работы отпросилась, бегом домой. А моей сестрицы уже и след простыл. И все деньги, что мы с Сергеем откладывали, выгребла. Ну и всё, больше я ее не видела. До сегодняшнего утра.





15


Я сидела в немом шоке, переваривая рассказ тети Нины. А ведь думала, что меня уже ничем не удивить. Думала, что видела ее всякой и знаю, как облупленную. Но такое… это было слишком даже для нее.

Мать и сама это прекрасно понимала. Иначе не плела бы мне про случайный невинный поцелуй и «больше ничего такого не было».

Да что уж – она бы и не сбежала отсюда так поспешно и втихаря.

Еще и ограбила родную сестру, которая о ней заботилась. Это просто контрольный в голову. Мне даже неловко стало – час назад я думала про нее: ну какая неприятная и злобная баба. А сейчас смотрела и поражалась ее великодушию. Я бы такую сестренку с лестницы спустила и плевать бы хотела на ее слезы и жалостливые истории. А эта Нина после всего нас накормила и приютила.

– Я ничего это не знала… – пробормотала я. – Даже представить себе такого не могла…

Теперь я хотя бы понимала, с чего вдруг так на нее ополчилась та толстая бабка. Правда, мне она от этого больше нравиться не стала.

– А мать сказала, – припомнила я, – что этот Юрка Морозов погиб. Причем спустя время после ее побега.

– Так и есть. Ой, там тоже такая драма была… – она сокрушенно покачала головой. – Юрку же не сразу посадили. Да и дело не сразу завели, хотя он сам пришел и во всем сознался.

– А почему так?

Тетя Нина неопределенно дернула плечом.

– Из-за отца, наверное. Он сам в полиции… тогда еще в милиции работал. Геройски погиб. В честь него у нас даже улицу одну переименовали. Юрка хотел по его стопам пойти, но увы… Видать, в память об отце хотели как-то замять или что, не знаю… Но родители Лешки Макарова стали жаловаться. Справедливости требовали. Аньку тоже искали, хотели, чтобы и она ответила за клевету, но…

Тетя Нина развела руками.

– А дело на Морозова все-таки завели. Однако до суда отпустили под подписку. Ну и он, видать, нашел утешение с соседкой. С Катей. Добилась она все-таки своего.

Я непроизвольно поморщилась. Никогда не понимала такой слепой любви. А как же гордость? Как же чувство собственного достоинства? Ведь это так унизительно – быть с тем, кто любит другую.

Тетя Нина хмыкнула, прочитав по лицу мои мысли.

– Малая ты еще. Не знаешь пока, как это – любить кого-то больше жизни.

Я промолчала. Может, и не знаю. Но и знать не хочу.

– Вот она его так и любила. До беспамятства. А, может, еще и баба Маша их свела. Она всегда мечтала, чтобы Юрка на этой Кате женился. Она сама в ней души не чаяла. Все уши прожужжала: «Катюша то, Катюша сё». Как бы то ни было, но Катюха быстренько забеременела. А Юрка на ней даже жениться успел. Перед самым судом. Умные люди подсказали, что беременная жена будет смягчающим обстоятельством. Хотя мне кажется, плевать Юрке было и на суд, и на обстоятельства. Он такой безучастный ко всему был, ходил как робот, с пустыми глазами, будто смысла жизни лишился. А женился – просто матери уступил. Баба Маша за эту свадьбу билась. Надеялась, что Катя его своей любовью отогреет, что со временем Юрка увидит, какая она хорошая и, если не полюбит, так привяжется к ней. К тому же ребенка ждали… Может, так и случилось бы, но увы…

– А как он погиб?

– В колонии. Несчастный случай. Ему дали-то немного. Два года колонии общего режима. Они там, вроде, лес валили. Не знаю, как там и что произошло, но его придавило. А ему уже совсем мало оставалось сидеть. Баба Маша с Катей его поджидали, дни считали. Максим уже родился. Сын их. И такая беда…

Она вздохнула.

– Ужас… – прошептала я.

Я не умею принимать близко к сердцу чужое горе, во всяком случае, горе незнакомых людей, но, как ни крути, ситуация жуткая.

– Не то слово, – кивнула тетя Нина. – А потом еще и Катя ушла вслед за Юркой.

– Как это – ушла? – не поняла я.

– Ну, вот так. Умерла. Не выдержала горя. Она вообще ранимая слишком была. Да и баба Маша едва рассудка не лишилась. Говорила, что только внук ее и держит на этом свете. А уж как она над ним тряслась! Он ведь сильно недоношенным родился. Месяца три Катюха не доходила. В инкубаторе лежал. А всё, потому что она прочитала письмо, которое Юрка из колонии отправил матери. Баба Маша его спрятала, а Катя случайно нашла. А он в нем спрашивал про нашу Аньку. А про Катю – ни слова. Вот у нее и случилась истерика. Перенервничала сильно, дуреха, ну и пожалуйста… Хорошо еще выходили мальчонку. Хотя пугали, что всякое может быть, шибко маленький и слабый был. А вон какой вырос здоровяк. Спортсмен. Баба Маша вечно им хвастается. Он, кстати, твой ровесник. Тоже в одиннадцатом классе учится. Может, одноклассниками будете.

Да уж, большая радость, подумала я, учиться вместе с внуком этой сумасшедшей бабки. Хотя чисто по-человечески ее, конечно, очень жаль.

Я хотела еще порасспрашивать тетю Нину о прошлом матери. Но тут она вышла из ванной в черном кружевном пеньюаре и чалме из полотенца.





16


От автора:

Дорогие и любимые читатели! Я немного выпала из жизни - ехала утром в такси, и мы попали в аварию. Самое тяжелое уже позади. Потихоньку прихожу в норму. Еще пока нахожусь в больнице, но уже с ноутбуком, поэтому по мере возможности буду обновлять книги)

А теперь главное - спасибо сердечное вам, дорогие девочки, за ваше сопереживание, за вашу поддержку, за ваши теплые слова и пожелания! Это бесценно. Я очень тронута и счастлива, что вы есть!❤️



Глава 16

Тетя Нина оглядела мать с головы до ног. Полупрозрачный пеньюар ей явно пришелся не по вкусу.

– Ты, Ань, в таком виде щеголяй у себя в Москве, а здесь, перед Ромкой моим, нечего своими прелестями сверкать.

Мать, поджав губы, взвела глаза к потолку с таким видом, будто тетка потребовала от нее вырядиться в монашескую рясу. Но спорить не стала – понимает же, что мы тут на птичьих правах.

– Как скажешь, Нин. Посмотрю, что у меня еще есть…

Я отвернулась, стиснув челюсти. Если честно, то мне даже смотреть сейчас на нее не хотелось после теткиного рассказа. Внутри все переворачивалось.

Понятно, что родителей не выбирают и, по большому счету, моя – не самая ужасная. Во всяком случае, она никогда на меня не кричала, не оскорбляла, пальцем не трогала, не совала нос в мои дела. Но и большой заботы я от нее не видела. За мной маленькой присматривала няня и иногда бабушка – мать отца, пока была жива.

Позже, став старше, я сама собой занималась. В гимназию мать приходила только покрасоваться. А спроси ее, как зовут моих преподов, по каким предметам я не дотягивала, а по каким участвовала в олимпиадах и даже занимала призовые места – даю руку на отсечение, она не ответит. Потому что это вне ее интересов. А то, что матери неинтересно, в голове у нее не задерживается, хоть сто раз повтори.

А интересна ей только она сама.

Самый показательный случай: в шестом классе у нас проходило какое-то очередное мероприятие, после которого наш куратор пару раз нас щелкнул на свой мобильник для истории. А когда наш родком стал выбирать, какой вариант взять для школьной газеты, мать выбрала тот, где меня вообще нет. То есть я как бы была, но в самый ответственный момент выронила свою грамоту и наклонилась ее поднять. Просто она сама на том снимке вышла удачнее. И в этом она вся.

Но я давно свыклась. И к маминым причудам стала относиться, как и отец – по большей части, снисходительно. Это как с ребенком – закрываешь на многое глаза и думаешь: ну что с него, неразумного, взять?

Но то, что я сейчас узнала, никак не укладывалось у меня в голове. Да вообще вызывало дикое отторжение.

Зато теперь все стало понятно. И то, как бурно ее встретили, и то, как она трусила и прятала лицо, и то, что заладила «никому не верь».

Конечно, я от нее никуда не денусь, но в данную минуту смотреть на нее и слушать приторный щебет было просто невмоготу. До тошноты прямо.

Ни слова не говоря, я вышла из кухни. Черт, и не уйти никуда.

Тогда я решила познакомиться со своим застенчивым двоюродным братцем. Как порядочная, постучала в его комнату, но ответа не дождалась, так что вошла без приглашения.

Он сидел за компьютером и с кем-то переписывался. Но тут же панически свернул чат и весь насупился.

– Привет, – поздоровалась я снова.

Он что-то буркнул нечленораздельное. Будем считать, что ответил.

Я не хотела смущать пацана еще больше, он и так выглядел затурканным. Но надо же налаживать мосты, в конце концов нам какое-то время придется вместе сосуществовать.

– Что делаешь?

– Ничего, – он напряженно замер, глядя перед собой в одну точку в мониторе, явно в ожидании, что непрошенная сестра сейчас оставит его в покое.

Я разглядела на макушке под белесым ежиком волос приличную шишку. Приложился головой? Или приложили? Нравы здесь я уже поняла какие. Один мечтал какому-то Бореньке проломить череп или окунуть в унитаз. Второй запретил мне появляться в этом районе. Третий… третий мне ничего не сказал, но зато посмотрел так, будто готов убить самым варварским способом.

Может, и моего двоюродного брата такие же герои района поколачивают.

Приглядевшись, я заметила у него гематому и за ухом.

– Дрался, что ли?

– Нет.

– Ясно. Главное правило бойцовского клуба: никто не должен знать про бойцовский клуб.

– Что? – поднял он на меня полные непонимания глаза.

– Ну, камон. Бойцовский клуб. Чак Паланик. Не в курсе, что ли? Кино еще такое есть. Все же знают!

Он снова впал в ступор.

Однако сложно с ним придется.

– Кстати, зря ты есть не пошел. Мать твоя готовит офигенно. Или это твой протест против нашего вторжения на вашу территорию? – я это сказала с улыбкой, чтобы понял, что шучу. Но он не понял.

– Чего?

– Голодовку, говорю, объявил?

– Нет… просто не хочу.

– А ты вообще знал о нашем существовании до сегодняшнего дня? – наседала я.

Он помялся. Наконец выдал:

– Маленько.

– Маленько? – усмехнулась я. – Это как?

– Ну… я слышал, что у матери есть сестра. Только никто не знал, что с ней. А как-то раз к матери на работу пришла тетка одна… клиентка ее… ну и рассказала ей про вас. Она в Москву ездила и встретила там случайно твою мать.

– Понятно теперь.

Ромка, вспомнив что-то, хмыкнул:

– Мать так злилась в тот день. Ну, типа, у вас все хорошо, вы там богачи, и даже ни разу не написали… Аж с отцом разругалась. Но они с ним и без того давно уже как кошка с собакой…

– А отец твой где?

Он потупился.

– Ушел, – произнес нехотя. – То есть мать его сама выгнала, когда узнала… И он уехал. В Перми живет теперь.

– Что, тетку себе другую нашел?

Ромка кивнул. Склонил голову низко и добавил:

– Она из нашей школы… была. Училка по инглишу. Они вместе уехали.

Видно было, что тема для него все еще болезненная, так что я сменила на другую.

– Слушай, а что у вас за школа?

Он пожал плечами.

– Школа как школа. Обычная…

Ну, конечно, с чем ему еще сравнивать.

Тут в комнату нагрянула тетя Нина. На лице – явное намерение устроить Ромке взбучку. Но увидев меня с ним рядом, она сразу присмирела.

– Общаетесь? Ну, общайтесь.



Спать мы легли как в армии – по первому приказу тетки. Мать стала что-то нашептывать мне в темноте, но я притворилась, что моментально отрубилась. Вообще-то я думала, что не усну – голова так и гудела от всех этих историй. Но, видимо, усталость взяла свое.





17


На следующее утро Ромка добросовестно выполнил наказ тети Нины – проводил меня до школы.

Пока мы шли, на нас все так и пялились. На школьном крыльце и вовсе чуть шеи себе не свернули. Обсмотрели с ног до головы, спрашивая друг у друга: кто такая со Славко? Что за девка?

Я делала вид, что мне вся эта деревенская ярмарка до одного места. Вышагивала с самым независимым и важным видом.

Ромку же такое внимание как глыбой придавило. Он аж ссутулился и за всю дорогу не проронил ни слова. Только уже в самой школе, в вестибюле, скомкано бросил:

– Тебе, наверное, к директору. Это на втором этаже. Как поднимешься по лестнице – увидишь. Там табличка на двери.

На этих словах он рванул от меня в сторону гардероба, а я поплелась сквозь галдящую орду на второй этаж.



Директрисы на месте не оказалось, и ее, по-видимому, секретарша, велела ждать. Причем не в приемной в каком-нибудь удобном кресле с журнальчиком, как было бы в нашей гимназии, а в коридоре, стоя под дверью.

Я пристроилась у подоконника, по-прежнему игнорируя любопытные взгляды.

Наконец продребезжал звонок, и коридор опустел. Стало тихо.

Я осмотрелась. Вышарканный линолеум, тюлевые занавесочки на окнах, чугунные батареи, стены, покрашенные обычной светло-зеленой краской.

Какая же дыра, господи…

Честное слово, нас как будто не просто на тысячу километров от Москвы унесло, а еще и на двадцать лет назад. Наверное, с тех пор, как мать училась в этой школе, здесь ничего и не изменилось.

Чуть в стороне висел стенд «Наша гордость». Без особого интереса, просто от нечего делать, я подошла посмотреть. И почему-то сразу же мой взгляд остановился на фотографии в самом центре. Светловолосый парень с голубыми глазами. Подпись под снимком гласила: Никита Головин, 11 «А».

Сама не знаю, что в нем цепляло, но он определенно выделялся среди остальных отличников. Аккуратная прическа, строгие правильные черты и ледяной надменный взгляд. Вот в нашей гимназии этот Никита Головин смотрелся бы вполне себе органично, а здесь… даже как-то несуразно.





Директриса появилась только с началом перемены. Тучная тётка в твидовом костюме с брошью в виде стрекозы на массивной груди прошествовала как ледокол в свой кабинет. Ну и я – следом.

Она обернулась, приподняла в удивлении нарисованную бровь. Потом сообразила.

– Ах да, новенькая. А родители где?

– Зачем родители? Мне уже семнадцать.

Директриса фыркнула:

– Все такие взрослые, куда деваться… пока до обязанностей дело не дойдет.

Я пропустила мимо ушей ее ремарку. Молча положила перед ней на стол пластиковую папку с документами из гимназии.

– Ева Габер, значит… – прочитала она мое имя в личном деле. – Что ж ты из Москвы и сюда? Все рвутся наоборот.

– Личные обстоятельства.

– Медкарта на месте, справки… О-о, оценки, смотрю, хорошие… – пробормотала она уже более миролюбиво. – Ладно, у Любы… у секретаря заполнишь заявление. Что делать дальше – она скажет…



***

Весь следующий урок я провозилась с секретаршей, медлительной и полусонной как ленивец из «Зверополиса».

Эта Люба страшно тупила над каждой бумажкой. Постоянно отвлекалась на телефон. Теряла на собственном столе то ручку, то скрепку, то еще что-нибудь. И даже принтер у нее распечатывал так же невыносимо долго один-единственный листок с бланком заявления. Я думала, пылью покроюсь, пока ее дождусь.

В приемную заглянул физрук – подтянутый мужик лет сорока в спортивном костюме и со свистком на груди, спросил что-то про окна в расписании. Она тотчас расплылась и, забыв про меня, стала с ним кокетничать, как девочка, даже голос у нее стал заметно тоньше. А когда она стала настойчиво предлагать ему вкусный чай с листом смородины, терпение мое треснуло.

– Давайте со мной закончим, а потом чай со смородиной.

Она вспыхнула, метнула в меня злой взгляд, потом обратилась к физруку:

– Дмитрий Григорьевич, вы это слышали? Какая наглость!

Однако сразу доделала все, что нужно, и отправила меня в учительскую. К Петраш Юлии Борисовне – классному руководителю одиннадцатого «А», куда меня определили.

Я вышла в коридор, затворила дверь и тут же услышала возмущенный бубнеж:

– Тоже мне, столичная штучка. Указывать она мне будет! Кстати, знаете, кто это? Дочь нашей Аньки Переверзевой. Помните такую? Хотя вы-то, может, и не помните, вы же не нашу школу заканчивали. А я с ней вместе училась. На год младше…

– Переверзева? Это же та, из-за которой Юрка Морозов…?

– Она самая. Ах да! Вы же с ним дружили… И вот, представляете, Дмитрий Григорьевич, нарисовалась… Кстати, она теперь Анна Ивановна Габер, – хихикнула секретарша. – Ох, если дочь пошла в мамашу, то хлебнем с ней…

Я не стала дальше подслушивать – и так расстроилась. Не думала я, что тут, в школе, как на базаре, сплетни собирают. Причем столетней давности.

«Однако спасибо, мама, – мысленно послала я матери привет. – Твоя слава бежит далеко вперед нас».

Самое тупое, что мне почему-то было не по себе, почти стыдно, за те ее выкрутасы, как будто это и мой позор…



***

Моя новая классная мне тоже не очень понравилась. Показалась дерганой, нервной и крикливой. Я таких не люблю.

В учительскую, пока я там с ней была, заскочил какой-то мелкий озорной пацан – как будто от кого-то прятался. Так она на него заорала благим матом:

– Кокорин, это тебе что, проходной двор?! Брысь отсюда! Бестолочь!

Я аж вздрогнула с непривычки. У нас в гимназии такого просто не могло случиться даже в теории. Преподы на нас вообще никогда голос не повышали и обращались исключительно по имени. И если кто-то выпрашивал, максимум – могли вежливо отправить к директору или сразу домой. Все претензии – только родителям. За такой ор ее бы у нас уволили с волчьим билетом.

А тут – ничего, в порядке вещей. Никто из учителей, что сидели там же, не повели и бровью.

На меня классная, конечно, не орала. Но разговаривала с таким видом, будто я для нее заведомо лишний геморрой. Так что в моей личной десятибалльной шкале ненависти Юлия Борисовна Петраш колебалась где-то между тройкой и четверкой.

– Третьим уроком у одиннадцатого «А» будет физика, – сообщила она. – Кстати, на будущее – расписание висит в вестибюле. Сейчас перемена закончится, и я тебя отведу. Познакомлю с одноклассниками.

Я сразу представила себе этот детский сад.

– Не надо. Я сама найду и познакомлюсь сама.

– Да? Ну хорошо, сама так сама, – с легкостью согласилась классная.

Я спустилась в вестибюль. Нашла расписание. А кабинет отыскать и вовсе было несложно. Здешняя школа – как коробка. Три этажа, прямые коридоры, кабинеты пронумерованы строго по порядку. Потеряться просто негде. Особенно после нашей гимназии с кучей корпусов и лабиринтом переходов.

В душе я, конечно, робела так, что где-то в животе противно подсасывало. Прямо через не могу шла к кабинету, хоть и нацепила при этом покерфейс.

Трусливой я себя никогда не считала, но… все-таки новый коллектив. Да еще и публика тут, прямо скажем, не светское общество.

Ничего, прорвемся, подбодрив себя, я толкнула дверь и переступила через порог класса...





18


Я мысленно расчехлила шашку, морально готовая к любым сюрпризам, вдохнула побольше воздуха, вошла в кабинет и удивлённо осмотрелась.

В кабинете было от силы человек десять. И, в основном, девчонки. Только два каких-то явно безобидных додика сидели за партой вместе и втыкали в телефоны. Один – тощий, в очках. Второй – наоборот, толстый.

Девчонки тоже никакой угрозы не представляли. Разбившись по парам, спокойно общались между собой. И не выглядели ни наглыми, ни агрессивными. Их разговоры слились в тихий неясный бубнеж.

– Всем привет, – сразу осмелев, громко поздоровалась я.

Они смолкли, в первый миг недоуменно уставившись на меня. Кто-то ответил, кто-то – так и продолжал молча таращиться: типа, кто такая и зачем пришла?

– Меня зовут Ева Габер, и я теперь буду учиться в вашем классе. Куда я могу сесть? Где свободно?

Они молчали. Не враждебно, а просто как-то растерянно, что ли. Наконец одна из девчонок разродилась:

– Вот эта парта свободная. И в третьем ряду последняя. И вон с Чумой никто не сидит.

Про Чуму она сказала со смешком, остальные тоже хмыкнули и переглянулись.

Я посмотрела в ту сторону, куда она указала. Там сидела девчонка – типичная жертва. Таких в лучшем случае не замечают, а в худшем… в худшем – возможен любой треш.

Щуплая, невзрачная, сутулая, с жидкой косой какого-то невнятного мышиного цвета. Не поднимая глаз, она сосредоточенно разглядывала собственные руки.

Ну нет, с Чумой я сидеть определенно не стану. Хотя бы даже за одно только ее прозвище. Ну и вообще – хватит с меня униженных и угнетенных. Никогда их не любила и даже презирала, а после предательницы Сони у меня теперь стойкая аллергия на таких вот несчастных забитых овечек.

Я села за свободную предпоследнюю парту в среднем ряду.

– А ты к нам откуда перевелась? – спросила все та же, самая разговорчивая.

Я ее вспомнила. Это она вчера была в блестящей серебристой куртке. Подходила к черному капюшону, звала его куда-то. Подружка его, видимо. Она и сегодня выглядела нелепо с перламутровыми голубыми тенями и наклеенными вокруг глаз стразами. И в блузке с пайетками. Прямо новогодняя елка.

– Я из Москвы, – отрезала я, может, не слишком приветливо, но вспомнила вчерашнюю сцену у киоска, и настроение стало злым.

– Ого! Из Моксвы?

Они снова переглянулись, хотели еще что-то спросить, но тут в кабинет вошли четверо: три парня и девушка. И все в классе как будто сразу стали меньше, тише, незаметнее. Словно при них и рта открыть лишний раз не решались.

Ясно, местная элита пожаловала.

Одного из парней я узнала сразу же. Голубоглазого блондинчика с доски почета. Я даже имя его запомнила – Никита Головин.

Что ж, в реале он выглядел еще более холеным и высокомерным, чем на фото. Этакий пуп земли. Остальных в классе едва замечал. Да и со своей компанией держался не на равных, а как главный. Одному из парней бросил свысока:

– Завтра принесешь.

Тот угодливо ответил:

– Да, конечно.

На секунду мы встретились взглядом с этим Никитой, и у меня как будто холодок под кожей пробежал. Сама понимаю, что звучит как бред, но мне реально стало не по себе. Буквально на секунду. Потом он отвел глаза и занял первую парту у окна, прямо перед учительским столом.

Его дружки тоже выглядели мажористо – я сразу заценила и дорогие брендовые шмотки, и то, как небрежно и по-хозяйски они себя вели. Но все же эти двое были как-то попроще.

Один даже вполне симпатичный. С короткими вьющимися волосами и ямочками на щеках. Он тоже бросил на меня взгляд, но не холодный и оценивающий, а полный интереса, который он хотел бы скрыть, да не получилось. Сел он рядом с Головиным.

Третий парень, невысокий крепкий метис, устроился сразу за ними. А вот их подругу, которая подсела к нему, я уже разглядеть не успела.

Потому что в кабинет с шумом и смехом ввалилась еще одна компания. И это были те самые гопники, с которыми я вчера столкнулась у киоска с шаурмой: стриженный дегенерат, что цеплялся ко мне, долговязый и еще один без особых примет, которых веселила наша стычка. Ну и «черный капюшон».

Правда, сегодня он был уже одет иначе – в джинсах и черной футболке с принтом. На темных слегка растрепанных волосах блестела влага – на улице, видать, были. Там как раз дождь моросил. Курили, наверное. Или опять за шаурмой бегали.

Я тотчас внутренне напряглась. Это ж надо было мне так катастрофически повезти – оказаться в одном классе с этой гопотой.

– … я ему говорю, – продолжал свой какой-то неоконченный рассказ стриженный, обращаясь по большей части к капюшону. – Ты, сука, у меня сейчас сам это жрать будешь…

Гопники захохотали.

Никита Головин и его друзья-мажорчики переглянулись молча, но красноречиво. С таким лицом примерно какая-нибудь чопорная дама обходит по дуге пьяного и буйного бродягу. Типа противно, мерзко, фу, но связываться – себе дороже.

Ну а эти четверо на мажоров, вроде как, вообще внимания не обратили, но даже в воздухе чувствовалось, что между ними противостояние или вообще вражда. Наверняка на почве классового неравенства.

Зато подружка капюшона оживилась.

– Максим! Садись со мной, а? Физичка же обещала тест. Я сама не сделаю…

– Вон, Кроша тогда лучше позови, – он кивнул на тощего додика в очках и прошел мимо ее парты.

– Ну, Макс… – капризно протянула она.

– Варь, ты же знаешь, я всегда сижу один.

– Ну пожалуйста, только сейчас!

Он ей собирался что-то ответить, но тут увидел меня. Равнодушный взгляд темных глаз тотчас наполнился жгучей ненавистью.

Да что ему надо от меня? Вот его я даже не трогала.

Но, слава богу, ничего говорить он мне не стал. Выразил свой негатив мимикой и прошествовал вдоль прохода к последней парте.

Однако тут подал голос стриженный придурок:

– Оба-на! Пацаны, гляньте, кто тут у нас! Это же вчерашняя Бербери!

Все сразу же опять на меня уставились. Ну, хорошо, не все. Головин лишь холодно мазнул равнодушным взглядом и отвернулся, как и его друзья. Зато подруга Варя аж рот раскрыла. Да и другие девчонки тоже.

– Так ты что, Бербери, в нашу школу перевелась? Новенькая, значит? – непонятно чему радуясь, спросил он. Потом вообще подвалил к моей парте и уселся поверх столешницы, нависнув надо мной. – Слышь, а тебе кто позволил занять это место? Э! Ты разрешения спросила тут сидеть?

Вот и начался цирк, которого я так опасалась. Подперев щеку кулаком, я с деланно-скучающим видом смотрела на его кривляние и намеренно не отвечала ничего. Пусть поговорит сам с собой. Повыступает и отвалит.

– Ты че оглохла?

– Мутный, всё, завязывай, – раздалось за моей спиной. – Достал тарахтеть.

– Макс, да она… – начал было тот, но его заглушил звонок на урок.

И почти сразу в кабинет впорхнула молоденькая физичка.

– Мутовин! – прикрикнула она. – Звонок для кого был? Быстро на место!

А спустя минуту я услышала с задней парты гудение телефона, а затем этот Макс обратился к физичке:

– Ирин Иванна, можно выйти?

– Нет, – отрезала она. – Урок только начался. На перемене надо было все свои дела делать.

Но он все равно поднялся и пошел к дверям.

– Морозов, вернись на место! Я тебя не отпускала! – возмутилась физичка. – Морозов! Я кому говорю!

Он, не реагируя на ее крик, вышел из класса. И тут меня пронзило догадкой. Морозов? Уж не сын ли он того самого Юрки Морозова?





19


Тест я написала без особого труда, и половины урока не прошло. От нечего делать выполнила и второй вариант. Не то чтобы я сильно хорошо разбиралась в физике, просто задания были легкими. Всё шаблонно и строго по учебнику.

В гимназии нас, конечно, грузили по полной программе, но и давали уйму материала из всевозможных источников, и прорабатывали каждую тему от и до. Помню, наш физик – доцент, кстати – заявлял, что в школьном учебнике лишь минимум поверхностных знаний, чтобы только совсем дураком не выглядеть.

Я молча поднялась, положила листок с готовым тестом на учительский стол и направилась к двери.

– А… ты куда? – недоуменно спросила физичка.

Я обернулась, не понимая вопроса. У нас было заведено так: если ты сделал работу до конца урока, то можешь быть свободен.

– А что мне еще делать? Просто так сидеть?

– Ну… перепроверь себя. Или второй вариант реши, – предложила она как-то неуверенно.

– Я уже решила оба.

Она перевернула листок с тестом, быстро пробежалась глазами, затем снова подняла на меня растерянный взгляд, не зная, что сказать.

Я не стала ждать, пока она сообразит, и вышла из кабинета.

Спустилась вниз, посмотрела по расписанию, какие будут еще уроки, и чуть не нарвалась на какую-то сердитую тетку. Но, к счастью, заслышала ее ругань раньше, чем она меня увидела.

– Федоров, почему не на уроке? – доносился ее вопль из коридора. – Почему болтаешься по школе? Что у вас сейчас? А ну марш в класс! Сегодня же позвоню твоим родителям.

Судя по ее шагам, она вот-вот должна была вывернуть из-за угла. И наверняка так же прицепилась бы и ко мне. Так что я, недолго думая, выскочила на улицу. Точнее – в тамбур. И затаилась в ожидании. Сейчас эта тётка, кем бы она ни была, пройдет мимо, и я вернусь.

И в ту же секунду распахнулась уличная дверь, и вошел Морозов. Меня он тут увидеть явно не ожидал, судя по ошарашенному выражению лица. Он даже приостановился.

– Привет, – вылетело у меня как-то само, не знаю почему.

Он ничего не ответил.

А мне вдруг захотелось объяснить, почему я тут прячусь. Ведь и правда странное зрелище.

– Там завуч, ну или кто она… гоняет всех, кто ей попадется, так что не советую пока заходить…

Первое удивление у него уже прошло, и теперь Морозов опять смотрел на меня как на врага народа.

– Еще бы ты мне что-то там советовала, – он произнес это как плюнул – с таким презрением, будто гаже меня в жизни людей не встречал.

Наверняка он слышал, как я его бабку послала. Но вообще-то она первая на меня набросилась. И то я долго терпела. Может, он этого и не застал, конечно. Может, появился позже и услышал только мои слова и думает теперь, что я, сволочь такая, без причины хамлю всем подряд налево и направо.

Оправдываться я не собиралась. Оправдываются только виноватые. Но я решила этот момент прояснить – не потому, что мне настолько важно, что он обо мне думает. Просто не люблю всякие недосказанности, недоразумения, кривотолки.

– Послушай, – начала было я. – Если у тебя ко мне какие-то претензии, ты выскажи прямо. А то…

Он в этот момент потянулся к дверной ручке. И я бездумно его задела, просто желая остановить. Совсем слегка коснулась кончиками пальцев его локтя, но он одернул руку так, словно я каленым железом его припалила.

Потом резко шагнул ко мне с таким выражением, что я, внутренне вздрогнув, непроизвольно отступила назад.

– Претензии? – с кривой ухмылкой бросил он. – К тебе? Да ты кто такая, чтобы что-то тебе высказывать? Много чести будет.

Затем ухмылка сошла, и его лицо закаменело, выражая ненависть, такую сильную, что я ее ощутила буквально физически.

– Никогда больше ко мне не подходи, – процедил он с угрозой. – Даже не приближайся. Никогда со мной не заговаривай. И не попадайся мне на пути. Для своего же блага. Иначе сильно пожалеешь.

– Ты вообще нормальный? – выдохнула я, справившись с шоком.

– Я тебя предупредил, – отрезал он и, распахнув дверь, зашел в школу.

Спустя несколько секунд я тоже вернулась в вестибюль.

В первый миг расстроилась немного – мог бы и выслушать вообще-то. Но потом махнула рукой. Да и плевать. Делать мне нечего, как переживать из-за чьих-то тараканов.





Визуализация


Дорогие читатели, добавлю еще и сюда визуализацию героев

Ева Габер





Максим Морозов





Никита Головин





Мать Евы





20


Оставшиеся уроки прошли без приключений. Ну, если не считать, что стриженный, которого все в классе называли Мутным, видимо, по фамилии Мутовин, пару раз ко мне цеплялся на переменах.

Задвигал какую-то ересь, что я не так себя веду, что должна спрашивать дозволения, что можно, чего нельзя, раз уж осмелилась припереться в их школу. Заявил, что мне могут устроить прописку, а пока не прописали, я тут никто, со мной даже здороваться никто не станет, ибо зашквар. Ну и всё в таком духе.

Я придерживалась выбранной тактики. Ничего не отвечала, смотрела на него, как на надоедливого дурачка, со скучающим видом, и чуть ли не зевала демонстративно. Он от этого еще сильнее бесился, психовал, сыпал угрозами.

Остальные в классе наблюдали это представление с жадным интересом. Ну, кроме мажоров. Впрочем, на переменах их в кабинете и не бывало.

Сорока – так я окрестила подружку Морозова – больше не стремилась со мной поговорить. Ходила мимо меня с таким видом, будто я лично ее оскорбила. И притормозила одну из девчонок, когда та попыталась что-то у меня спросить. Шикнула на нее тихо:

– Ты чё? Не подходи к ней.

Видать, очень серьезно отнеслась к словам этого придурка и боялась теперь «зашквариться». Мне же легче – не придется изображать дружелюбие.

Ну а Морозова в классе не было. После нашей стычки в тамбуре он и не появлялся. Сорока кому-то сказала, что его бабке поплохело, и он ушел домой.



А на последнем уроке, на биологии, случился полный треш, после чего я мысленно схватилась за голову и с ужасом подумала: куда я попала? В какой дурдом?

Биологию вела классная, Юлия Борисовна Петраш. Она все же решила меня представить.

– Как вы уже заметили, с вами теперь будет учиться Ева Габер. Она переехала к нам из Москвы. Прошу любить и жаловать.

По кабинету прокатились смешки.

Мутный ляпнул вслух:

– Обязательно, Юлия Борисовна! Будем любить и жаловать. Чур сегодня я буду новенькую любить. Костян, – обратился он к долговязому, – можешь присоединиться. Будем любить по очереди.

Смешки превратились в откровенный глумливый хохот.

Не смеялись опять же только мажоры. Головин бросил на Мутного взгляд, полный презрения, и что-то шепнул своему кудрявому приятелю. Тот оглянулся на меня, но увидел, что я на них смотрю, и сразу отвернулся.

Классная пыталась прекратить этот балаган, но не слишком успешно.

– А ну-ка тихо! Мутовин! Калугин! Рты закрыли! – надрывалась она. – Или сейчас выйдете к доске и вместо меня будете вести урок.

Такое для меня тоже шок. У нас в гимназии даже самые отпетые так безобразно себя не вели, даже в двенадцать-тринадцать лет. А уж в семнадцать…

– А мы не против, – тем временем разошелся Мутный. – Да, Костян? Щас как научим-научим…

И эти два клоуна действительно вышли к доске.

– Что ж, рассказывайте новую тему. Биотические взаимоотношения организмов, – скрестив на груди руки, предложила Юлия Борисовна. Не понимаю правда, зачем, когда было сразу ясно, что они придуриваются.

– О, взаимоотношения организмов – это прям мое, – осклабился Мутный и понес откровенную пошлятину.

В конце концов классная с криками вытолкала обоих из кабинета.



***

Домой я пришла около двух, и мать тут же начала жаловаться, что тетка ее загоняла. У нее сегодня выходной, и она припрягла мать в помощницы. Заставила мыть полы и еще что-то делать по дому. И теперь у нее страшно болело все тело, а спина не разгибалась.

Я ее жалобы пропустила мимо ушей, потому что все еще на нее злилась. Хотя нет, это не злость, это совсем другое чувство. Неприятие и отторжение, вот что. А еще, как ни странно, жалость.

Чуть позже, уже вечером, тетя Нина велела матери сходить в магазин – купить молоко, хлеб, масло и что-то еще по списку. Она снова залепетала, что у нее все болит после уборки. А у самой в глазах явственно проступил страх. Почти паника.

Она боится выходить из дома, поняла я, боится снова встретить старых знакомых.

Я вызвалась сбегать за продуктами вместо нее, но наедине все же сказала матери:

– Все равно ведь придется. Не будешь же ты сидеть дома безвылазно.

– Не буду, но пока лучше посижу, – вздохнула она с несчастным видом. – Скоро все привыкнут к тому, что я приехала, и успокоятся.

Когда я уже выходила, тетя Нина попросила меня:

– Ева, если встретишь Ромку, скажи, чтобы домой шел. Этот паршивец опять на звонки не отвечает.



Где находится их «Большой» магазин, я уже знала, и прямиком направилась туда. Взяла все, что нужно, а когда шла обратно – неподалеку, на детской площадке одного из дворов, увидела компанию.

Там были и Мутный, и долговязый, и Морозов, и еще человек пять. Я бы с удовольствием прошмыгнула мимо, пока они меня не заметили, но с ними крутился Ромка.

Хотя нет, не крутился…

Я приостановилась, вглядываясь повнимательнее. Они его держали. Даже я бы сказала, трепали за шкирку как щенка.

Я уже вознамерилась пойти к ним выручать братца, но парень, что удерживал Ромку, отпустил его. Правда, унизительно пнул его под зад и достаточно громко крикнул:

– Чтобы завтра принес еще полторы, понял?

Ромка кивнул и засеменил от них прочь.





21


Как я и думала, этот дурачок Ромка уперся и ни в какую не желал ничего рассказывать.

Домой он пришел позже меня примерно на час. И сразу же прошмыгнул в свою комнату, спасаясь от криков матери. Вышел только к ужину.

Тетя Нина тут же учинила допрос с пристрастием: где был, что делал, какие оценки. Ромка бубнил что-то под нос в духе: все нормально. А после ужина попросил у нее полторы тысячи рублей. Якобы в школе собирают.

– Опять? – взвилась тетя Нина. – Я ведь уже сдавала два раза! А год только начался. Нет уж, с меня хватит. Я что, эти деньги печатаю? Завтра же поговорю с родительским комитетом. Они там совсем с ума посходили.

– Не надо! – выпалил Ромка испуганно. – Это не родительский комитет собирает.

– А кто? – грозно спросила тетка.

– Ну… мы сами… в классе… на день рождения… – залепетал он.

– На чей день рождения?

– Ну… на общий как бы… ну, тех, кто осенью родился… Чтобы потом праздновать…

Ромка врать совсем не умел. Юлил, краснел, заикался. Не знаю, как тетя Нина не поняла, что он сочинял на ходу и так бездарно.

– Праздновать?! С твоими оценками тебе только праздновать осталось. Ну уж нет! Плевать я хотела на ваши сборы.

– Мам, ну пожалуйста! Все сдали, только я… Я тебе потом все отдам! Отец обещал прислать…

Про отца он вообще зря упомянул. Тетка еще больше рассвирепела. Мы с матерью быстренько поели и ушли из кухни от греха подальше.

Перед сном я заглянула к Ромке. Он сидел, ссутулившись, за компьютером и опять с кем-то переписывался, но сразу же свернул окно мессенджера.

Денег, судя по его убитому горем лицу, он так и не выклянчил у матери.

– Для чего тебе полторашка? – спросила я.

– Да я ж сказал… собираем в классе… – промямлил он.

– Мне можешь не врать, – я села рядом с ним на стул, спинка которого была завешана горой одежды.

– Я не вру, – буркнул он.

– У тебя вымогают деньги? За что?

– Никто у меня не вымогает! – воскликнул он.

– Я видела тебя сегодня вечером. С гопотой из нашего класса, ну и еще какими-то парнями. И слышала, что они велели тебе принести еще полторы тысячи завтра.

Ромка залился краской и долго не отвечал.

– Это просто долг, – наконец произнес понуро.

– И когда это ты им успел задолжать?

Он молчал.

– Я видела, что они тебя пинали. И ссадины вон… это тоже они?

Он мотнул головой.

– Я сам нечаянно ударился.

– Дурачок, зачем ты их покрываешь? Тебя припугнули, типа, еще хуже будет, если пожалуешься? Уверяю тебя, эти стервятники всегда так говорят, потому что сами же и трусят, что про их делишки узнают…

– Никого я не покрываю, – упрямился Ромка.

Он кусал губы, нервничал и выглядел так, словно хотел меня о чем-то попросить, но не решался. Потом все-таки выдавил из себя:

– Ева… А ты не могла бы мне занять полторы тысячи? Я потом все отдам! – посмотрел он на меня с мольбой.

– Во-первых, одолжить, а не занять. А во-вторых, могла бы, но только если ты расскажешь, почему они с тебя требуют деньги.

Он опять принялся плести про мнимый долг. Мне надоело слушать этот лепет.

– Хватит, эту историю ты сейчас поведаешь тете Нине, когда я ей расскажу, что с тебя трясут деньги…

– Не надо! – Ромка испуганно округлил глаза. – Пожалуйста, только не говори ничего матери!

Я пожала плечами.

– В таком случае выкладывай правду.

Ромка еще с минуту мялся, потом сказал:

– Только ты никому не говори. Ладно? Меня же потом зачморят, что я стукач и все такое… Я и так…

– Что – и так? Рассказывай уже.

– Это неделю назад было. У директрисы из кабинета пропали деньги. Ей их с родителей насобрали по классам на турникет. А она забыла этот конверт у себя на столе в кабинете, в лотке, и свалила домой. А Ирка Чернова… она из девятого «Б»… полы у нас моет в школе. У нее мать – техничка. Ну и Ирка вместе с ней. Типа, подрабатывает. Поздно вечером, после уроков, когда в школе уже никого нет.

У Ромки аж голос зазвучал иначе и выражение лица изменилось.

– А утром директриса объявила, что у нее пропали те самые бабки. Ну и сразу на Ирку подумали. Директриса ей грозила комиссией какой-то… Ирка плакала, клялась, что она ничего не брала. А дура-директриса орала, что больше некому. Типа, в школу вечером никто не заходил. Она по камерам посмотрела. Но камеры у нас только в вестибюле. А я… – Ромка стал совсем пунцовым. – Я в тот вечер гулял вокруг школы. Просто так.

Я с трудом сдержала улыбку. Да уж конечно, просто так он гулял вокруг школы. Влюблен, наверное, в эту Ирку Чернову, вот и крутился поблизости.

Вслух я, естественно, ничего такого не сказала, он и так был в полном раздрае.

– Ну и, короче, я видел, как пацаны из 11 «А» и «Б» заходили поздно вечером в школу через черный ход. Там камер нет. И сказал об этом директрисе… Я бы ни за что не стал их сдавать! Просто эта дура Ирку довела уже до истерики.

– Ну и правильно ты сделал! – похвалила я Ромку.

– Нет, неправильно, – мотнул он головой. – Их всех директриса вызвала с уроков к себе и давай прессовать… Типа это они украли, и их видели… Ну то есть я видел… Они говорили, что не брали. Что были на секции перед этим, и Морозов выронил ключи от дома. Ну и типа возвращались за ключами. А центральный вход был заперт, они пошли через черный… А директриса орала, что они – воры и все сядут.

– Так это они все-таки украли?

Ромка опять мотнул головой.

– Это секретарша ее. В смысле, не украла, а спрятала. Когда домой уходила, заглянула к директрисе в кабинет, увидела деньги и убрала куда-то.

– А что ж она молчала?

– А ее с утра не было. Она отпросилась и пришла после обеда. Вот тогда и сказала, что деньги у нее.

– Но тут не ты виноват, а ваша заполошная директриса. Надо было сначала все выяснить, прежде чем обвинять. А еще лучше – не оставлять деньги где попало.

– Но это я сдал пацанов. И меня за это… – он закусил губу.

– Побили? – предположила я.

– Ну так… маленько... – дернул плечом Ромка. – Но я заслужил, че. Мой косяк.

– А деньги почему с тебя требуют?

– Типа компенсация. Они сказали пять штук им принести на следующий день. У меня было немного… и у матери взял. Отдал им только три. И вот сегодня штуку. Должен был еще одну, но они накинули пятихатку сверху за то, что так долго, ну и не всё принес. Поэтому мне срочно надо полторы тыщи где-то раздобыть. Сказали, если завтра не принесу, то долг еще больше вырастет. Ну и чморить меня будут. Да они и так уже…

– Ром, ты всё правильно сделал, – поднимаясь со стула, сказала я. Потрепала его слегка за плечо. – Заступился, не струсил. Респект.

– А ты не займешь, пожалуйста… в смысле, не одолжишь мне?

– Знаешь что, я сама завтра верну твой должок Морозову.

Ромка уставился на меня круглыми глазами.

– Но… – начал было он.

– Ром, пойми. Они войдут во вкус и будут доить тебя до бесконечности. Эту жалкую полторашку я им отдам, не переживай. А заодно дам понять, что лавочка закрыта.

– Может, не надо, пожалуйста? – простонал он. – Станет только хуже.

– Станет хуже, если ты и дальше будешь идти на поводу у этих подонков.

Ромка горестно вздохнул, но спорить не стал. Лишь очень тихо прошептал:

– Мне конец…





22


Утром за завтраком Ромка выглядел совершенно больным и несчастным.

Не только я, но и тетя Нина отметила его нездоровую бледность и легкий мандраж. Она пощупала лоб и даже предложила остаться дома, но он стоически отказался и поплелся на учебу как на казнь.

Только в подъезде еще раз попросил меня:

– Может, не надо?

– Тебе хочется платить им постоянно?

Он мотнул головой.

– Значит, надо положить этому конец.

Из дома мы вышли вместе, но почти сразу Ромка отстал и где-то потерялся. Конечно же, специально.



Не успела я зайти в школу, как сразу же увидела Морозова с его гопниковской компашкой. Они расположились у большого окна возле гардеробной.

В трех шагах от них перед зеркалом крутилась Сорока с подружками. Жеманно хихикала, болтала, поправляла то юбку, то прическу, но на самом деле глаз не сводила с Морозова. А он на нее не обращал никакого внимания.

Мерзкий Мутный сидел, задрав ноги и поставив грязные кроссовки прямо на подоконник. Фу, свин.

Заметив меня, он сразу оживился. Физиономия его так и расплылась в пакостной ухмылке. Он показал на меня пальцем и что-то сказал остальным. Что – я не услышала, слишком шумно было кругом. Но вся компания тут же посмотрела на меня, в том числе и Морозов. Только они все – с любопытством, а он – с мрачным раздражением. Затем тоже что-то коротко бросил Мутному, который уже снялся с подоконника и подался было в мою сторону, но после его слов нехотя вернулся и уселся обратно.

Я прошествовала мимо них к окошку, где толпился народ. Бабуля-гардеробщица явно не справлялась с наплывом учеников, которые всё прибывали и прибывали. Некоторые, те, что понаглее, расталкивали других локтями и лезли вперед без очереди.

Я поймала за шкирку одного такого шустрого пацаненка и всучила ему свою куртку.

– На вот, сдай и мою заодно.

Через полминуты он выбрался из толпы, весь расхристанный, и отдал мне номерок. Я поблагодарила пацаненка и хотела пойти в класс, но приостановилась.

Собственно, чего тянуть? Вся компашка подонков-вымогателей в сборе, вон сидят. Так что лучше покончить с этим делом сразу. Отдам им полторы тысячи и скажу, чтобы больше не смели лезть к Ромке.

Правда с собой у меня имелось только две тысячных купюры. Чудо, что и они оказались в сумке – наличкой я почти не пользуюсь. И разменять было негде. Ну да ладно, не обеднею.

Я достала деньги и решительно направилась к ним. Они как раз что-то оживленно обсуждали, и когда я подошла – все разом замолкли, глядя на меня с недоумением. Некоторых из них я видела впервые – вероятно, они из 11 «Б». Но интуиция мне подсказывала, что заправляет у них Морозов. Хотя при чем тут интуиция? Это просто было видно по тому, как он держался сам и как его дружки к нему обращались. Да и Мутного он осаживал.

Так что и Ромкин «должок» я отдам ему, хоть он и настоятельно просил к нему не приближаться. Ничего, потерпит.

Морозов тоже повернулся ко мне. Тотчас одарил жгучим взглядом. Даже не так – он как будто решил испепелить меня на месте. Я бы, может, и дрогнула, если бы меня их вымогательство не выбесило до глубины души. А сейчас я не только запросто выдержала его взгляд, но и сама на него смотрела примерно так же.

– Значит так, – отчеканила я, подойдя практически вплотную и глядя ему прямо в глаза. Морозов меня намного выше, но он сидел, и наши лица были на одном уровне. – Я в курсе, что вы высосали из пальца какой-то надуманный долг и теперь трясете деньги с моего брата. Полторы вы у него просили? Вот вам две…

Я швырнула обе купюры ему на колени, стараясь сделать это с максимальным презрением.

– И предупреждаю: если еще раз к нему полезете, то об этом узнают все. От директрисы до ментов. Чем это чревато, надеюсь, понимаете сами, не маленькие.

Я отступила на шаг и все-таки добавила, не удержалась:

– А сдачу оставьте себе, нищеброды-попрошайки.

А вот теперь я слегка дрогнула в душе, увидев, какой взрыв эмоций в один миг промелькнул в лице Морозова. От недоумения до страшной ярости. Его буквально исказило. В глаза вообще лучше было не смотреть. Казалось, вот-вот его прорвет, и он устроит мне армагеддон.

Но ждать этого я не стала. Развернулась и пошла прочь. К тому же через пару минут должен был начаться урок.

– А кто ее брат? – услышала я за спиной чей-то удивленный голос...





23


Денежки мои Морозов брать не захотел. Решил изобразить из себя гордого.

Эти гопники зашли в класс уже после звонка. Химичка – полная, неповоротливая и меланхоличная дама – вяло сделала им замечание, которое они пропустили мимо ушей и стали рассаживаться по местам.

Мутный, пока шел, мозолил об меня глаза, криво улыбаясь. Примерно с таким посылом: ну всё, допрыгалась, вешайся. А Морозов, проходя мимо моей парты, и вовсе посмотрел как убил, но ничего не сказал. Зато швырнул мне обе купюры.

Детский сад…

Однако больше никаких стычек с ними в течение дня не было. Во всяком случае – до последнего урока. Правда, на переменах они отсутствовали, но на уроках не трогали, будто меня и нет.

Я, конечно, не расслаблялась, прекрасно понимая, что теперь от них тем более можно ждать любой подлости. Особенно – от Мутовина. И то, что он и другие ко мне пока не лезли, ничего не значило. Может, просто выжидали удобный момент.

Впрочем, один неприятный эпизод все-таки случился. На английском, который был у нас последним уроком.

В этой школе, оказывается, изучали всего один иностранный язык. Полкласса – французский, вторая половина – английский.

Когда меня классная спросила, в какую группу пойду, я выбрала инглиш. А лучше бы пошла к французам, тем более знаю оба языка примерно одинаково.

На урок я немного опоздала. Да нет, если честно, нормально так опоздала, но не по своей вине. Меня задержала директриса. Выловила в коридоре и четверть часа выспрашивала про мать, про отца. И, главное – не пошлешь же ее…

Так что, когда я наконец добралась до кабинета английского, урок уже шел полным ходом. Молоденькая бойкая англичанка строго отчитывала Мутовина и Морозова, которые сидели вместе на последней парте. Сначала она выдала тираду на английском, потом перешла на русский, чтобы они тоже ее поняли.

– Вдвоем вы сидеть не будете! Как ни посмотрю, вы всё время болтаете! Вместо того, чтобы меня слушать. Или рассаживайтесь, или покиньте класс!

Мутовин начал было возникать:

– Елена Викторовна, вы же сами сказали разделиться на пары и готовить диалог…

– Так это вы диалог готовили? – с усмешкой спросила она.

– Ну да…

Но Морозов на него цыкнул. Тот замолк, поднялся, сгреб сумку и переместился за пустую последнюю парту соседнего ряда.

Тут англичанка обратила на меня внимание.

– Oh, I see we’ve got a new face, (О, я смотрю, у нас в классе новое лицо) – приподняв брови, произнесла она с довольно приличным произношением. – Or did you walk into the wrong room? (Или ты ошиблась дверью?)

– If only… No, I’m the new student. Sorry I’m late. (Если бы… Нет, я – новенькая. Извините за опоздание)

– Well then, how about introducing yourself? (Что ж, может, тогда представишься?)

– I’m Eva Gaber. (Ева Габер)

– Ok, welcome. Please take a seat next to Morozov. Or Mutovin, whichever you prefer. And jump right in. Your task is to put together a dialogue on the topic of future plans. Discuss where you’re going to apply, what exams you’ll take, what you want to become… (Ну, добро пожаловать. Прошу, сядь рядом с Морозовым. Или с Мутовиным, на твой выбор. И включайся в работу. Ваше задание – составить диалог по теме «Планы на будущее». Обсудите, куда собираетесьь поступать, какие будете сдавать экзамены, кем хотите стать…).

Выбор, конечно, англичанка предоставила мне шикарный. Моя бы воля – я бы к этим двоим за километр не приблизилась. Но это детские капризы, а мы люди взрослые.

Я направилась к парте Морозова, стараясь не замечать его сразу же потемневший взгляд, в котором читалась угроза. Пусть себе смотрит, я уже почти привыкла.

Однако, когда подошла, Морозов резко и грубо бросил:

– Свали отсюда.

Весь класс, точнее – английская группа из десяти человек с интересом наблюдали за этой сценой. И хамский выпад Морозова встретили одобрительными смешками. А Сорока аж расплылась от удовольствия.

Англичанка в тот момент что-то писала на доске и развернулась к классу.

– Что за шум? – нахмурилась она. – Ева, а ты что стоишь? Никак выбрать не можешь, с кем работать в паре?

Я уж уговаривать Морозова не стала. Делать нечего – повернулась к Мутовину, намереваясь сесть рядом с ним. Он развалился за партой через проход от Морозова, наблюдая за мной с гадкой ухмылкой, которая, похоже, не сходила с его физиономии.

Я отодвинула стул, уже почти села… как этот дегенерат вдруг быстро наклонился вбок и смачно плюнул прямо на стул. И затем взглядом предложил: ну давай садись.

Сорока с подружками прыснули так, что англичанка снова развернулась.

– Одиннадцатый «А», что происходит? Чем занимаетесь? Скоро звонок. Имейте в виду, без диалога домой не отпущу никого.

Все затихли, лишь продолжали переглядываться как заговорщики. Я скривилась. Это даже не детский сад. Это коррекционная школа восьмого вида.

– Ева, а ты что же… – обратилась она ко мне. – Садись, к Максиму или к Семену. Поторопитесь…

– Ну какой с ними может быть диалог? Это абсолютно не мой уровень. Давайте лучше с вами? – предложила я англичанке и с улыбкой отличницы добавила на чистейшем английском: – I’d love to let you in on what I’ve got planned for the future. (Я охотно посвящу вас в свои плану на будущее)

Англичанка на долю секунды растерялась, но затем подхватила:

– Ok, go ahead. I’m all ears. (Что ж, давай. Я вся внимание)



***

Мы заболтались с англичанкой так, что она не заметила, как закончился урок. Оказывается, она тоже бывала в Англии, пока училась в универе. Теперь понятно, откуда такое произношение. Непонятно только, как она с такими вводными осела в этой дыре. Но об этом я спрошу позже. Может быть.

Я уходила самой последней. В гардеробной почти никого уже не было. Я взяла куртку, оделась перед зеркалом и вышла из школы. И тут же меня кто-то поймал за локоть.

Я развернулась.

Мутный. С ним еще один из нашего класса. Долговязый. Кажется, Костя Калугин его зовут. И трое – из параллельного. Один из них как раз тот, что вчера пинал Ромку.

– Ну что, Бербери, пойдем познакомимся поближе…





24


– Чего застыла? – ухмыльнулся Мутный. – Уже не такая борзая?

Я посмотрела на него как на кучу мусора. Молча выдернула руку. Хотела уйти, но эти придурки окружили меня. Калугин выдвинулся вперед и преградил путь. Парни из 11 «Б» тоже подтянулись к нему и сомкнули кольцо.

Внутри противно задрожало от страха. Я попыталась заглушить это мерзкое чувство, убеждая себя, что ничего особенного они мне не сделают. Мы же на крыльце школы! В любой момент может кто-нибудь выйти…

Кроме того, Ромка говорил, что у центрального входа есть камеры. Они не могут этого не знать. Не будут же они себя так подставлять.

Хотя о чем это я? Столько идиотов сами снимают в процессе свои дикие выходки на телефоны, а потом гордо выкладывают в сеть и попадаются. И все равно это мало кого останавливает – судя по новостям, каждый раз находятся новые идиоты. А эти, я обвела взглядом парней, уж точно особым интеллектом и благоразумием не отличаются.

Что ж, если сами не понимают – донесу словами, что молчать не стану.

– Что вам от меня надо? – спросила я вполне спокойно. Даже равнодушно, несмотря на внутреннюю дрожь.

– Всего лишь познакомиться поближе, – ответил за всех Калугин.

– Ага, – хохотнул Мутный. – И чем ближе, тем лучше.

– Да как-то не хочется.

– А че так? – спросил парень из 11 «Б» с такой же наглой физиономией, как у Мутного. Еще и нажевывал жвачку с противным причмокиванием. – В падлу с нищебродами общаться?

– Именно!

– А вот это ты зря, – прищурился парень. – Здесь таких не любят.

– Ничего, обойдусь как-нибудь без вашей любви.

– Я ж говорю, борзота у нее зашкаливает, – вставил свое слово Мутный. – Но ничего, это лечится.

Они переглянулись и мерзко засмеялись.

Я и охнуть не успела, как эти отморозки подхватили меня под обе руки и потянули за собой. Спустили со ступеней, повернули вправо и куда-то повели.

– Э! Стоп! Вы совсем офигели? Отпустите меня сейчас же! Уроды! Вам же хуже будет! – возмущалась я, но они отпускали лишь плоские пошлые шуточки.

Как я ни упиралась, они все равно без большого труда дотащили меня до каких-то сараев или складских построек за школой.

А там уже собралась целая сходка. Половина нашего класса, часть – из одиннадцатого «Б». Не было только Морозова и Головина с его компанией.

Они сбились кучками, что-то весело обсуждали, грызли семечки, сплевывая шелуху себе под ноги. В воздухе воняло гарью – от одного из мусорных контейнеров, что стояли поблизости, тянуло дымком.

Наше появление эта безумная орда встретила радостными возгласами как на каком-нибудь телешоу зрители встречают приглашенную звезду.

– О! – среди них прокатился довольный гул.

– А вот и наша москвичка, – с едкой усмешкой произнесла Сорока.

– Ведите ее сюда. На лобное место, – сказал кто-то из толпы.

– Ага, как в Доме-2, – хихикнула подружка Сороки.

Меня вытолкнули прямо в середину небольшого пятачка. Все расступились, встали полукругом так, что я оказалась перед ними как на сцене.

– Ну что, народ, будем учить новенькую, как надо себе вести в обществе? – спросил Мутный.

– А то! – поддакнул долговязый. – Кто не в курсе, с чего сыр-бор, поясняю: она всех нас считает нищебродами. Ей с нами в падлу разговаривать. Мы тут все – не ее уровень. Ее собственные слова.

– Подтверждаю! – вылезла Сорока.

– А главное, чья бы корова мычала, – хмыкнул Мутный. – Бербери, говорят, твоя мать – хуже последней шлюхи… И ты еще нас называешь нищебродами и попрошайками?

Я вспыхнула. Уже и эти знают про мать. Хотя чему удивляться – Морозову напела его бабка, а он уж остальных просвятил.

– А я что-то не так сказала? Вы вымогали деньги у Ромки. Попрошайки вы и есть. И нищеброды.

– Не вымогали, а требовали долг. А за нищебородов щас ответишь.

Поднялся гул, но кто что говорил, разобрать в таком многоголосье было невозможно.

Я лихорадочно соображала, что делать. Вырваться и бежать? Но как тут вырваться – они стеной окружили. Да и догонят запросто, я же не спринтер. Кричать что есть мочи? Тупо, наверное, это будет выглядеть со стороны. Но если будут меня трогать – буду кричать и без разницы, как это выглядит.

Но пока я, сдерживая эмоции, сухо произнесла:

– Цирк свой заканчивайте. Для особо одаренных: удерживать человека силой – это уголовная статья. И молчать я не стану. Так что пойдете под нее все. И ты, – я кивнула на Мутного, а затем по очереди – на Калугина, на Сороку и ее подружек. – И ты, и ты. И даже ты.

Последнее я сказала какой-то тихоне в синей куртке, которая жалась за спинами других.

– Ой как страшно, – вихлялся Мутный.

– Давайте заставим ее извиниться! – предложили девчонки. – На коленях!

Совсем умом тронулись.

– Неее, лучше опустим ее по-другому, – осклабился Мутный. Наклонился к долговязому и что-то тихо ему сказал. Тот тоже расплылся в глумливой улыбке.

– А как? – воодушевились эти дуры.

– Поставим ее на место. Точнее, посадим.

– Или положим, – хмыкнул Калугин.

А потом оба указали на мусорные контейнеры.

– Посидит в помойке, так, может, и гонору поубавится.



Кажется, так истошно я не кричала никогда, пока долговязый и Мутный волокли меня под всеобщие радостные возгласы к мусорным бакам. Я вырывалась изо всех сил, но им помогали и другие.

– Ишь как верещит, – засмеялась Сорока.

А потом вдруг все резко стихли. Эти отморозки тоже остановились, не дойди до баков буквально трех шагов. Пронеслись шепотки: Головин…

А затем я услышала спокойный и холодный голос:

– Отпустите ее.





25


Калугин и Мутовин переглянулись. Несколько секунд постояли в нерешительности. А затем случилось удивительное – они и правда меня отпустили.

Я, тяжело дыша, оправила куртку и юбку. Обернулась назад, хотя и так догадалась, кто это. Головин. На бледном лице – ни единой эмоции, кроме, разве что, скуки.

Он был с друзьями – метисом и кудрявым. А девушка ждала их чуть поодаль. Но все равно пусть и втроем, но они не побоялись пойти наперекор толпе. Я такое уважаю.

– Тебе-то что за дело до нее? – все-таки спросил Мутный.

Но Головин не стал объясняться. Повернулся к остальным и произнес:

– Расходитесь. Директриса уже в курсе. Через пару минут будет здесь.

Чуть помешкав, народ стал разбредаться, пока не остались только Мутовин, Калугин, я и Головин со своей компанией.

– А вы чего ждете? – хмыкнул паренек-метис. – Или есть что предъявить?

Наконец-то мерзкая самодовольная ухмылка сползла с лица Мутного. Он явно злился, пыхтел, раздув ноздри, сжимал губы так, что они побелели, но выступить против Головина не осмеливался.

– Да пойдем? А то правда щас прискачет Боня… – позвал его Калугин.

Мутный напоследок зло фыркнул:

– Был бы тут Макс, я бы посмотрел… Хрена бы ты сюда подошел.

Головин на это лишь презрительно хмыкнул.

– А че нет, что ли?

Мутовин мерзко сплюнул и пошел вслед за Калугиным, но, уходя, намеренно задел меня локтем и с угрозой прошипел:

– А с тобой мы еще разберемся.

Они ушли. А я наконец сообразила, что нужно поблагодарить Головина и его друзей.

– Спасибо, что вмешались.

Головин, прищурив глаза, смерил меня оценивающим взглядом. Бред какой-то, но мне опять стало не по себе. Но затем он вполне нормально сказал:

– Не стоит.

– Мутовин имел в виду Морозова? – спросила я, просто чтобы что-то сказать.

Но Головин пропустил мой вопрос мимо ушей и неожиданно предложил:

– А пойдем с нами?

– Куда? – удивилась я.

– Да просто посидим в какой-нибудь кафешке, пообщаемся, познакомимся. Меня, кстати, Никита зовут.

– А меня – Борис, – представился кудрявый.

– А я – Руслан. А это – Вика.

Я перевела взгляд на их подругу, холеную шатенку. Она в знак приветствия махнула мне рукой, но ближе подходить не стала. Так и стояла в стороне.

– Ну так что? Идем? Или у тебя дела? – с усмешкой спросил Никита.

Сама не знаю почему, но первым порывом было отказаться. Это было какое-то безотчетное желание поскорее освободиться от его общества. Или скрыться от его холодного пронизывающего взгляда. Я уже чуть не выпалила: «Нет». Но вовремя осеклась.

Камон, что за паника, сама себя одернула я. Да, взгляд у него малость нервирует. Но он спас меня от ужасного унижения. Ничего плохого мне не сделал. И вообще, первый здесь проявил ко мне какое-то подобие дружелюбия. Было бы глупо и некрасиво с моей стороны воротить от него нос.

– Почему бы и нет? – улыбнулась я, загоняя подальше смутное неприятное чувство.



***

– Ты держись нас, и тогда никто тебя больше не тронет. Не посмеет, – сказал кудрявый Боря. – Даже косо не взглянет.

– Это факт, – поддержал Руслан.

– Плохо, что ты на английский пошла. Там самый сброд. Надо было на французский. С нами, – снова обратился ко мне Боря.

Он вообще с меня глаз не сводил. Впрочем, Головин тоже. Но смотрели они по-разному. Один – заинтересованно, второй – оценивающе.

Мы впятером сидели в пиццерии. Ели большую Пепперони и разговаривали. То есть говорил, в основном, Боря, иногда вставлял свои пять копеек Руслан, изредка – Вика. Никита же не проронил ни слова. Он молча наблюдал за мной и время от времени поглядывал по сторонам, словно кого-то еще высматривал.

Подумалось: может, ему кто-нибудь здесь нравится? Какая-нибудь официанточка? Я тоже осмотрела заведение, но не увидела ни одной девушки. Немногочисленных посетителей обслуживали только парни – официанты в ярко-оранжевых футболках и таких же бейсболках. За барной стойкой и на кассе тоже были молодые люди.

Иногда мы сталкивались взглядом с Головиным, и тогда возникало ощущение, что он пытается прочесть мои мысли и весьма успешно. Абсурд, конечно.

– Я бы ни за что из Москвы сюда не переехала, – изрекла Вика.

– Тебе что, здесь так плохо живется? – хмыкнул Никита.

– Скучно. Ты же знаешь, мне адски скучно.

– Да, что есть, то есть, – кивнул он.

– Здесь даже пойти особо некуда. Не считая «Биосферы». Представляешь, это единственный ночной клуб на весь город. Кстати, это вон, – Вика указала на Борю. – Евгения Олеговича клуб.

– Это мой отец, – скромно улыбнулся Боря.

– В общем, здесь абсолютно нечем заняться. Я бы с тоски с ума сошла, если бы эти не наши…

Она внезапно осеклась. Причем не просто замолкла, а как будто спохватилась, что чуть не сболтнула лишнего. И при этом взглянула на Никиту. Очень быстро и… испуганно? Или мне показалось? Потому что его лицо ничего особенного не выражало.

Из дальнейшего разговора я узнала, что отец Головина – мэр Верхнеюгорска. И ничуть этому не удивилась. Мать Вики тоже занимала какой-то важный пост.

Мы уже собирались уходить, как Головин снова обвел взглядом зал, а потом вдруг смахнул локтем стакан с недопитым соком. Причем нарочно, я точно видела. По полу со звоном разлетелись осколки.

– Уберите, – попросил он проходящего мимо официанта. – А за разбитый стакан включите в счет.

Паренек в оранжевом кивнул и умчался куда-то в подсобное помещение. А спустя минуту оттуда вышел уже другой парень, разнорабочий в темно-серой спецовке. С веником и совком.

Я сначала на него даже внимания не обратила – я на таких никогда не смотрю. А потом случайно взглянула и сама чуть стакан не выронила. Это был Морозов…





С праздником!


Дорогие читатели! Любимые девочки!

От всей души поздравляю вас с 8 марта!💐💝

В этот день хочется пожелать вам не только весеннего настроения, но и того внутреннего света, который делает мир вокруг добрее и прекраснее! Любви, гармонии и исполнения самых заветных желаний! Весны в душе, уюта в доме и безграничного счастья! Вы самые лучшие!

Пусть этот день пахнет мимозой и тюльпанами! Пусть он подарит вам радость, сияние улыбок, легкость и тепло!

Спасибо вам за то, что вы есть!

Любите и будьте любимыми!💖





26


Сосредоточенный и хмурый, Морозов подошел к нашему столику и лишь тогда взглянул сначала на Головина, у ног которого валялись осколки, затем – на остальных и в последнюю очередь – на меня.

Честное слово, я прямо физически ощутила, как он нас всех ненавидит и презирает. Причем меня – в особенности. В его глазах так и полыхнул смертоносный огонь.

Не знаю уж, что там у него с Головиным, но меня он совершенно точно записал в заклятые враги. Не очень приятно, но в целом плевать. Этот король нищих гопников мне тоже не нравится.

Но и Головин хорош. Не понимаю, к чему надо было устраивать это представление?

Хотя понимаю, конечно. Унизить захотел. Щелкнуть по носу. Мол, мы тут такие важные, а ты – обслуга. И хотя я сама, бывало, поступала не лучше, но стало как-то немного не по себе. Не ожидала я от Никиты такой мелочности.

– У тебя, Головин, руки из ж… растут? – грубо спросил Морозов. – Стакан удержать не можешь?

– Твое дело – молча убирать. Вот и убирай, – с высокомерной ухмылкой процедил Головин, а сам даже ноги не сдвинул.

Ух, как Морозов сверкнул своими черными глазищами! Прямо молнии полетели. Я даже подумала, что он сейчас его ударит. Но нет, стиснув челюсти, он стал заметать осколки в совок.

– А про что мы говорили? – спросила Вика.

– Про то, что надо Еве показать, где у нас тут что… – хмыкнул Руслан.

– А пойдем с нами в клуб в эту пятницу? – подхватил Боря, коснувшись моей руки.

– Можно и сходить, – согласилась я. В конце концов не сидеть же с матерью в четырех стенах.

Морозов уже смел почти всё, как вдруг Вика опрокинула картонный бокс с недоеденными куриными байтсами. Кусочки курицы рассыпались по полу.

– Упс… Какая досада, – издала она смешок. – Убери еще здесь.

Мне и выходка Никиты показалась тупой и мелкой, а это уж вообще какой-то бред. Просто рука-лицо. Будь на месте хама Морозова кто-нибудь нормальный, я бы наверняка не удержалась и высказалась по полной. Но тут лишь съязвила немного:

– А мы теперь по очереди будем разливать и рассыпать?

Боря как-то сконфуженно улыбнулся и посмотрел на Никиту, который сидел как сфинкс с непроницаемым лицом.

– Ну что ты встал? Убирай! – потребовала Вика.

Морозов резко выпрямился и швырнул совок вместе с веником ей под ноги. А сам развернулся и ушел обратно в подсобку.

– Вот хамло неотесанное, – фыркнула она. – Может, менеджеру пожалуемся? Пусть его уволят.

– Да ладно тебе, – снисходительно произнес Никита. – Я всего лишь показал ему его место, чтобы не зарывался. Портить ему карьеру уборщика цели не было.



До дома меня вызвался проводить Боря. Руслан и Вика многозначительно переглянулись. Головин же просто сдержанно попрощался с нами обоими.

– Так ты пойдешь с нами в клуб? – допытывался он по дороге. – У нас там своя лаунж-зона.

Я прыснула. Все, что я успела увидеть в Верхнеюгорске, мало сочеталось с самой фразой «у нас своя лаунж-зона».

– Ну раз так, то обязательно пойду, – пообещала я.

– О, супер! – воодушевился он.

Вообще-то Боря был довольно мил. Симпатичный, приятный, не дурак. Да, смотрел в рот Головину. Это минус. Но не все же с рождения альфа-самцы.

– У вас вражда с Морозовым? – спросила я, и его улыбка тотчас погасла.

– Ну да, они с Никитой терпеть друг друга не могут. Так всегда было.

– Классовая борьба или есть еще причины? – усмехнулась я.

– Причина есть, но… – он помялся. – Я потом как-нибудь расскажу… может быть…

Я давить не стала. К тому же мы почти пришли к дому тети Нины.

Боря остановился у подъезда, глядя на меня выжидающе.

– На чай тебя не позову, мы тут сами в гостях.

– Э-э… я и не думал… – смущенно залепетал он.

– Ну тогда пока! – улыбнулась я и юркнула в подъезд.





27


Тети Нины дома не было. Сегодня у нее смена в парикмахерской допоздна, она еще утром предупреждала. Так что мать, выспавшаяся и довольная, разгуливала по квартире неглиже и с маской на лице, напевая при этом какую-то песенку.

– Что? Кот из дома – мыши в пляс? – насмешливо спросила я, переодеваясь.

Мать надулась, но всего на пару минут. Потом я кое-как уговорила ее что-нибудь приготовить на ужин. И то большую часть сделала я сама, потому что у нее маникюр, порез на пальце и еще куча причин. Да и из рук у нее всё валится.

Тетя Нина пришла с работы после восьми. И с порога опять спросила про Ромку.

– Он еще не приходил после школы, – ответили мы в голос.

– Вот паршивец! До самой ночи по улице слоняется как беспризорник, – выругнулась тетя Нина. – И ведь телефон свой отключает, негодник, сколько ему ни говори, чтоб был на связи!



После ужина тетя Нина вновь взялась ему звонить, но тщетно. Абонент был недоступен. Теперь она уже не на шутку психовала:

– Да где он может быть так поздно?! Я ему строго-настрого велела быть дома до девяти. А уже почти одиннадцать! Придет – ей-богу, придушу своими руками!

Она металась по комнате и места себе не находила. Ее нервозность передалась и мне.

– Позвоните его друзьям, – посоветовала я. – Есть у вас их номера?

– Да, где-то был… сейчас… – Она стала искать в телефоне нужный контакт. – Ромка, правда, просил никогда этого не делать, но я его тоже много о чем прошу.

Наконец она нашла чей-то номер, но и тут ее постигла неудача. Ромкин друг не отвечал на звонок.

– Что делать? – кусала она губы. – Я же с ума так сойду. Сердце не на месте…

Мать как кукла хлопала глазами и лепетала: «Нина, все будет хорошо».

– А где его друг живет, вы знаете? – спросила я.

– Да. Возле дома быта.

– Давайте к нему сходим? Уже поздно, я с вами.

Тетя Нина шустро оделась, и мы вышли на улицу. Там она припустила вперед со всех ног, я едва за ней поспевала.

До дома Ромкиного приятеля мы домчались минут за десять. Для начала осмотрели двор и детскую площадку. По ее словам, Ромка здесь постоянно зависал.

Уже совсем стемнело, но всюду горели фонари.

Мы заприметили какую-то компанию возле горки. Тетя Нина рванула к ним с требовательным криком: «Ромка! Ты здесь?».

Но его там не оказалось. Нас только обсмеяли, придурки.

Я предложила скорее пойти к его другу. Если кто и знает, где Ромка, то наверняка он.

Мы поднялись на четвертый этаж. Тетя Нина втопила кнопку звонка до упора, а затем тут же начала тарабанить в дверь. Нам открыл щуплый испуганный пацан. Причем, когда он увидел Ромкину мать – испугался еще больше, как мне показалось.

– З-здрасьте, – заикаясь, поздоровался он.

– Ромка у тебя? – спросила она с наездом.

Он затряс головой.

– Ромка! – крикнула она вглубь квартиры.

– Его тут нет. Честное слово! – задрожал мальчик.

– А где он?! – наседала она. – Лучше скажи правду, не покрывай его.

– Я не знаю, где он. Я его после школы не видел.

– Он же у меня теперь вообще из дома не выйдет! Но куда он мог пойти?

– Не знаю.

– Вы же всегда вместе гуляете!

– Сегодня нет…

– Но где он может быть? – уже чуть не плача, вопрошала она.

– Не знаю, – повторял пацан. И при этом трясся как овечий хвост.

Тетя Нина имела, конечно, грозный вид, но что-то мне подсказывало, что он был до нас кем-то напуган. А еще – что он врет.

Она вышла в подъезд. Повернулась ко мне, а в глазах – ужас и паника.

­– Что делать-то? В полицию идти?

– Подождите здесь минуту, – попросила я ее. А сама вернулась в квартиру и приперла пацана к стенке. – Ты же врешь! Я вижу, мелкий, что врешь. Говори, где он!

Но пацан тряс головой и твердил как заведенный, что ничего не знает.

Несолоно хлебавши мы с тетей Ниной вышли на улицу и решили все-таки дойти до отделения полиции. Я держала ее под руку и чувствовала, как бедную колотит.

Мимо нас проехала какая-то машина. Обогнала, а потом сдала назад и, поравнявшись с нами, притормозила. Стекло медленно пустилось.

– Ева?

Ух ты! Это оказался Никита Головин. С пассажирского места, наклонившись вперед, выглянул Руслан и махнул рукой.

– Подвезти вас? – предложил Никита.

– Да! Нам надо в полицию.

Он взметнул брови в легком удивлении.

– Что-то случилось?

– Случилось. Мой брат пропал…





28


– У тебя есть брат? Маленький? Сколько ему? – спросил Руслан, выглядывая из-за Никиты.

– Двоюродный брат. Вы его знаете. Ромка Славко. Из восьмого класса.

– А-а, так это его… – Руслан осекся, посмотрев на тетю Нину.

– Что его? Ты что-то знаешь? – сразу завелась она.

Руслан пробубнил что-то нечленораздельное. Но тут вмешался Головин:

– В смысле – пропал?

– Не пришел домой из школы.

– Так, может, он гуляет?

– Не может! – истерично выкрикнула тетя Нина. – В такое время он всегда дома!

Я тронула ее за руку, мол, не надо кричать, и спокойно добавила:

– Мы были дома у его друга. Он напуган и что-то знает, но молчит.

Никита вышел из машины. Следом за ним и Руслан, как верный оруженосец.

– Говоришь, напуган, знает и молчит? – хмыкнул Головин. – Ну это не проблема. Если действительно знает – скажет. Да, Рус?

– А то! – поддакнул Руслан.

– А кто его друг?

Я обернулась и посмотрела на тетю Нину.

– Денис Костычев, – ответила она.

– Это мелкий такой? Тоже из восьмого? – уточнил Руслан.

– Да! Они в одном классе учатся. И дружат… да чуть ли не с детского сада. Всегда и всюду они с Ромкой вместе. А сегодня, Денис сказал, после школы даже не виделись.

– Он врет, – уверенно добавила я.

– Ну тогда давайте наведаемся к нему в гости, – произнес с усмешкой Никита.

Через пять минут мы снова были у дома Ромкиного пугливого дружка. Тетя Нина рванула к подъезду первая, но Никита ее придержал.

– Вы лучше посидите в машине. Мы сами к нему поднимемся. Без вас мы его быстрее разговорим.

Странное дело, Головин умудрялся держаться с ней вежливо и в то же время свысока. Впрочем, плевать. Главное – помог бы.

Она помялась, но вернулась к машине. А мы втроем зашли в подъезд.

Этот дурачок Ромкин друг открыл нам не сразу. Сначала затаился и делал вид, что никого нет дома. А сам наверняка припал к глазку.

Головин не барабанил в дверь как тетя Нина, позвонил коротко лишь раз, а затем тихо и насмешливо произнес:

– Не откроешь – завтра найдем тебя в школе. И разговор будет совсем другой. А не завтра, так послезавтра. Или ты собрался вообще из дома никогда не выходить? Ну, смотри. Сам виноват.

На этих словах Головин развернулся к лестнице, и почти сразу щелкнул замок, и дверь приоткрылась. В подъезд вышел пацан, бледный и трясущийся.

– Может, в гости пригласишь? – спросил Никита.

– У меня там мать… она щас в ванной… выйдет в любой момент… – залепетал Ромкин друг.

– Ну ладно, не будем волновать маму, – усмехнулся Никита. – Тут побеседуем.

– О чем? – испуганно уставился на него мальчишка. – Я ничего не сделал.

– Где Ромка? Быстро говори! – не выдержала я.

У трусливого щенка так и забегали глазенки.

– Я… я не знаю…

– Тогда все-таки придется потревожить маму. – Головин повернулся к Руслану.

Сделал ему, видимо, какой-то знак, потому что тот отпихнул пацана в сторону и, распахнув дверь, шагнул в прихожую. Обернулся и спросил невинно:

– Где, говоришь, мама? В ванной? Это даже прикольно.

Пацан дернулся за ним:

– Не надо! Пожалуйста!

Но Руслан вытолкнул его из квартиры.

– Брысь! Дальше будет кино для взрослых. Детям до восемнадцати смотреть такое запрещено.

Я уже хотела тормознуть его. Это явный перебор, даже если он так шутил. Но мальчишка рванул вперед, моля:

– Я все скажу! Не надо маму!

В этот момент мне его даже жаль немного стало.

Руслан вернулся с победоносной улыбочкой.

– Мы тебя слушаем, – невозмутимо произнес Головин.

– Мы с Ромкой сидели вечером сегодня во дворе, – дрожащим голосом залепетал пацан. – А потом к нам подошли эти… из вашего же класса…

– Морозовская гоп-компания? – спросил Никита.

Мальчик закивал.

– И что дальше?

– Сначала наехали. Очень жестко наехали. За долг ему предъявили. За то, что нажаловался сестре. Зачморили его прямо там, во дворе, а потом вообще потащили куда-то с собой.

– Куда?

– По-моему, они говорили про «Ласточку».

– Какую еще «Ласточку»? – вмешалась я.

– Там раньше был пионерский лагерь, – пояснил мне Руслан. – А сейчас – заброшка. Там они как раз и любят ошиваться.

– Давно это было? – снова спросила я пацана.

Он опять кивнул:

– Часа два назад. Или три.

– Идиот! – разозлилась я. Вся мимолетная жалость к нему испарилась. – Почему раньше молчал? Почему сразу не позвонил его матери? Еще и нам врал!

– Они угрожали… Сказали, что если я расскажу, то они меня…

– Понятно, – перебила его, не желая слушать этот жалкий лепет. – Своя шкура дороже, да?

Мальчишка опустил голову.

– Беги к маме, малыш, – с издевкой сказал Руслан и обратился к Головину. – А мы куда? В «Ласточку»?

– Да. Только заедем сначала в одно место.





29


Мы втроем вышли из подъезда. Тетя Нина тут же бросилась к нам.

– Ну что? Удалось что-нибудь выяснить?

– Да. Он сказал, где, вроде как, должен быть Ромка, – ответила я. Не стала я ей рассказывать пока, что его силой туда уволокли морозовские гопники, она и так была на грани истерики.

– Вот паршивец этот Денис! А говорил, что ничего не знает! И где он? – вцепилась она в рукав моей куртки. – Где Ромка?

– Мы как раз туда и едем.

На этом Никита обернулся и тоном, нетерпящим препирательств, произнес:

– Нет, поедем мы только с Русом.

– Как так? А мы? Нет-нет! – возмутилась тетя Нина. – Как это? Я тут не останусь! Я поеду за сыном!

Головин смерил ее ледяным взглядом. Спорить он с ней не стал, только пожал равнодушно плечами:

– Как угодно. Езжайте. А мы тогда домой.

– Ты знаешь, куда ехать? Давай скорее вызовем такси, – взволнованно частила тетя Нина.

Я, пожалуй, догадывалась, почему Головин не захотел брать ее с собой. Она еле держала себя в руках, а что нас ждало там, в этой «Ласточке», пока неизвестно.

А еще, возможно, им не хотелось показывать себя в деле посторонней женщине, потому что они явно способны жестить. Тетя Нина будет только помехой. А то и лишним свидетелем, если они зайдут слишком далеко.

Однако при этом я понимала, что с Головиным быстро найти Ромку и, если потребуется, вызволить его, шансов куда больше, чем у нас с тетей Ниной. Я так вообще без понятия, где этот заброшенный лагерь.

– Никита, стой. Я поеду с вами, а тетя Нина будет ждать нас дома.

Против меня парни, как я и думала, не возражали. Правда тетя Нина в первый момент вскинулась:

– Как это дома?! Я поеду тоже…

– Нет, – остановила я ее и, как можно спокойнее, сказала: – Надо, чтобы кто-то обязательно был дома. Вдруг он вернется? И тогда вы сразу же позвоните мне. А пока мы с мальчиками съездим, поищем его там…

Она еще немного попрепиралась, но в конце концов нехотя уступила.

Никита довез ее до дома, а, как только тетя Нина вышла, кому-то позвонил.

– Не спишь? … Молодец … Собирайся. Сейчас мы за тобой заедем… По дороге узнаешь… Рус тут, со мной… Ага, порезвимся немного… Кстати! Тут с нами еще кое-кто… – Головин оглянулся на меня. – Сюрприз… Боря, не нуди, этот сюрприз тебе понравится.

Я напряглась. Он так это говорил, будто я – вещь. Но заставила себя смолчать – все-таки он едет спасать моего брата. И вообще, может, зря я цепляюсь и ничего обидного он не имел в виду.

Головин сбросил звонок.

– Сначала заедем за Борей. Потом – за Пашей.

– Что за Паша? – спросила я.

– Не вникай. Просто чел. Но с Пашей будет надежнее.

Руслан обернулся и подмигнул мне. Похоже, их вся эта ситуация раззадорила не на шутку, словно это какое-то приключение. Я буквально чувствовала, как от них шпарит адреналином. Особенно Руслан завелся.

Я его подмигивание встретила тяжелым взглядом – потому что в душе очень тревожилась за Ромку. И такая неприкрытая веселость меня покоробила. Ну а с другой стороны – Ромка им никто. Почему они должны убиваться? Спасибо, что помогают, а уж с каким настроем – не всё ли равно?



Райончик, где жил Боря, был явно посолиднее нашего Зарядья. Ровные дороги, симпатичные таун-хаусы, много фонарей, а кругом – тишина и покой.

Мы остановились у ворот одного из домиков, и вскоре появился Боря. Сел на заднее сиденье, увидел меня и очень удивился. И в то же время обрадовался. Это было заметно.

– Ух ты! Ева… привет… А ты как тут?

Головин хмыкнул:

– Я ж говорил – тебе понравится сюрприз.

– Она с нами, – обернувшись, весело сказал Руслан.

– На самом деле, это вы со мной, – поправила я, малость резковато. И тут же смягчила: – За что вам большое спасибо.

– А что случилось? ­ – спросил Боря.

– У меня брат пропал. Двоюродный. Есть сведения, что его силой увезли в какую-то «Ласточку».

– Кто увез? – округлил глаза Боря.

– Морозовская шпана, – бросил через плечо Руслан.

– Серьезно? А зачем?

– Они с него деньги трясли. Долг какой-то мнимый выдумали, – пояснила я.

– А! – снова обернулся Руслан. – Вот поэтому ты их назвала попрошайками и… как там? Нищебродами? Пацаны рассказывали. Вот у них там подгорело! – хохотнул он. – Хотя так-то всё по делу ты сказала.

Руслан что-то еще говорил-говорил в радостном ажиотаже. Я даже и не слушала, потому что с каждой минутой все больше боялась за Ромку.

Воображение рисовало жуткие картины: то он среди руин истекает кровью весь избитый, то его приковали к ржавым батареям, то…

Додумать очередной кошмар мне не дал Боря. Он вдруг коснулся моей руки. Точнее, легонько сжал как бы приободряюще. При этом посмотрел с сочувствием и, наклонившись, сказал:

– Не переживай. Мы найдем твоего брата.

Я выдавила благодарную улыбку. Хотя бы для него это не просто повод покуражиться.



Пашу Головин подобрал на углу улицы. Тот уже нас ждал возле какого-то подвала, где, судя по вывеске, размещался компьютерный клуб.

Я поняла, почему они взяли с собой этого Пашу и почему «с ним надежнее». Он был просто гигант. Гора мышц. И кулки у него как кувалды.

Он влез к нам, на заднее сиденье, заполонив собой всё пространство и заставив нас с Борей хорошенько потесниться. Практически прижаться друг к другу.

И тут же с ходу спросил:

– Кого-то прессовать будем?

– Посмотрим, – многозначительно ответил Головин, разворачивая машину.



Примерно через полчаса мы выехали за город, а еще спустя минут пять свернули с шоссе на грунтовую дорогу. И вскоре остановились перед старой железной оградой с покосившимися воротами и деревянной будкой, где, видать, когда-то сидел сторож.

– Дальше пешком. Я тут не проеду, – сказал Никита, заглушив мотор.

Все вместе мы вышли из машины.

– Куда теперь? – спросила я, когда мы миновали скрипучие ворота.

– Ну? – Головин повернулся к Руслану и насмешливо произнес: – Ты же у нас знаток местных заброшек.

– Здесь уцелели, насколько я помню, только два корпуса и пищеблок, – ответил Руслан. – Все остальное давно разнесли. Но они наверняка в пищеблоке тусуются. Там более-менее.

– Это где?

Он махнул рукой куда-то во тьму и пошел вперед. Мы – за ним, подсвечивая себе дорогу телефонами.

Собственно, дороги никакой уже здесь не было. Все поросло травой.

Пару раз я запнулась о какие-то коряги, и Боря предложил взять его под руку.

– Осторожнее. Тут можно ноги себе переломать. Держись за меня.

Шли мы не так уж долго. Вскоре Руслан остановился и тихо сказал:

– А мы тут не одни. Смотрите…

И правда, в кромешной тьме, к которой, впрочем, уже мало-мальски привыкли глаза, белело здание, в одном из окон которого тускло горел огонек…





30


Мы направились на огонек.

– Паша, можешь потише? – прошептал Руслан гиганту, который и правда умудрялся громко хрустеть ветками и камушками на каждом шагу.

Тот в ответ послал его матом.

– Реально, Паш, не шуми, – вмешался Головин. – А то потеряем всю прелесть от нашего внезапного появления.

– Чего? – спросил Паша.

– Тихо! – цыкнул на него сквозь зубы Никита, и гигант послушался. Видимо, и для него Головин – авторитет. А остальные – нет.

Мы приблизились к пищеблоку. Точнее, к тому, что от него осталось – к одноэтажному зданию, на белых кирпичных стенах которого темнели граффити, а на крыше росли тонкие деревца.

В больших окнах не осталось стекол, поэтому до нас доносились все шумы: потрескивание огня, чьи-то шаги, кряхтенье, бубнеж. Но как будто издалека, так что разобрать слова было сложно.

Мы тихо, как какие-то шпионы, прокрались внутрь. Судя по всему, это была столовая. Просторный зал, где все еще угадывались рисунки на стенах и всюду валялись перевернутые столы и сломанные стулья.

К столовой примыкало еще одно помещение – видимо, бывшая кухня. В широком проеме виднелись огромные старые плиты и духовые шкафы.

И вот как раз там сейчас кто-то был.

Под ногой Паши хрустнула раскрошившаяся плитка. Головину хватило одного взгляда, чтобы тот замер и вытянулся в струнку. Даже смешно, потому что габаритами своими он превосходил Никиту раза в два.

Мы на минуту притаились.

И тут я различила стонущий Ромкин голос.

– Пожалуйста, отпустите меня. Сёма, Антоха… Я найду деньги. И никому ничего не скажу, честное слово!

Ему ответил какой-то пацан:

– Кончай скулить! Мутный сказал ждать их, значит, будем ждать.

– Если я сейчас домой не вернусь, меня мать будет искать, – хныкал Ромка.

А это их вообще чрезвычайно рассмешило.

– Он боится, что его мамочка ругать будет, – глумились эти полудурки. – Поплачь еще, чепушила.

Под звуки их хохота мы к ним и ворвались.

Посреди помещения горел костер. От него и светил огонек в окнах. А вообще это место напоминало пристанище бомжей. Грязное, разрушенное, захламленное, стылое, но мало-мальски обустроенное для житья. И стол тут был, и какой-то топчан.

Вот на этом топчане полулежал, закинув ногу на ногу, какой-то парень. Второй сидел на корточках у костра. Кажется, оба из параллельного класса.

Ну а Ромка жался в тени у самой стены. Сидел прямо на голом грязном полу, дрожа то ли от страха, то ли от холода. Избитый и расхристанный.

С нашим внезапным (прямо как и хотел Головин) появлением эти двое резко замолкли и подскочили.

– Э-э, вы чё… – начал было один, но тут же заткнулся, а лицо его перекосил страх.

Видимо, узнал Головина. А, может, и его громилу Пашу, который тут же поймал его и скрутил так, что тот взвыл:

– Ай-ай! Пацаны, не надо!

Второй, что отдыхал на топчане, тихонько попятился, а затем рванул к окну. Но Руслан предвидел такой манёвр и не дал ему уйти. Схватил и подтащил к первому.

– Где остальные? Где Морозов? Калугин? Мутовин?

– П-поехали за п-пивом, – заикаясь, пролепетал один. – А нам сказали к-караулить. Д-должны скоро вернуться.

– Прекрасно. Значит, подождем, – изрек Головин.

– А вон еще один сидит, – кивнул на Ромку Паша.

– Это свой, – сказал Боря.

Но Паша его как будто не услышал и внял только тогда, когда Головин кивнул, мол, да, так и есть.

Я подошла к Ромке. Помогла ему подняться.

– Ты как? Цел? Сильно тебя избили? Где болит? – принялась я его бегло осматривать, насколько это было возможно в таком полумраке. Да и сам Ромка отворачивался и морщился, типа, не надо, всё с ним в порядке.

При этом происходящее, видимо, повергло его в такой шок, что он не мог и слова нормально вымолвить. Только таращился на всех в оцепенении.

– Ну как он? – спросил Боря, подойдя ближе.

– Да надо бы врачу его показать. Кажется, у него сломан нос.

Нос у Ромки и правда распух и налился багровым. Да и все лицо было в пятнах запекшейся крови. Но хоть руки-ноги-голова целы.

Тем временем Головин, Руслан и Паша поставили тех двоих на колени и теперь возвышались над ними.

– А сейчас начнется самое интересное, – азартно произнес Руслан, подопнув ногой в плечо одного из них. – Развлечемся с вами как следует.

– Подожди, – остановила я его и обратилась к пацанам, которые теперь тряслись похлеще Ромки и его горе-дружка Дениса Костычева. – Что вам от моего брата понадобилось? Какого черта вы его сюда притащили? Зачем здесь держали?

– Э-это не мы! – в голос залепетали они. – Мы ничего не сделали!

– Они тебя били? – спросила я Ромку.

Этот дурак молчал как партизан.

– Говори правду, не бойся, – снисходительно сказал Головин. – Били они тебя?

Ромка, опустив глаза, кивнул. Меня это малость уязвило, но я не стала зацикливаться, списав Ромкино нежелание мне отвечать на тупую пацанскую этику. Ну а то, что он сразу же ответил Головину – ничего удивительного. Вон даже громила Паша его уважает и ему подчиняется.

– Ну что, пацаны, вы попали… – Руслан чуть ли руки не потирал в предвкушении даже думать не хочу каких именно развлечений.

– Мне нужно отвезти брата в больницу, – строго обратилась я к Головину.

Никита, прищурившись, посмотрел на меня, на Ромку, потом перевел взгляд на Борю и улыбнулся.

– Конечно. Боря, отвезешь? – кинул он ему ключи от своей машины. – Потом сюда вернешься.

– Да, конечно, – с готовностью откликнулся Боря, поймав ключи. – Идем?

Я, слегка придерживая хромающего Ромку, направилась к выходу.





31


Какое-то время Ромка ехал и помалкивал. Но потом, видать, немного отошел от страха и обратился ко мне:

– Ева, пожалуйста, поедем домой? Всё нормально.

Я обернулась на заднее сиденье.

– Нормально? – зло спросила я. – Ты – дурак? Тебя силой увезли в какую-то клоаку, удерживали там и избивали. А до этого вымогали деньги. Это у тебя нормально?

– Я… я имею в виду, что со мной всё нормально. Не надо в больницу.

– Не городи ерунды. Ты весь избит, и еще неизвестно, может, есть переломы или сотрясения.

Я повернулась к Боре.

– У вас же есть травмпункт?

Он кивнул.

– Они могут ментам сообщить, и тогда начнется… – продолжал скулить Ромка.

– Вот и пусть начинается.

Пререкаться с ним дальше мне не дала тетя Нина. От нее, оказывается, уже было несколько пропущенных, я их почему-то не услышала. Но сейчас ответила на вызов.

– Ну что? Нашли? – выпалила она с дрожью в голосе.

– Нашли, приеду домой и все расскажу.

– Приеду? А где Ромка? Он что, не с тобой? Что с ним?! – мгновенно завелась она.

– Со мной. Сейчас дам ему трубку.

Я мстительно передала телефон Ромке, который сразу запаниковал. Пусть сам выкручивается и объясняет своей матери, что с ним все нормально.



Боря высадил нас у дверей травмпункта – старого кирпичного здания в два этажа. Я думала, он сразу поедет обратно, но Боря зашел вместе с нами.

Я обвела взглядом унылые обшарпанные стены и в очередной раз отчаянно захотела домой, то есть в Москву. Одно хорошо – здесь не было очередей. Правда, врача тоже долго не было. Боре пришлось немного пошуметь, чтобы он наконец появился.

Это был довольно молодой мужчина, не старше тридцати. Заспанный и раздраженный. Посмотрел чуть ли не брезгливо на Ромку и его заляпанную грязью и кровью одежду.

– Что тут у вас? – спросил он недовольно, вставляя ключ в дверь кабинета номер 2.

Однако увидев Борю, тотчас переменился в лице. Сразу никакого раздражения и недовольства. Он даже проснулся моментально и выдавил подобие улыбки. Именно – подобие. Как будто улыбнулся не из дружелюбия, а по необходимости, и вышло как-то кисло и натужно.

– Виталь, посмотри пацана, – Боря подтолкнул Ромку к кабинету.

– Заходи, – кивнул доктор.

Через пару минут Ромка вышел от него с бумажкой – направлением на рентген и поплелся в конец коридора.

– Твой знакомый? – спросила я Борю.

– Ну так… – дернул он плечом. – У нас тут все друг с другом знакомы.

– Мне показалось, что он не сильно обрадовался встрече с тобой.

На миг в лице Боре промелькнуло странное замешательство. Но потом он улыбнулся и беспечно сказал:

– Да дрых, наверное, в свое дежурство. А тут мы. Чему радоваться?

Я кивнула, мол, поняла, но возникло неясное чувство, будто Боря что-то скрывает. Или это у меня уже паранойя в свете последних событий?



Вскоре вернулся из рентген-кабинета Ромка и еще минут десять просидел у врача.

На меня потихоньку начала наваливаться сонливость, и я поднялась со стула. Прошлась туда-сюда, снова присела. Боря решил, наверное, что я нервничаю и поспешил заверить:

– Все будет хорошо. Теперь, когда за твоего брата вписался Никита, его больше не тронут.

– У Головина ведь свои счеты с ними? С этими отморозками?

Боря замялся.

– Ну, я же говорил, что Никита с Морозовым давно в контрах. Но сейчас это ни при чем. Он просто тебе помог.

– Да уж ни при чем, – хмыкнула я. – Нет, я, конечно, очень вам благодарна. Но если бы это было «ни при чем», он бы сейчас там не остался порезвиться, как сказал Руслан.

Боря покраснел, но упрямо повторил:

– Он правда решил помочь тебе.

– С чего бы? Вот честно, Никита не похож на альтруиста.

– Да ни с чего. Просто так… – и помолчав, добавил: – Он сказал еще днем, что ты такая, как мы… что можешь быть одной из нас, хоть и живешь…

Он осекся, резко смутившись.

– В убогом клоповнике? – усмехнулась я. – И что значит – такая, как вы? Это какая?

Пока Боря пытался подобрать внятное объяснение, из кабинета показался Ромка. Следом вышел и врач.

– Переломов нет, но есть довольно большая гематома перегородки носа. Это состояние экстренное, надо делать разрез и дренирование. Лучше это сделать в условиях стационара и еще сутки-двое понаблюдать.

Я думала, Ромка опять начнет выступать, что с ним все в порядке, но он согласился остаться в больнице даже с каким-то явным облегчением. Может, обрадовался, что не придется сегодня еще и с матерью объясняться.

Перед уходом Боря отвел травматолога в сторонку и о чем-то с ним недолго шептался. Затем мы с ним поехали домой.



Всю дорогу Боря развлекал меня болтовней, я же изо всех сил крепилась, чтобы не заснуть. А потом, когда мы проезжали по Зарядью, уже недалеко от дома тети Нины, я вдруг увидела двоих: Мутовина и Морозова.

Заметила я их еще издалека, но опознала, только когда мы подъехали достаточно близко. Они стояли прямо под фонарем и что-то бурно обсуждали. Затем Мутовин сел на мопед и свернул в темную подворотню. А Морозов, сунув руки в карманы, двинулся вдоль дороги дальше.

Вот же уроды! Отморозки поганые!

– Останови, – велела я Боре.

– Да не надо, – отчего-то занервничал он.

– Останови говорю, пока он не скрылся.

Потому что Морозов тоже уже свернул с дороги во дворы, но пока я еще различала его силуэт.

– Что ты хочешь сделать?

– Для начала просто выскажусь.

– Зачем?

– Что значит зачем? Они, уроды, такой беспредел творят. Я молчать должна? Ну уж нет! Да меня иначе разорвет.

– Сейчас не стоит, правда. Давай завтра в школе выскажешь. Когда будет рядом и Никита, и Руслан, и вообще…

– Чтобы сказать, что я думаю, мне группа поддержки не нужна. Но ты можешь высадить меня и ехать дальше.

Боря все-таки притормозил у обочины. Я выскочила и, хлопнув дверью, припустила за удаляющимся Морозовым.

– Эй! – окликнула я его, повернув за ним следом. – А ну стой! Сволочь…

Морозов не оглядывался, шел себе, держа руки в карманах, метрах в двадцати передо мной, хотя, конечно же, слышал. Не мог не слышать. Я вон даже шаги его различала.

Я пошла еще быстрее, почти догнала его, но он уже пересек безлюдный двор и снова свернул в проулок. Я последовала за ним, но сделала всего несколько шагов и остановилась.

Сюда не доходил свет из окон домов или уличных фонарей, и тьма стояла кромешная. Я даже собственную вытянутую руку едва видела.

Напоследок я все же прислушалась, но в проулке было тихо. Видать, Морозов уже ушел. Быстро же он однако…

Я решила – ладно, завтра в школе всё выскажу ему и его прихвостням, если за ночь не остыну.

Я уже было собралась развернуться и пойти обратно, как вдруг уловила прямо перед собой шорох. Кто-то стоял прямо передо мной, буквально в двух шагах.

Вздрогнув, я попятилась. И тут же кто-то крепко схватил меня за локоть и грубо припечатал спиной к шершавой стене, я и ахнуть не успела.

– Какого хрена? – зло бросил Морозов мне прямо в лицо…





32


Сердце испуганно екнуло, но больше от неожиданности. В крови у меня еще предостаточно было адреналина, чтобы побороть испуг и запальчиво ответить:

– Это я хочу знать, какого хрена? А сначала руку отпусти! – я дернулась. Но куда там! Он сжимал мой локоть как железными тисками.

– Я сказала, руки убери! – повторила я.

Морозов разжал пальцы, но продолжал стоять рядом, слишком близко, чтобы я могла дышать спокойно. Буквально нависал надо мной горой. Заслонял ночное небо. Забивал своим запахом весь воздух. И запах у него был терпкий, какой-то совсем мужской. Я не могла сказать, нравится он мне или нет, но что кровь ударила в лицо – это точно.

– Какого черта ты за мной таскаешься? – грубо спросил он. – Я ведь тебя предупреждал – держись от меня подальше. Не смей ко мне даже приближаться.

– А то что? – с вызовом спросила я. – В «Ласточку» силой увезешь?

– Чего? Ты больная?

– Это ты больной ублюдок! – яростно прошипела я. – Каким же надо быть конченным уродом, чтобы над мальчишкой, который младше и слабее вас, издеваться… даже не один на один, а толпой! Держать силой в какой-то заброшке, избивать, унижать… Сначала трясли из него выдуманный долг, теперь вообще докатились до похищения, твари.

– Ты за языком своим следи, а то сейчас договоришься, – прорычал он.

– Прибереги свои угрозы для слабых и маленьких, ты же только с такими способен тягаться.

– Чего? – повторил Морозов.

– Натравил своих шавок на мелкого пацана и считаешь себя крутым? Смешно! Ты же на самом деле убогий и жалкий. Да вы все такие. Можете только на слабого нападать стаей, как шакалы. И запугиваете, чтобы никто не прознал о ваших пакостях. Чтобы всё было шито-крыто. Трусы потому что…

Морозов вдруг резко и сильно ударил по деревянной стене, к которой меня притиснул. Ударил возле самого моего уха. Видимо, очень хотелось заткнуть мне рот, но стукнуть меня не решился, слава богу. Но и это возымело эффект. Я сразу замолкла. Только дышала учащенно.

Его дыхание тоже было шумным, тяжелым, прерывистым. И злым. Так, словно внутри у него кипело и бурлило, но он сдерживался изо всех сил.

Наверное, только сейчас меня проняло, даже мелькнула мысль: с огнем играю…

– Пошла вон, – процедил наконец негромко, но с угрозой.

– Если думаешь, – сказала я с куда меньшим запалом, – что эта выходка сойдет вам с рук, то…

– Я тебе сказал, скачи отсюда! – прикрикнул он грубо.

И тут же со двора донеслось:

– Ева! Ева, ты где? С тобой все в порядке?

Боря все-таки не уехал, не бросил меня одну, хотя явно боялся. Даже вон отправился меня искать. Что ж, молодец.

– Давай чеши, – произнес Морозов уже без особой ярости, но с каким-то презрением.

Я сделала несколько шагов в сторону двора, откуда доносился Борин голос, потом снова обернулась.

Морозов неспешно удалялся. В темноте я уже мало-мальски различала его силуэт.

– Только попробуйте еще подойти к моему брату, – крикнула я ему в спину.

Этот дровосек, не останавливаясь и не оглядываясь, меня снова послал. Я вышла из темноты проулка и наткнулась на Борю.

– Ты как? Он тебе что-нибудь сделал? Я пока машину поставил, смотрю – тебя нигде нет. Пошел искать… – как будто оправдывался он.

– Все со мной в порядке.

Мы вернулись к машине. Пока ехали, я продолжала клокотать:

– Какие же они подонки! Твари! Трусы! Ну ничего, мы завтра с утра с теткой пойдем в полицию. Пусть ответят за всё…

Боря подвез меня к дому. Остановился у подъезда и, повернувшись ко мне, произнес как будто немного сконфуженно:

– Ева… тут такое дело, короче… не ходите с твоей тетей в полицию. Не надо.

– Почему это?

– Никита звонил, пока тебя не было. Просил передать, что не надо в полицию. И тете своей скажи что-нибудь… что он сам пошел с ними, ну и упал, например…

– Но почему не надо в полицию?

– Потому что это бессмысленно. Что они сделают? Они даже заявление у вас не примут. Для них это обычные пацанские разборки. К тому же никто особо не пострадал.

– Да с чего не примут?

– Да потому что никому это не надо. Для них это пустая возня. Скажут, нет состава преступления или что-то еще в этом духе. Послушай, тебе ведь что главное? Чтобы виновные были наказаны и брата твоего больше никто не тронул, так?

– Ну так.

– Виновных мы сами накажем. Поверь, уж получше, чем в полиции. Накажем так, что не только им, но и другим неповадно будет к нему даже подходить. И к тебе заодно. Серьезно, больше вас никто не тронет. Да уже наказали… не всех, правда. Мутовин сбежал.

– В смысле, сбежал?

– Они приехали потом в «Ласточку», Мутовин и еще кто-то... когда уже нас не было.

– С Морозовым приехал?

– Не знаю.

– В общем, они увидели, что Никита с Пашей и Русланом там… те двоих учат. Ну и сбежали. Мутовин на мопеде же. Но они еще получат свое. От наказания не уйдут, будь уверена.

Я молчала, терзаясь сомнениями.

– Ну и если честно, не надо, чтобы про Никиту стало известно, что он там участвовал… Это мы знаем, что он за твоего брата вписался, а будут болтать, что он тупо в драках замешан, еще кучу лишнего раздуют. Уже такое бывало. А у него же отец… Будут трепать, типа, сынок мэра бандит и всё такое… Короче, нежелательно ему подставляться.

Я не стала упираться. Тут он прав, люди любят сплетничать, что есть, то есть. И в конце концов Головин действительно очень выручил нас сегодня. Если бы не он, Ромку по-прежнему держали бы в той клоаке и продолжали над ним измываться. А мы бы с тетей Ниной бегали по городу и сходили с ума.

К тому же, если он и правда положит конец этой травле – то, что еще надо?

– Ладно, поняла. Но из больницы все равно ведь должны передать инфу?

– Не передадут, – уверенно сказал Боря и снова повторил: – А Мутовин свое получит. Пожалеет еще, что полез к твоему брату… и к тебе…





33


Максим Морозов



День выдался паршивым с самого утра. Да и ночь была не лучше. Не выспался нихрена.

Гена, сосед сверху, опять накидался до поросячьего визга и гонял свою жену. Крушил мебель, бил посуду, орал матом на весь двор. Но это я еще кое-как терпел. Потом Гена добрался до жены, и пришлось тащиться к нему, пока он ее не прибил. Дверь я вышиб, потому что этот синяк не открывал и жену не подпускал.

Подоспел я вовремя, потому что он зажал ее на кухне и уже схватился за нож. Его я вырубил, ей посоветовал вызвать ментов и отправился к себе. А там уже в школу надо было вставать.

За мной заехал Мутный на мопеде. Это ему отец на прошлой неделе подарил, когда вернулся с вахты, и он теперь везде на нем гоняет. Даже в школу, до которой пять минут пешком.

До уроков еще оставалось время, и мы с пацанами, как обычно, сидели в холле, когда подскочила эта бешеная. Швырнула в меня две штуки и ускакала, мы даже въехать, что к чему, не успели.

– Это что сейчас такое было? – хлопая глазами, спросил Костян.

– А у нее есть брат? – удивился Стас Дацко из 11 «Б».

Я, конечно, сразу понял, о ком она. Ба меня уже просветила, кто она такая, кому и кем доводится. А про ее мать – так вообще с детства наслышан во всех подробностях.

Мутный теперь тоже в курсе. Он как раз к нам забежал позавчера вечером, ба посадила его пить чай и давай по новой кипятиться.

– Как только эту дрянь земля носит! Двух молодых пацанов эта тварь сгубила и живет себе припеваючи. И девка ее точно такая же!

– А? Че? Вы про кого, баб Маш? – разинул рот Мутный.

И ба ему всё выложила.

– Такая паршивка еще ходит смотрит на людей свысока. Меня эта сопля зеленая обхаяла прямо в магазине! Дурой старой назвала…

Ба всхлипнула, и на меня снова накатила глухая ярость. Я ведь сам слышал, как эта коза ее послала. Ей еще повезло, что она сразу же свалила из магазина, а то бы я вряд ли сдержался. Тряхнул бы ее как следует и с лестницы спустил. К тому же ба потом поплохело – она так распереживалась, что загремела в больничку с давлением. Но это уже на следующий день было.

– Чё, правда? Так и сказала? Да она охренела! – возмутился Мутный. – А ты, Макс, чё?

– А что я? – огрызнулся я. – Я что, с девками буду драться?

Будь она пацаном – было бы все проще некуда. Настучал бы ей хорошенько за ее поганый язык, а так – я понятия не имел, что с ней вообще делать. А она еще лезла ко мне какого-то черта, как будто нарочно провоцировала.

Да я и сам почему-то реагировал на нее как-то слишком. Хотел быть спокойным, тупо не замечать ее, типа, она – пустое место. Но стоило только взглянуть – и тут же внутри как будто вздымалось что-то едкое и жгучее.

Может, конечно, это всё из-за ба. И все равно... если б я ее просто презирал, так нет же. У меня ведь аж пекло в груди, когда она подходила. И в то же время какой-то ступор наваливался, что я, кроме как послать ее, не мог ничего толком сказать. Идиотизм полнейший. А когда она нас нищебродами и попрошайками назвала, вообще чуть башню не снесло.

Хотя я понимал, что она так взвилась из-за своего брата. Наши вторую неделю трясли этого Славко.

За дело трясли вообще-то. Он серьёзно накосячил – стуканул директрисе, что мы якобы залезли к ней в кабинет. На нас там какую-то кражу чуть не повесили с его подачи. Директриса тут же на уши всех поставила. Обзвонила предков. В колонию нас всех отправила на словах. И всё из-за этого дебила, которому что-то там показалось.

Правда, как по мне, наваляли ему раз и этого достаточно для профилактики, чтобы впредь не стучал. Но пацаны на него сильно взъелись.

– Вот ведь мелкий чмошник, опять бегает жалуется, – разозлился Мутный.

Мне же до этого Славко вообще дела не было. Ни тогда, ни сейчас. А вот она… Он влет довела меня до точки кипения. У меня аж в висках заколотилось.

– Макс, сколько она отдала? Две штуки? – поинтересовался Мутный. – Че, разобьем на всех или как?

– Гонишь, что ли? – Я смял ее вонючие деньги и злой как черт пошел в класс. И конечно же, швырнул ей их обратно. Молча. Хотя внутри так и кипело высказать ей за нищебродов.

Да пошла она, сказал себе.

Но на английском она снова выступила. Не ее мы уровня. Правда то, что сделал Мутный, мне тоже не понравилось. Я даже ему после уроков сказал:

– Ты че как свинья-то? Обязательно надо было харкать на стул?

– А пусть знает! А то ишь важная. Я вообще предлагаю проучить ее. Сбить с нее спесь.

По ходу, она его тоже крепко заусила. Но слушать его я не стал – спешил на смену. Не успел прийти на работу, как позвонила ба. Ей стало хуже. Я даже хотел отпроситься хоть на пару часов, чтобы сгонять до больницы. Но этот урод-менеджер уперся рогом: "А кто работать будет? Кто ящики будет таскать? Я?".

Там, конечно, и правда был завоз. А других разнорабочих кроме меня не было. Я думал, в темпе разгружу и снова к нему подойду. Но тут меня вызвали в зал: «Посетитель разбил бокал, иди убери».

Если б я знал, что там эта мразь Головин со своей компашкой и она, я бы сказал менеджеру, чтоб сам убирал. Но разворачиваться на полпути было уже тупо.

Не знаю, почему меня в первый миг так цепануло, что она прибилась к Головину. Вообще ведь плевать. Да и в принципе ничего удивительного – рыбак рыбака, как говорится.

К ба удалось вырваться только на час. Но зато застал врача.

– У вашей бабушки пошла аллергическая реакция на препарат, который ей колют. Не на само действующее вещество, а на вспомогательные компоненты.

– И что делать?

Он черкнул что-то на листочке.

– Если есть возможность, купите оригинальный препарат. Вот его торговое название, – врач придвинул ко мне листок. – Он высокоочищенный, без лишних примесей, хорошо переносится. Но он недешевый…

Я взял бумажку.

– Завтра привезу.

– Отлично.

Я вернулся в пиццерию. Менеджер эти полтора часа, что я ездил в больницу, мне не простил и заставил отрабатывать после смены. Так что освободился я уже совсем поздно.

По дороге домой встретил Мутного. Он опять рассекал на своем мопеде. Увидев меня, остановился. Тут я заметил, что он малость не в себе.

– Ты чего такой?

– Макс, а я как раз к тебе заезжал…

– Что хотел?

– Да тут такое дело… – нервничал Мутный. – Мы, короче, этого чмошника Славко решили нахлобучить… ну за то, что он этой сучке Бербери нажаловался… Ну и вообще…

– Да вы почему не уйметесь никак? – вскипел я. – Я ж говорил, пусть живет.

– Да ясно, ясно, щас не об этом речь.

– А что еще?

– Ну, мы его в «Ласточку» увезли. Там малость его попинали. Несильно! Чисто так, по приколу. Потом мы с Костяном поехали за пивом на моем мопеде. А Стас Дацко и Гуня остались с ним. И вот щас возвращаемся с пивом, а там… – Мутный сглотнул. – Там, короче, Головин со своими… Помнишь, Паша у него есть ммашник? Они там пацанов месят… Я без понятия, как они узнали… Костяна тоже поймали, а я успел свалить… и к тебе… Макс, поехали туда?

– Вы этого мелкого отвезли в «Ласточку»?! Мутный, у тебя совсем колпак поехал?

– Макс, да мы его почти не тронули. Так только… слегонца… Макс, поехали, а?

– Ну нет. Это без меня.

Мутный еще немного поскулил, сел на свой мопед и умчался.

Я, конечно, послал его, но сам шел и думал: как там пацаны. Пашу этого я, конечно, помню. Не знаю, чем его Головин держит, но тот у него как цепной пес. И дебилам этим сейчас не позавидуешь. Он же их покалечит. Но, черт, я почти сутки не спал, весь день на ногах, охота тупо лечь и отрубиться, и куда-то сейчас тащиться…

И тут вдруг тишину ночного двора прорезал ее голос.

– Эй, а ну стой, сволочь!





34


Максим

Я решил не обращать внимания. Она, конечно, нарывается. Прижать бы ей хвост. Но, опять же, что я ей могу сделать? Скандалить с девкой – ну это вообще дно. Руки распустить – так и вовсе последнее дело. Пусть себе орет, дура.

Однако эта ненормальная увязалась следом. В конце концов я не выдержал, схватил ее и… сам растерялся. Стою в темноте, слышу ее учащенное дыхание и не знаю, что делать дальше. Только сердце горячо бухает.

Она замолкла лишь на пару секунд, а потом снова из нее полилось. Совсем у нее нет инстинкта самосохранения, что ли? Или думает, раз теперь с Головиным, то всё можно?

С психу я долбанул по забору рядом с ее головой, и только тогда она заткнулась. А затем еще и Боренька нарисовался. За ней притащился. Вроде и хорошо, что увел ее, а то я себя сдерживал с большим трудом. Но почему-то и без того поганое настроение стало и вовсе хуже некуда.

Злой до предела я поднялся домой. Сосед, на свое счастье, сегодня помалкивал. Но у меня все равно весь сон как рукой сняло после стычки с ней. В груди кипело, и эта ярость требовала выхода.

Поколебавшись немного, я все-таки позвонил Мутному. Тот примчался минут через десять, и мы поехали в «Ласточку» выручать пацанов. Хотя, подозреваю, с ним там уже покуражились по полной программе.

Эти идиоты, конечно, сами виноваты. Какого черта прицепились к малолетке? И я бы пальцем не пошевельнул, если бы им там разборки устраивал кто-то другой, а не Головин с его дуболомом Пашей.

Сам Паша – это меньшее зло. Просто тупая гора мышц. А вот Головин… мразь каких поискать.

Я всегда считал его гадёнышем. Мелким живодером, который из любопытства мучает животных.

Еще в началке Мутный с Костяном застали его и Булатова за этим делом на какой-то заброшке. Эти два урода издевались над бедной кошкой. Я этого не видел, но мне и их рассказа хватило.

Тогда Головин предложил Мутному свой айфон последней модели, чтобы тот помалкивал, и Костяну тоже что-то пообещал. Приставку, вроде, свою отдать. Эти придурки, конечно, купились.

А Головин на следующее утро пришел к нашей директрисе и поведал, что это Мутовин с Калугиным истязали животное, а когда они с Русланом Булатовым случайно их обнаружили и попытались им помешать, то эти двое их побили и отобрали телефон.

Разумеется, директриса версию пацанов даже слушать не стала. Головин ведь отличник, гордость школы, на доске почета висит. Ее даже не смутило, что руки были исцарапаны не у них, а у Булатова и Головина. Мутного и Костяна потом очень долго мурыжили. А Головина расхваливали и ставили всем в пример.

Его вообще учителя любили, кроме прежней англичанки. Елены Ивановны. Но это понятно, он ее изрядно помучил.

Оказывается, она крутила роман на стороне. Откуда об этом узнал Головин – я без понятия. Но он умудрился где-то их впалить и заснять на телефон, насколько я понял. А потом стал ее шантажировать.

Англичанка была замужем, и муж ее жестоко бил. Я это и от ба слышал, да и на уроки она как-то приходила в темных очках. Головин тоже это знал и долго грозил, что отправит видео ее мужу.

Самое тупое, что ему от нее ничего не надо было. Ни пятерок, ни каких-то поблажек. Она у него даже не вела, он на французский ходит. Ему просто доставляло удовольствие держать ее в страхе, нравилось смотреть, как она умоляет, как унижается.

Причем длилось это довольно долго. Она ведь никому не рассказывала. Я бы и сам ничего не узнал, если бы случайно не услышал их разговор. Я накануне пропустил английский, ездил на соревнования. А у меня и так с ним туго, еще и конец четверти, надо было наверстывать срочно – вот я и подошел к Елене Ивановне после уроков. И услышал, как из-за двери она всхлипывает и просит: «Пожалуйста, не надо! Я не смогу это сделать…». А затем голос Головина: «Ну же, Елена Ивановна, вы же знаете, что тогда будет…».

Я дернул ручку – дверь была заперта. Они затаились. Я снова дернул, потом вообще чуть дверь не выломал. В конце концов англичанка открыла, вся красная, заплаканная, впустила меня, а из кабинета вышел Головин с непроницаемой миной.

Я до сих пор не знаю, что именно он от нее требовал. Пытался его прижать, но Головин только ухмылялся. А после каникул Елена Ивановна в школу уже не вернулась. То есть она вообще уехала из города вместе с тем мужиком.

К слову, он отец этого малохольного Славко.

Получается, ее дядя?



Но после этого Головин, видать, вошел во вкус и нашел новую жертву. Из нашего класса. Варьку Рукавишникову. Повод высосан из пальца: Варька во время физры толкнула Веронику, она тоже из их компании.

Сначала Головин по приколу наплел ей, что она ему нравится, позвал с ними в клуб. Эта дурочка развесила уши. Нарядилась, накрасилась и понеслась на всех парусах.

В тот раз все обошлось. Хотя Варьку несколько раз ударили «для разминки» и здорово запугали. Но она – молодец. Сумела укусить Булатова и вырваться (они там в какой-то отдельной комнате сидели). Потом забежала в туалет, заперлась в кабинке и позвонила мне. Когда мы приехали с пацанами, ее уже опять уволокли в ту комнату, но, слава богу, еще ничего не успели сделать. Мы забрали Варьку, ну и потолковали с Головиным.

– Только попробуй еще тронь ее, – предупредил его я, впечатав его в стену.

Головин лишь ухмылялся в своей манере, но от Варьки они отстали…





35


Слухи о Головине и его компании ходили разные. Но не пойман – не вор. А с его папашей-мэром кто ж его поймает?

Однако еще в прошлом году ба рассказывала, что тетки на рынке обсуждали группку мажоров, кошмарящих бомжей. На их же счету была и дурочка-Анфиса, все ее так называют. Безобидная городская сумасшедшая, которая, ко всему прочему, еще и глухонемая. Но если про бомжей просто охали, то когда измученную Анфису подобрал ночью на дороге случайный водила и отвез ее в больничку, то народ всколыхнулся. Осаждали ментов, типа, почему до сих пор никого не поймали. В администрацию ходили, губернатору писали.

Ба говорит, что подозревали сына мэра. Вроде кто-то что-то видел или слышал. Но, если что и было, то всё замяли. В новостях потом сказали, что это приезжие. Их личности установлены и с ними уже работают следователи. Так что все разговоры сошли на нет.

Хотя ба еще долго выпытывала, все-таки он это или не он. Но мне откуда знать? Наши дорожки с Головиным после случая с Варькой Рукавишниковой больше не пересекались. Мы, вроде как, соблюдали холодный нейтралитет. Его дружки Руслан Булатов и Боря Томашевский меня тем более сторонились.

Но я нутром чуял, что он заточил на меня зуб. Не простил, что тогда в клубе я малость подрихтовал ему табло.

Ну а в последнее время он вдруг осмелел. Может, потому что теперь у него есть карманный боец Паша. А, может, еще и потому, что научился перекидывать стрелки на других и оставаться безнаказанным.

Но факт – раньше он избегал со мной связываться и чуть что шел на попятную. А сейчас… нет, вроде и не сказать, что он лезет на рожон и как-то нарывается, но есть такое ощущение, что между нами что-то зреет и скоро полыхнет. И он к этому готов. Даже больше – он этого ждет. И потихоньку подбирается. По чуть-чуть пытается провоцировать. Не в лоб, а исподволь.

Вот сегодня в кафе с этим разбитым стаканом – когда это раньше он бы такое сделал? А тут – пожалуйста. Совсем страх потерял.

И чувствую, это только начало.



Мы подъехали к воротам «Ласточки», где уже стояла машина, кажется, Головина.

– Ее не было, – шепотом сообщил Мутный. – Они еще кого-то позвали? Может, нам…

– Что может? – резко спросил я. Да потому что достал он.

– Ничего, – пролепетал, но поплелся следом за мной.

– А она там была? – спросил я.

– Кто?

– Бербери.

– Не видел.

Да, конечно, была. О чем я спрашиваю? Она же знала, что там ее брата держали. Нашла же себе друзей.

Значит, сама такая. И какого хрена тогда выступала? Задвигала там мне про стаю шакалов и подобную ересь. Лицемерка.

Мы подошли к разрушенной столовке. Оттуда как раз доносились голоса и смех. И скулеж. А потом вдруг кто-то истошно заорал.

Я припустил бегом. Не стал обходить здание, перемахнул через оконный проем, где уже давно не было ни стекол, ни рам. Мутный, кажется, остался снаружи, я уже не смотрел.

Я направился на звук голосов, которые, правда, тут же стихли. Только скулеж остался.

Головина, его дружков обнаружил в соседнем помещении. Они выглядели… веселыми. Кроме Булатова. Тот заметно напрягся и обернулся на Головина, как будто искал поддержку.

– Ух ты, какие люди! – ничуть не стушевавшись, воскликнул Головин. – Паш, а это и есть Максим Морозов. Я тебе про него рассказывал. Вот теперь познакомишься лично.

А потом обратился ко мне с довольной усмешкой:

– А я ждал, что ты придешь.

Я, уже не торопясь, прошел в самый центр, где он восседал на каком-то замызганном столе, подложив под зад чью-то куртку. А Булатов и Паша возвышались над пацанами, которые, корчась, лежали на полу.

Булатов отбросил в сторону дымящийся сук. И я понял, что в воздухе, помимо прочего, пахло паленым. Посмотрел на пацанов – Гунин, Дацко, Костян Калугин – избитые, но вроде живые и в сознании.

– Паш, как думаешь, сколько этот чемпион продержится? Прикинь, он реально золото брал. По области.

– В суперлегком весе? – хмыкнул тот.

– Без понятия. Но физрук нас потом достал. Да, Рус?

– Угу, задрал, – подтвердил Булатов и, передразнивая физрука, пробасил: – Берите пример с Морозова, тунеядцы.

– Что, Паш, – снова заговорил Головин, – с ним-то поинтереснее бу…

Пока он разглагольствовал, а этот дуболом соображал, я резко ударил ему с ноги. Он отшатнулся, сделал два шага назад, но устоял. Я, честно, не ожидал. Так-то я приложил его от души – другой бы тут же вырубился. А этот только мотнул головой.

– Паш, ну! – подстегнул его Головин, уже совсем не такой веселый.

И этот бычара кинулся на меня. Мы с ним и правда в разных весовых категориях. В нем центнер, не меньше, и если он меня заломит, то мне придется туго. С такими габаритными как он тактика одна: двигаться быстро, постоянно менять положение и не подпускать близко.

Может, так удары будут и не слишком сильными, а для этого Годзиллы и вовсе детскими, но сейчас цель – его вымотать. А там уж как пойдет…

Некоторое время мы кружили, и я действительно мог удерживать дистанцию, время от времени нанося удары, которые он, по ходу, даже не ощущал.

Но тут я немного просчитался. Хотел истощить Пашу, а выдохся сам. Может, потому что не спал нихрена, да еще и после смены. В итоге Паша только покраснел и слегка запыхался. У меня же и тело, и голова стремительно тяжелели, а я начал терять концентрацию и подпустил его к себе.

Паша сделал выпад, но я ушел в сторону и ударил ногой в корпус. Раз-второй. Как об стену горох. Он даже не моргнул. Снова замах. Я отклонился, и его кулак лишь вскользь задел ухо. Он тут же опять наметил в голову, но я, пригнувшись, нырнул под удар, и на выходе вломил ему в челюсть. Крепко вломил ­– аж в запястье стрельнуло. Но этот лишь покачнулся, и глаза его налились кровью.

– Паша, ты что так долго с ним возишься? Ушатай уже его! – подначивал Головин со своего места.

Паша, как по команде, рванул на меня. А я только успевал уворачиваться от ударов.

– Паш, ты так до утра будешь танцевать?

Он бросился вперед, пытаясь взять меня в захват, но я плавно ушел в сторону, тут же развернулся и ударил ему под колено. Нога у него подогнулась, и пока Паша не поднялся, я начислил ему вдогонку по ребрам. Наконец он дрогнул.

– Как Ева? Отговорил ее идти к ментам? – услышал я и… пропустил удар в корпус. Меня тут же согнуло пополам. Паша в конце концов добрался до меня и давай мотылять во все стороны.

Головин с Булатовым заулюлюкали.

– Порви его!

– На колени его!

На колени он меня не поставил, но уложил физиономией в грязный холодный пол и придавил массой, тяжело сопя.

– Жаль, Ева не видит, – протянул Головин. – Ей бы понравилось.

– Так не проблема, – хохотнул Булатов. – Давайте снимем и покажем.

– Борь, снимай, – велел Головин.

– Да зачем? Может, не надо?

– Что?

– У меня телефон сел.

– Щас. Погоди. Паш, придержи его вот так, ага… Завтра все увидят…

«Ей бы понравилось». Одна фраза – и ярость вскипела, с новой силой обожгла грудь, ударила в голову. Я стиснул зубы: ненавижу! Ни к кому такой ненависти не испытывал, как к ней. А сейчас – особенно.

Годзилла тоже отвлекся на их разговор, потому что я почувствовал ослабление. И что есть сил дернулся вверх. Паша кувырком слетел с меня. И тут же получил ногой в бочину.

Я исступленно бил его, а он даже не пытался встать, только закрывал голову. Потом все же поднялся. Шатаясь, с разбитым лицом, медленно двинулся на меня. А у меня словно второе дыхание открылось. Я принял стойку.

Но тут Головин подал голос:

– На сегодня хватит!





36


Максим



Головинская компашка живо свалила. Пацаны уже более-менее пришли в себя. А там и Мутный нарисовался. Шел, заметно припадая на правую ногу. Я не успел его спросить, где он прятался, как этот тут же начал скулить:

– Там какая-то труба, сука, торчала… капец… думал, вообще ногу сломал… встать не мог…

– Ссыкло ты, Мутный, – пытаясь хоть немного очистить грязь с одежды, процедил Костян Калугин. – Кинул нас… Нога у него. Гуню вон подпалили…

– Да че сразу ссыкло? – возмутился Мутный. – Если б кинул, домой бы пошел. А я вообще-то за Максом ездил. Если б я Макса не привез, что бы щас с вами было? Спасибо бы сказал…

– Я и скажу. Только Максу. А ты – ссыкло.

– За базар щас ответишь, – подался к нему Мутный.

– Всё, заткнитесь оба, – мало-мальски отряхнувшись, пресек их я. – Домой меня вези.

– Конечно. Пошли, – подхватился Мутный.

– А мы как будем выгребать? – спросили пацаны.

– Как сюда притащились, так и обратно выгребайте, – сорвал я злость на пацанов. Да потому что все они хороши.

Мутный довез меня до дома. Попытался что-то задвинуть про Головина и Бербери, но я его послал. Хватит с меня.



Утром проснулся с таким ощущением, будто меня переехало поездом. Ломило всё. А в зеркало вообще зря посмотрел – даже синяк сверху никогда таким красавчиком не был.

Плюнул на школу и завалился спать дальше. Проспал до обеда и то встал лишь потому, что надо было ехать за лекарством для ба. Погуглил, сколько оно стоит, и припух.

Нацепив темные очки и надвинув капюшон поглубже, я потащился в пиццерию клянчить у менеджера аванс. Тот дал, но так, будто свои кровные от сердца оторвал. Да пофиг, в принципе. Деньги есть и ладно.

Купил в аптеке этот золотой препарат и оттуда поехал в больницу. Передал всё врачу, но к ба заходить уж не стал. С таким портретом к ней показываться нельзя, иначе ей никакие лекарства уже не помогут.

Хорошо, что на следующий день – выходные. Думал, отлежусь как раз, оклемаюсь. А вечером ко мне пришла Варька Рукавишникова. После того случая с Головиным она теперь за мной хвостом ходит.

Вообще, мы с ней дружим чуть ли не с детского сада, как и с Мутным. Раньше они жили в нашем дворе, в таком же двухэтажном доме напротив.

Мать Мутного частенько оставляла его у нас на ночь, когда работала в ночную смену – она медсестра. А когда ба бывало плохо, она помогала ее выхаживать, уколы делала. Ну а Варькина мать подкармливала всех – она заведующая заводской столовой.

Потом их дом признали аварийным и расселили. Варька плакала, когда они переезжали, хотя от ее нового дома до нас – десять минут неспешным шагом.

Сейчас, конечно, такой близкой дружбы между нами уже нет. Интересы разные и вообще со временем вечно напряг. Но я к ней отношусь как к младшей сестре и готов за нее порвать любого.

– Ах! – увидев меня, воскликнула испуганно Варька и прижала руки ко рту. – Это кто тебя? Это вот Головин… ну то есть его Барбос? Мне Мутный рассказал, но я не представляла, что вот так всё… Больно?

Она потянулась ко мне.

– Все в порядке, – отвел я от себя ее руки. – А Мутному лишь бы языком трепать.

– Но он же не кому-нибудь, а мне! Да я бы и без него все узнала. Эта московская выскочка сегодня набросилась на Костика Калугина при всех. Типа, мало ему досталось. Костик ее послал матом, так Томашевский подскочил. Вступился за их новую подружку. А Головин сказал, мол, извиняйся перед Евой или вчерашнее повторится. И представляешь, Калугин извинился! Видел бы ты ее физиономию в тот момент. Пока он извинялся, она смотрела на него как на грязь под ногтями. И ухмыльнулась с таким ликующим выражением.

В груди тотчас поднялось тяжелое давящее чувство. Видать, уже рефлекс на нее.

Варька, помявшись, продолжила неуверенно:

– Про тебя они тоже плохо говорили. Высмеивали. Ну типа ты раны зализываешь, как побитый пес… ну и еще всякие оскорбительные слова… А она сказала, мол, так тебе и надо. Получил свое. Радовалась овца… И про пса это она тебя так назвала.

– Да пофиг, – бросил я. Хотя, конечно, это не так. Внутри так зажгло, будто там кислота разлилась. Ну ничего, она тоже свое получит.



Варька прошла на кухню, по-хозяйски заглянула в пустые кастрюли, затем – в холодильник. Ничего интересного не нашла.

– Максим, как ты живешь? У тебя же шаром покати. Блин, я дура! Надо было из дома принести. Мать тащит и тащит с работы, потом орет, что мы ничего не съедаем, все портится. Ну давай я что-нибудь по-быстрому приготовлю?

– Как хочешь, – пожал я плечами.

Она взялась чистить картошку.

– Я рассольник сварю. Видела у вас там перловку и соленые огурцы. Будешь?

– Валяй. Я всеядный.

Помолчав, она вдруг спросила:

– Макс, а как ты думаешь, она красивая?

– Кто? – зачем-то вдруг притворялся, что не понял, о ком она.

– Ну коза эта. Габер.

– Что за глупости ты спрашиваешь?

– Ну... мне просто интересен твой мужской взгляд на женскую красоту.

– Варь, не грузи меня всякой фигней. А про нее я вообще не хочу говорить.

– Ну, хорошо, – вздохнула Варька. Но все равно сообщила: – А она, по ходу, с Боренькой замутила. Они все перемены вдвоем...

– Да мне-то какая разница! – не сдержал я раздражения.

– Ладно-ладно, всё, замолкаю.

Я еще немного посидел на кухне, наблюдая, как она хлопочет, и потихоньку остывая. Потом перелег на диван и уснул.

А проснулся оттого, что она гладит меня по лицу.

– Бедненький… – жалостливо протянула Варька, а меня чуть не перекосило от этого.

– Да все со мной нормально, – сердито буркнул я.

А потом Варька вдруг взяла мою руку, поднесла к губам и поцеловала сбитые костяшки.

***

Дорогие читатели, приглашаю всех в свою новую остросюжетную историю:



ЕГО БЕЗУМИЕ

Я встретил ее совсем девчонкой и потерял голову. Она же цинично разрушила мою жизнь и исчезла. Скрылась без следа.



Я это пережил. Уехал за границу. И не собирался возвращаться в родной город, пока не получил приглашение на свадьбу моего младшего брата.



Вот только его невестой оказалась… она.



ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ:





37


Ева



Все-таки Головина есть за что уважать. И даже восхищаться. Невысокий, субтильный, а держит всех в кулаке. И никто ему слово против сказать не смеет. И пост его отца здесь ни при чем. В гимназии у нас были дети высокопоставленных чиновников – всем до их родителей не было дела. Это какое-то внутреннее качество, которое подчиняет окружающих твоей воле.

Хотя, если честно, настороженное чувство к Головину никуда не делось. Мне все равно рядом с ним не по себе. Ощущение такое, словно ступаешь по тонкому льду и не знаешь, дойдешь или в следующую секунду провалишься в ледяную воду.

Однако я себя убеждаю как могу: хватит уже в каждом встречном видеть врагов! От Никиты лично я видела только хорошее.

И это факт. Он первый в классе проявил дружелюбие, тогда как все приняли меня в штыки. И потом спас меня от позора, с Ромкой всё разрулил, спас его, обидчиков наказал. Прижучил всю морозовскую шайку и самого Морозова проучил. Тот даже в школу не пришел, остался дома зализывать раны.

Я его высматривала до самого звонка. Но видела только Калугина, изрядно побитого, и Мутовина, целого и невредимого. А Морозов так и не явился. Ни на первый урок, ни на все последующие.

Ну и ладно. И вообще – поделом ему. Я, конечно, человек не кровожадный и, в целом, против насилия, но такие как Морозов и его дружки по-другому не понимают. Пусть еще спасибо скажет, что я по просьбе Никиты не пошла с тетей Ниной писать на них заявление.



После уроков я решила навестить Ромку, а Боря Томашевский вызвался со мной. По своей инициативе купил ему полный пакет всякой всячины: бананов, мандаринов, яблок, сладостей. Уже в больнице на входе чудом уломал сначала суровую тетку-охранницу пропустить нас – свидания у них тут запрещены, а потом и медсестру подкупил обаянием и шоколадкой, чтобы та разрешила Ромке на минутку выйти к нам из отделения на лестничную площадку.

Этот несчастный дурачок от переизбытка чувств чуть в обморок не упал, когда Боря всучил ему пакет и, потрепав по плечу, сказал:

– Давай, герой, выздоравливай скорее. Никита с Русланом тебе привет передают. И это… больше к тебе никто не посмеет лезть. Но если вдруг что – сразу говори нам.

После больницы мы немного погуляли, потом зашли по пути в кафе.

– Сегодня пятница, – сказал Боря. – Ты обещала пойти с нами в клуб.

– Даже не знаю, – пожала я плечами.

Но в конце концов он меня уговорил. Если уж охранница в больнице поддалась его обаянию, то где уж мне устоять.

Мы договорились, что они вечером за мной заедут.



Дома застала мать в слезах. Они поругались с тетей Ниной. Та, взвинченная из-за Ромки, спустила на нее всех собак.

– Она нас выгоняет из дома! – театрально восклицала мать сквозь слезы. – Сестра называется!

– Когда это я вас выгоняла? – подслушала из кухни тетя Нина и фурией влетела в гостиную.

– А кто сказал, что терпеть нас у себя не станет?

– А ты как хотела? Сесть мне на шею и ножки свесить? Я тебе сказала идти искать работу!

Они переругивались до самого вечера. Потом мать сидела с маской – освежала лицо после пролитых слез.

А около семи за мной заехали Никита с Борей. Мать уже заранее выспросила, куда я собираюсь, но без особого интереса.

– Представляю, что здесь за клуб и какой там контингент, – фыркнула она. – Хотя я бы тоже куда угодно пошла бы, лишь бы не слушать Нинкины вопли.

А увидев из окна, на какой машине приехали парни, она тут же подобралась. У нее аж глаза загорелись.

– Ого! В этом болоте еще на таких машинах ездят! Он кто?

– Мой одноклассник. Никита Головин. А второй – Боря Томашевский. Кстати, этот клуб принадлежит его отцу.

Мать издала удивленно-одобрительный возглас.

– А отцу Никиты что принадлежит?

– Весь город, – хмыкнула я. – Его отец мэр Верхнеюгорска.

– Да ты что! И ты с ним подружилась? А ты не промах. Нет, серьезно, молодец! Ты своих мальчиков к нам в гости пригласи обязательно.

– К нам? Ты хотела сказать, к тете Нине?

Мать отмахнулась, мол, какая разница. И тут же села гуглить, как выглядит местный мэр.

– А он ничего так-то… – пробормотала она, задумчиво.

– Даже не думай, – предупредила я, нацелив на нее указательный палец.

– Ты о чем? – изображая невинное непонимание спросила она.

Но когда я вышла из подъезда к парням, мать меня окликнула. За ту минуту, что я спускалась со второго этажа, она успела напялить черный шелковый халат, накрасить губы и распустить кудри по плечам. И выскочила на балкон.

– Ева, как долго тебя не будет? – спросила она, будто ее это волнует. За все годы ее это никогда не интересовало, а тут вдруг…

– Не знаю! – рявкнула я, послав в нее убийственный взгляд.

– Здравствуйте, – поздоровались с ней Боря с Никитой, которые как раз вышли из машины, поджидая меня.

– Здравствуйте, мальчики, – ослепительно улыбнулась им она. – Вы друзья моей Евы? Как-нибудь заходите в гости. Познакомимся поближе. Я хочу знать, с кем моя Ева дружит.

«Зайди в дом! Не позорь меня», – мысленно приказала я ей, сгорая от стыда. Этот халат еле-еле прикрывал грудь. Ну а на холодном воздухе тем более всё выделялось. То-то она в нем вечно соблазняла отца, когда ей что-то от него надо было.

Боря сконфузился, а Никита – ничуть. Посмотрел на нее с прищуром и улыбнулся одними губами.

– Обязательно придем, – пообещал он. А мне снова стало не по себе.



***

– А у тебя красивая мама. И молодая совсем, – оценил ее прелести Головин. Не зря она старалась, горько усмехнулась я в мыслях, а вслух вообще ничего не стала отвечать. Наоборот, поспешила перевести тему:

– А Руслана и Вероники не будет?

– Они уже на месте.

– В клубе? – спросила я.

– Не совсем, – загадочно произнес Никита, а Боря отчего-то вдруг занервничал. Потом, словно оправдываясь, пояснил:

– Мы передумали сегодня ехать в клуб. В следующую пятницу обязательно туда сходим.

– А сегодня тогда куда? – насторожилась я.

– Ну, в одно место… – Боря бросил на Никиту беспомощный взгляд.

Тот сообщил:

– Это сюрприз.

– Я не люблю сюрпризы.

– Этот сюрприз тебе понравится, – с улыбкой заверил он.

Я снова внимательно посмотрела на Борю. Он тоже мне улыбнулся, но как-то вымученно.

Никита, надо сказать, вел машину рискованно, но ловко, словно опытный гонщик. Но я все равно попросила его так не гнать.

– Не любишь скорость? – спросил он, насмешливо приподняв бровь.

– Не хочу покалечиться во цвете лет.

Никита хмыкнул, но скорость немного сбавил.

Мы проехали железнодорожный переезд и мчали по пустынному шоссе куда-то дальше. Между тем сгущались сумерки, и вскоре огни города остались позади.

Я занервничала. Не знаю, что там был за сюрприз, но всё это мне уже не очень нравилось. Хотя, может, я на воду дую и зря везде и во всем жду подвоха, но беспокойство внутри росло.

Я честно пыталась не поддаваться панике. Уговаривала себя: Боре я нравлюсь, он зла мне не сделает. Да и Никите это ни к чему. Он ведь, наоборот, спас и меня, и Ромку…

Мы свернули на грунтовую дорогу, и все мои попытки успокоиться пошли прахом. Здесь даже фонарей не было. Вообще никаких признаков цивилизации. Господи, куда я попала?

Тут Головину кто-то позвонил.

– Вы уже там? … Все готово? … Мы тоже скоро будем… Подъезжаем уже…

Мне показалось, Боря как-то напрягся, ну а у меня вообще по спине пробежал холодок. Даже не столько от самих слов, сколько от его тона.





38


Спустя четверть часа мы оказались у реки. Проехав по мосту на другую сторону, свернули с дороги и остановились на берегу, где уже стоял чей-то внедорожник. Из него почти сразу выскочил Руслан, следом – выпорхнула Вероника, и только потом – вывалился амбал Паша.

Я еще больше занервничала. Что они задумали? Почему мы здесь?

Никита вышел первым, поздоровался со своими друзьями.

– Не волнуйся, – произнес Боря. Видимо, почувствовал мое напряжение, хотя я всячески пыталась скрыть тревогу. – Тебе ничего не грозит.

– Что происходит? – спросила я.

Он все еще выглядел сконфуженным и отвечал так, будто оправдывался:

– Да вот Никита решил сделать тебе сюрприз. Я говорил, что не стоит, что тебе вряд ли такое понравится. Но он сказал, типа, вот и проверим, наш ты человек или нет. Только, пожалуйста, не пытайся ему помешать…

– Какое такое? Чему помешать? Боря, ты о чем?

Но тут к машине вернулся Головин, распахнул дверь, что-то взял из бардачка, как мне показалось, складной ножик. Потом повернулся к нам:

– А вы что сидите? Успеете еще уединиться, – хмыкнул он. – Идем, Ева. Тебя ждет наш сюрприз. Готова?

Что делать – мы вышли и поплелись за Никитой к остальным. Боря незаметно дернул меня за рукав куртки и шепотом повторил:

– Только не останавливай его.

Я ничего толком не поняла из предостережений Бори, но кивнула, мол, ладно, а сама быстро огляделась на случай, если придется бежать. Правда свет фар выхватывал совсем мало – лишь небольшой пятачок у кромки обрывистого берега. Там внизу шумела река, в черных водах которой поблескивали лунные блики.

– Ну что, где он? – спросил Никита.

– Здесь. – Паша открыл заднюю дверцу джипа и выволок из багажника какого-то человека. На голове у него был надет не то мешок, не то плотный пакет.

Я мысленно охнула. Мама дорогая, куда я попала?

Паша толкнул пленника в середину пятачка, где мы все стояли полукругом. Тот не удержался и рухнул на колени, но вставать не стал.

Приглядевшись, я опознала в нем Мутного. А вскоре он и сам подал голос.

– Пацаны, не надо… пожалуйста… отпустите меня… я никому не скажу… ну, пожалуйста! – хныкал он, стоя на коленях.

Руки у него связаны не были, но он почему-то не делал попыток снять с головы мешок.

– Мутный, Мутный, – произнес Головин с усмешкой. – Как ты теперь запел. А чем ты думал, когда вы малолетнего пацана притащили в «Ласточку» и глумились над ним толпой?

– Да нет! Это был просто прикол… Мы ничего такого не делали… Мы с пацанами только…

– Просто прикол, – передразнил он Мутовина. – После твоих приколов пацан попал в больницу.

– Да че я-то?

– Да потому что твоя идея была, приколист.

– Нет! Нет-нет. Это не я. Я так… пришел-ушел… меня там почти не было…

– Тебя твои же сдали. Ты всё придумал и остальных подбил. И Еву ты хотел обидеть.

– Я… – Мутовина заметно трясло. – Я не хотел… я больше не буду.

– Не будет он, – фыркнул Никита. – Что за детский лепет? Грехи надо искупать кровью.

– Как это? – голос его дрожал.

Головин сорвал с него мешок и щелкнул балисонгом. Из ножичка выдвинулось лезвие.

– Ну что, пощекочем тебя бока?

– Не надо! Пожалуйста! – запаниковал Мутовин.

– Надо, Сеня, надо. Это будет не смертельно, но больно.

Паша и Руслан дружно хохотнули.

– Ну пожалуйста!

– Это справедливое возмездие.

Я посмотрела на Борю: он ведь шутит? Потом перевела взгляд на Головина и внутренне содрогнулась. Да плевать ему и на Ромку, и на справедливое возмездие. Он кайфует от ощущения власти, от того, что Мутовин его панически боится и ползает перед ним в страхе. Но не будет же он действительно пускать в ход нож? Это же преступление! А Головин на безбашенного психа не похож. Слишком он продуманный. Скорее всего, он просто его так пугает.

– Морозов свое получил. Калугин, Гунин и Дацко – тоже. Один ты остался, – Головин крутил ножичком у самой шеи Мутовина.

– Пожалуйста, отпустите меня. Я всё понял, – заголосил Мутный. – Честно. Я больше никогда… ничего… Я извинюсь…

– Одних слов мало.

– А что мне сделать? Я всё сделаю! Всё, что скажешь!

­– Прямо так уж всё?

– Всё!

– Ну, смотри. Тебя за язык никто не тянул. Что, так сильно хочешь уйти?

– Да!

Тут Головин обратился ко мне:

– Что скажешь Ева?

А у меня от шока все слова из головы вылетели.

– Дадим ему уйти или…

– Пусть идет, – выпалила я, не дослушав варианты.

– Что ж, Мутный, тебе повезло на этот раз. Мы дадим тебе шанс уйти. А сможешь или нет – уже от тебя зависит, – Головин спрятал лезвие и убрал балисонг в карман.

– Я всё сделаю! – с горячностью повторил свое обещание Мутовин.

– Сделаешь, обязательно сделаешь. Когда время придет. Поднимайся.

Мутный торопливо встал на ноги.

– Видишь мост?

Мутный поспешно кивнул.

– Мы даем тебе фору. Три минуты. Успеешь перебежать на тот берег – твое счастье. А не успеешь – извиняй. Ах да, бежать тебе придется в этом твоем головном уборе. Ты же любишь приколы. Вот так будет прикольнее. Паш, проводи нашего приколиста к мосту, а то еще в реку навернется.

Головин поднял с земли мешок, который до этого сдернул с Мутовина, и натянул ему обратно на голову.

Паша схватил Мутного и грубо потянул к мосту. Тот, спотыкаясь, едва поспевал за ним.

– Что он задумал? – спросила я шепотом Борю. Но тот только пожал плечами.

– Ну чего ждешь? Время пошло. Беги, кролик, беги! – азартно прикрикнул Головин Мутовину, который стоял у начала моста и не двигался.

И тот сорвался с места под дружный смех и свист.





39


Паша и Руслан, хохоча, громко кричали Мутовину вслед, а Никита наблюдал его побег с холодной усмешкой. Вероника пыталась снимать на телефон, но разочарованно протянула:

– Ничего не видно в темноте. Ну ладно, зато как он на коленях ползал, вроде вышло.

Я думала, что на этом шоу закончилось. Попугали его и хватит. Но Головин посмотрел на часы и деловито произнес:

– Так, три минуты почти прошли, поехали посмотрим, как там наш кролик.

Повернулся к нам с Борей и поторопил:

– Садитесь, ну!

Мы с ним сели в машину Головина на заднее сиденье. Руслан, Вероника и Паша запрыгнули в джип и рванули вперед нас. Но по мосту ехали уже вместе, бок к боку, освещая фарами путь. Вскоре мы увидели фигурку Мутовина. Он успел добежать только до середины моста.

Конечно, его быстро нагнали и, сбросив скорость, покатили вслед за ним, едва не поддавливая. Головин ударил по клаксону, и от громкого гудка Мутовин неуклюже дернулся, подпрыгнул и упал. Но быстро поднялся и побежал дальше.

Этот придурок почему-то не снял мешок. И, видать, сбившись, побежал не прямо, а наискосок, пока не влетел в парапет. Опять упал и, видать, крепко приложился, потому что даже не смог сразу подняться. Барахтался суетливо и беспомощно на асфальте. И когда все же встал, то бежал, сильно прихрамывая.

И каждый раз, когда ему Никита или Паша по очереди сигналили, он испуганно дергался, ноги его заплетались и подкашивались.

Так его и гнали до самого конца. Пусть не давили, но пугали, что вот-вот наедут. Один раз даже наехали, совсем слегка, вернее – толкнули. Когда он после очередного падения потерял ориентацию и приостановился.

Всё это было очень унизительно, и ничего веселого я в этой забаве не видела. Головин, по-моему, просек, что я от его сюрприза не в восторге – я как-то поймала его внимательный взгляд в зеркало заднего вида, но ничего не сказал.

Уже на берегу они снова вышли из машины, окружив Мутовина. Тот дышал очень тяжело, со свистом и хрипом. И не мог стоять ровно. Его так и качало из стороны в сторону.

– А это у тебя что? – вдруг спросил Руслан, указывая на большое темное пятно у него между ног. – Ты что, обос***ся?

Ночную тишину тут же взорвал хохот. Мутовин стоял, съежившись, под градом их насмешек и колкостей. Мне сложно жалеть того, кто мне не нравится, но мне хотелось одного – чтобы весь этот безумный цирк скорее прекратился.

Да, Мутовин сам гаденыш редкостный и, может, даже заслужил это унижение. Хотя бы для того, чтобы на свой шкуре смог прочувствовать то, что делал сам с другими. Но я чувствовала себя погано как никогда.

– Морозова тоже вот так унижали? – спросила я Борю.

Мы так и остались с ним в машине.

– Нет. Они с Пашей дрались по-честному. Один на один.

– С вот этим Халком по-честному? Смешно.

– Ну у Морозова так-то разряд. Он даже по области первое место занял в прошлом году. Нет, Паша, конечно, мощный, но, между прочим, Морозов почти сделал Пашу.

– Да ну!

– Серьезно. Если бы Никита не вмешался и не остановил их, то я даже не знаю… Никита теперь хочет реванша.

– Реванша?

– Ну да. Никита такой человек… – Боря запнулся, с трудом подбирая слова. – Он не выносит поражений. А Морозов для него вообще триггер. Я же говорил, у них давняя вражда. Он так надеялся на Пашу, но…

Боря причмокнул, мол, увы и ах. Затем добавил:

– Так что теперь Никита жаждет отыграться. Мутный это для него так, баловство. А вот расквитаться с Морозовым – это цель номер один.

– Капец, у вас тут страсти… – пробормотала я. – Приехала, называется, в тихий маленький городок…



.





40


Максим





Варька просидела у меня допоздна. Еле ее выпроводил. Устал от ее болтовни до невозможности, аж голова под конец раскалывалась. Она никогда молчуньей не была, но сегодня вообще в ударе. Но я понимал, почему она болтала без умолку. Пыталась скрыть неловкость.

Да мне тоже было не по себе, когда она стала целовать мне костяшки. Я одернул руку, может, резковато, и спросил:

– Э, ты чего?

– Да я просто тебя жалею… бедненький, – залепетала Варька мультяшным голосом. Но при этом покраснела. А потом быстро перевела разговор на другую тему и замолкала, пока я не попросил:

– Варь, спасибо тебе. Ты – молодец, что зашла, но что-то мне хреново, спать, наверное, лягу сейчас.

Она умчалась, а я еще долго маялся. Сам не знаю, почему. Слонялся из одной комнаты в другую как неприкаянный. Даже поел еще раз – рассольник у Варьки получился зачетный. Но все равно сна ни в одном глазу.

Никак не шли из головы Варькины слова про Габер. Точнее, слова Габер про меня. «Побитый пес». Сама она…

Я даже не знаю, почему меня вдруг это так задело. И это еще мягко сказано. Внутри опять будто угли шипели.

Сто раз себе сказал: да не пофиг ли, что там она несет?

Ненавижу ее. Еще больше, чем вчера…

Задремал уже сильно после полуночи и проснулся оттого, что кто-то тарабанит в дверь.

Это оказался Мутный.

– Ты охренел?

Я хотел на него наехать и с порога развернуть обратно. Какого черта он приперся среди ночи. Меня разбудил. Но потом присмотрелся к нему и отступил, давая пройти.

Выглядел Мутный так, будто его долго морили в каком-нибудь подвале, а потом он сбежал. Весь грязный, растрёпанный, глаза безумные, самого знобит от холода. Но при этом ветровку, такую же грязную и порванную, он зачем-то повязал вокруг пояса.

Заметно припадая на одну ногу, он прошел в мою комнату.

– Ты откуда такой? А с ногой что?

– Щас всё расскажу. Дай только водички попить, а?

Я принес ему из кухни стакан воды. Мутный жадно выпил, стуча зубами о стекло, потом опустился на корточки, а затем и вовсе сел на пол, вытянув ноги. Стакан поставил рядом с собой и тяжело выдохнул.

– Я так посижу… а то перепачкаю тебе тут всё.

– Ну давай рассказывай.

– Короче, помнишь, ходили слухи, что Головин и эти его над бомжами издевались?

– Ну.

– Это всё правда! Сегодня они поймали меня. Подкараулили возле дома вечером. Этот их Паша… схватил меня за шкирняк и в свою тачку затолкал. Прикинь, в багажник! Там еще Булатов-сука и эта овца Вероника были. Ржали твари. Короче, из их разговора я понял, что они это делают. Типа они так развлекаются.

– Как? Подкарауливают и в багажник?

– Не знаю. Они про какого-то мужика говорили, который, типа, борзый был, а потом умолял их… А про меня вообще забились, долго ли я продержусь. Отвезли к реке за железнодорожным разъездом. На тот берег. Сначала просто били. Надели на голову мешок какой-то вонючий и отмудохали. Потом туда приехал Головин с Боренькой и этой московской сучкой. С Габер.

– Она тоже с ними была? – вырвалось у меня прежде, чем я успел себя остановить.

– Да! Так Головин еще и советовался с ней, что со мной будут делать. Она хотела, чтобы я перед ней на коленях извинялся. Я ее послал. И меня потом за это чуть не пырнули ножом. На полном серьезе. Головин ножом там тыкал, сука. Потом я вырвался и побежал…

Мутный громко шмыгнул носом.

– Они меня на своих тачках догнали пытались задавить. Я еле увернулся. Вот ногу-то и повредил тогда. А они гнались за мной. И ржали. Им всем весело было. Прикинь?

Пока я кормил его Варькиным супом, он еще несколько раз повторил свой рассказ, припоминая всё больше и больше подробностей, как эти уроды над ним измывались. И она тоже.

И вроде я все про нее уже знал и понимал, что она из себя представляет. Чему, казалось бы, удивляться? А все равно захлестнуло такой едкой горечью…

Теперь она упала еще ниже. Сравнялась с Головиным. Такая же дрянь.

– Что собираешься делать? – спросил Мутного.

– А что тут можно сделать? – он уставился на меня в недоумении. – Не к ментам же идти. Это зашквар.

– Да какой зашквар? Что ты несешь? Если все так, как ты говоришь, их надо остановить. Прижучить как следует.

Мутный энергично замотал головой.

– Не, Макс, я никуда не пойду, и всё, что я тебе сказал, больше никому не скажу. Нафиг надо? Его все равно папаша отмажет, а меня потом натянут. Отвезут куда-нибудь и прикопают. Нет, нет. И ты тоже никому не говори. Я же тебе как другу по секрету рассказал.

Как бы я ни пытался его убедить, он только тряс головой, повторяя: нет, никто не должен знать.

В конце концов я психанул:

– Ну а нахрена ты тогда ко мне притащился с этим своим секретом?

Мутный пожал плечами.

– Да стремно мне было… надо было с кем-то… Макс, а можно я у тебя переночую?

Я выругнулся, но потом махнул рукой. Потому что злился я на нее, а злость срывал на Мутном, которому и так досталось. Он пока на стрессе. Успокоится и подумаем, как с ними разобраться. И с ней в том числе.

– Раскладушку сам расставишь.

– Спасибо, Макс.





41


Ева

Спустя три дня



– Когда не надо – дождь идет, а когда надо – хрен там, – ныла Сорока в раздевалке. – Вообще не хочу бежать эти тупые две тысячи метров! Мне мамка новые туфли купила. Я вчера в них походила немного, и ногу стерла. Еле до дома доковыляла, Макс помог. И как я должна с такой ногой бежать?

Остальные девчонки, переодеваясь в спортивное, ей вяло поддакивали. Мне хотелось попросить ее заткнуться, но я решила: буду сдержанной. И так у меня что-то с коллективом не заладилось.

Я молча шнуровала кроссовки, когда Сорока снова подала голос:

– О, Чума, у тебя новые штанцы? – хохотнула она.

Все сразу посмотрели на Чуму. Она, и без того забитая донельзя, съежилась еще больше. Я тоже, конечно, полюбопытствовала, что так насмешило Сороку.

Ну да, штаны не фонтан, затрапезные и бесформенные. Я бы такие не надела даже по дому ходить. Но этой-то какая разница?

– Блин, да ты модница, – не унималась она. – Где такую красоту урвала?

Девчонки тоже стали подхихивать. А я, хоть убейте, не понимала, что тут смешного?

– Ну всё, Чума, щас все пацаны будут твои.

Раздражение во мне достигло точки кипения. Я не выношу эту дуру, даже когда она молчит, а когда начинает паясничать или рассказывать, какие у них с Морозовым нежные отношения, у меня просто срывает все клеммы.

И сейчас я еле себя сдерживала, повторяя в мыслях: плевать на них, на Сороку, на Чуму, на всех. Меня всё это не касается.

– Блин, девочки, я теперь такие же хочу. Чума, ну поделись, где раздобыла?

Плевать на всех, повторила я, и тут же выпалила:

– Можно подумать, у тебя шмотье брендовое.

Гадская улыбка с ее лица тотчас сползла. Хлопая глазами и стремительно краснея, она уставилась на меня.

Я застегнула молнию на олимпийке и пошла на выход.

– Вообще-то да! – неуверенно вякнула она мне в спину.

У меня вырвался смешок, но я ни отвечать ей, ни оглядываться не стала.



Физрук всех нас погнал на школьный стадион – сдавать нормативы по бегу на длинную дистанцию. Физкультура здесь у парней и девушек проходит совместно. Не то чтобы меня это смущало, просто как-то непривычно.

Перед началом забега ко мне подошел Боря. О чем-то спросил, я не успела уловить, потому что отвлеклась. Со стороны школы к стадиону тащились Морозов вместе с Сорокой. И она ему что-то втирала, чуть не плача. Увидела меня и сразу ощетинилась. Он тоже метнул в меня недобрый взгляд исподлобья.

Ясно, нажаловалась на меня. Я им обоим издевательски улыбнулась и махнула рукой. О, Морозов аж полыхнул! А я с безмятежным видом повернулась к Боре.

– Так что ты сейчас сказал, повтори, пожалуйста?

– Я спросил…

Но тут Дмитрий Григорьевич, физрук, дунул в свисток и сразу рявкнул:

– Одиннадцатый «А»! В шеренгу построились! Сейчас небольшая разминка, потом – бег. Восемь кругов.

– … ада, – добавил Калугин.

– А для тебя, Калугин, девять! – тотчас отозвался на его реплику физрук.



Я бежала где-то в середине, не особо напрягаясь – берегла силы для финального рывка. Так нас учили. В итоге – среди девчонок у меня было лучшее время.

Сорока унеслась первой и, ожидаемо, вскоре выдохлась и на последних кругах просто плелась в хвосте, шатаясь от изнеможения. На пару с Чумой. Впрочем, это ошибка многих.

Только один Морозов как ушел на старте в значительный отрыв от всех, так в том же бодром темпе пробежал до самого конца. Руслан Булатов оказался вторым. А вот Боря подкачал.

Ну а Никита вообще на физкультуру не пошел, как и Вероника.



Когда пробежал последний, физрук посмотрел свои записи и сказал:

– Максим – молодец, как всегда. Руслан и Костя – тоже хорошо. И… – Он пробежался по нам взглядом и выхватил меня. – Новенькая… Ева Габер, так? Отлично. А вот у тебя, Варвара, сегодня что-то совсем плохой результат. И у Чумаковой всё печально…

Чума стояла в сторонке от всех, опустив голову. Ну а Сорока сразу захныкала:

– Дмитрий Григорьевич, просто у меня на ноге мозоль! Я еле терплю! Можно я потом пересдам?

– Ладно, посмотрим. Одиннадцатый «А», не забыли? В эту пятницу будет проходить выездная спартакиада. От нашей школы команду будут представлять Губанов из одиннадцатого «Б», Соломатов, Шатилов и Куклина из десятого. Из вашего класса поедет Максим, Костя Калугин и Руслан.

Он повернулся ко мне.

– А ты, Ева, не хочешь попробовать себя? Гляжу, у тебя подготовка в целом на уровне. Понимаю, что ты пока не очень освоилась…

– А я? Дмитрий Григорьевич, можно я тоже поеду? – вклинилась Сорока.

– У тебя же мозоль, – напомнил ей физрук.

– Так до пятницы она пройдет! Правда! Я же в прошлом году ездила! Ну, пожалуйста!

Меня едва не перекорежило от ее противного голоса. Не в силах ее слушать, я направилась к школе. Боря тоже увязался за мной.

– Поедешь?

– Куда? – не поняла я.

– На спартакиаду.

– Не знаю. Что это вообще такое?

– Ну у нас каждую осень она проходит. Типа как день здоровья, что ли. От каждой школы едет команда…

– А у вас тут еще школы есть?

– Да, целых шесть.

– Ясно. И что там бывает на этой спартакиаде?

Мы с ним поднялись на крыльцо школы и приостановились.

– Ну, там разные соревнования. Бег с препятствиями, эстафета, перетягивание каната, – перечислял Боря. – Палатки на скорость ставят. Всё, кажется. Я сам не участвовал никогда, просто ездил поболеть за Руслана. Он каждый год вместе с Морозовым в команде. А, ну еще бивуак разбивают, и после соревнований все вместе там обедаем.

– Ясно, – повторила я и зашла в школу.

– Ну так что, поедешь? Вообще-то это весело. Даже если не захочешь участвовать, можно просто поехать посмотреть. Только правда не с командой в автобусе, а своим ходом, – Боря семенил за мной до самой раздевалки, уговаривая: – Никиту можно попросить. Он отвезет. Или отца моего…

Я повернулась к Боре.

– Я подумаю.

Зашла и сразу закрыла дверь перед его носом. А то знаю я его – будет уламывать до последнего. А я еще сама не знаю, хочу или нет.

В душ я не пошла – побрезговала.

И вообще я надеялась переодеться, пока девчонки не вернулись со стадиона, но долго не могла найти юбку. В итоге нашла под чужой кофтой у противоположной стены. Видать, Сорока спрятала. Отомстила за «брендовое шмотье».

Детский сад. Хорошо хоть не выбросила.

Я уже собиралась выходить, как в раздевалку, галдя, ввалились девчонки.

Пропустив их, выскочила в коридор и почти сразу влетела в кого-то.

Отпрянула и увидела, что это Морозов. Он тоже не ожидал столкновения. Приостановился и несколько секунд смотрел на меня… не знаю, в каком-то смятении, что ли? Я даже растерялась и тоже слегка смутилась.

Но потом он нахмурился и превратился в привычного бирюка.

– Смотри, куда прешь, – буркнул грубо.

– Сам не зевай! – отрезала я и пошла дальше.

Какое же он хамло все-таки!

А потом я увидела чуть в стороне Сороку, которая, застыв, наблюдала эту сцену. Причем с таким лицом, будто между нами была не стычка, а, как минимум, объяснение в любви. Дура.





42


Ева

Все-таки командный дух – вещь заразная. Еще утром, когда мы ехали в автобусе, мне было абсолютно плевать на эту школу. На то, какое она там место займет. Пусть хоть самое последнее из шести.

Ах да, физрук все же уломал меня поехать на эту их спартакиаду. Но я поддалась только потому, что не хотела лишний день с матерью сидеть. Она меня накануне чуть до психоза не довела.

Стала совершенно невыносимой. Тетя Нина ее пилит, по делу, между прочим, а она потом устраивает мне драмы, и от этого никуда не денешься. Это ведь не дома в Москве, где я могла закрыться в своей комнате от ее жалоб. А тут – сиди и слушай. Сил уже нет.

А теперь она ко всему прочему загорелась бредовой идеей пригласить Головина и Борю Томашевского в гости. И предлог из пальца высосала: «Хочу получше узнать друзей моей дочери». Сроду ее никогда не волновало, с кем я общаюсь, а тут вдруг резко заинтересовалась.

Так что я решила сделать себе передышку от нее.

В пятницу утром автобус с нашей командой отъехал от школы, а вернуться мы должны будем завтра, в субботу. Целые сутки относительного спокойствия.

Хотя о чем я? Какое спокойствие? Здесь же злющий Морозов. Он уже чуть дыру во мне не прожег, когда я утром подбежала к автобусу. Последней. Ну да, опоздала на пять минут. Но я же не специально. Просто мать задержала. А все потому, что тетя Нина, уходя на работу, сказала ей сердито: «Опять будешь валяться до обеда? Дармоедка». Мать в слезах заперлась в ванной и на все мои просьбы выйти отвечала горестными всхлипами. И не выходила, пока я не сообразила выключить свет.

Из-за нее собиралась впопыхах и бежала потом до самой школы вприпрыжку.

А этот стоял у автобуса, надвинув капюшон чуть не до самых бровей, и сверлил меня тяжелым взглядом. И Сорока крутилась рядом с ним в своей блестящей куртке и истошно-розовых леггинсах.

– Почему тебя должны все ждать? – наехал он, когда я, запыхавшись, подбежала.

Вот спроси он это нормальным тоном, я бы извинилась. Но с таким заходом – пошел он к черту.

– Заждался, бедный, – буркнула я. – За эти пять минут мхом не порос?

– Язык прикуси.

– Ты лучше за своим языком следи.

– А ты поменьше малюйся, когда тебя все ждут.

– Ой да ладно, – хмыкнула я. – Куда мне до твоей подружки.

Она там тоже что-то вякнула, но я даже прислушиваться не стала, заскочила в автобус и заняла место в конце салона. Ко мне сразу подсел Руслан Булатов. Следом зашли Сорока и Морозов, и за ними – физрук.

– Так, все в сборе? Отлично.

Потом повернулся к водителю.

– Ну всё, едем.

Я надела наушники, чтобы Руслан не донимал разговорами. Общаться сейчас вообще ни с кем не хотелось. Морозов испортил мне всё настроение. Тупой гопник и быдлан, вот он кто.

Сидел он у прохода сразу за физруком в самом начале автобуса, конечно, со своей верной Сорокой. Терпеть обоих не могу.

Я отвернулась к окну. Хорошо хоть с погодой повезло. Дождь бы меня сейчас окончательно вогнал в хандру.



Ехали мы часа три до какой-то спортивной базы. Без приключений не обошлось. У автобуса лопнуло колесо, нас резко мотнуло в сторону, но водила сумел затормозить и заехать на обочину.

Морозов вызвался помочь поменять колесо. И то провозились они чуть ли не полчаса. Так что до базы мы добрались самыми последними. Находилась она в лесу, довольно далеко от трассы. Сначала автобус еще какое-то расстояние проехал по проселочной дороге, подпрыгивая на каждой кочке, потом высадил, и до ворот базы мы тащились на своих двоих. Хорошо хоть рюкзак у меня был маленький и легкий. Не то что у Сороки. Впрочем, она свой отдала Морозову.

У ворот базы уже толпились спортсмены из других школ. Одна из девчонок отделилась от своей компании и бросилась к нам. Подбежала к Сороке, и обе радостно загалдели. После обмена восторженными нежностями та спросила:

– А вы чего так долго? Орги уже ругались тут.

Сорока показала на меня:

– Да вон ту красотку долго ждали.

Я на них даже внимание обращать не стала. Меня больше занимало, что там за база, раз уж придется тут ночь провести.

И не зря я опасалась – это оказался какой-то барак без всяких удобств. И кроме меня это никого не обеспокоило.

«Удобства» находились в другом конце базы. Но в каком-то смысле это даже хорошо, потому что вонь от них стояла кошмарная.

Внутри тоже всё было по-спартански. Железные узкие койки и обшарпанные тумбочки. Спасибо хоть электричество имелось. А самое милое – полагалось, что девочки и мальчики будут спать вместе, в одном помещении. И опять-таки это никого не смущало. Наши, возбужденно галдя, бросились занимать койки и рассовывать вещи по тумбочкам. Одна я взирала на это всё с тихим ужасом.

– Ева, а ты чего стоишь? – спросил меня Руслан. – Давай сюда. Боря попросил тебя охранять.

Морозов, который там же возился со своим рюкзаком, сразу помрачнел еще больше. А Сорока аж развернулась, открыв рот. Сама она облюбовала койку у противоположной стены возле окна. Туда же звала и Морозова, но тот предпочел расположиться на «мужской половине».

Исключительно назло этим двоим я поставила свои вещи на кровать как раз между Русланом и Морозовым.

Тот сделал вид, что ему плевать. С каменной миной сосредоточенно продолжил доставать из рюкзака какой-то шмот. А вот Сороку бедную перекосило. Посмотрела на меня, как прокляла.

А потом из ее тумбочки выскочила мышь. Вместе с подружкой из другой школы она заверещала как ужаленная. Кинулась к Морозову, который что-то искал в своем рюкзаке у противоположной стены. Вцепилась в него мертвой хваткой, чуть не завалила, как будто там была не мышь, а бешеная собака.

– Варя! Да успокойся ты! – прикрикнул он.

– Я… я мышей боюсь… – заикалась она, прижимаясь к нему.

– Ну всё, всё, – похлопал он ее по спине, обнимая. – Она тебя еще больше боится.

Меня эта сцена нежности окончательно выбесила, и я пошла на выход. Даже подумала, что не так уж и сильно достала меня мать и хорошо бы вернуться домой, но тут заработали громкоговорители и все высыпали на улицу.



Нас всех собрали на большой поляне в центре базы. Толстый лысый мужик в спортивном костюме, директор какого-то там комитета – я не сильно вслушивалась и не особо поняла – вышел в середину. Поприветствовал всех участников, потом двинул речь о пользе спорта в целом и спартакиады в частности, а затем рассказал, как мы будем соревноваться.

– Никита написал, что они после обеда приедут, – тихо сказал мне Руслан. И тут же на него грозно зашипел физрук.

Вот с кем можно будет уехать обратно, подумала я.

– Итак, начинаем первый этап – бег с препятствиями, – объявил директор комитета. – Капитаны команд, получите маршрутные листы. Затем все на исходные позиции. Старт – через пятнадцать минут.

От нас выдвинулся Морозов. Капитан, значит. Важный такой. Оказывается, успел уже переодеться в штормовку и такие же штаны. Как у него всё серьёзно.

Он взял у директора какую-то бумажонку и вернулся в строй. Наши сразу его облепили. Стали о чем-то спрашивать, а он показывал куда-то рукой и что-то объяснял. Одна я не стала подходить.

Затем Дмитрий Григорьевич повел нас куда-то в сторону леса…





43




Вслед за физруком мы миновали ворота спортивной базы и прошли пару сотен метров вдоль дороги. От нее вглубь леса убегала узенькая тропинка.

Остановились мы у вбитого в землю красного флажка, знаменующего исходную позицию забега.

– Итак, команда, отсюда стартуем ровно в одиннадцать ноль-ноль. То есть… – Дмитрий Григорьевич посмотрел на часы. – … ой, уже через пару минут. Вот вам краткая инструкция: бежим по этой тропинке, никуда не сворачивая, ясно? Максим – первым. Остальные – держимся строго за капитаном. Безоговорочно выполняем все его указания. Впереди вас ждут естественные препятствия. Река и овраг. Через реку будет навесной мост. В овраг вы спускаетесь по канату и таким же образом выбираетесь. Затем приходите на финиш. Соревнование на время. Так что не мешкайте. Двигайтесь осторожно, работайте собрано и слаженно. Ясно?

Я немного запаниковала в душе. Навесной мост? Овраг? К такому экстриму я была совершенно не готова. В гимназии мы всегда бегали только по стадиону с каучуковым покрытием.

– Ну всё, вперед! – гаркнул физрук, сверившись с часами.

Морозов тут же потрусил по тропинке, и все цепочкой побежали за ним. Я – тоже, раз уж вызвалась – куда деваться. Но пришлось плестись в конце, следом за Сорокой, потому что на такой узкой тропе вперед и не вырвешься. Впрочем, мне не особо и хотелось.

Бежать, в общем-то, было несложно. Единственное – я боялась насекомых, клещей каких-нибудь или еще что-то подобное. Поэтому старалась мчаться во всю прыть.

– Беги быстрее! Или меня пропусти! – подстегнула я Сороку, которая уже мешалась под ногами. Та огрызнулась в ответ, но сразу прибавила темп.



Спустя четверть часа мы выбежали к реке. И вот здесь для меня начался сущий кошмар. Никогда в жизни я не ходила по навесному мосту и, дай бог, чтобы больше и не довелось. Потому что я едва не поседела, пока переползла по нему на другой берег. И это несмотря на то, что река была достаточно узкой.

Я долго не могла решиться ступить на эту хлипкую, колышущуюся на ветру конструкцию. Все уже перебежали, даже злосчастная Сорока, а я стояла на месте, будто приросла к земле ногами.

Они меня звали, подбадривали, потом уже сердились оттого, что теряют из-за меня время. А я как взгляну вниз – так холодный пот прошибает.

Тогда Морозов вернулся ко мне. Он тоже злился, как и остальные, но сдерживался.

– Иди вперед, я пойду следом. Буду тебя страховать, если вдруг что. Или можешь держать меня за руку. Не бойся, я с тобой.

Я бы, может, и взялась за его руку и даже поблагодарила, но он все это говорил с такой недовольной физиономией, будто его воля – он бы первый меня столкнул в эту реку. Поэтому я просто пошла перед ним, стараясь не дышать и не смотреть вниз. И все равно на каждом шагу чуть не умирала от страха.

Я настолько перенервничала, что, когда мы оказались на том берегу, у меня ноги от слабости еле двигались и коленки подкашивались. Так что я снова отстала от всех, даже от Сороки. Но ее розовые лосины мелькали впереди как ориентир.

Так мы пробежали еще около двух километров и оказались у оврага. Он был примерно четыре метра глубиной. К стволу дерева, что росло на краю обрыва, уже заранее привязали канат. По нему один за другим мы и спустились на дно оврага.

Перебежали его, хотя правильнее будет сказать – продрались сквозь валежник, коряги и заросли травы почти с меня высотой. Я еще ноги промочила, потому что там были непросохшие лужи.

С другой стороны оврага свисал до самой земли конец такого же каната, тоже привязанного к дереву. Наши все шустро забрались по нему наверх.

Когда я подбежала, как раз поднялась Сорока. Она оглянулась, метнула в меня злобный взгляд, а потом вдруг рванула на себя канат.

– Э! Куда? – прикрикнула я, пытаясь поймать конец. Но она энергично вытянула его целиком и оставила наверху.

– Ты офигела?! – возмутилась я. ­– Верни канат сейчас же!

– Попроси по-хорошему, может, и верну.

Вот же сволочь! Ну ладно, попрошу. Язык не отсохнет. А потом выберусь и скину ее саму в этот овраг.

– Варя, верни, пожалуйста, канат, – сказала я, скрепя сердце.

Но она противно улыбнулась, показала мне фак и побежала прочь. Я выругнулась ей вслед, но толку…

Тогда я попробовала позвать кого-нибудь. Да всех по очереди звала. Даже Морозова по имени кричала, но никто не услышал, никто не отозвался, никто не вернулся. Наверное, они уже далеко убежали.

Черт! Я с расстройства пнула какую-то корягу. Командир хренов! У него человек пропал, а он даже не заметил!

И что теперь делать?

Нет, понятно, что они меня хватятся и пойдут искать по всему маршруту. И в конце концов найдут. Но когда это будет? Полчаса, час, два, три?

Я же тут загнусь. Еще и комары здесь просто озверевшие, уже всю меня искусали.

Может, обратно вернуться? Ой нет, там опять этот жуткий мост.

Я набрала в легкие побольше воздуха и что есть силы крикнула:

– Кто-нибудь! На помощь! Спасите!

Но в ответ лишь взлетела какая-то птица, испуганно крякнув. И запищал у уха очередной комар. Проклятье!

В отчаянии я огляделась. Нет, надо как-то выбираться самой…





44


Склон оврага, как назло, был довольно крутой, но хоть не отвесный и на том спасибо.

Сначала я пыталась ползти по нему, вонзаясь ногтями в холодную землю, но подошвы скользили по влажной глине, и я каждый раз срывалась и съезжала вниз, набирая полные кроссовки липкой грязи. А спустя пару-тройку таких попыток я и сама уделалась в этой грязи с головы до ног. Комья земли попали даже в карманы и забились за шиворот.

От отчаяния и бессильной злости я завыла вслух, когда в очередной раз скатилась обратно. Но продышавшись, снова полезла наверх. Скрюченные пальцы ломило. Грязь забилась под ногти так сильно, что они, по ощущениям, едва не отрывались от подушечек. Царапать ими твердую землю было уже нестерпимо больно.

Тогда я отыскала на дне оврага крепкий сук с острым концом. Еще один отломила от какой-то большой коряги. И затем стала орудовать этими сучьями как альпенштоками – втыкала их по очереди в землю и потихоньку подтягивалась. В то же время нащупывала ступней или коленом хотя бы маленький выступ, опиралась на него и снова вонзала сук над головой.

Потихоньку я продвигалась все выше и выше.

На самом верху сквозь землю пробивались корни. Я ухватилась за один, что потолще. Второй рукой – за другой, но он оказался скользкий и шершавый, я только ладонь себе стесала. Что еще хуже – нога сорвалась с выступа, и я едва не улетела вниз, но, к счастью, успела крепче вцепиться в первый корень и повисла на одной руке в воздухе.

Не знаю, откуда только силы взялись в моем измученном теле, но, побарахтавшись, я все-таки сумела немного подтянуться. А там уже ухватилась за траву на краю обрыва, закинула одну ногу и наверх заползла буквально на животе.

Минут пять я просто лежала плашмя и не шевелилась. Пыталась отдышаться и мало-мальски прийти в себя. Мышцы горели, руки дрожали от перенапряжения, кожа на ладонях и под ногтями саднила, а воздух сжимался болезненным комом где-то в груди, отчего дышать было тяжело и мучительно.

Я расстегнула молнию, а потом и вовсе сняла куртку и осталась в одной футболке, белой, но, к счастью, относительно чистой. Стало чуть легче.

Куртку я так и оставила в траве. Все равно пока жарко после таких упражнений. Да и от куртки осталась лишь грязная драная тряпка, такую только в помойку. Хорошо хоть в рюкзаке есть толстовка.

Потом, шатаясь, я поднялась на ноги, оглядела свои убитые джинсы и кроссовки, выругнулась и побрела по тропинке, подгоняемая мыслью: встречу Сороку – прибью! Физиономию расцарапаю! Волосы выдерну!

Я не бежала – потому что все свои силы оставила в овраге. Я еле плелась. И то лишь потому, что внутри так и клокотал гнев.

Наконец я выбрела из леса опять на берег реки. Правда в этом месте она была совсем узкая и мелкая. Наверное, можно даже вброд перейти. Но, слава богу, не понадобилось. Наши стояли тут же и оживленно переговаривались, обсуждая, что надо идти меня искать. Морозов командовал, кто в какую сторону отправится.

– Вон она! – крикнул кто-то. – Наконец-то!

Все сразу обернулись. И посмотрели так осуждающе, будто я преступница и предала всех на свете.

Морозов особенно – полоснул по мне таким яростным взглядом, что в другой раз я бы испугалась. Но сейчас – нет.

Пошел к черту, мысленно сказала я ему и стала высматривать Сороку.

Она ползала на корточках у самого берега, собирала что-то на земле или, может, искала.

– Мы из-за тебя теперь последнее место займем! – упрекнул меня пацан из десятого.

– Отвали от нее, – вступился Руслан Булатов.

– А чего отвали? Почему из-за нее одной все должны страдать? Где ее носило? Лучше бы вообще не ездила, – выступил еще один.

Морозов, на удивление, помалкивал, но ему и не надо было что-то высказывать – мне хватало выражения его лица.

Впрочем, сейчас мне их упреки шли и ехали. Я устремилась прямиком к Сороке.

– А ну встала! – велела я.

Она поднялась и… заморгала глазенками так невинно, будто вообще ни при чем и понятия не имеет, за что я на нее наехала.

– Ах ты тварь, – я схватила ее за куртку и, намотав ткань на кулак, тряхнула как следует. – Идиотка безмозглая! Думаешь, это тебе с рук сойдет?!

– Отпусти меня! Ты с ума сошла? Я ничего не делала! Я не знаю, про что ты! – заверещала она.

– Память отшибло?

Я от души влепила ей пощечину, хотела бы еще, но вдруг меня кто-то мощно и грубо дернул назад. Я обернулась.

Ну, конечно, это Морозов! Как живо кинулся защищать свою мерзкую подружку.

– Отцепись от нее! – рявкнул он. – Ты что здесь устроила?

– Лучше спроси эту суку, что устроила она! Я выбраться не могла из-за того, что эта коза…

– Она сошла с ума! – завопела у меня за спиной Сорока. – Она бредит! Я ничего ей не делала! Я вообще ее не понимаю…

– Успокоилась быстро! – гневно сверкал глазами Морозов. – Достала уже своими выходками, истеричка!

От такой вопиющей несправедливости мне стало обидно аж до слез.

– Да ты такой же тупой, как твоя подружка! – запальчиво выкрикнула я и пару раз стукнула его кулаками в грудь, потом в плечо… А затем он поймал мои руки за запястья и оттолкнул от себя со словами:

– Остынь, я сказал!

Меня качнуло, и я, потеряв равновесие, полетела назад, а в следующую секунду оказалась в холодной воде…





45


Я и понять ничего толком не успела, просто вдруг тысячи ледяных игл вонзились в кожу. А потом вода накрыла меня с головой. Не так уж там оказалось и мелко.

Потом кто-то схватил меня и поднял со дна. На руках вынес на берег. Положил на траву. Я не сразу увидела, что это Морозов. Я вообще от шока ничего не соображала первые несколько секунд, только отплевывалась и кашляла.

Мокрая футболка липла к телу, меня колотило от нестерпимого холода. Я обнимала сама себя, громко стуча зубами.

– Дайте кто-нибудь кофту или куртку, – крикнул кому-то Морозов. – Живее!

Они все стояли полукругом и таращились на меня в оцепенении. Но кто-то все же снял с себя какую-то шмотку.

Потому что затем Морозов присел рядом со мной на корточки и накинул на мои плечи чужую ветровку.

– Ты как? – спросил он, глядя на меня испуганно. Мокрые черные волосы завились колечками и прилипли ко лбу. По лицу стекала вода. На ресницах дрожали капли.

Сволочь.

Постепенно ко мне стала возвращаться способность мыслить и двигаться несмотря на то, что меня все еще жестоко трясло, потому что толку от этой куцей ветровки не было ровным счетом никакого.

– Пошел к черту, козел! – выпалила я, содрогаясь. – Дебил тупоголовый! Сила есть – ума не надо?

Он тотчас вспыхнул. Тревога в глазах быстро погасла, и теперь он смотрел на меня с такой же злостью. Но в ответ ничего не сказал, только стиснул челюсти так, что заиграли желваки.

– Ты за это ответишь, урод! – негодовала я. – Больной ублюдок!

Морозов потемнел лицом, раздул ноздри.

– Закрой уже свой рот, – процедил сквозь зубы и поднялся, глядя на меня сверху вниз.

– А то что? Еще раз в реку столкнешь? Между прочим, это твоя дурная подружка забрала канат. Я еле из оврага вылезла.

– Это неправда! – тут же истошно заголосила Сорока. – Нафига мне какой-то канат? Не трогала я его! Ничего я ей не делала! Максим, она гонит! Костя, скажи, мы же вместе бежали, ты всё видел…

Морозов хмуро посмотрел на него.

– Ну да, вместе, – подтвердил Калугин. Еще один подонок.

– Ну вот! – подхватилась Сорока. – Я же говорю. Она всё выдумала. Сама где-то шарилась, а на меня теперь стрелки переводит! Ребят, не слушайте ее. Она просто хочет нас всех друг против друга настроить. Перессорить всех хочет.

Я не знаю, отчего меня сильнее трясло – от злости, от несправедливости или от холода. И перекричать эту мерзавку не могла – она вопила как резаная, а у меня зуб на зуб не попадал.

– Вот ты плесень, – выругнулась я.

Как им что-то доказать, если все они заведомо против меня? Даже слушать ничего не хотят. Смотрят на меня как на прокаженную. Ну, кроме Руслана, но он без Никиты уже не такой смелый.

– Ты еще об этом пожалеешь, – нацелила я на Сороку указательный палец. Потом перевела его на Морозова. – И ты тоже. Я на тебя напишу заявление.

– Обязательно напишешь, – мрачно произнес он, – а сейчас быстро пошли на базу. Поднимайся.

Помешкав, он протянул мне руку. Но я ее проигнорировала и попыталась встать без его помощи. Слегка покачнулась, но устояла. Он тут же ухватил меня за ветровку.

– Убери от меня свои поганые руки, – зашипела я, дернув плечом.

Он метнул в меня взгляд убийцы, разжал пальцы и выпустил мой рукав. Сдерживая гнев, повторил:

– Идем на базу. Не отставай.

Потом повернулся к остальным.

– Возвращаемся.

Наша распрекрасная команда вяло поплелась следом. Кто-то недовольно буркнул:

– Офигенно посоревновались. Круто, че…

– Максим… – пискнула Сорока, видимо, желая его догнать.

Меня же чуть не подбросило. Я развернулась, и она тотчас попятилась назад, прячась за чужими спинами.

Трусливая поганка!

– Я до тебя еще доберусь, – пообещала я ей.

Она опять заскулила, что ни в чем не виновата.

– Хватит уже! – обернувшись, цыкнул на меня Морозов.

Я показала ему средний палец. И пока шли до базы, испепеляла его спину. Больше он ни разу не оглянулся.

Я опять отстала. Мокрые джинсы стали тяжелыми и сковывали ноги, так что я еле двигалась. Меня поддерживал под локоть Руслан и успокаивал заодно:

– Не переживай. Да ну их всех! Ты сама как, сильно замерзла? Морозов этот еще… Совсем охренел… А эта его дура реально канат забрала?

– Ну конечно! Она всё врет, а эти верят...

– Ничего, не расстраивайся, она свое получит. Даже не сомневайся.



Минут через десять мы добрались до базы. Бесячий Морозов продолжал изображать из себя командира. Насобирал с каждого разных теплых вещей и велел мне переодеться. Даже с Сороки стряс шерстяные носки.

– Я хотела в них ночью спать… Почему она сама ничего с собой не взяла? – забухтела его мерзкая подружка. – Почему я должна…

– Варя! – осек он ее.

С кислой миной она отдала ему эти злосчастные носки и ушла, разобидевшись.

Мы остались вдвоем. Оба взвинченные, злые, напряженные до предела. Казалось, тронь – и взорвемся.

Я осмотрела улов: свитер, водолазка, штаны с начесом, страшные, но теплые, ну и Сорокины носки.

В другой раз я бы их под расстрелом не надела, да и сейчас скривилась. Но Морозов прикрикнул:

– Дома будешь выступать. Не будь дурой. Надевай что дают, если не хочешь заболеть. Я отвернусь. Смотреть не буду.

Спорить дальше я не стала. Уже не было никаких сил. Скинула чужую ветровку, тоже уже намокшую с внутренней стороны. И вдруг поймала на себе странный взгляд Морозова. Впрочем, он тут же отвел глаза, как мне показалось, отчего-то смутившись. А затем схватил в охапку свою сухую одежду и быстро вышел.



_____

Завтра в это же время будет продолжение в книгу ЕГО БЕЗУМИЕ

Послезавтра - выходной

Новая глава в эту книгу будет либо в воскресенье поздно вечером по Мск, либо утром в понедельник.





46


Кто бы мне сказал два часа назад, что я чуть ли не с радостью напялю на себя чужие ношенные шмотки, еще и не первой свежести, я бы тому ответила: «Лечитесь».

А теперь как бы мне самой лечиться не пришлось, подумала я, выстукивая зубами азбуку Морзе и натягивая толстый свитер. Штаны мне пожертвовал пацан из десятого, не такой уж высокий и толстый, но я в них утопала. Зато начес приятно грел ноги. Я подняла их повыше, едва ли не до самой груди, и затянула ремнем, который сняла со своих джинсов. Штанины заправила в нежно-розовые шерстянные носки Сороки. Ну а вместо обуви мне дали резиновые шлепанцы.

Оглядела себя – хоть сейчас на подиум. Впрочем, с нынешней высокой модой я туда прекрасно впишусь.

В дверь коротко и громко стукнули, но не входили, пока я не разрешила.

– Чего тебе? – грубо спросила я, увидев, что это опять Морозов. Он тоже уже переоделся – в свою же черную толстовку, джинсы и шлепанцы.

– Выпей. Это горячий чай. – Он поставил на тумбочку большую дымящуюся кружку.

– Какой ты заботливый, я сейчас расплачусь от умиления, – едко сказала я исключительно из вредности. Потому что поверил этой дуре Сороке.

Морозов сверкнул глазами, но снова проявил чудеса выдержки.

– Выпей, – повторил жестко и вышел.

Чай был обжигающий, тошнотворно сладкий и пах какими-то половыми тряпками. Но я все равно, кривясь и морщась, осилила больше половины кружки и, между прочим, согрелась.

А затем снаружи донесся шум, громкие возгласы, спор. Я вышла на крыльцо. Чуть в стороне у торца барака собрались наши, а на них, точнее на Морозова, орал физрук, красный от гнева.

– Почему не дошли до финиша? Максим, я тебя спрашиваю! Где потерялись? Вы понимаете, что провалили соревнование? Сами опозорились и меня опозорили!

– Это всё из-за новенькой! – выступил пацан из параллельного, знать не знаю, как его зовут.

И тут же все подхватили и начали кричать наперебой, как я всех подвела. И это притом что здесь не было Сороки и Калугина. Руслана, единственного, кто мог бы за меня вступиться, тоже поблизости не наблюдалось.

– Да! Она отстала, где-то шарилась по лесу… Потом Макс увидел, что ее нет, и нам пришлось вернуться назад… А она же еще и Варьку обвинила. И вообще драку устроила…

Я подорвалась к ним – вот физруку сейчас всё и расскажу. И про то, что Сорока утащила канат, и про то, что Морозов толкнул меня в реку. Но эти дурацкие огромные шлепанцы, как назло, слетели с меня, оставшись на ступенях, а сама я чуть не упала. Еле устояла на ногах.

А затем услышала, как Морозов на кого-то прикрикнул:

– Да хватит уже повторять эти глупости! Что вы заладили? Нечего на нее валить, – потом обратился к Дмитрию Григорьевичу: – Серьезно, Габер тут ни при чем. Это я виноват. Мой косяк. Не проследил. Оставил ее. Не подумал.

– Максим, да как так-то? – разочарованно поцокал физрук. – Не ожидал от тебя. Думал, можно на тебя положиться. А ты меня подвел. Всех нас подвел.

Я приостановилась в растерянности. Помешкав, вернулась в барак.

Потом нажалуюсь.



***

В дальнейших соревнованиях я не участвовала. Только болела – чего тоже, кстати, совершенно от себя не ожидала. Это как зараза. Во время эстафеты все вокруг кричали в поддержку своих школ, а я… ну нет, не кричала, но очень хотела, чтобы победили наши. И обрадовалась, когда наши и правда победили.

Морозов бегал в своих еще непросохших кедах, а я так и ходила в чьих-то тапках, время от времени из них выскакивая. Все Сорокины носки затоптала. Так ей и надо.

После эстафеты нам дали немного передохнуть. Ко мне подошел Руслан.

– Никита задерживается. Что-то у него там с машиной... Но я другое хотел сказать. Когда мы были на базе, ну, когда вы переодевались, Рукавица с Калугиным что-то втихаря перетерли и пошли куда-то в лес. Я – за ними без палева. И, прикинь, они вернулись к оврагу и спустили канат...

– Скажи это Морозову! – попросила я.

Руслан нахмурился.

– Ну нет, буду я ему еще что-то объяснять. Кто он такой? И ты не должна перед ним оправдываться. Пошел он. Какая разница, что думает какой-то отброс? Мы для себя знаем, что виновата Рукавишникова. С нее и спросим.

– Да при чем здесь оправдываться?

Но меня прервали. По громкоговорителям всех снова позвали на стадион, объявив завершающий этап соревнований – перетягивание каната. Так что, не договорив, мы с Русланом потянулись за остальными к месту сбора.

Этот последний этап оказался самым увлекательным. В нем участвовали всего четверо от каждой школы. И вот это действительно было зрелище!

Морозов, Руслан Булатов, Калугин и пацан из одиннадцатого «Б» выступали от нас – все спортивные, но довольно худощавые. А со стороны противников – как будто по массе отбирали. Трое из четырех точно весили под центнер. Несправедливо!

Наши сначала чуть не уехали за линию вместе с канатом, когда по свистку судьи эти три толстяка рванули его на себя. Потом собрались, натужились, частично вернули позиции. Они, бедные, стали аж багровыми от напряжения. Взмокли моментально. У Морозова – он разделся до футболки – вены на руках вздулись как веревки, а бицепсы казались высеченными из камня.

Мы обступили их, выкрикивая: давай! Давай! Еще чуть-чуть! Молодцы!

Толстяки, которые так мощно стартанули, потом, видать, начали сдавать, или же у наших открылось второе дыхание, но потихоньку парни стали перетягивать. А затем последний рывок – и победа!

Мы тут же кинулись к нашим с радостными воплями. Особенно Морозова все норовили обнять или похлопать по плечу.

– Ураааа! Какие вы молодцы! Красавчики!

Я вдруг поймала себя на том, что тоже радостно кричу и подпрыгиваю. И тоже бросилась к парням. Затем столкнулась взглядом с Морозовым, к которому в каком-то неосознанном порыве подскочила вместе со всеми, и тут же опомнилась. Смутившись, резко остановилась и подошла к Руслану. Легонько его приобняла.

– Поздравляю, – с улыбкой сказала я, все еще чувствуя на себе горящий взгляд Морозова. – Вы – самые крутые!

_________

Дорогие читатели, следующая глава выйдет послезавтра.





47


Если в обед нам хотя бы раздавали сухой паек, то с ужином вообще вышла накладка. Кто-то не приехал, чего-то не привез, я так и не поняла. Но, решили, что каждая школа в состоянии приготовить что-нибудь себе сама. В общем, блеск.

В принципе, я не так уж и хотела есть. У меня имелись с собой в рюкзаке пачка печенья, шоколадный батончик и бутылка с минералкой. Этого бы мне хватило, но наши решили замутить настоящую пирушку.

Руководила процессом Сорока. Вроде как, ее наделил особыми полномочиями Морозов.

– Сделаем похлебку из тушёнки и картошки и салат из огурцов и помидоров с майонезиком. Я как раз с собой взяла. Ну и вы тоже у кого что есть – выкладываем на стол.

Народ ее поддержал. И тут же началась суета. Все схватились за рюкзаки, стали вытряхивать свои богатства в общий котел. Даже Руслан. Одна я валялась на койке и ничего не доставала. Не потому, что жалко, естественно, а просто категорически не желала подчиняться Сороке.

Морозов тоже в этом не участвовал – его вообще не было. Он после соревнований ушел куда-то с физруком и пока не появлялся.

Я поймала себя на том, что поглядываю на соседнюю койку, где лежал его рюкзак, а на спинке висела все еще мокрая штормовка.

Честно говоря, не представляю, как мы будем спать на расстоянии вытянутой руки. Врать не буду, я нервничала. Из-за него, из-за Морозова. Не боялась, а именно волновалась, что ли. Стоило представить, что вот настанет ночь, я лягу так же, как сейчас, только будет темно и тихо, а рядом на соседней койке он – и тут же меня охватывало смятение, а к лицу приливал жар.

Не понимаю, почему. Бред какой-то. Это же Морозов – тупой, грубый гопник, хамло и плебс, неотесанный дровосек. А еще он меня чуть не утопил сегодня, напомнила я сама себе.

Всё оно так, а все равно волнение никуда не девалось. Черт-те что!

Притом то, что Руслан будет спать с другой стороны, меня вообще не беспокоило.

Но одно радовало – Сорока наверняка страшно бесится из-за этого. Ее перекосило еще в тот момент, когда Руслан позвал меня к ним. Она и сейчас бросала на меня ядовитые взгляды украдкой.

– Так, ребят, давайте распределим обязанности? Костя, принеси картошку. Сказали, можем взять в лабазе сколько нужно. Парни, а вы идите за водой, – командовала Сорока. – Девчонки, а вы возьмите вон ту большую кастрюлю. Ее нужно как-нибудь помыть.

– Она, вроде, чистая.

– Блин, девочки! – рассердилась Сорока. – Говорю, надо помыть! Там пыль всякая и не только. Давайте делайте и не спорьте.

Девчонки взяли огромную алюминиевую кастрюлю и потащились с ней на улицу. Там был единственный водопровод на всю базу. Причем с ледяной водой.

Вскоре парни приволокли картошку и большую флягу с водой, а затем и девчонки вернулись с кастрюлей. Сорока тут же раздала всем новые поручения. Потом, не выдержав, сказала кому-то:

– Скажите ей, чтобы чистила картошку. А то разлеглась тут.

– Сама почистишь, – не дожидаясь, отозвалась я.

Сорока, вспыхнув, повернулась ко мне:

– Я, между прочим, готовить буду! И вообще, Максим сказал, чтобы я организовала ужин!

– Да плевать мне, что там сказал твой Максим.

– Он – капитан! И его слова не обсуждаются!

Я на это только посмеялась.

Сорока покраснела, надулась. Немного подумала и снова выпалила:

– Все что-то делают, одна ты прохлаждаешься. Так что бери и чисти картошку!

Честно, попроси она меня по-человечески – я бы не стала наглеть. Помогла бы, может, не с картошкой – я пока не особо в этом преуспела, а с чем-то другим. Мне и самой неудобно, когда все кругом работают. Но когда меня пытаются нагнуть – то я даже пальцем не пошевельну.

– Тон смени, а то сейчас выпросишь, – пригрозила я. – Ты и так уже у меня в списке смертников.

Сорока тут же заткнулась и больше мне ни слова не говорила. Без Морозова выступать не стала.

– Какая наглая, а? – лишь еле слышно забурчала кому-то из девчонок. – Ни стыда, ни совести. А потом будет есть со всеми как ни в чем не бывало.

Она раздавала команды направо и налево кому что принести, унести, подать, нарезать. И так вошла в роль, что даже на кого-то прикрикнула за нерасторопность.

Все выполняли ее поручения, одна я продолжала мозолить ей глаза со своим демонстративным бездельем.

Потом мне надоело валяться, да и совестно было, чего уж. Но и слушаться Сороку – нет уж, ни за что.

Я встала с кровати и вышла на улицу. Прогулялась немного, спустилась к реке, поговорила по телефону с Борей. Он сокрушался, что у Никиты сломалась машина и отец, как назло, по делам куда-то уехал.

Когда вернулась, все как раз садились за стол. Морозов тоже был уже там.

Злобная Сорока села рядом с ним и изображала из себя милую хозяюшку. Калугин разливал всем по чашкам ее варево. Справедливости ради, пахло оно и правда очень аппетитно. У меня тотчас живот подвело от внезапного голода.

Я села на свою кровать, хотела достать печенье из рюкзака, но неожиданно его там не оказалось. Шоколадку тоже кто-то стащил.

Вот так новости!

Я вперилась в Сороку ненавидящим взглядом – даже не сомневаюсь, что это она успела порыться в моих вещах. Та поймала мой взгляд, нервно отвела глаза и стала нарочито щебетать на ухо Морозову.

– Ева, а ты чего там? Иди сюда, – позвал меня Руслан и подвинулся немного, приглашая подсесть к себе.

Я изначально не собиралась, но рассудила так: раз уж эта дура уперла мою еду, то дала мне полное право есть свою похлебку.

Я втиснулась рядом с Русланом, подала Калугину пластиковую миску. Но тот едва зачерпнул, как Сорока заверещала:

– Ну нет! Эта палец о палец не ударила. Лежала тут плевала в потолок, пока мы все работали. Заявила, типа, не барское это дело – картошку чистить. А покушать сразу же уселась! Не наливай ей ничего. Обойдется!

Все уставились на меня, даже есть перестали.

– Варя, хватит! – цыкнул на нее Морозов. – Чего ты мелочишься?

– Я не мелочусь! Просто обидно! Она мне тут угрожала, оскорбляла, хамила… А теперь будет кушать то, что я варила?

Вспыхнув, я встала из-за стола.

– Успокойся, не буду. Подавись ты своей бурдой.

Я накинула на плечи куртку Руслана и снова вышла на улицу.



Бродила я долго – обошла всю базу эту дурацкую. Не хотела возвращаться. Ждала, когда все улягутся спать.

Наконец свет в окнах погас. Спустя четверть часа я тихонько прокралась обратно в барак. Добралась до своей кровати, сдернула покрывало и тут вдруг обнаружила, что матрас абсолютно мокрый. Словно кто-то его специально залил водой.

Ну конечно, специально. И даже понятно – кто.

Вот же мерзавка неугомонная!

Но поднимать шум, когда все кругом спят, было неловко. Меня и так здесь считают наглой, эгоистичной сволочью.

Да и какой толк скандалить? Эта снова прикинется невинной овечкой, выкатит глаза и начнет лопотать: ничего не знаю, ничего не делала. Максим, помоги!

Только мне-то что делать до самого утра?!

От отчаяния я швырнула покрывало и снова устремилась на улицу. Поплакать. Так, чтоб без свидетелей.

Вылетела из барака в ночную темень. Вдохнула всей грудью и с полувсхлипом выдохнула. Затем спустилась со ступеней, подбирая рукавом быстро набегающие слезы.

Я успела отойти от крыльца всего на пару шагов, как дверь снова скрипнула. Я затихла, замерла. Потом медленно обернулась. За спиной стоял Морозов…





48


Я сразу отвернулась и затаила дыхание, чтобы ненароком не всхлипнуть при нем. Осторожно промокнула слезы.

Он-то зачем вышел? Мне и так неприятно, что Сорока при нем так меня прокатила.

Ничуть не сомневаюсь, что пока я бродила, перемыли мне все кости. И, конечно же, передали ему мои слова, что мне плевать на него и его приказы. Наверняка еще и от себя добавили красок. А Морозов и без того считает меня паршивой овцой в этом стаде...

Ой да не всё ли равно, кем он меня считает? Пусть думает, что хочет.

Я всегда себе так говорю, и обычно помогает, но не в этот раз. Как бы меня это ни злило, но нет, не все равно. Мне обидно! Мне так обидно, что он безоговорочно верит этой лживой Сороке и сразу же, не разбираясь, встает на ее сторону.

Ей, конечно, верят и остальные, но почему-то это уже так сильно не трогало. А вот он…

И если сейчас Морозов начнет меня отчитывать, а он, естественно, начнет, я точно не выдержу. Меня и так доконал этот ужасный день. Я буквально на грани…

Скорее бы утро и домой.



Морозов молчал. Постоял несколько секунд на крыльце и начал спускаться. Остановился за моей спиной, я его, даже не оборачиваясь, чувствовала.

Что ему от меня надо? Хотя понятно что. Выразить свое недовольство, как обычно.

Вот только сносить еще и его упреки и обвинения я уже была не в состоянии. И тем более я не хотела, чтобы он видел мои слезы. Передаст потом своей пакостной подружке, а она и рада будет – добилась своего.

– Почему не спишь? – заговорил он наконец.

Я собралась с силами, чтобы он не заметил, что я тут плакала. Выдохнула, "сделала лицо" и повернулась к нему.

– А что? Нельзя? – запальчиво спросила я, ожидая, что сейчас начнутся нотации про режим, правила для всех и прочее.

– Поздно уже, – буркнул он.

– Ну а сам что не спишь?

– Ждал, когда ты вернешься.

Я аж опешила и не нашлась в первый миг, что сказать.

Я не ослышалась? Ждал, когда я вернусь? И это сейчас сказал тот самый Морозов, что при каждой встрече смотрит на меня, как на лютого врага?

Я так разволновалась, что смогла только повторить за ним:

– Ждал, когда я вернусь?

– Ну да. Я же, как капитан, несу ответственность за всех в команде.

Ах, вот он что, слегка разочарованно вздохнула я.

– Как видишь, капитан, со мной все в порядке. Можешь идти спать спокойно.

Но он не уходил. Оглянулся на дверь барака, помешкал, будто сомневался, сказать что-то или нет. Затем сконфуженно произнес:

– Извини меня за то, что толкнул тебя в реку. Я не хотел. Это случайно вышло, я и сам не понял… Хотел вас с Варькой просто разнять и силу, наверное, не рассчитал. В общем, прости.

– Ну, ладно… хорошо, – растеряно пробормотала я. Извинений от него я точно никак не ожидала.

– Ну что? Пойдем спать? – уже увереннее сказал он.

– Да не на чем мне там спать. Матрас мокрый.

– В смысле – мокрый?

– Пока я ходила, кто-то залил мне матрас водой. И прикрыл покрывалом.

Он снова оглянулся на барак, как будто там, на крыльце, кто-то стоял. Нахмурился. Кажется, выругнулся, но очень тихим шепотом. Я не разобрала. А потом выдал:

– Ладно, с этим утром разберемся. А сейчас давай…

– Да я и без разбирательств знаю, что это твоя подруга Соро… Рукавишникова сделала, – перебила я его.

Он сразу помрачнел еще больше.

– Ты это видела? Тебя же не было.

Сердце кольнула обида. Даже слышать ничего не хочет, как только дело касается его Сороки.

– Зато я видела, как она вытащила канат! Злонамеренно! Вытащила и стояла там наверху глумилась. И никакого Калугина по близости не было. Ничего он не видел. Он врет. И она врет. Я там еле выползла из этого оврага! – выпалила, чуть не плача. Не хотела я при нем истерить, хотела быть невозмутимой и гордой, но все-таки не выдержала, эмоции взяли верх. – Сто раз сорвалась… падала, в грязи ползала… все руки… все пальцы изранила, пока карабкалась… с палками еще этими… и куртку выбросить пришлось… Но виновата осталась я!

Осознав, что я уже вовсю плачу, замолкла и, шмыгнув носом, отвернулась. Не стоило так распускаться, конечно. А он пусть валит к своей Сороке! Тоже мне жена Цезаря.

А Морозов вдруг тронул меня за плечо.

– Не плачь, пожалуйста. Я обещаю, я поговорю с ней. Сейчас ребята устали, пусть спят. Завтра утром разберемся со всем. И с канатом, и с матрасом. А пока ложись на мою кровать.

– В смысле – на твою кровать? – я даже плакать перестала. – А ты?

– А я на твою лягу.

– Говорю же, там матрас мокрый.

– Я и без матраса посплю нормально, – пожал он плечами. – Идем?





49




Максим



Я сам не верил, что мы сделаем седьмую школу на канате. Вытянул их на жеребьевке, и решил, что всё, приплыли.

Дмитрий Григорьевич перед началом соревнования даже немного поскандалил с оргами, типа, несправедливо, что выставили таких кабанов один другого толще. Но орги только руками развели: правилами дозволено.

– А тебе кто мешал выставить кого поздоровее? – огрызнулся физрук седьмой школы. – Привез одних дрищей и выступает.

Наш тут же взвился. Они сцепились, конечно, только на словах. Но оба получили от оргов предупреждение за неспортивное поведение.

Я тоже с психу чуть не сорвался на Булатове. Да потому что ехали побеждать, как бывало из года в год, а в итоге – сплошная унизительная нервотрепка.

Первый этап бездарно слили, даже не добравшись до финиша. Ну, второй – ладно, отстрелялись.

А вот третий… я как представил, что нас сейчас, как щенков, размотают на глазах у нее, в смысле, у всех, так сразу внутри зажгло. Для полного счастья только этого позора не хватало.

Ну а Булатов, вместо того чтобы разминаться и вообще быть на месте, сначала где-то бродил, никто его найти не мог. А потом терся рядом с Габер, чесал ей что-то на ухо, балабол.

Будь он с кем-то другим, не с ней – точно бы выхватил. А при Габер – не знаю… это парадокс какой-то. Никто меня так не бесит, не вызывает одним своим видом столько жгучей злости, как она. И в то же время, когда она рядом, я сам собой не владею. Мысли путаются. Внутри все кипит, а снаружи будто сковывает. Отчего порой стою как дуб и чувствую, что вот-вот разорвет. Особенно когда она начинает намеренно цеплять меня.

Ну, может, на злости и выехали в конце концов. Выгрызли победу. И сразу же попустило. Тем более наши тут же подскочили, облепили со всех сторон, радовались, поздравляли.

Она тоже вместе со всеми подбежала. Я даже слегка опешил в первый момент – думал, неужели ко мне? Она еще и смотрела на меня так… с восхищением, что ли. Никогда она на меня так не смотрела, а тут… У меня аж сердце зашлось. Но затем, резко остановившись, она развернулась к Булатову. Поздравила его. Улыбнулась ему. И вместе они пошли в сторону корпусов, никого не дожидаясь.

Надо было ему все-таки втащить. Давно выпрашивает.

Я повернулся к Варьке и остальным, чувствуя, будто в груди что-то, едва вспыхнув, остывает, и теперь там расползается легкая горечь. Это похоже на досаду или разочарование, не знаю. Только с хрена ли?

Я снова разозлился, но сейчас уже на себя.

Затем Дмитрий Григорьевич позвал меня в так называемый штаб. Там нас – капитанов команд и физруков со всех школ – собирали орги для разбора полетов.

– Займись ужином, ладно? – уходя, попросил я Варьку. – Организуй всех, пусть помогают. Сможешь?

Пришлось повесить это на нее, потому что с ужином нас прокатили. Но в этом плане с Варькой не пропадешь – она из чего угодно сварит поесть.

Пока шли, Дмитрий Григорьевич успел снова пособачиться с физруком седьмой школы.

– Молодец Максим, таких кабанов уделали, – говорил он мне, но тот услышал. Давай с ним спорить, а я даже не вслушивался. Не мог выкинуть из головы, как она на меня смотрела. Пусть и всего пару секунд.

Хотя это же просто радость от победы, ничего больше…



В штабе, который разместили в одной из комнат административного корпуса, было накурено так, что воздух казался сизым. Мы расселись кто куда.

Колобок, так между собой прозвали главного – коротенького толстого лысого мужика, директора молодежного комитета по туризму и спорту, начал с общих речей.

Я отвлекся на свои мысли и среагировал только на свою фамилию.

– Максим! Морозов! – позвал меня физрук.

– Я спрашиваю, что у вас произошло? Почему вы на первом этапе сошли с дистанции? – раздраженно повторил Колобок.

– Это моя вина. Один из участников сильно отстал, а я не заметил. Пришлось возвращаться.

– Однако хочу заметить, – тут же влез Дмитрий Григорьевич. – Максим свою вину признал, а повинную голову, как говорится, не рубят. А главное, остальные этапы отработали на ура. Мы – первые в эстафете и перетягивании каната.

Последнее он произнес с самодовольным видом, глядя на физрука седьмой школы. Тот не преминул огрызнуться, и понеслось. Колобок тоже что-то там высказывал.

Я сначала слушал их перепалку краем уха. Потом как-то незаметно опять ушел в себя.

Голова гудела, ладони после каната горели, а в груди разливалась тяжесть. И дело было не в усталости. Меня раздирало изнутри.

Я смотрел в окно, на улицу, где потихоньку подползали сумерки, а видел ее. Как вживую стояла она у меня перед глазами. Всклокоченная, вся в грязи, с горящими глазами – это когда она вылетела из леса и набросилась на Варьку. Перепуганная, мокрая, дрожащая – это когда я вытащил её из воды. А потом еще там, в корпусе – злая и надменная. Наши с ней сухой одеждой делились, а она брала чужие вещи с таким лицом, будто это вонючие лохмотья из помойки. Брезговала.

Я невольно скрежетнул зубами. Да потому что бесит. На дух не выношу таких. Правильно про нее все говорят – высокомерная, вздорная, несносная выскочка, решившая, что она лучше других. Смотрит на всех, как на мусор. Еще и язык поганый, так и хочется ей рот заклеить. Хотя сегодня, конечно, она меня обложила по делу.

И словно назло, она снова всплыла передо мной. Теперь уже в мокрой футболке, облепившей ее грудь. Меня тотчас окатило жаром.

Черт.

Я резко мотнул головой, прогоняя наваждение. Посмотрел на остальных, словно опасаясь, что кто-то просек, о чем я тут думаю.

– … значит, награждение будет завтра в десять утра на построении, как обычно. Ну вот вроде и всё, – подытожил Колобок. – Может, у кого-то есть вопросы? Нет? Ну, тогда, ребята, идите к своим, а нам тут еще кое-что надо обсудить.

Физруки и тренеры остались с оргами.

– Знаю я их кое-что. Бухать будут, – хмыкнул пацан из второй школы. Мы часто пересекались с ним на соревнованиях. – Мы, кстати, тоже с собой прихватили. Давай к нам, Макс? Посидим без палева, а то чё как пионеры.

– Не, я – пас.



Когда я пришел, наши вовсю суетились. А я поймал себя на том, что выискиваю глазами Габер. Но ее не было. Хотя Булатов крутился со всеми. Ну и где она?

Тут же накатило глухое раздражение. Почему ее вечно куда-то уносит? И всё у нее не слава богу.

– О, Максим, – обрадовалась Варька. – Ты вовремя. Ужин почти готов. Я решила сделать похлебку из тушенки с картошкой. Жалко только, зелени нет. Укропчику бы…

Пахло и правда обалденно.

– Ну что там сказали? Мы на каком месте по очкам? – спрашивали парни.

– На третьем.

– У-у, как жалко. В прошлом и позапрошлом у нас первое место было.

– Так раньше с нами Габер не ездила, – сказала Варька. – Команда была дружная, никто не…

– Ну всё, хватит, – пресек я ее. – Давайте просто спокойно поужинаем.

Варька, конечно, права. Габер – вообще не командный человек. Единоличница. И плевать на всех хотела. Зря ее взяли. Но раздувать склоки тоже нечего.

Варька с минуту терпела, потом снова забубнила недовольно.

– Между прочим, она даже не стала ничего делать. В смысле, помогать нам. Не захотела ручки марать. Да, девочки? Я просила ее, а она заявила, что не барское это дело. Так и сказала: сами всё делайте, а я не хочу и не буду.

Что ж, это в ее духе.

– И мы тут все работали, а она лежала себе спокойненько. Вот как так можно? Где у человека совесть? – кипятилась Варька.

– Ну так-то да, в край офигевшая у вас новенькая, – поддакнул Серега Губанов из одиннадцатого «Б».

– И про тебя, Максим, плохо говорила…

– Да и пофиг, – мрачно отмахнулся я. Кто бы сомневался.

Только мы все уселись за стол, как заявилась она. Наши тут же все смолкли, хотя только что стоял шум. Я старался не смотреть на нее, но все равно боковым зрением следил.

Вот она гордо прошла мимо в конец комнаты. Села на свою кровать, стала что-то искать в рюкзаке.

Хотел позвать ее за стол, но Булатов меня опередил, пока я собирался с духом, пока думал, как к ней обратиться – не по имени же. В жизни ее по имени не смогу назвать. Язык не повернется. А по фамилии как-то тупо.

Я думал, она откажется. Ляпнет что-нибудь в своей манере, типа, с нами ей стремно даже сидеть за одним столом. Однако она не стала выступать, втиснулась между Булатовым и Анькой Куклиной. Видать, голод не тетка, и уже не до гонора.

Но тут Варька подняла вопль, и Габер убежала прочь.

– Ну и нахрена ты так? – накинулся на нее сдуру.

Она разобиделась на меня, даже поплакала. У меня тоже сразу аппетит пропал. Ужин вышел тягостный. Даже когда ее нет, она всё портит.

После ужина мы с пацанами натаскали воды, девчонки всё прибрали, помыли. Легли спать. А ее всё не было. Я переживал. Думал уже пойти поискать, как вдруг скрипнула дверь. Она вернулась…

Не знаю, зачем, но я сразу замер, сделал вид, что сплю, хотя вслушивался в ее тихие шаги. Только сердце молотило так, что в ушах стоял грохот.

А потом она ушла. Повозилась у своей койки и почти сразу сбежала. И вот куда ее понесло на ночь?

Я с полминуты лежал, то ли психуя, то ли нервничая. Хотел пойти за ней, но что я ей скажу? Хотя, главное, что она скажет. Урод, ублюдок, дебил? Да и пофиг.

Я быстро поднялся с кровати.

– Максим? – раздался Варькин шепот. – Ты куда?

– Спи!





50


Дорогие читатели, могут быть опечатки, заранее приношу извинения. Отредактирую уже завтра. Приятного чтения!



Максим

Я думал, она сразу, как вышла, впулила куда-нибудь, и придется шарахаться по ночной базе ее искать. Но она стояла в двух шагах от крыльца. Черт, стало как-то неловко, что я так за ней вылетел. Подумает еще, что я… Да пофиг, осек я себя. В конце концов, я несу за нее ответственность. Будь на ее месте любая другая девчонка из нашей команды, я бы ведь тоже вышел и не парился ни секунды, как это выглядит со стороны и что она там может подумать. Так что все нормально.

И все равно подошел к ней сзади и встал столбом – и не знаю, как заговорить. И опять эта дурацкая скованность навалилась, а в голове – сумятица.

Спросил, почему не спит. А что еще я мог спросить?

Она, конечно, сразу в штыки.

– А ты сам почему не спишь?

– Ждал, когда ты вернешься, – ляпнул сдуру и выругнулся про себя.

Ну всё, сейчас начнется. Ей только повод выпустить яд. Да она и без повода язвит будь здоров. И скорее пояснил, что такова моя обязанность как капитана, пока она не напридумывала лишнего.

А она вдруг совершенно нормально, как обычный человек, пожаловалась, что ей облили кровать. И тут же заявила, что это Варька.

Я по привычке чуть не вспылил. Ну ведь не было ее, откуда ей знать? Так-то Габер здесь не любят буквально все, ну кроме Булатова. А она прицепилась к Варьке. Хотя и та тоже хороша. При каждом удобном случае рассказывает, какая Габер плохая. В общем, достало, что они друг друга во всех грехах готовы обвинить.

И тут ее как прорвало. Она снова давай про канат, но что-то изменилось. Теперь она не просто взлобно шипела и угрожала, а будто изливала душу. И я ей поверил. Даже не поверил, а просто почувствовал, что она не врет, не оговаривает, что так все и было. А когда она заплакала, я и вовсе растерялся. И в груди вдруг так защемило, что захотелось ее обнять, как-то успокоить, но… не мог. Прикоснуться к ней не мог. Смотрел на нее, сердце из груди выскакивало, а самого как будто парализовало.

Хотя потом все-таки поборол себя, но и то лишь слегка тронул ее за плечо.

Мы вернулись в барак. Тихо, чтобы никого не будить, прошли к своим кроватям.

Ее матрас и правда был мокрый. Я скинул его на пол, поверх панцирной сетки накинул покрывало, лег. Она устроилась рядом на моей койке. Пару минут возилась, скрепя пружинами. Сняла резинку и распустила волосы. И я тотчас ощутил волну ее запаха. Неосознанно втянул его глубоко и задержал дыхание. От нее приятно пахло. Волнующе.

Затем настала тишина.

Габер лежала совсем близко, я даже ее дыхание различал, как и стук собственного сердца. Оно грохотало так, что, казалось, его все тут должны слышать.

Я, как мог, отгонял назойливые мысли, уговаривал себя попытаться уснуть, и все равно против воли ловил каждый ее вздох, каждый шорох. А сам вообще не двигался, словно окаменел на этой койке. Почему-то не мог расслабиться, не мог даже вдохнуть свободно, полной грудью.

Спустя пару минут она вдруг тихо-тихо прошептала:

– Максим…

И меня как жаром окатило. Первый раз она назвала меня по имени.

– Тебе нормально? Не твердо?

– Не твердо, – сглотнув, ответил тоже шепотом.

И это чистая правда. Какой там твердо-не твердо? Я эту сетку сейчас даже не чувствовал.

– Ну, тогда спокойной ночи. И… спасибо.

Я издал какой-то нечленораздельный звук, который, наверное, должен был обозначать «пожалуйста».

У меня и до этого сердце молотило как бешеное, а сейчас так вообще, казалось, вот-вот проломит ребра.

Снова между нами повисла звенящая тишина.

Я думал – ни за что не усну. Но нет, отрубился и сам не заметил, как. Правда, ненадолго.

Проснулся, едва забрезжил рассвет. Со сна показалось, что где-то что-то хлопнуло. Это меня и разбудило. Все остальные еще спали. И она спала. Лежала на боку, ко мне лицом, подсунув руку под подушку.

Я поймал себя на том, что разглядываю ее. Разметавшиеся по подушке волосы, длинные ресницы, слегка приоткрытые губы. Габер красивая, конечно. Жаль, что она такая… Какая – я не мог подобрать слова. Почему-то не хотелось называть ее как-то грубо.

Быстро же я размяк, хмыкнул я. Стоило ей сказать: «Максим, спасибо», и уже забыл, что еще вчера утром на дух ее не выносил и думал про нее… плохо, короче, думал.

Тело, между тем, за ночь затекло. Пружины впились, и теперь я очень даже их чувствовал. Решил, немного размяться, все равно больше не усну. Поднялся, стараясь сильно не скрипеть. Оглядел наших. И только тут увидел, что Варьки нет. Ее койка пустая.

Я вышел на крыльцо, потянулся и сразу поежился от прохладного воздуха. И тут ветром до меня донесло чей-то приглушенный плач.

Пошел на звук и обнаружил в беседке плачущую Варьку.

– Что случилось? – встревожился я.

Добиться от нее внятного ответа было очень сложно. Она захлебывалась в рыданиях и не могла ничего связанно объяснить. Из обрывочных слов я наконец понял, что ей опять насолила Габер.

– Да что она тебе сделала? Она же вон спит… как все…

– Ты с ней вчера ночью был, да? – выдавила она горестно.

– Ну, был – это слишком громко сказано, – отчего-то смутился я. – Просто поговорили.

– Ты теперь на ее стороне? – она подняла на меня мокрое зареванное лицо.

– Я не на чьей стороне. Лучше скажи, зачем ты вытащила канат?

– Я не вытаскивала!

– Варя, не ври мне. Лучше скажи правду. Я просто хочу понять, зачем.

– Я не вытаскивала! Вот видишь, ты уже за нее, а я…

– Ясно.

Я поднялся и вышел из беседки. Варька бросилась следом.

– Максим! Ты куда? Подожди! Поговори со мной?

– Зачем? – развернулся я к ней. Вышло как-то резко, и она, растеряно моргнув, отступила. – Слушать твое вранье?

– Почему вранье? – уже далеко не так уверенно пролепетала Варька.

– Потому что я знаю, как всё было на самом деле. Ты вытащила канат и убежала. Еще и Калугина зачем-то втянула.

– Это он тебе признался? – краснея, спросила она.

– Неважно.

– Ты теперь ко мне плохо относишься? – у нее задрожал подбородок.

Я отвернулся в сторону.

– Ты меня ненавидишь? Презираешь? – всхлипывала Варька, готовая вот-вот разреветься по новой.

Несколько секунд я молчал, подбирая слова. Потом снова посмотрел на нее.

– Ну что ты глупости собираешь? Как я могу тебя ненавидеть? Ты для меня близкий человек. Ты же знаешь, что я за тебя кого угодно порву. Но я не понимаю, зачем ты это сделала. И зачем мне врала.

Варька опустила голову и еле слышно пробормотала:

– Да, я вытянула канат. Но только потому, что она меня всячески унижала и оскорбляла! Гадости мне говорила. Смеялась надо мной… Типа, она вся такая модная, крутая, на стиле, в бренды одевается, а я колхоз. Ношу паль. Ну и не только про это… Ты далеко впереди бежал и не слышал, как она надо мной… издевалась… на словах, конечно, но знаешь, как обидно? Я просто психанула!

Это, конечно, в духе Габер, за языком она вообще не следит, но и Варьку я понять не мог.

– Психанула? Ну, охренеть! Ладно, ты подставила всю команду. Но ты подвергла ее жизнь опасности. Она запросто могла сорваться, шею себе свернуть. Об этом ты не думала? И потом зачем ты все валила на нее? Зачем облила ее матрас?

– Тебе она нравится, да? После всего, что она сделала, после всего, что она про тебя говорила… Она все равно тебе нравится?

– Варя, да о чем ты? Ты вообще мне слышишь? – повысил я голос.

Варька закрыла лицо и горько разрыдалась. Но стоило мне отойти на пару шагов, как она тут же подорвалась за мной. Я шел к бараку, не замедляя шаг, а она семенила за спиной.

– Ты теперь не будешь дружить со мной? Мы поссорились? Максим! Ну прости меня! Я не подумала… я не хотела… Ну, что мне сделать, чтобы ты меня простил?

Я остановился. Повернулся к ней.

– Не у меня ты должна просить прощения.

Варька остановилась как вкопанная. Лицо ее мгновенно исказилось.

– Ты хочешь, чтобы я просила прощения? У нее? У Габер? Которая нас даже за людей не считает? Которая с грязью нас смешивала? Которая вместе с Головиным над Мутным издевалась? Не могу поверить в это!

Громко и надрывно всхлипнув, она развернулась и побежала опять в сторону беседки.





51


Ева



Проснулась я позже всех. В голые окна вовсю лило солнце. Кругом стоял шум, возня, смех.

– А эту будем будить? – сквозь сон пробился чей-то вопрос.

– А давайте ее тут оставим, вот будет прикол, – хохотнул пацан из одиннадцатого «Б». Козел.

Я уже хотела встать и убить его взглядом, но тут Морозов подал голос:

– Тебя самого сейчас тут оставим, приколист.

– Ну а чего она дрыхнет? В няньки к ней никто не нанимался, – загундел Калугин.

– А тебя что, кто-то к ней в няньки звал? – сразу же осмелел Руслан. – Хочет спать – пусть спит.

Странно, что Сорока помалкивала. Зато остальные подхватили и давай клокотать, что я такая-сякая. Бег с препятствиями из-за меня продули, всех я презираю-оскорбляю, еду готовить вместе со всеми отказалась, тунеядка наглая. Вот и сейчас все встали давно, а я валяюсь.

Да потому что я полночи не могла уснуть. Разволновалась, как не знаю кто. Думала про Морозова, дышала его запахом, вглядывалась в темноте в его профиль. Голодный живот еще, как назло, начал утробно выть на весь барак, а я стеснялась. Напрягала пресс, прижимала его рукой, чтобы на подходе заглушать эти мерзкие звуки. Вот и не спала долго.

– Хватит! – повысил голос Морозов. – Налетели стаей на одного. Ну а насчет срыва вам Варя объяснит. Да, Варя?

Я сразу раздумала выказывать, что проснулась. Решила послушать, что она там объяснять будет. Ну и приятно, конечно, стало, что он вступился за меня, чего уж. У меня сразу же настроение взлетело.

В бараке стало тихо. Все, видимо, повернулись к Сороке и ждали ее слов. А она не спешила, сопела, пыхтела. Морозов даже подстегнул ее:

– Варя, ну?

Только тогда она разродилась:

– Ребят, – жалобно пропищала Сорока. – Это, оказывается, я виновата. Я случайно… по ошибке затянула канат наверх, когда вылезла. Это как-то на автомате вышло. Она сильно отстала. Я ее даже не видела, где она там была…

Морозов издал какой-то недовольный звук, и она затараторила:

– В общем, я нечаянно вытянула канат. А она, оказывается, в овраге осталась. Я не специально! Я не хотела! – выпалила она на одном дыхании и тут же разрыдалась.

С минуту все молчали. Потом она, горестно всхлипывая, добавила:

– Ну вот, можете теперь меня казнить. Это я во всем виновата! Это из-за меня мы проиграли.

Она заревела еще громче и горше. Прямо как будто кто-то умер.

Эти сразу же начали ее утешать:

– Варюха, да не убивайся ты так! Ты же случайно. С кем не бывает, ну! Зимой отыграемся!

А эта актриса продолжала лить слезы и повторять:

– Я не хотела… простите меня…

Мне надоело слушать ее концерт, и я встала. Все тут же замолкли. Я достала из рюкзака полотенце, пасту, зубную щетку. Пошла на выход – да, умываться в этом сказочном месте приходилось на улице. Примерно в ста метрах от барака из земли торчала ржавая труба водопровода с вентилем – вот это и был «умывальник». Видимо, мегамозг, который проектировал эту базу, решил: к черту комфорт! Чем хуже и тяжелее – тем лучше.

Пока я шла к выходу, все молча следили за мной взглядом. А когда вернулась обратно, стуча зубами от холода, Сорока вдруг преградила мне путь.

– Извини, что так вышло с канатом, – проблеяла она как несчастная овечка, при этом глядя на меня волком.

Морозов, видать, заставил. Он же обещал вчера поговорить с ней. Вот и надавил. И перед другими попытался меня реабилитировать. Хотя это не очень-то помогло. Ее все равно все жалеют-утешают, а меня демонстративно ненавидят. Ну и плевать. Я их тоже не люблю. Ну, кроме Морозова, он все-таки другой. Но об этом пока думать не буду.

А вот Сорока – тварь лицемерная. Не видела она меня, как же! Но скандалить не стала, это вчера я на эмоциях была, вот и накинулась на нее. А по жизни я стараюсь таких, как она, просто игнорировать и не связываться. А по возможности – просто отсекать. Потому что об таких мараться – себя не уважать. Да и, чувствую, Морозов не оценит.

– Прощаю, – сказала я нарочито елейным голосом – ведь мы обе знаем правду и прекрасно понимаем, чего стоят ее извинения. – Ты же нечаянно, ты же не хотела.

Она пошла алыми пятнами, продолжая испепелять меня взглядом. Я ей картинно улыбнулась и пошла складывать вещи в рюкзак.

Завтракали мы пустым чаем и в полном молчании. А потом нас вызвали на построение.

Нам присудили третье место. Морозов и еще два парня из других школ вышли в центр периметра. Их наградили грамотами и медалями. Затем круглый и лысый директор всех похвалил, всех поздравил, двинул бодрую речь, и на этом спартакиада благополучно завершилась.

Мы вернулись за вещами в барак, а затем выдвинулись к автобусу.

Морозов шел первым, за ним трусила Сорока, а мы с Русланом плелись в хвосте. Физрук замыкал наше шествие. Ему явно было тяжко, и перегаром от него несло за версту.

В автобусе все расселись так же, как и на пути сюда.

Я всю дорогу гипнотизировала затылок Морозова. Хотела, чтобы он обернулся. Но увы. Всю дорогу он сидел как истукан. Зато Сорока раз пятнадцать оглянулась. Я поймала себя на мысли, что она бесит меня пуще прежнего. Как никто и никогда, наверное.

Ну а почему так хотелось, чтобы Морозов посмотрел на меня – сама не знаю. Было какое-то чувство неудовлетворенности или разочарования. Мы, между прочим, с ним за всё утро не перебросились ни единым словом. Он вообще на меня почти не обращал внимания. Только на построении, когда шел с грамотой обратно, бросил на меня взгляд и тут же отвел глаза. Но это был взгляд! Хоть и быстрый, но такой красноречивый. У меня даже сердце екнуло. А в итоге раззадорил меня и опять превратился в камень. И настроение опять скатилось в ноль.



Спустя три часа мы подъехали к школе. Я еще из окна увидела, что у ворот нас встречает Боря Томашевский. В общем-то он еще вчера обещал подойти, когда мы вечером созванивались. Хотя я ему сказала, что незачем. И сегодня его сообщения упорно игнорировала. Но, видать, Руслан ему написал и сориентировал, когда приедем.

Боря помог мне сойти и забрал мой рюкзак. И только потом пожал Руслану руку.

– Привет! – заметно радовался он. А у меня чувство разочарования стало почему-то еще острее. – Как съездили? Понравилось?

– Безумно, – съязвила я. И тут же сама себя одернула – Боря здесь ни при чем. Нечего на нем вымещать свои эмоции.

– Так жалко, что не смог приехать. Ева, давай я тебя хоть до дома провожу.

Морозов в это время прощался с парнями из команды, не считая Руслана, разумеется. Его он показательно игнорировал. И вдруг стрельнул в меня и в Борю взглядом, как огнем опалил. И снова от его взгляда в груди екнуло.

Я тут же захотела сказать Боре, что не стоило приходить и провожать меня не надо, но увидела, как Морозов взял рюкзак Сороки и пошел вместе с ней.

– Давай, – вяло согласилась я. И мы поплелись за ними следом.





52


Ева

Дома я почему-то совсем расклеилась. Даже поесть нормально не смогла – аппетит вдруг пропал. Хотя вчера вечером и ночью там, на базе, готова была от голода слона съесть. Утром тоже живот подводило. А когда приехала, тетя Нина усадила меня за стол, положив целую тарелку бигуса, я смогла осилить буквально пару ложек, и меня замутило. А в душе так вообще чуть в обморок не грохнулась. Вдруг потемнело в глазах, и всё поплыло.

Матери я сказала, что страшно устала, и прилегла немного поспать. Проснулась – за окном уже темень.

– Ну ты даешь! Весь день проспала, – сообщила мать. – И я тут не знала, куда себя деть. Даже телевизор не могла включить, чтобы тебя не будить. Ночью-то что теперь делать будешь?

Однако я всего полчаса послонялась по дому, посидела с Ромкой в его комнате и снова улеглась.

В воскресенье мы все вместе ездили на кладбище – там похоронены родители матери и тети Нины. Мои бабушка и дедушка. Я недомогала, но мне очень хотелось там побывать. Мы с Ромкой и тетей Ниной немного прибрали на их могилах. Сгребли листья, протерли надгробия. Выбросили старые цветы, поставили новые. Мать стояла в стороне в темных очках и замотанная в платок – это, я так поняла, чтобы ее никто не узнал.

Всю обратную дорогу тетя Нина рассказывала нам с Ромкой всякие случаи из их детства. Было интересно, правда мать все время фыркала или спорила, что было все не так.

Легли мы рано, и я проспала как убитая до самого утра. Но почему-то в понедельник все равно встала какая-то уставшая и разбитая.

– Плохо выглядишь, – сказала мать. – Случайно не заболела?

Она протянула руку к моему лбу, но я уклонилась. И на ее предложение остаться дома, отдохнуть, посмотреть с ней вместе какой-нибудь сериальчик, категорически отказалась. Приболела я или нет, но сидеть с ней в одной комнате – это настоящая пытка для моей нервной системы, которая и так не железная.

А еще я вдруг поняла, что меня тянет в школу. Это было какое-то неосознанное, странное и необъяснимое желание. Хотя, если уж совсем честно, то все-таки объяснить я его могла – мне просто хотелось увидеть Морозова. И это при том, что я на него злилась. Из-за Сороки.

Он ведь теперь знал, какая она подлая и пакостная, а все равно и в автобусе с ней сидел, и потом вместе шли, и рюкзак ее нес. Мне обидно…

Но и увидеть его почему-то хотелось, так что в груди чувствовала волнение. Это, конечно, что-то новенькое.

Мы шли с Ромкой в школу, он о чем-то болтал, а я только и думала: интересно, Морозов со мной сегодня поздоровается или нет?

До этой поездки на спартакиаду он ни то что со мной не здоровался, он смотрел на меня исключительно с ненавистью. И либо игнорировал, либо хамил. Но ведь там между нами что-то изменилось? Или я себе лишнего напридумывала? Если он не поздоровается, я расстроюсь. Нет, очень расстроюсь.

– Ева, ты меня слышишь? – спросил Ромка, тронув меня за локоть. – Какая-то ты сегодня не такая.

Я хотела ему ответить, что все нормально со мной, как увидела «замечательную» компашку: Сороку, Мутовина, Калугина, ну и… Морозова. Они подошли к школе раньше нас и теперь стояли на крыльце. Болтали, смеялись.

У меня моментально испортилось настроение, и внутри как будто всё опустилось. Лучше бы я вообще не пошла сегодня в школу, как предлагала мать.

Я не хотела на них смотреть, заранее настроилась, состряпала равнодушное выражение лица, но, когда мы поднимались по ступеням, нечаянно скосила глаза на Морозова. Это вышло как-то само собой и вообще против моей воли.

Мы встретились с ним взглядом, и сердце – оно теперь стало как сверхчувствительный датчик – тут же дрогнуло и ускорило темп. И вдруг Морозов улыбнулся. Совсем слегка, еле-еле, но от него и такая улыбка – это нечто из ряда вон. Тем более он улыбнулся именно мне. А потом еще и сказал: «Привет».

Я немного растерялась от неожиданности, но успела увидеть, как вытянулось лицо у Сороки и как перекосило Мутного.

В школу я зашла уже, ликуя в душе. Радостно попрощалась с Ромкой до вечера и бодро пошагала на физику, она у нас была первым уроком. И ничуть не огорчилась оттого, что в классе меня встретили, мягко говоря, не слишком дружелюбно. Ничего не высказывали, конечно, но пялились, как будто я – самый гадкий человек на свете и одним своим появлением осквернила кабинет физики. Ясно, что Сорока постаралась, а эти все как бараны. Ну и плевать.

Однако вот я докатилась! Простое «привет» от гопника и хама Морозова вызвали у меня такой мощный прилив эндорфина, что я еле сдерживала губы, которые таки норовили расползтись в бессмысленной улыбке.

А потом зашли Никита с Борей и Руслан с Вероникой, и все сразу уткнулись в свои телефоны или в учебники. И больше на меня никто не косился. Я была им рада – после спартакиады, где все ополчились против меня, и я чувствовала себя каким-то изгоем, сразу стала ценить их компанию и доброе отношение.

– Привет, – поздоровался Никита. – Ну как посоревновались? Жаль, что приехать не вышло. Но Руслан рассказал про ваши приключения.

Я поддакнула, мол, да, без приключений не обошлось.

– Рукавишникова зря это сделала, – многозначительно произнес Головин. – Как говорит мой отец, совсем берега попутала. Ну что ж, ей же хуже. Будем учить ее уму-разуму.

Он улыбнулся мне, а у меня по коже пробежал холодок. Я сразу вспомнила, как «учили» Мутного. Но потом в класс вплыла Сорока с такой противной физиономией, что мне самой захотелось ее проучить. Своими руками. Прямо тут же в классе. Она еще и рассказывала девчонкам нарочито громко, как вчера весь вечер пробыла у Морозова дома. Приготовила «обалденную» лазанью. И Морозов с его бабушкой всячески ее нахваливали. Как мне хотелось заткнуть ей рот, кто бы знал!

А сам Морозов пришел со звонком. Зато проходя мимо моей парты, снова посмотрел на меня и снова еле заметно улыбнулся. И всё, до конца урока я сидела в полуэйфории, уже особо и не копаясь в себе, почему такая реакция на этого «дровосека».

А после третьего урока мне вдруг стало совсем плохо. То бросало в жар, то, наоборот, знобило. Кости начало ломить, а мышцы ныли.

Испытывать свою выносливость я не стала. С четвертого урока отпросилась домой.

Боря вызвался меня проводить. И хорошо, потому что меня аж качало из стороны в сторону. Уже дома тетя Нина всучила мне градусник. И уже через пару минут набежало тридцать восемь с половиной.

– И где тебе так угораздило? – всполошилась мать.

– Не знаю, – сипло ответила я, хотя прекрасно знала. Наверняка это сказалось «купание» в холодной реке. Привет Морозову. Но странно – именно за это я на него ни капли не сердилась.

Тетя Нина вызвала скорую. Та, на удивление, приехала быстро. Мне всадили какой-то укол, после которого меня опять сморило. А вечером к нам нагрянули гости. Головин и Боря…





53


Мать, которая минуту назад изнемогала, что ей некуда приткнуться, ныла, что ей тоскливо и вынуждена сидеть в полутьме и тишине, в мгновение ока преобразилась.

– Проходите, мальчики, – донесся ее звонкий радостный голос из прихожей.

Я, еще не зная, кто пришел, встревожилась: какие еще мальчики? Куда она их зазывает, если я тут лежу в одной майке, совершенно обессиленная и в поту?

Сама же она завела их в нашу комнату, схватила косметичку, какие-то свои шмотки и сразу же выскочила, бросив на ходу:

­– Располагайтесь, мальчики. Я сейчас вернусь. Только чайник поставлю. Будем пить чай.

Боря вошел, робко озираясь. Никита же осматривал наш скромный интерьер высокомерно и снисходительно. Как король, которого вдруг занесло в какую-нибудь крестьянскую хижину.

Они заняли оба кресла, а мне пришлось привстать и повернуться, чтобы их видеть. Меня тотчас замутило, и я бессильно привалилась к стене, лежа поперек дивана.

– Ты как, Ева? – спросил Боря обеспокоенно. – Тебе скорую вызывали?

– Да, тетя вызвала. Приезжали днем.

– И что говорят? Что с тобой такое?

– Острый бронхит, – сипло ответила я и тут же закашлялась.

– Бедная… Очень плохо? А мы тебе тут принесли кое-что… – завозился Боря, доставая из пакета фрукты и стеклянную бутыль с соком.

– Сочувствую, – изрек Никита. – Наверняка это ты на спартакиаде простыла. Морозов ведь тебя толкнул в реку, так? Руслан нам всё рассказал.

– Нет, – ответила я. – То есть Морозов это сделал не намеренно. Он нас с этой дурой Рукавишниковой хотел разнять, ну и я не удержалась на ногах. Можно сказать, сама упала. И кстати, он же меня потом и вытащил.

Никита прищурился, и я поспешно добавила:

– Я его не выгораживаю. Я просто за справедливость.

Головин понимающе улыбнулся. А мне от его улыбки захотелось содрогнуться. Но я себя одернула: не впадай в панику и не сходи с ума! Это всего лишь мой одноклассник, с которым к тому же у меня дружеские взаимоотношения. Он – просто парень, а не демон во плоти.

– Так и мы тоже за справедливость, – с улыбкой на губах продолжал он. А глаза его при этом оставались ледяными. – И за справедливое возмездие. Каждый должен получить то, что заслужил. Разве не так?

– Так, – настороженно подтвердила я, не до конца понимая, куда он клонит.

– Жаль, что ты приболела. Хотели сегодня как раз кое-чем тебя порадовать.

– Чем?

Головин многозначительно повел бровями.

– Пока секрет. Хотя ладно, ты же у нас не любишь сюрпризов. Хотим Рукавишникову наказать за то, как она с тобой поступила. У нас уже все готово. Руслан с Пашей звонили, что она уже у них. Хотели за тобой заехать, а Боря вот сказал, что ты заболела. Потому и с уроков ушла сегодня. Жаль, конечно, что придется без тебя. Ты выздоравливай скорее. А Рукавишникову мы тогда на видео запишем и тебе отправим.

Я даже не нашлась, что на всё это ответить.

– Мальчики! – в комнату впорхнула мать, держа в руках поднос с чашками.

Боря подскочил, быстро убрал с журнального столика книги, градусник, пустую кружку. Принял у нее поднос и поставил на столик.

– Спасибо, ты очень галантный. Давайте пить чай и знакомиться поближе, – ослепительно улыбаясь, предложила она.

Я посмотрела на нее и едва не простонала вслух. Мать за эти пять минут успела привести себя в полную боевую готовность: накрасилась, распустила кудри по плечам, переоделась в черный кружевной пеньюар, ужасно откровенный!

Мне захотелось спрятать лицо в ладони. Какой стыд, господи! За что мне это?

– Я – Анна, – мать по очереди протянула им ладошку для рукопожатия.

Парни тоже представились. Боря уступил ей кресло, сам скромно присел на маленькую табуреточку. И вообще он явно чувствовал себя не в своей тарелке. По-моему, он даже смотреть на мою мать стеснялся. Зато Никита разглядывал ее очень внимательно и остро, подщурив глаза.

– Трудно представить, что вы – мама Евы, – произнес он.

– Почему?

– Я бы решил, что вы – ее сестра. Ну или подруга. Вы очень молодо выглядите.

– Спасибо, – хихикнула мать. Потом вздохнула: – Но нет, хотя мы с Евой – и правда лучшие подруги.

Мать оглянулась на меня и одарила улыбкой.

– Вы простите, мальчики, что к чаю только печенье. Мы же тут сами в гостях. У моей старшей сестры. А вообще мы из Москвы приехали. Мы там жили. В самом центре практически. Такой вид был из окна шикарный! А теперь вот… – мать тоскливо оглядела комнату и повела рукой. Мол, сами видите. – Никак не привыкну к этому после нашей пятикомнатной квартиры.

– А чем вы занимались в Москве? – спросил Никита.

– В Москве всегда есть чем заняться, – кокетливо засмеялась мать. – Но если ты про работу, то нет, я не работала. Мой муж хорошо зарабатывал и мог обеспечить мои потребности. У него там свой успешный бизнес. А теперь вот… – повторила мать, приуныв. – Сестра гонит работать. А я ей: «Ты издеваешься, что ли?». Ее бы воля, она бы меня на плантацию отправила. Нет, я бы поработала на какой-нибудь такой работе, где… ну не знаю, сидеть в солидном красивом офисе, отвечать на звонки, встречать клиентов. В общем, быть лицом фирмы. Это бы у меня получилось, мне кажется.

– Я тоже так думаю. А муж ваш что? – выспрашивал Головин.

– Он… – мать задумалась. Видимо, решала, какую из версий преподнести. – Он оказался слабак как мужчина. Не вывез конкуренции. Он всегда был патологически ревнив. А за мной, естественно, ухаживали другие. Ну надо думать, что если у тебя жена молодая и красивая, то на нее будут заглядываться...

– Мама, перестань, – не выдержав, зашипела я на нее. Но она пропустила мимо ушей и продолжала в своем репертуаре.

– Достаточно мне было появиться ну… на каком-нибудь светском приеме, как сразу мужчины начинали уделять мне внимание. Наперебой. Между прочим, однажды Эдик – этой муж – таким образом даже выгодный контракт заключил, – мать мечтательно улыбнулась, а я чуть не взвыла. – Его партнер, там какая-то тоже важная шишка была, никак не соглашался на уступки, и Эдик не мог с ним договориться. А потом был какой-то крутой благотворительный вечер… ой, там так здорово было, столько известных людей, звезд… этот был… как там его? Дмитрий Нагиев! Он такой душка на самом деле. У меня даже где-то фотки с ним остались. – Мать перекинула ногу на ногу, и пеньюар сполз, полностью оголив бедро. Она его даже и не подумала поправить. – Ну и еще разные селебрити… А-а, так вот, тот партнер как увидел меня с Эдиком, так сразу же переменился. На все уступки пошел и весь вечер рядом со мной вился. Ничего такого, просто оказывал знаки внимания. Нет, он бы и рад, конечно, но я границы знаю, как говорится…

Я уже готова была умереть от позора, а мать всё не замолкала и не замолкала. Помимо того, что мне было просто стыдно за ее нескромную болтовню, меня не покидало ощущение, что она копает себе яму. Уж очень внимательно слушал ее Головин, хотя она несла ну такую чушь… А он еще смотрел на нее при этом так, будто в голове что-то просчитывал. Ну как она этого не замечала? Не знаю…

– А Эдик – такой слабак. Контракту, конечно, обрадовался, но дома мне устроил сцену в духе Отелло. В общем, мне все это надоело… Ой, а еще случай был! У Евы в гимназии на выпускном после девятого класса…

Я не выдержала.

– Боря, Никита, вы предлагали куда-то съездить с вами. Давайте и правда прогуляемся.

– Ты же болеешь, – хором сказали мать и Боря.

Никита лишь усмехнулся.

– Свежим воздухом хочу подышать, – твердо сказала я.

Парни поднялись, стали прощаться с матерью.

– Мальчики, обязательно приходите еще!

– Обязательно придем, – пообещал Никита, выходя из комнаты. – Ева, мы тебя в машине подождем.

Мать проводила его разочарованным взглядом.





54


– Ну и зачем ты куда-то подорвалась? – спросила мать, как только Боря с Никитой вышли. – Пусть бы они посидели тут. Хорошо же всё было.

– Хорошо?! – взвилась я, натягивая джинсы. – Да я чуть не умерла от стыда за тебя!

Мать изумленно округлила глаза.

– За меня? А что я такого сказала?

– Ты несла дичь! И халат этот зачем нацепила? Ты вела себя как… как… – я прикусила язык, едва не оскорбив мать ругательством.

– Я была просто дружелюбна с твоими друзьями! – обижено надумала она губы. – Вечно ты выдумываешь какую-то ерунду! Придираешься ко мне… Я хотела спросить у Никиты про его отца. Может, он бы с работой помог… А ты не дала! А потом эта Нинка будет мне мозг клевать!

– Всё, хватит, не хочу это даже слушать.

Я, раздраженно отмахнувшись, натянула толстовку. Спорить с ней и что-то доказывать – себе дороже. Да и бесполезно это.

– Когда еще твои друзья к нам придут?

– Никогда, – отрезала я и выползла в прихожую.

Пока надевала куртку и кроссовки, окончательно выбилась из сил, даже в глазах потемнело. В подъезде спускалась буквально по стеночке.

А на улице, оказывается, шел дождь. Этого еще не хватало! Хорошо хоть Никита припарковался у самого подъезда, и я почти не успела промокнуть. Но все равно села к нему в машину, и меня тут же опять начало знобить.

– Никит, включи печку, – попросил Боря.

– Прикольная у тебя мама, – хмыкнул Никита.

Я его реплику оставила без внимания. Вскоре пошло тепло, и дрожь в теле постепенно стихла. Но мне все равно было так плохо, что я даже не смотрела и не интересовалась, куда мы едем. Просто полусидела-полулежала на заднем сиденье в тяжелой полудреме.

Ехали мы по ощущениям около часа, чуть меньше. А последние минут десять мы как будто прыгали по сплошным кочкам и ямам. Время от времени приоткрывала глаза, но ничего толком различить не могла и снова засыпала. Только когда остановились, и Никита, выйдя из машины, хлопнул дверью, я проснулась.

– Ева, ты как? – спросил Боря.

– Нормально, – соврала я.

– Пойдешь с нами или тут посидишь?

Я даже уже забыла, зачем мы вообще сюда приехали.

– Тут посижу. Там дождь, не хочу еще сильнее разболеться.

На самом деле, наблюдать за экзекуцией Сороки, как бы плохо я к ней ни относилась, тоже не горела желанием.

Боря вышел из машины, оставив меня в одиночестве.

Однако на душе было неспокойно.

«Ничего сверхужасного они с ней не сделают, – уговаривала я себя. – Попугают, поглумятся и отпустят. Головин, может, и жестокий, но не отмороженный».

И все равно не могла унять скребущее чувство внутри. Я вглядывалась в ночную темноту сквозь мокрое запотевшее стекло и ничего не видела. Но постепенно нутро автомобиля остывало, и я худо-бедно стала различать какие-то смутные очертания. Стволы деревьев, кусты и… надгробия?

Прищурившись, я всмотрелась получше – и действительно, это были надгробия. Слева, справа, всюду. Это мы что, на кладбище приехали?

Меня вдруг обуял безотчетный страх: а вдруг они решили ее похоронить заживо? Ну а что еще делают на кладбище? Не обряды же они устраивают и не усопших приехали навестить. Может, конечно, просто попугать ее захотели, но… усидеть на месте я уже не могла.

Я выбралась из машины и огляделась. И куда теперь? Но тут сквозь шум дождя пробились голоса и смех. Подняв воротник и втянув голову в плечи, я пошла по склизкой размокшей тропинке на звуки, и вскоре выбрела на них.

Они стояли полукругом ко мне спиной. Вероника – под зонтом, остальные – в капюшонах. Паша держал в руках фонарик. Сороки нигде не было видно, но я слышала ее приглушенный скулеж.

А потом Руслан, смеясь, произнес:

– Ну че, Варька, сдулась так быстро? Старайся еще. А то так и будешь сидеть.

Я еще немного приблизилась и с ужасом поняла – они ее столкнули в свежевырытую, еще пока пустую могилу. Потому что рядом высилась куча земли, и там же лежала ее розовая лаковая сумочка. Ее, видать, предварительно открыли и вытряхнули всё содержимое. Под ногами валялись ключи, мелочь, телефон, помада.

Боря обернулся.

– О, Ева, ты здесь…

И все, как по команде, тоже оглянулись на меня.

– Что, Ева, тоже захотелось посмотреть? – спросил Руслан.

Они расступились, и я подошла к краю могилы. Сорока, вся мокрая и перепачканная в грязи, сидела на корточках в самом углу ямы и, обняв колени, дрожала. Я сделала ее фото себе на телефон и пояснила Никите:

– Оставлю на память.

Он понимающе улыбнулся.

– Пожалуйста… – подвывала из ямы Сорока. – Я не могу больше… я хочу домой… отпустите меня… я никому не скажу, обещаю…

Никита засмеялся.

– Не скажешь что? Что ты нашу подругу оставила в овраге в лесу погибать? А теперь получила равноценную ответочку? Это, Варя, называется, как аукнется, так и откликнется.

– Не погибать, – хныкала она. – За ней бы все равно пришли…

– Варенька, за тобой тоже придут, не переживай, – нарочито ласковым голосом сказал Никита. – Завтра приедут хоронить и найдут тебя. Ну или послезавтра.

Она завыла еще громче.

– Или давай пробуй вылезти сама. Как Ева, – предложил Руслан. – И мы тогда тебя даже домой отвезем, если сможешь.

Сорока встала, попыталась подтянуться, но сразу же опять скатилась на дно. И неудивительно – в такой дождь глина размокла и стала скользкой.

– Ну же! – подначивал Никита. – Давай еще.

– Пытайся тебе сказали! – велела Вероника. Но Сорока как упала на колени, так и продолжала на них стоять, сотрясаясь от рыданий.

Тогда Вероника зачерпнула горсть земли и швырнула в Сороку. Руслан сделал то же самое.

– Не надо! Пожалуйста! – взмолилась она.

Боря молчал и напряженно косился на меня. Никита тоже смотрел – не просто смотрел, а следил за моей реакцией. А я едва на ногах стояла.

– Поехали домой, мне плохо, – попросила я Никиту. – Кажется, у меня опять жар.

Никита выждал небольшую паузу, потом обратился к Руслану с Вероникой, которые продолжали закидывать Сороку грязью.

– Ну всё, давайте по домам.

– Фу, блин, все руки из-за нее перепачкала... – проворчала Вероника. – Ев, у тебя есть влажные салфетки?

– Нет, – качнула я головой.

– Пожалуйста! Не оставляйте меня здесь! – отчаянно кричала Сорока, но никто уже не обращал на нее внимания.

По пути к машине я незаметно сохранила координаты, а затем отправила метку Морозову вместе с фотографией Сороки. Еще перед спартакиадой я случайно узнала его номер и добавила его в контакты на всякий случай. Уже в машине стала украдкой набирать текст, но тут телефон погас. Разрядился. Черт!

Ну да ладно. Максим не тупой, и без этого сообразит, что к чему.

________

График выкладки на ближайшие дни:

Завтра в субботу вечером новая глава в "Его безумие"

В воскресенье - выходной

В понедельник вечером - новая глава в эту книгу





55


Максим



Я вернулся домой после тренировки около десяти часов вечера. Ба уже спала, из приоткрытой двери ее комнаты на всю квартиру разносился храп. В больнице она привыкла к режиму, и теперь вставала ни свет ни заря и засыпала тоже рано. Вчера вообще прямо в кресле перед теликом уснула, еще девяти не было. Правда, я ей от души накапал успокоительных, ну или что она там пьет, может, поэтому так отрубило.

Но тут Варьке «спасибо». Совсем не умеет язык за зубами держать. Притащила нам вчера какой-то пирог – сама приготовила. Вкусный, конечно, но пока пили чай, она стала жаловаться ба на Габер. А для нее это как красная тряпка.

Я под столом легонько пнул Варьку, чтоб заткнулась, но она даже не въехала – отодвинула ногу подальше и продолжила рассказывать, какая Габер дрянь.

Ба, разумеется, с пол-оборота завелась. Давай рассказывать в десятый раз, как Габер нахамила ей в магазине, и как ее мамаша тут фестивалила в юности и сломала жизнь отцу.

– Это ж надо такой беде случится! Принесло опять сюда эту поганку. Столько наворотила и осталась безнаказанной! И эта девка ее – вся в мать свою беспутную и наглую!

Ба кипятилась, и пока ее снова не стукнул криз, я дал ей капель побольше. Потом пошел Варьку провожать.

– Нахрена ты ей про Габер напела?

– Ну а что? Баба Маша спросила, как дела.

– А у тебя, кроме Габер, нет других дел?

– Максим, ты все время ее защищаешь! – Варьку снова повело не туда. Она начала всхлипывать. И я психанул.

– Что ты опять несешь всякую ересь? Никого я не защищаю. Ты сама не видишь, как ба реагирует на нее? Нахрена ты ее раскочегарила? Хочешь, чтобы она снова в больничку уехала?

Варька раздумала плакать и виновато пробормотала:

– Прости, я не подумала.

Я молча проводил ее до дома и пошел обратно. Она уговаривала зайти, но я отказался.

– Не, завтра в школу. Выспаться хочу.

Пришел домой, помог ба перебраться на кровать, а сам еще долго не мог уснуть. Опять думал про Габер. Она как заноза засела внутри – все время про нее думаю. Пока был на смене – разгружал товар, а в голове вертелось по кругу: то, как она плакала, то, как смотрела на меня, то, как прошептала: «Спасибо, Максим». Я бы, может, и хотел о ней не думать, но мысли сами лезут в голову. А когда лежу в темноте – и вовсе спасу нет. Уснуть не могу. И сердце колотится, аж в груди тесно.



В понедельник шли с пацанами в школу, и я как бы невзначай стрелял глазами по сторонам. Высматривал Габер. Сразу заходить не стали, решили постоять на крыльце перед уроками. Вспоминали спартакиаду, что-то еще обсуждали, Варька крутилась с нами, а я то и дело поглядывал за ворота.

– Макс, че вечером делаешь? – спросил меня Мутный. – Может, погоняем?

– Не, у меня же тренировка сего… дня, – на миг запнулся я, потому что отвлекся. На нее. Наконец она показалась из-за поворота. Шла не одна. С кем? Издали и сквозь листу не очень было видно. С Боренькой, поди. Томашевский вечно возле нее трется. Даже к автобусу в субботу прискакал ее встречать. Интересно, у них что-то есть? Да, конечно, есть. Не просто же так он…

Изнутри поднялось что-то едкое. Я даже отвернулся, не стал больше смотреть.

– Как баба Маша себя чувствует? – спросила Варька.

– Нормально, – ответил я мрачно.

– Прости, я вчера ступила…

Я отмахнулся, типа, ладно, проехали. А потом увидел, что Габер идет со своим братом. И вроде сразу попустило, но в то же время сердце вдруг опять затрепыхалось.

Она пересекла двор с видом королевы, поднялась по ступеням. А я загадал: посмотрит – не посмотрит? Посмотрела. У меня тут же невольно растянулся рот в улыбке. И она улыбнулась в ответ…

– Славко нарисовался! Видели? – сказал Мутный. – Макс, слышишь? Этот мелкий чмошник…

– Оставь пацана в покое, – оборвал я его. – Чтоб я больше про него от тебя не слышал. Понял?

– Да ты чего, Макс? – замямлил Мутный. – Он же…

– Я серьезно, Мутный! – прикрикнул я на него. – Больше к нему не лезь. Или тебе втащить надо, чтобы понял?

Пацаны припухли, явно не ожидая такого наезда, а Варька таращилась на меня так, будто вот-вот снова заведет свою шарманку про то, как мне нравится Габер.

– Ладно, мне к физруку заскочить надо, – бросил я им и зашел в школу.

На самом деле мне просто хотелось немного побыть в одиночестве. Дух перевести, с мыслями собраться. Так-то я и сам от себя не ожидал такой резкой вспышки. Неловко как-то вышло. Может, прогулять первый урок? Но потом вспомнил, что она мне улыбнулась, и сразу отлегло…



Я, наверное, за три урока все глаза смозолил об ее спину и затылок. Иногда она сидела в пол-оборота, и мне казалось, что она тоже смотрит на меня боковым зрением. На переменах, правда, Томашевский от нее ни на шаг не отходил. Поэтому я выходил из класса, возвращался только со звонком. А на четвертом уроке ни ее, ни Томашевского не было. Он потом вернулся, а Габер так и не пришла. И не спросишь ведь ни у кого, где она, почему ее нет…



***

Стараясь не шуметь, я прошел на кухню. После тренировки всегда аппетит зверский. Ба нажарила котлет и оставила их на плите. Я поел, даже не подогревая. Потом отправился к себе.

И снова началось…

Почему Габер ушла? Неужели заболела? На третьем уроке она пару раз ложилась на парту, как будто ей сидеть тяжело. Или, может, просто какие-то срочные дела возникли?

Я завалился на диван, немного повтыкал в телефон, пролистал фотки со спартакиады, но Габер там почти не было. Лишь на двух кадрах засветилась и то в неудачных ракурсах. Лица не видно. Зато Варька почти везде. Я открыл телегу, почитал, что пишут, пока не начало клонить в сон. Но едва я положил телефон на прикроватную тумбочку, как он издал короткий гудок. Пришло новое сообщение.

Я взглянул на экран – и сразу сон как рукой сняло. Сообщение прислала она. Габер. Перед спартакиадой Дмитрий Григорьевич собрал у всей команды номера. И я сохранил ее контакт, абсолютно уверенный, что никогда в жизни не позвоню и не напишу ей. Ну и она мне – тем более.

И вдруг такое…

Ну, конечно, я разволновался. Открыл смс, но вообще ничего не понял.

Собственно, никакого сообщения и не было. Просто геолокация какая-то. Вроде, кладбище. И что это значит? Зачем оно мне?

Пока я тупил, она отправила еще одно. На этот раз фотку. Темную, мутную. Я вгляделся получше, и до меня дошло – на снимке была Варька, сама на себя не похожая. Мокрая, перепуганная, вывалянная в грязи, в глазах застыл ужас.

Где это она? Что с ней?

Стал звонить по очереди ей и Габер. Но последняя была недоступна, а Варька не брала трубку.

Мелькнула догадка: не хочет ли Габер этим сказать, что Варька сейчас на кладбище сидит в какой-то яме? То есть… в могиле? И как-то сразу понял, что так и есть. И как она там оказалась – тоже, в общем-то, догадался.

Я резко подскочил, вызвонил Мутного. И весь извелся, пока его ждал. Еще раз сто позвонил обеим, но без ответа.

Он подъехал минут через двадцать. Тихо, чтобы не разбудить ба, я вышел из дома.

Ехали мы долго. Скорее – тащились. Но в дождь особо и не разгонишься, нас и так пару раз занесло.

Наконец Мутный остановился у ворот кладбища.

– Макс, слушай, может, еще кого позовем? – задержал он меня. – Что-то стремно мне. Вдруг там Головин со своими нас поджидает, и эта фотка – просто замануха? Сам подумай, с чего бы Бербери тебе ее присылать? Она ведь их подружка. А Варьку так вообще ненавидит. Макс, ты как хочешь, но я чую, что здесь засада…





56


Максим



– Я тебе отвечаю! – продолжал тарахтеть Мутный. – Эта сучка спецом тебя выманила. Она та еще тварь. Щас придем туда, а там Головин со своими утырками. С Пашей этим…

Мутный меня резко выбесил. И нытьем своим, и трусостью. Ну и тем, что вечно на Габер бочку катит.

Ну да, повод у него есть – она и ему успела гадостей наговорить. И вместе с Головиным и его компашкой поизгалялись тогда над ним. Но, опять же, он сам ее цеплял. И дело даже не в этом. Будь у него хоть сто причин – я вдруг понял, что меня злит неимоверно, когда про нее говорят плохо. Ладно ба, но вот он и Варька… слушать это не могу.

– Завали! Достал уже моросить, – рявкнул я на него. – Очкуешь – не ходи. Сам найду Варьку.

Но Мутный все равно увязался следом.

– Макс, давай хотя бы осторожно… чтоб не нарваться, если вдруг что…

– Отвали!

Я шел к метке, что прислала Габер, то лавируя между могилами, то продираясь сквозь кусты.

Кладбище у нас, конечно, полный треш. Не как в кино, где всегда ровные дорожки и четкие ряды. У нас же хоронят как попало – ни рядов, ни дорожек.

Когда был уже близко, различал Варькино подвывание и прибавил шагу. Она действительно сидела в недавно вырытой могиле, съежившись и забившись в угол.

– Варь! – позвал я ее. – Это я. Встать можешь?

– Максим! – вскочила она на ноги. – Максим, спаси меня!

– Давай руки.

Я вытянул ее наверх, всю в грязи, перепуганную, мокрую, холодную, трясущуюся.

– Офигеть! – присвистнул Мутный. – Жесть просто.

– Как ты тут оказалась? – спросил я. – Что произошло?

– Г-головин с… со своими… – заикаясь от плача, произнесла Варька. – Я от Катьки Иванчук д-домой шла сегодня в-вечером… У п-подъезда стояла м-машина. Черная какая-то, большая. Я даже не обратила внимания. И вдруг из нее вышел Булатов и еще какой-то бугай… П-паша, кажется, его звали… велели сесть в их машину на заднее сиденье… Я испугалась, не хотела… но они меня толкнули и силой усадили… Там еще наша Вероника была. И привезли меня сюда. Тот бугай меня за шкирку из машины выдернул и потащил сюда. Прямо волоком. К этой могиле.

– Слушайте, – подал голос Мутный. – Давайте отсюда скорее валить, а? Как-то стремно здесь. Потом все обсудим.

– Да, идем, Варь, – я взял ее за руку.

Но она покачала головой.

– Моя сумочка… там всё…

Мы с Мутным, подсвечивая телефонами, принялись искать на земле ее вещи. А Варька продолжала, всхлипывая, рассказывать:

– Я кричала, умоляла, а они издевались и ржали. Вот отобрали у меня сумочку и все из нее вытряхнули прямо в грязь. А потом сказали, типа, прыгай в могилу. Я отказалась. Тогда они столкнули меня. А чуть позже приехали Головин, Томашевский и Габер. Сказали, чтобы я вылезала сама, как тогда Габер из оврага. Я не могла, все время падала… скользко… А они стояли сверху и глумились. А затем стали закидывать меня землей. Максим! Они меня хотели закопать заживо! – с надрывом воскликнула Варька. – Понимаешь? Они меня заживо хоронили!

– И Габер тоже? – спросил я глухо.

Почему-то до безумия не хотелось в это верить, и я как дурак пытался еще за что-то уцепиться. Хоть чем-то оправдать ее. Глупо. Она же была здесь. По своей воле. Силком ее никто сюда, как Варьку, не вез и волоком не тащил. Была, смотрела, участвовала. Да и о чем я вообще? Она же еще там, на спартакиаде не раз повторила, что отплатит Варьке за канат. Отплатила так отплатила…

Впрочем, она ведь и мне угрожала. И что?

И зачем тогда было скидывать геолокацию? Ткнуть носом или просто не хотела доводить до крайности? Типа, проучила, запугала, унизила и хватит? Да даже, скорее, не в этом дело. Просто Габер – может быть какой угодно злобной стервой, но она не отбитая на всю голову и далеко не дура. Вот и прикинула, что Варьку дома хватятся, если той не будет всю ночь. Начнут искать, и их выходка всплывет. Может быть скандал. Вот и отправила мне метку. Себя обезопасила.

– Землей в меня Габер не бросала, не хотела руки марать. Просто стояла с Головиным и смотрела сверху. Торжествовала. Даже сделала фотку, сказала, что на память, ехидно так сказала и злорадно. Это она мстила за то, что я ее в овраге оставила… Но я же извинилась перед ней! А она… она натравила на меня этих. Максим, мне так страшно было!

Я слушал ее рыдания, видел ее страх и боль, и внутри корежило. Неужели Габер настолько лицемерна и жестока? Да, Варька виновата, поступила с ней подло. Но это… это за гранью просто.

– О! Нашел! Варюха, я твой телефон нашел, – провозгласил Мутный. – Надеюсь, не сдох. А насчет Габер все было ясно с самого начала.

– Да что тебе там ясно? – огрызнулся я по инерции, хотя самого от разочарования аж разъедало изнутри. А в голове стучало: как она может быть такой бездушной, лицемерной с…? И как я мог быть таким идиотом?

Мы сложили всё, что нашли в грязи, Варьке в сумку и пошли обратно, к дороге.

Первым шагал Мутный. Варька – посередине. У нее то и дело подкашивались ноги, да и вообще ее качало, бедную, из стороны в сторону, так что я шел сзади, чтобы подстраховать в случае чего.

– Блин, а как поедем? – спросил Мутный на ходу. – Нас же теперь трое.

– Отвезешь Варьку домой, а я уж сам как-нибудь дойду.

– Далеко же… – начал было Мутный и вдруг резко затих и остановился.

– Чего встал? – спросил я.

– Тссс! – зашипел он, махнув рукой. Потом обернулся к нам и шепотом спросил: – Вы че, не слышите?

Я прислушался. И точно – сквозь монотонный шум дождя доносились чьи-то приближающиеся голоса. Вскоре мы даже смогли различить отдельные слова:

– Так вот, прикинь, Паш, я говорю ему, ты гонишь, что ли…

Мутный весь напрягся и взволнованным шепотом зачастил:

– Ну вот, я же говорил! Это Булатов с Пашей! Они тут! Идут сюда! Я же говорил, что это засада! Габер тебя… нас просто заманила сюда!





57


Как бы я ни злился на Мутного, но оставалось только признать – он оказался прав. Это подстава. Нас и правда поджидали эти уроды. Что ж, во всяком случае она последовательна – пообещала отомстить и отомстила. Варьке – за канат, мне – за то, что толкнул в реку.

Но, сука, что ж так больно?



Мутный не двигался, словно прирос к земле. Варька тоже в страхе запаниковала. Вцепилась в меня мертвой хваткой и давай причитать:

– Мамочки! Я боюсь! Максим!

Но ей простительно бояться, особенно после того, что эти уроды с ней сделали. А вот на Мутного уже зла не хватало.

– Что, так и будешь стоять на месте? – подтолкнул я его.

– Да погоди ты, Макс. Надо сообразить, куда они идут. Может, там пройдут и нас не заметят. Блин! Кажется, сюда!

Мутный резко присел, а за ним и Варька следом. Оба на корточках обогнули кучу мусора из старых венков и стали дергать меня:

– Макс! Сюда! Скорее!

– Делать мне нечего.

Голоса звучали уже совсем близко. Мутный позвал меня шепотом еще раз и затаился.

– Паш, ты куда? – спросил Булатов по ощущениям шагах в десяти, не больше.

– Да пойду отолью.

– Да че тебе куда-то ходить? По кустам шарашиться мокрым… кто тебя тут видит?

– Не очкуй, я быстро.

– Ладно, давай только шустрее…

Почти сразу выскочил из своего укрытия Мутный, Варька – за ним.

– Идемте скорее, пока Булатов там один, – загоношился он. – Без Паши он к нам не полезет. Он же то еще ссыкло.

Он рванул вперед, и через несколько шагов мы столкнулись с Булатовым.

– Оба-на! Паш! – нервно крикнул в сторону кустов Булатов. – У нас тут гости!

– Мамочки, я боюсь! – запричитала Варька, вцепившись в мой рукав.

– Иди нахрен, – снес его с тропы Мутный, припустив вперед со всех ног. – Макс! Варька! Не отставайте!

Я подтолкнул замершую на месте Варьку.

– Догоняй Мутного.

Варька, слава богу, послушалась меня и, поскальзываясь на мокрой тропинке, неуклюже впулила за Мутным, которого уже и след простыл.

– Паха! Они уходят! – истерично крикнул Булатов.

– Не волнуйся, я останусь, – бросил я и от души въехал ему в табло. Он отлетел и завалился возле чьей-то оградки.

Если драка неизбежна – бей первым. Ну а Булатову втащить у меня давно зудели руки.

К тому же такая горечь и злость затопила меня, разъедая нутро как кислота, что, казалось, если сейчас же не выпущу эмоции наружу – меня просто разорвет в клочья. А всё она! Чертова Габер.

Хотя это я – дурак. Сам виноват, что повелся на нее. На ее слезы, на взгляд, на мимолетную улыбку. Размяк, нафантазировал себе черт знает что. А всё до тошноты просто.

И как быстро я забыл ее же собственные слова, идиот. Я ведь кто для нее? Нищеброд, плебс, быдло. Вспомнилось заодно, и как она злорадствовала, когда после прошлой стычки с Пашей в «Ласточке» я пропустил школу. «Побитый пес…».

Надо было думать мозгами. Ведь неспроста она так быстро спелась с Головиным и остальными. Вот это ее круг, ее уровень, и интересы у них, видать, общие. Творить дичь, унижать, глумиться, упиваясь безнаказанностью. Какая же она все-таки дрянь…

– Че орешь? – вернулся из кустов дуболом Паша. Увидел меня и с каким-то утробным рыком кинулся вперед. Я увернулся, тут же вломив ему по почкам.

У него – мощь и масса, у меня лишь голая необузданная злость. Мы сцепились с ним как звери. Паша технично работал кулаками, но я на диком адреналине совсем не чувствовал его ударов. Не чувствовал боли. Ничего не чувствовал, кроме отупляющей ярости. Когда он отшвыривал меня, я тут же подскакивал и вновь бросался на него.

Мы оба катались в грязи и мокрой траве. В конце концов, я ушел из захвата и уселся сверху, продолжая еще какое-то время иступлено молотить его. Потом вдруг выдохся. Он, очевидно, тоже.

Я поднялся, тяжело дыша. Чуть погодя встал, качаясь, Паша.

– Расход? – предложил он.

И я побрел к дороге. Несмотря на холодный дождь и мокрую одежду, кожа пылала. А в висках все еще громко бухал пульс.



Я шел по обочине в сторону города, кляня эту стерву Габер. Сквозь зубы повторял: ненавижу.

Прикинул, что вернусь домой, наверное, только часа через три. Такси не вариант. Даже если вызвоню Яндекс гоу, черта с два меня кто посадит – я с ног до головы весь в грязи.

Да пофиг, может, хоть остыну. Главное – добраться до дома, пока ба не проснулась. Хотя утром она все равно меня увидит, а я завтра, чувствую, буду тот еще красавчик.

Спустя минут сорок достал телефон посмотреть время – хорошо хоть не потерял. Взглянул на экран, и внутри опять екнуло – пропущенный от Габер. И еще новое сообщение: «Ну как? Нашел ее?»

Это она хотела удостовериться, клюнул я на ее вызов или нет? Или что?

Сердце, едва успокоившись, снова заколотилось. Перезвонить ей? Или до завтра подождет? Чтобы лично всё высказать, глядя в глаза.

Ладно, потом. Поздно уже…



Тут вдали я увидел приближающийся мопед. Мутный!

Вернулся за мной. Я даже не ожидал от него такой заботы.

– Макс! – обрадовался он, останавливаясь. – А я, блин, боялся, что тебя этот Паша там уроет…

– Варьку отвез?

– Да. Дома уже. Садись.

Мы помчали в сторону города.

Когда уже ехали по нашему Зарядью, мимо дома тетки Габер, я невольно посмотрел на их окна. В одном горел свет.

А когда Мутный тормознул на ближайшем перекрестке, я, поколебавшись немного, слез.

– Ты чего? Куда?

– Да так. Ладно, давай. Завтра увидимся.

Умом я понимал, что это бред. Третий час ночи. Может, это вообще ее тетка не спит. Да и в целом – на горячую голову лучше никуда не лезть. И вообще – зачем ей что-то высказывать? Скандалить с девками – последнее дело. Пошла она нахрен! Лучше буду просто игнорить и относиться к ней как к пустому месту.

И все равно набрал сообщение: «Надо поговорить». Потому что внутри подгорало невыносимо.

Ответ от нее пришел неожиданно быстро: «Я не сплю. Звони»

Сердце пропустило удар. Поколебавшись, я написал: «Я возле твоего дома. Можешь выйти?»

«Хорошо. Подожди немного»





58


– Ева, мы приехали, – словно издалека донесся голос Бори.

Вздрогнув, я проснулась. Оказывается, пока мы ехали, я успела задремать, и сама не заметила.

– Привет, маме, – улыбнулся Никита.

– Угу. Пока, – буркнула я, вспомнив ее сегодняшнее представление. Снова накатил стыд, и я поспешила выбраться из машины. Боря хотел меня проводить, но я его остановила.

– Не надо. Два метра я и сама дойду.

Никита хмыкнул, и мне стало немного неловко перед Борей. В другой раз я бы, может, подобрала слова помягче. Но сейчас я чувствовала себя настолько плохо, что было не до реверансов.

Я потихоньку прокралась в квартиру. Все уже спали. Я быстро умылась, выпила таблетки, поставила телефон на зарядку и нырнула под одеяло. Но сон, как назло, не шел. Я ворочалась, то кутаясь, то раскрываясь. Никак не могла найти удобную позу. А главное – меня терзало, получил ли Морозов мое сообщение? Прочитал ли? Нашел ли Сороку? А вдруг нет? Может, он уже спал к тому времени. Он же спортсмен, у них обычно строгий режим.

И что тогда? Сорока до утра просидит в могиле под дождем? Я ее, конечно, терпеть не могла, но такого бы ей не пожелала.

Промаявшись, я решила спросить у Морозова. Тем более телефон как раз подзарядился. Однако он не взял трубку. Тогда я написала ему сообщение, но ответа не дождалась.

Все-таки Никита больной какой-то, перескочила я в мыслях на Головина. Недаром от его взгляда холод пробирает. Боря вон его вообще боится, хотя друзья. Постоянно мне нашептывает: «Не спорь с ним, не показывай виду, что не согласна, не противоречь, да вообще слова против не скажи».

Раньше я раздражалась, почему бы не поспорить. А сейчас понимала, точнее, чувствовала, что с Головиным такие номера чреваты и даже опасны. Сегодня у него Сорока в могиле, а завтра могу оказаться и я. Боря просто это раньше меня узнал. Вот и предостерегал.

Я чувствовала, что нравлюсь Боре. Он мне, в общем-то, тоже нравился. Он симпатичный, деликатный, заботливый. Но это было совсем не то. А почему не то и что для меня будет «то» – я и сама не могла сказать.

Года три назад мы с моими бывшими подругами обсуждали мальчиков. И Юлька, самая опытная из нас, делилась мыслью: «Всё решает поцелуй. Если это твой краш – то от поцелуя с ним сносит башню. А если тебя целует просто чел, пусть даже очень классный, то тебе в лучшем случае никак, а в худшем – вообще противно».

Так вот о Боре я даже думать в таком ключе не могла. Заранее становилось если не противно, то как-то не очень приятно. А провожая меня до квартиры, он хоть и не лез с поцелуем, но смотрел так, будто чего-то ждет. Чего-то хочет, но решиться не может. А меня внутри чуть ли не передергивало.

Хотя, может, это мои домыслы, а бедный Боря ни сном ни духом.

И тут на ум пришел Морозов. Не пришел, а вторгся. Ворвался непрошено. И меня будто горячей волной окатило.

А затем возникла и вовсе дикая мысль: интересно, а если бы он меня поцеловал? Сердце тотчас взволнованно затрепетало, а щеки словно опалило огнем.

Совсем с ума сошла, рассердилась я на себя. Нашла что представлять!

Но взять и просто «отключить» голову не получалось. И ничуть не помогали внушения, что Морозов – хам и гопник, и бабка у него бешеная, и друзья – сплошные уроды. Я закрывала глаза, а видела его жгучий взгляд. И в груди тяжело и гулко бухало, а лицо горело.

Я не выдержала. Пошла на кухню выпить чаю с малиной. Заодно прихватила телефон. Хотела снова ему позвонить. Все-таки из-за этой Сороки душа не на месте.

И тут вдруг экран вспыхнул. Пришло новое сообщение. От него!

От неожиданности я едва не выронила телефон.

«Надо поговорить»

«Я не сплю. Звони», – ответила я, сразу разволновавшись еще больше.

«Я возле твоего дома. Можешь выйти?»

Он с ума сошел! Время вообще видел? Но сама при этом, не колеблясь, написала, что сейчас выйду. Да потому что теперь я бы точно до утра не уснула. Терзалась бы, что такого хотел сказать Морозов. Ну и, если быть до конца честной, мне вдруг захотелось его увидеть. И эта его фраза «Я возле твоего дома» окончательно лишила меня покоя. У меня даже слабость и ломота куда-то исчезла, а сердце вновь начало прыгать.

В потемках я нашарила теплый свитер, позаимствовала джинсы матери – мои промокли – и ее куртку. Ноги сунула в сапоги тети Нины и, надвинув капюшон на лоб, вышла в подъезд. Спустилась на первый этаж и увидела его. Морозова.

Он стоял спиной к двери, сунув руки в карманы, и смотрел на меня исподлобья. Как-то не очень смотрел, тяжело и как будто со злостью. Что опять не так? Или он не нашел Сороку?

– Привет, – поздоровалась я, подмечая, что он весь перепачкан в грязи, будто вместе с Сорокой барахтался там, в могиле. А еще у него, кажется, разбито лицо. Но в полумраке подъезда было плохо видно.

Морозов на мое приветствие не ответил и продолжал сжигать меня своим немигающим взглядом.

– Честно говоря, не ожидала тебя здесь увидеть.

– А чего ты ожидала? – запальчиво спросил он. – Что меня твои дружки уроют там же на кладбище?

– Что? – не поняла я.

– Да что вы вообще за люди такие? – продолжал наезжать Морозов. – Да какие вы люди? Вы – нелюди! Хуже животных. С чего ты взяла, что вам можно безнаказанно творить всякую дичь?

От шока у меня буквально пропал дар речи. Что он вообще несет?

Морозов стиснул челюсти и шумно выдохнул. Затем, качнув головой, продолжил свои безумные нападки:

– Да, Варька поступила тупо и подло, когда оставила тебя в овраге и забрала канат. Но ты… это какой надо быть извращенной злобной сукой, чтобы заживо ее хоронить?

– Морозов, ты пьяный? – только и смогла я выдавить из себя. – Что это за бред?

Но он меня не слышал.

– Ладно, ты отыгралась на мне, вообще пофиг. Помахались и разошлись. Но нахрена ее…

– Так, стоп! – прервала я его. – Никто эту дуру заживо не хоронил. Нечего тут сочинять. Да, парни толкнули ее в могилу, выбраться она сама не могла. Но я же тебе специально скинула геолокацию, чтобы ты ее нашел! Ты же ее нашел? Я, наоборот, спасти ее хотела!

Он усмехнулся.

– Ну охренеть. Сначала натравила на нее урода Головина и всю вашу компанию, поиздевалась вволю, а потом «спасла».

Последнее слово он произнес с издевкой. И посмотрел на меня с таким презрением, что у меня сердце кольнуло и сжалось.

– А, может, ты просто испугалась, что ее хватятся и начнут искать?

– Я никого на нее не натравливала!

– Ну да. Никого не натравливала. Головин сам вдруг ни с того ни с сего решил отомстить Варьке за овраг.

– Да, сам.

– И на кладбище с ними ты была совершенно случайно, спасительница, – пренебрежительно хмыкнул Морозов. – И с Мутным тогда тоже. Тебя послушать – ты везде не при делах. Просто рядом оказалась.

– Знаешь что… – у меня внутри все опустилось от такой вопиющий несправедливости. Он мне не верил! Оскорблял всячески, защищая эту Сороку.

От отчаяния и обиды у меня не находилось слов. Еще и из глаз вдруг брызнули предательские слезы. Я нервно их стерла ладонью и отвернула лицо, чтобы он не видел.

– Ай да пошел ты к черту! – выпалила я. – Буду я еще перед тобой оправдываться! Много чести. Не смей ко мне больше подходить.

Я развернулась и устремилась наверх, а проклятый Морозов выскочил из подъезда, хлопнув дверью.





59


Ева

Такой оглушительно несчастной я не чувствовала себя с того дня, как меня предал Славик. Сердце просто разрывалось от несправедливости и боли.

Я ведь правда пожалела эту дуру, его Сороку, которая, меня, между прочим, не пожалела. За спиной у всех тайком вызвала его, хотя еще неизвестно, во что мне это выльется, если Головин узнает. А, в итоге, еще и виноватой осталась.

При этом с Сорокой Морозов продолжает носиться, как дурак с писаной торбой. Ее подлость он оправдывает: Варенька обиделась, Варенька на эмоциях! А я, значит, извращенная сука?! Ненавижу! И его, и Сороку!

Внутри нестерпимо жгло, будто я кипяток проглотила. Слезы душили, и сдержать их было невозможно. Я старалась лишь плакать беззвучно, в подушку, чтобы мать не проснулась.

«Не думай про него», – приказывала себе, но сама же себя растравливала еще больше. А я еще, дура, фантазировала тут, как он целуется. Увидеть его хотела. Как стыдно и как больно…



На следующий день я вообще не могла подняться с постели. Да что там подняться – я и веки-то не могла толком разлепить. Тело отяжелело, стало свинцовым и будто в огне горело. При этом ноги, особенно – ступни, наоборот, оставались ледяными.

Ночная прогулка аукнулась температурой под сорок, которая ничем не сбивалась. Мать пичкала меня парацетамолом, но всё без толку.

Суставы уже не просто ломило, а выкручивало. Но хуже всего то, что я не могла нормально дышать. Воздуха катастрофически не хватало. А вдохнуть полной грудью просто не получалось. Легкие будто скукожились и на малейшую попытку сразу же отзывались болезненным покалыванием.

Мать вызвала скорую. Это я еще помнила. А всё остальное рассыпалось на отдельные фрагменты. Вот меня слушает старичок-фельдшер и обеспокоенно хмурится. Вот меня тянут с постели, заставляют одеваться, а я обессиленно валюсь обратно и хочу одного – чтобы меня оставили в покое. Вот я полулежу на кушетке в приемном покое, а рядом суетится мать. И вот я уже в больничной палате на узкой койке, рука откинута, к сгибу локтя тянется прозрачная трубка капельницы. А затем опять провал.

Я чувствовала себя в каком-то полубреду еще сутки или даже дольше – ощущение времени тоже исказилось. Мне казалось, я прикрыла глаза лишь на несколько минут, а когда открыла их – в палате было уже темно, и все спали. Не успела ни о чем подумать ­– уплыла и очнулась уже утром.

Более-менее стала ясно соображать только на третий день. Хотя все еще чувствовала себя очень слабой и разбитой. Врач на обходе сказал, что у меня пневмония. Говорил про затемнения на снимке, а я даже не помнила, когда мне делали рентген.

Концу недели я мало-мальски ожила и заскучала. В больницу я загремела без телефона. Мать не додумалась мне его положить с передачкой, а посетителей не пускали. Так что я оказалась полностью отрезанной от мира и ничего другого мне не оставалось, как рефлексировать.

И самое глупое – я, несмотря ни на что, терзалась мыслью: заметил ли Морозов мое отсутствие? Знает ли, что я в больнице? Плевать ли ему или немножко нет? И сама же на себя за это страшно злилась.



Выписали меня через две с половиной недели долечиваться дома. И вот тут меня ждали новости.

Забирать меня из больницы приехала мать. Я извелась, пока ждала ее. Выписку мне отдали еще до полудня, а она с моими вещами появилась только к пяти часам. Это при том, что накануне и повторно утром я ей звонила с напоминанием – попросила у женщин в палате телефон.

Зато выглядела она на все сто. Укладку сделала явно в салоне. И благоухала каким-то новым ароматом.

– Почему так поздно? – сердито спросила я. – Я с обеда сижу в коридоре как дура.

И мать торжественно сообщила:

– Я была на работе. Как смогла отпроситься, так сразу к тебе. У Сергея Константиновича совещание затянулось...

– Что? Ты устроилась на работу? – не поверила я. – Серьезно?

– Да! – с гордостью подтвердила она и многозначительно замолчала, глядя на меня сияющими глазами. Ждала расспросов и удивленных возгласов.

Я же на нее ошарашенно смотрела, не зная, что сказать. Потому что чувствовала какой-то подвох.

– А не хочешь узнать, кем и где я работаю?

– Где?

– В администрации города! – мать выпалила это так, словно сорвала джек-пот. – Личным помощником главы администрации.

– Что? – переспросила я.

– Да. Я теперь работаю с мэром. Сегодня второй день!

Я изумленно воззрилась на мать. Ее слова звучали как бред. Какой из нее помощник мэра? Что за нелепые фантазии?

– Ты так шутишь?

– А вот и нет. Это твой друг Никита помог. Такой молодец! Попросил своего отца, а Сергей Константинович оказался так добр, что пошел навстречу. К сожалению, в штат он пока взять меня не может. Для муниципальной работы требуется какое-то специальное образование… – мать развела руками. – Но Сергей Константинович сказал, что общественным помощником главы быть даже лучше. Я буду подчиняться только ему. Никакого строгого графика. Необязательно приезжать на работу с утра пораньше. Можно к обеду, если ничего срочного.

– Общественный помощник? Это бесплатно, что ли?

– Ну официально да, но на самом деле он мне будет платить сам… Сергей Константинович сказал, что не о чем беспокоиться. Всё будет хорошо. Ева, ты бы видела его! Такой импозантный мужчина. Лысоватый, правда. Но в таком возрасте каждый второй лысый. Зато он держит себя в форме…

Мать взахлеб рассказывала про то, какой у Никиты расчудесный отец, а у меня противно и тягостно скреблось на душе, словно в предчувствие чего-то дурного…





60




Максим

Пока дошел до дома – немного поостыл. Слава богу, ба спала крепко. Я скинул с себя все грязное, спрятал с глаз подальше – завтра постираю. И залез под душ. А у самого никак не шли из головы ее слова. И особенно – ее слезы. Они мне душу выворачивали.

Ведь она не Варька, которая с детства чуть что – сразу плачет и строит жалобный вид. Габер никакой вид не строила, она по-настоящему злилась и негодовала. Глаза ее так и горели обидой и возмущением, когда она выкрикнула: «Пошел к черту! Буду я еще оправдываться перед тобой! Много чести».

Может, она и не заманивала меня на кладбище, а с этими мы случайно встретились. Может, Головин их отправил замести следы, чтобы лишних проблем не было, а Габер об этом не знала.

Может, она правда хотела, чтобы я приехал и вытащил Варьку? Наверняка так и есть. Это Мутный, паникер, раскудахтался: засада, засада! А она…

Я резко себя осек. Я просто опять ищу ей оправдания, потому что она мне нравится. Точнее, не так. Не нравится она мне. Наоборот, бесит, аж подгорает внутри. Я всегда таких, как она, терпеть не мог. Но меня к ней тянет. Тупо это отрицать, хотя бы наедине с самим собой. Прямо физически тянет. Даже когда посылала меня сегодня, захотелось вдруг…

Стоп! Вот это уже совсем не туда меня повело.

Вообще неважно, тянет или нет. Что я с собой не справлюсь, что ли? Она все равно дрянь. Ну, может, не до конца, как Головин. Позвала же меня Варьке помочь. Сжалилась. Спасла, блин, у меня вырвалась усмешка.

Но, по большому счету, что это меняет? Была там? Была! И явно по своей воле, ее-то никто силком на кладбище не тащил. Куражилась? Пусть не ради забавы, как они, а из мести.

Всё, хватит о ней думать, буркнул я, сердясь на самого себя. Быстро обтерся. Вышел из душа. И продолжил уже в кровати: зря я вообще к ней ходил. Тупо вышло. Надо было просто игнорить ее. Ничего, так и буду теперь делать, решил я. Будто ее нет. Но в груди все равно ныло, а сердце металось...

***

Школу я торжественно проспал. Ба меня утром не стала будить – пошла в поликлинику пораньше, оттуда еще куда-то. Домой вернулась только к обеду. Лишь тогда я наконец продрал глаза. Идти на последний урок смысла уже не было. Да и ба опять распереживалась, увидев мою расписную физиономию.

– Боже мой! Максим, что с лицом? Ты где подрался? Когда? С кем? – хваталась она за сердце. Пришлось на ходу сочинять какую-то ересь, успокаивать ее. И в общем-то, зря.

Уже вечером она узнала правду от Варькиной матери. Хотя нет, не совсем правду. Варька обвинила одну Габер, будто та подослала кого-то. Кого – она не знает. А про Головина умолчала.

Ее мать, оказывается, и в школу сегодня приходила. Подняла там скандал, требовала Габер. Но той тоже на уроках не было. Я всё это узнал от Мутного. А позже и от самой Варьки.

– Ну и нахрена ты Габер сделала крайней? – наехал я на нее.

Варька, как обычно, сразу в слезы.

– Максим, почему ты так со мной разговариваешь? Я и так сильнейший стресс пережила в той могиле, не знаю, как с ума не сошла…

– Да потому что это выглядит как какая-то бабская месть Габер. Если бы ты хотела справедливости, ты бы и про остальных рассказала, и про Головина, а не сочиняла какую-то ерунду.

– Про Головина? Я что, самоубийца? Они, еще когда везли меня на кладбище, сразу сказали, что, если кому-то ляпну, мне потом конец. Я боялась!

Я и матери говорила, чтобы она не ходила к директрисе, не жаловалась. Но ты же ее знаешь! – хныкала Варька. – Всех там на уши подняла. Грозилась в ментовку пойти, если они сами с Габер не разберутся. Ей пообещали, что вызовут ее мать и всё решат. А ты за Габер беспокоишься, да? Она надо мной издевалась, а ты…

– Варя, хватит! – не выдержал я. – Отцепись ты уже от этой Габер. Это она меня, между прочим, вызвала на кладбище, чтобы я тебя вытащил.

– Так это же ловушка была… – забормотала Варька.

– Да какая ловушка? Мутный несет всякий бред, а ты повторяешь!

Варька с минуту сидела дулась, а потом выпалила со слезами:

– И все равно! Она издевалась надо мной, а ты опять ее защищаешь!

Тут я вскипел. Наговорил, конечно, лишнего. Да потому что она меня уже достала с этой Габер.



***

На следующий день в школе продолжали пережевывать эту историю. Со всех сторон только и слышно было: Габер то, Габер сё, совсем отмороженная…

Ее же самой опять не было. А мне хотелось, чтобы пришла. Вопреки здравому смыслу, логике, своим же собственным зарокам. Ничего такого, просто хотел ее увидеть. Уже как-то непривычно было, что ее парта пустует. Как будто чего-то не хватало.

На биологии классная спросила:

– А Евы Габер опять в школе нет? И до матери ее невозможно дозвониться. Кто-нибудь с ней общается?

– Ева в больнице лежит, – подал голос Томашевский. – С воспалением легких.

– Боря, вы с ней дружите? Можешь, ее матери передать, что ее к директору вызывают?

Что там ответил классной Томашевский, я уже не слышал. Меня просто вырубило от такой новости. Она в больнице? С пневмонией? Это ведь наверняка из-за того, что я ее толкнул в ледяную воду.

До конца урока сидел как на иголках. Потом ушел за школу, где тихо и никто не мешает, набрал ее. Но абонент был недоступен…



***

Габер не появлялась в школе целых три недели. Первые дни я чуть с ума не сошел – в интернете начитался всякого про пневмонию. Боялся потом за нее, за Габер. И не спросишь ни у кого, как она. Мог только прислушиваться на переменах к Томашевскому. Но он почти ничего не рассказывал и, по ходу, сам мало что знал. Только раз сказал Головину, что навестить ее нельзя, потому что посещения там запрещены.

Неделю назад подслушал, что ее выписали. И прямо камень с души упал. Только в школу она почему-то все равно не ходила.

Про историю с кладбищем постепенно все забыли и про нее уже не болтали. И сама Варька после той нашей ссоры о Габер больше не заикалась.

Я тоже как-то успокоился. Или, может, рутина закрутила. Почти на каждом уроке нас долбили тестами – готовили к ЕГЭ. На секции тренер жилы тянул. На работе тоже хоть разорвись. Не до рефлексий, короче.



Перед уроками мы с пацанами, по обыкновению, стояли на крыльце. Стас Дацко в лицах рассказывал, как ездил накануне на отцовской тачке и где-то по дороге встрял. Я хотел его о чем-то спросить, случайно бросил взгляд за его спину, в сторону школьных ворот, и вдруг увидел Габер…





61


Ева



Мать преобразилась. Не только внешне. Раньше она сидела сутками и тупила перед телевизором или слонялась по квартире, изнемогая от скуки. Ну или ныла и жаловалась. А сейчас радостно порхала… когда была дома. А домой она приходила только на ночь. Потом спала до обеда, час сидела в ванной – наводила красоту и снова бежала на работу. Как на праздник.

С тетей Ниной они по-прежнему ругались, но теперь мать с ней разговаривала свысока и даже как-то нагловато.

Это было на третий день после выписки. Мать собиралась на работу, и я обратила внимание, что у нее новая блузка, новый брючный костюм, сумочка тоже новая. И еще в больнице я заметила на ней туфли, которых раньше не было. Хотела спросить, откуда все это добро, но тут тетя Нина позвала ее из кухни.

– У меня на карте триста рублей. Что есть будем? У меня зарплата пятнадцатого только.

– Я твое не ем, так что ко мне-то какие вопросы?

Когда мы только приехали, я ходила по магазинам сама. Потом решили, что удобнее питаться вскладчину, и я стала переводить тете Нине нашу часть. Но последний раз я переводила ей три недели назад, даже чуть больше, еще до того, как попала в больницу.

Я взяла телефон, хотела перевести сейчас, но, когда зашла в приложение банка, чуть инфаркт миокарда не словила. На счете почти ничего не осталось. Что это? Меня взломали? Или мать карту потеряла? Я скорее открыла историю покупок, и всё стало ясно…

Вот откуда были туфли, шмотки, сумочки! Пароль от моего телефона она не знала, но могла воспользоваться картой, а смс с кодом подтверждения видно и так, без пароля. И наверняка по этой же причине якобы не додумалась мне принести телефон в больницу вместе с передачкой.

Злая как черт я влетела на кухню.

– Ты! – наставила я на нее указательный палец. – Ты потратила все наши деньги! Спустила их себе на шмотки! Ты совсем с ума сошла! На что мы теперь жить будем?!

Мать испугалась – редко я бываю в таком гневе. Попятилась, хлопая глазами. Потом затараторила, оправдываясь.

– Евочка, не злись! Тебе вредно!

– Вредно?! – взвилась я. – Единственное, что тут вредно, это ты! Ты нас обокрала! У тебя нет ни мозгов, ни совести!

Мать обиделась.

– Как ты со мной разговариваешь?! Я – твоя мама! И почему это украла? Это такие же мои деньги, как и твои! Ты ведь и мои вещи продавала.

– Ты реально не понимаешь разницу? Ты тайком, пока меня нет, взяла мою карту и телефон. Набрала всякого шмотья. И все эти дни молчала! Это называется крысятничество!

Мать тут же кинулась в слезы.

– Ну вот! Дожила! Родная дочь меня крысой обозвала. А за что? За то, что я купила себе немного вещей, чтобы было в чем ходить на работу!

– Работу? Да какая это работа? На что мы теперь жить будем, общественный помощник? – я закашлялась. Причем так сильно, что не могла остановиться. Приступ согнул меня пополам, в глазах потемнело.

Тетя Нина быстро налила мне чай с молоком, поднесла к губам.

Когда я мало-мальски пришла в себя – матери уже и след простыл. Ничего, вечером продолжим.

– Не переживай, Ева, как-нибудь выкрутимся. Займу у девчонок на работе.

А мне со стыда хотелось сквозь пол провалиться.



***

В тот вечер мать домой не явилась. Написала только, что задерживается по работе, когда будет – неизвестно. Пришла только спустя два дня. Раскаяния – ноль. С победоносным видом положила на стол две пятитысячные купюры.

– Вот вам. Я заработала.

– Ух ты, добытчица, – усмехнулась тетя Нина.

– Представь себе, да! А что за сарказм? Завидуй молча.

– Чему завидовать-то?

– Понятно чему. Я, такая дура, по-вашему, работаю в мэрии, а ты, такая умная, будешь до пенсии в своей парикмахерской гроши получать.

Я ничего не отвечала и ее на деньги даже не взглянула. На нее тоже смотреть не могла. Делала вид, что читаю книгу, а ее тут вообще нет.

А еще через день мать от нас съехала. Хорошо хоть удосужилась сообщить.

– Ева, тут вот какое дело. Сергей… в смысле, Сергей Константинович узнал о наших проблемах и предложил помощь. Выделил нам квартиру, однокомнатную, но очень уютную. С красивым ремонтом, техника вся есть. В общем, классная квартирка, но далеко отсюда. На другом конце города. Я подумала, что тебе будет очень неудобно ездить в школу. Там еще транспорт ходит кое-как. А здесь оставаться я тоже не могу. Ты же видишь, какие у нас с Нинкой отношения. Давай сделаем так, ты всю неделю живешь тут, а я там. А на выходные будешь приезжать ко мне. Ну как тебе такое предложение?

– Супер, – буркнула я.

Мать, не скрывая радости, тут же принялась собирать свои вещи.

– Вот же коза! – не вытерпела тетя Нина. – У нее дочь больна, а она поскакала…

– Ева уже почти здорова! И я тебе не поскакала, я работаю! – обиделась мать. – Ты, между прочим, очень этого хотела.

Спустя полчаса за матерью заехал какой-то здоровый и плечистый мужик на джипе. Забрал ее чемодан и сумки, посадил в машину и увез.

Я сначала плакала. Хоть и давно привыкла, что мать думает обо мне в последнюю очередь, но все равно было обидно. Наверное, просто все вместе навалилось. И Морозов с его несправедливыми оскорблениями, и болезнь, и теперь вот мать. И некому даже поплакаться. Думала позвонить Боре, но не стала. Еще отец учил: слабая ты никому не нужна. Тоже, кстати, предатель. Хоть бы раз позвонил, поинтересовался, как я! Но зачем я ему? У него новая любовь.

Еще и в школу послезавтра, а там Морозов с его мерзкой Сорокой…

Ко мне заглянул Ромка.

– Ты как?

Я быстро утерла слезы и с кислой миной пожала плечами. Ну не мелкому ведь жаловаться на судьбу.

– Хочешь зарубимся в Мортал Комбат?

Понятия не имею, что это такое, но сидеть сейчас в одиночестве было совсем невмоготу.

– Хочу, но не умею, – сказала я.

Ромка просиял:

– Я тебя научу! Тебе понравится.





62


На следующий день меня навестил Боря. Мы вышли с ним во двор. Он предложил прогуляться, но после болезни я все еще чувствовала ужасную слабость во всем теле, и малейшие физические нагрузки меня тут же выматывали. Так что мы засели с ним в беседке на детской площадке.

– Как себя чувствуешь? – спросил он с таким лицом, будто это всего лишь прелюдия к какому-то неудобному разговору.

– Ну так, – неопределенно пожала я плечами. – Бывало и лучше.

– Мне очень жаль…

– Да ладно, это же временно, – ответила я, кутаясь в шарф. Меня слегка морозило, хотя погода стояла на удивление хорошая, солнечная.

– Ева, меня тут Никита просил… – Боря замялся. – В общем, пока ты лежала в больнице, Рукавишникова стуканула директору, что ее чуть не похоронили на кладбище. Точнее, ее мать в школу приходила ругаться. Нас всех Рукавица не стала сдавать, потому что боится Никиту. Но всё свалила на тебя. Якобы ты кого-то подговорила, чтобы они эту дуру привезли на кладбище, ну и так далее…

– Прекрасно, – пробормотала я. – И зачем я только Моро…

Я осеклась. Посмотрела на Борю, но он был весь в своих переживаниях.

– Маму твою в школу вызывали, но она не пошла. Я ей звонил… ну, по просьбе классной. А она сказала, что не хочет никуда идти. И не пошла.

– Да? Хотя это в ее репертуаре. Но она мне даже ничего не сказала.

– Может, не хотела тебя тревожить.

– Ну да, – хмыкнула я. Скорее, она не придала этому никакого значения. И благополучно забыла. Все, что не касается ее напрямую, для нее абсолютно неважно.

– Пока вроде все затихло. Но, боюсь, завтра ты придешь в школу, и может начаться по новой… Не факт, конечно, но вполне могут к директрисе подтянуть.

– И что просил передать Никита? Чтобы я героически взяла всю вину на себя? И о вас не заикалась?

– Нет! – вскинулся Боря. – Конечно, нет! Никита передал, чтобы ты шла в отказ. Категорически. Если спросят, говори, что ничего такого в помине не было. Рукавишникова всё сочинила. А с ней Никита сам уладит.



***

Утром я шла в школу через не могу. И не столько из-за Никиты, Сороки и всей этой возни вокруг нее, сколько из-за Морозова. Я сама не ожидала, что его слова так сильно меня ранят.

И как бы я себя ни уговаривала, что мне плевать на него и его мнение, и пусть он думает, что хочет – это не помогало. Каждое его слово рвало душу. И взгляд, полный презрения и ненависти, до сих пор стоял перед глазами.

Ромка что-то беспечно рассказывал, я, не слушая, кивала, а потом бросила взгляд на крыльцо, и внутри всё сжалось. Морозов был там! Стоял с другими, с Мутным, с Калугиным, с парнями из 11 «Б».

«Я его не вижу, его нет, мне на него плевать», – сделав равнодушное лицо, твердила я мысленно, пока подходила к школе, пока поднималась по ступеням, пока проходила мимо них. Даже не взглянула на него ни разу. Правда сердце так и рвалось из груди.



Мы сдали в гардеробе куртки и попрощались с Ромкой до вечера. Я поднялась на второй этаж, подошла к кабинету физики и на миг замерла. Оттуда доносились возгласы, чей-то бубнеж и визгливый смех Сороки. Век бы его не слышать.

И тут за моей спиной раздался голос Морозова:

– Что стоишь, не заходишь?

Я обернулась, стрельнула в него злобным взглядом и сразу зашла.

Все в классе тотчас уставились на меня. Разговоры резко смолкли. А затем стали шушукаться. Меня и так тут не любили, а после россказней Сороки вообще, наверное, считают исчадием ада. Во всяком случае смотрели на меня так, будто я – ходячая инфекция. Разве что в стороны не шарахались. Ну и плевать.

Я уселась за свою парту с независимым видом. На проходящего мимо Морозова опять ноль внимания. И так теперь будет всегда.

Он поздоровался с кем-то из парней за руку и сел на свое место и стал прожигать мне затылок. Чем угодно могу поклясться. Я совершенно точно это чувствовала. Ну и немного видела боковым зрением, когда сделала вид, что смотрю на Чуму.

Постепенно класс оживился. Я же почти до самого звонка сидела как истукан. Лишь когда в кабинет вошли Никита, Боря, Руслан и Вероника, ответила на их приветствие.

– С возвращением, Ева, – улыбнулся одними губами Никита, а взгляд пронзил таким холодом, что я невольно занервничала.

Физичка снова устроила нам тест, на этот раз четвертной. Я разделалась с ним уже к середине урока и сидела скучала: то смотрела в окно, то бездумно чертила на полях всякие узоры. Потом подняла руку и попросила разрешения выйти.

Уборная находилась на этом же этаже, только в конце коридора. На кафельной стене кто-то черным маркером написал «ММ» и заключил в сердечко со стрелой. Я почему-то сразу подумала про Морозова. Наверняка Сорокино творчество.

Я помыла руки, вытерла их собственным носовым платком – в этой школе даже бумажных полотенец не имелось.

Затем вышла из уборной и сразу напоролась на немигающий взгляд Морозова. Он стоял напротив двери и подпирал стенку, сунув руки в карманы брюк.

Наверное, тоже вышел следом за мной. А теперь вот поджидал. Но зачем? Что ему еще от меня надо?

Замешкалась я лишь на несколько секунд и то от неожиданности. Но быстро вспомнила, что он для меня больше не существует, и устремилась прочь. Но не тут-то было – Морозов отлепился от стены и два шага меня догнал.

– Подожди, сказать хочу…

Я и не подумала останавливаться. Наоборот, прибавила шагу. В такт сердцу, которое тут же начало колотиться как безумное.

– Подожди, – не отставал он.

Да что ему от меня надо? Неважно. На его слова я демонстративно никак не отреагировала, продолжая идти вперед. Правда бездумно. Потому что зачем-то свернула на лестницу, хотя собиралась вернуться в кабинет физики. И там он меня схватил за локоть и развернул к себе.

– Да постой ты!

– Что тебе от меня надо? – прошипела я, выдернув руку.

– Ну, поговорить… – он хмурился, но не сердито, а как будто был в смятении или растерянности. Зато я была сердита или обижена. Или и то, и другое.

– Еще не всё тогда сказал?

– Не всё.

– Какая жалость, – съязвила я.

– Тогда… – он замялся, подбирая слова. – В общем, я погорячился. Я потом подумал…

Я хмыкнула, и взгляд его тотчас недобро полыхнул. Уже не так неуверенно, а даже, скорее, раздраженно Морозов добавил:

– Думаю, ты и правда хотела помочь Варьке. Я сделал неверные выводы тогда.

– И? Мне теперь расплакаться от счастья?

Морозов гневался всё сильнее, но пока сдерживал себя. Хотя видно, что уже с трудом. Желваками так и играл, когда сжимал челюсти. Ну а чего он хотел? Я там еле на ногах стояла, а он меня помоями облил, даже слушать не стал, а теперь буркнул, мол, погорячился он, и всё? Я должна радоваться? Нет уж, я ему не Сорока.

– Извини, – процедил он.

– Извиняю, – ответила я намеренно свысока. Я знаю, такое бесит.

– Теперь, надеюсь, всё сказал?

– Всё! – рявкнул он и стал быстро спускаться с лестницы. Но почти сразу развернулся и поднялся снова. Не поднялся, а взлетел через две ступени. Притиснул меня к стене, яростно сверкая глазами.

Честно, я слегка дрогнула внутри.

– Ну почему ты такая? – выпалил мне в лицо. – С тобой по-человечески вообще нельзя!

– Какая такая? – с вызовом спросила я, собираясь сделать то, чего делать категорически не хотела: припомнить ему все обиды. Но тут прозвенел звонок с урока…





63


Буквально в считанные секунды из классов повалил народ, коридоры заполнились гулом и топотом, и пустая, тихая школа превратилась в разворошенный улей.

Морозов еще пару секунд прожигал меня взглядом. Потом резко отступил и, расталкивая других, быстро устремился вниз.

Я выдохнула. Сердце потихоньку успокаивалось, но в груди еще дрожало волнение. Я вернулась в кабинет физики, но ни моих вещей, ни кого-либо из наших там не было. А за моей партой уже расположился пацан из одиннадцатого «Б». Дружок Морозова, кстати. Кажется, Стас Дацко его зовут.

– Че, заблудилась? – с мерзкой ухмылкой спросил Дацко, когда я подошла к парте и посмотрела вокруг нее и под ней в поисках сумки.

Никак на него не отреагировав, я отошла на пару шагов и услышала, как он бросил мне в спину:

– Овца тупая.

Остальные тихо хихикнули. Вспыхнув, я обернулась, а этот придурок, развалившись на стуле, смотрел на меня всё с той же наглой ухмылкой на губах.

Ввязываться в перепалку с этим идиотом было лень, но в то же время так хотелось стереть с его физиономии эту гадскую ухмылку. Поэтому я молча одним махом сбросила с парты на пол все его вещи: учебник, тетрадь, ручку, телефон и бокс с наушниками. И пошла на выход. Дацко тут же заголосил на весь класс:

– Э! Ты совсем охренела! А ну стой! Пацаны, тормозните-ка эту овцу…

Тут же с первой парты снялся здоровенный лоб и преградил мне выход. А Дацко с такой прытью за мной подорвался, что с грохотом уронил собственный стул, сам об него запнулся, чуть не упал и смачно выругнулся.

Но в этот момент в кабинет вошел Морозов. Видать, где-то побегал, подышал и остыл. Потому что выглядел он мрачным, но спокойным. Сначала увидел меня и тут же сдвинул брови к переносице. Потом заметил, что его дружки меня окружили, и нахмурился пуще прежнего.

– Что происходит?

– Здорово, Макс. А ты чего тут? С нами теперь будешь учиться?

– Да я рюкзак оставил. Так что тут за сходняк? Что вам от нее надо?

– Пройти дай, – воспользовавшись их замешательством, я обошла детину, что загораживал проход, и выскочила из кабинета. Не стала дожидаться, как эти клоуны начнут расписывать Морозову, что я, такая бешеная, сбросила вещи бедного Стасика. Хорошо хоть при Морозове они не стали цеплять меня дальше.

А сумку мою, оказывается, Боря забрал, побеспокоился, спасибо ему.



***

После шестого урока классная подловила меня в коридоре.

– Габер, выздоровела? Вот и прекрасно. Значит, сообщи матери, что завтра к двум ждем вас обеих у директора. Мать Вари Рукавишниковой тоже будет.

– Ева, вообще не при делах! – вмешался Боря. Мы шли с ним вместе.

– Вот и выясним завтра все вместе, при делах или не при делах.

– Ева, ты не переживай! – стал успокаивать меня Боря, когда классная скрылась в учительской. – Все будет хорошо. Никита сказал, что…

– Да я и не переживаю, – отмахнулась я. Тут я приврала, конечно. Все равно немного нервничала. Умом-то я понимала, что эта ситуация с кладбищем вполне тянет на уголовную статью: похищение, издевательство, что там еще? В общем, всё это чревато последствиями. И никому не докажешь, что я вообще ничего этого не хотела и до последнего была не в курсе очередного сюрприза от Никиты.

Как и ожидала, мать отказалась идти в школу, когда я ей позвонила. Я еще и дозвониться-то до нее не могла весь день. Лишь поздно вечером она сподобилась ответить на вызов.

– Ева, прости, я не могу. У меня же работа! И вообще, если честно, нет никакого желания идти туда. У меня о школе воспоминания не самые приятные…

– И что мне завтра директрисе сказать? У мамы воспоминания не очень? Поэтому она не придет… – разозлилась я.

– Нет, конечно! Скажи, что я на работе. Скажи, что я в мэрии работаю, очень занята важными делами, мне некогда…

Я сбросила звонок.



На следующий день после уроков меня снова выцепила классная, как будто боялась, что сбегу.

– Идем! – она торопливо зацокала по коридору. Я еле за ней поспевала. – Мать Рукавишниковой уже у директора. А где, кстати, твоя мать?

– Не смогла прийти.

Классная остановилась, развернулась ко мне, возмущенно хлопая глазами.

– Как это – не смогла прийти?! Это что, вам шуточки?

– А я что сделаю? На аркане мне ее, что ли, сюда тащить?

Она прищурилась:

– Ты ей вообще передавала?

– Ну, естественно!

– Я проверю.

– Да пожалуйста.

Я достала телефон и набрала мать, надеясь, что она ответит с первого раза. Ну хоть тут повезло.

– Ева, что? Что-то срочное? – недовольно затараторила мать. – У Сергея Константиновича важные переговоры, меня могут в любой момент…

– С тобой желает поговорить классный руководитель.

Я передала телефон Юлии Борисовне.

– Здравствуйте, Анна Ивановна. Вчера мы передавали через Еву, что вы должны прийти к директору… Знаете? Так почему же… Вы вообще в курсе, что она сделала? … И что? Но это не шутки! … Но… Но… Подождите… Но…

Я мысленно усмехнулась. Пусть тоже послушает про важную работу личного помощника мэра.

– И как тогда… Но… До свидания…

Последнее она пробормотала растерянно и посмотрела на меня с видом: что это сейчас такое было? Затем озадаченно нахмурилась, потерла переносицу, затем встряхнулась и уже бодрее сказала:

– Ладно, без нее тогда… Идем! – и снова устремилась к кабинету директора.

А там нас уже ждали сама директриса, Сорока и ее мать – противная толстая тетка с одутловатым, безвкусно накрашенным лицом. Пухлые пальцы унизаны золотыми разномастными кольцами и перстнями. В ушах тоже болтались золотые сережки с рубинами, причем такие массивные, что мочки страшно оттянулись вниз. Сидела она тут как хозяйка положения, наглая и хабалистая. Я даже подумала, что, в общем-то, неудивительно, почему Сорока такая, какая есть. Она что-то фыркнула под нос недоброе, когда мы вошли, но я не разобрала. Глядя на нее, я сразу поняла, почему она не пошла первым делом в полицию, а решила устроить разборки здесь. Наверняка рассчитывает слупить с матери хорошую компенсацию. Просто еще не знает, что не на ту нарвалась…

А вот Сорока почему-то выглядела сконфуженной. Нет, я бы сказала, даже испуганной. Настолько, что глаза не смела поднять, сидела и смотрела на свои руки, сложенные на столе.

Не успели мы с Петраш присесть за длинный директорский стол напротив Рукавишниковых, как в дверь без стука зашел Никита Головин…





64


– Добрый день! – поздоровался Головин вкрадчиво. – Ирина Анатольевна, разрешите?

– Что ты хотел, Никита? – подняла на него глаза директриса.

– Хотел внести ясность в ситуацию, – невинно улыбнулся он.

Никита сейчас выглядел таким пай-мальчиком, прямо хоть сразу фотографируй и на доску почета. Хотя он и так уже там.

– Мы тут вообще-то… – директриса в замешательстве посмотрела на мать Сороки, которая недовольно поджала губы. – А что именно ты хотел сказать? Это не подождет?

Головин без приглашения прошел и сел рядом со мной.

– Я слышал о том, что случилось с Варей. Очень ей сочувствую, мы все ей сочувствуем, – произнес он таким искренним тоном, что даже я бы поверила. – Это ужасно, конечно. Но слава богу, что все закончилось нормально. В том смысле, что Варя осталась цела и невредима. Ведь могло быть гораздо хуже.

– О чем я и говорю! Могло! Чудо просто, что ее нашли Максим с Сенькой. А то бы… я даже представить боюсь, что стало бы с моей девочкой, – не удержалась мать Сороки, даже не понимая истинного посыла Головина.

Зато Сорока прекрасно его уловила. От нее разило таким бешеным страхом, что удивляюсь, как этого не замечали ни директриса, ни Петраш, ни ее мать. По-моему, она даже слегка подрагивала.

– Но есть один нюанс, – продолжал Головин. – Все говорят, что в этом виновата Ева Габер. Якобы это она подбила каких-то людей на это преступление.

– Естественно, она! – мать Сороки пронзила меня злобным взглядом. – Варя ее видела.

– Но этого не может быть, – с невозмутимым видом возразил ей Никита. – В тот день Ева была очень больна. Она даже с уроков отпросилась, потому что заболела. Кажется, тебе и скорую вызывали, да, Ева?

– Было такое, – подтвердила я.

– Тем же вечером мы с Борей Томашевским навестили Еву. И просидели у нее допоздна. Ее мама тоже там была, поила нас чаем. Так что Ева никак не могла в тот вечер орудовать на кладбище. Она ходила-то еле-еле. Варя, возможно, ее с кем-то путает?

Никита обратился к Сороке чуть ли не ласково:

– Варя, ты не могла ошибиться?

Сорока подняла на него затравленный взгляд.

– Никита, ты уверен? – уточнила директриса.

– Конечно. В любом случае, все это легко проверить. В скорой ведь остаются сведения о вызовах: когда, где, кто, в каком часу.

– Варвара, что на это скажешь?

– Наверное, я ошиблась, – пролепетала Сорока.

– Что-о?! – взвилась ее мать. – Ты же сказала, что это точно она!

Губы у Сороки растянулись и поползли вниз, будто она сейчас расплачется.

– Я не знаю…

– Что значит – не знаю?! – негодовала ее мать, выкатив глаза. – Ты же сказала…

– Да не знаю я! – всхлипнула Сорока. – Темно было! Мне показалось… я не уверена…

– Варя, это очень серьезное обвинение, – строго произнесла директриса. – Ты должна была убедиться, прежде чем кого-то обвинять.

– Я не знаю… – в третий раз повторила Сорока, шмыгнув носом. – Я была очень напугана. Мне показалось…

– Так это Ева или нет? – наседала директриса.

– Наверное, нет.

– Ева, а ты что скажешь? – обратилась она ко мне.

– Ну я уж точно никого ни на что не подбивала. Такие забавы меня не интересуют. Да и кого я могла подбить? Ну, кроме Никиты и Бори. Я же в этом городе никого не знаю и ни с кем не общаюсь, кроме них. – Я повернулась к Головину и, глядя ему прямо в глаза, с улыбкой добавила: – Но их я ни о чем подобном никогда не просила.

Головин еле заметно усмехнулся мне в ответ.

– Это так.

– Ну что же, Лидия Петровна, – сказала директриса. – Раз мы выяснили, что это была не Ева Габер, то вопрос исчерпан. Я думаю, вам нужно обратиться в полицию с заявлением. Пусть они ищут, кто это был. Жаль только, время упущено. Зря вы сразу туда не пошли. А Варваре стоит извиниться перед Евой за оговор.

Сорока опустила голову низко-низко и пробормотала:

– Извини.

– И впредь не разбрасывайся такими обвинениями! Имей в виду, в уголовном кодексе есть статья за клевету.

Мать Сороки недовольно поджала губы, схватила свою сумку и, ткнув дочь, мол, идем, вышла из кабинета.

Мы с Головиным тоже поднялись.

– Молодец Никита, что не остался в стороне, – похвалила его директриса.

– Как я мог, Ирина Анатольевна, – учтиво ответил он с самой обезоруживающей улыбкой. Вот ведь змей!

Мы вышли с ним в коридор. Сороку и ее мать уже не было видно, они успели свернуть на лестницу, но оттуда доносились их голоса: визгливый и раздраженный – матери, и плаксивый – Сороки.

– В кого ты такая дура? Сидела там блеяла как овца. Опозорила меня! Показалось ей!

– А я тебе говорила, что не надо было никуда ходить.

– Говорила она! Выставила меня дурой, бестолочь! Всё, никаких больше гулянок тебе! Дома теперь будешь сидеть!

– Ну, мама…

– Всё, я сказала! – рявкнула мать Сороки.





65


Я остановилась у подоконника поискать в сумке номерок. Надеялась, что Головин пойдет своей дорогой, но он тоже встал рядом. Какое-то время молчал, глядя на меня, прищурившись, с кривой полуулыбкой. А потом произнес:

– Ничего не хочешь мне сказать?

Мне рядом с Головиным всегда не по себе, но наедине с ним – хоть беги и кричи караул. Чувство тревоги просто зашкаливает. Особенно когда он вот так въедливо смотрит, будто в мозгу ковыряется. Но я, конечно, как Сорока панически дрожать и заикаться не буду.

Скроив покер фейс, я повернулась к нему. Решила отшутиться.

– Молодец Никита, что не остался в стороне, – повторила я слова и тон директрисы.

Головин издал смешок.

– Как я мог, – он тоже повторил свой ответ. – Но я не об этом.

– А о чем?

– Так, значит, это все-таки ты вызвала тогда Морозова. А я думал, у вас напряженные отношения.

Я внутри занервничала еще сильнее. А потому что с Головиным ни в чем нельзя быть уверенным. Сегодня он тебе улыбается, а завтра отвезет на какое-нибудь кладбище. Ведь у него явно садистские замашки. К тому же, злопамятный и мстительный. О чем и Боря сто раз предупреждал. Но одно я знала, даже, скорее, чувствовала – показывать ему свой страх нельзя ни в коем случае. Это его наверняка только раззадорит. Такие, как он, упиваются чужим страхом и ощущением полной власти.

– У нас с Морозовым нет никаких отношений, – сухо отрезала я. – Но да, это я ему сообщила, где Сорока. А в чем проблема?

– Проблема в доверии, – взгляд его льдистых глаз стал острым как тысячи игл. – Зачем ты это сделала?

Паника во мне колотилась как бешеный зверь в клетке, но я изо всех сил держала лицо. И, не отводя глаз, ответила ему с вызовом:

– А ты сам как думаешь? Видел, какая у нее мамаша? Она бы всех на уши поставила, если бы ее дочь не вернулась домой. И тогда нас бы не у директора допрашивали. А мне зачем проблемы? Присесть или даже встать на учет из-за какой-то дуры в мои планы на будущее не входит. Порезвились, напугали, проучили и достаточно. На криминал я не подписывалась.

– Разумно, но ты это сделала за спиной у нас. Мы ведь все как бы вместе. Одна компания. Но ты никому ничего не сказала и вызвала его тайком. Это называется… как бы так сказать, чтобы тебя не сильно обидеть… – процедил Никита.

– Даже так? А как тогда называется то, что ты тайком отправил туда Руслана с Пашей?

– Почему это тайком?

– Но я ведь об этом не знала. Ты тоже мне ничего не сказал. Значит, тайком. От меня. Ты отправил их у меня за спиной. Почему? Доверия нет? Но мы ведь, как ты говоришь, вместе, одна компания.

Удивительно, но я вдруг успокоилась, даже, можно сказать, осмелела. На интуитивном уровне почувствовала, что Головин сдувается. Он и правда слегка растерялся так, словно ему нечем крыть. Но ненадолго. Потом снова улыбнулся своей змеиной улыбкой.

– Ловко ты всё обставила, – в тоне его проскользнуло что-то похожее на восхищение.

– Это не ловкость, Никита, а логика. Если бы ты сказал мне, что Сороку из могилы вытащит Руслан, я бы, естественно, Морозову писать ничего не стала. Так что твоя претензия ко мне…

– Да какая претензия. Просто хотел прояснить момент. Как ты сказала? Сороку? Прикол, – хмыкнул он. – Ладно, проехали. Впредь буду иметь в виду. Как там, кстати, твоя мама?

Настроение у меня тотчас скатилось в минус.

– Работает на важной работе. Твоими стараниями, – буркнула я.

– А тебе это не нравится? – изобразил удивление Никита, хотя все он прекрасно понимал.

Я нашла в дебрях сумки номерок и поплелась к гардеробу. Головин увязался за мной.

– Я не знаю, зачем ты это сделал. Зачем пристроил к своему отцу.

– Ну как? Твоя мама сказала, что ей нужна непыльная работа. Я помог.

– А зачем? Вот лично тебе какой с этого толк?

– Потому что могу. Мы же одна компания, почему бы не помочь подруге?

Ну-ну. Я не настолько наивна, чтобы верить в бескорыстие Головина, но допытываться не стала – правду он все равно не скажет. Поэтому я снова повторила слова директрисы:

– Молодец Никита, что не остался в стороне.

И чтобы это не выглядело совсем уж как издёвка, постаралась улыбнуться ему по-настоящему. Будто я так веселюсь. Головин коротко рассмеялся, но в следующую секунду смех его резко оборвался. Потому что откуда не возьмись перед нами возник Морозов. Точнее, понятно, конечно, откуда – он вывернул с боковой лестницы, как раз когда мы проходили мимо. Но все произошло настолько быстро, что ни я, ни Головин не успели ничего сообразить.

Морозов налетел на Никиту, схватил его за грудки и грубо впечатал в стену.

– Слушай сюда, мразь. Что-то ты слишком заигрался. Пора тебя в чувство привести. Можем пойти за школу прямо сейчас, а можем встретиться вечером.

– Морозов, ты ой как сильно об этом пожалеешь.

– Ну! – подстегнул его Морозов, стиснув воротник еще крепче, так что Никита покраснел от натуги. – Сейчас или вечером?

– Вечером, – просипел Головин, стремительно багровея, а на лбу у него страшно вздулась венка.

– Значит, в семь встречаемся за рембазой. Можешь взять с собой всю свою кодлу вместе с Пашей.

– Ты что творишь? Отпусти его сейчас же! – вмешалась я, потому что Головин уже начал задыхаться.

Морозов одарил меня таким жгучим и яростным взглядом, будто сейчас и меня придушит за компанию. Но Головина отпустил. Еще и руку потом демонстративно отер о брюки, будто замарался о Никиту. Еще и лицо скроил брезгливое. Потом наставил на Головина палец и повторил с угрозой:

– В семь. За рембазой.





66


Максим



– Ладно, я домой, – попрощался я с пацанами и двинул в сторону гардероба.

– Макс, так ты на тренировку сегодня идешь? – окликнул меня Леха Гутенёв из одиннадцатого «Б». Они толпой облепили подоконник в вестибюле. Им сегодня не подфартило: поставили восьмым уроком факультатив, который никому не вперся, и свалить нельзя – чревато, потому что ведет его директриса. Так еще и седьмым – окно.

– Скорее да, чем нет, – бросил я, не оглядываясь.

Вообще, надо бы. И так прошлую пропустил – не получилось вовремя уйти с работы. Был большой завоз под вечер, хотя обычно поставка днем, а все грузчики уже успели где-то накидаться. Вот я и отдувался там один. Пока весь товар разгрузил, уже поздно было трепыхаться и куда-то бежать. Зато менеджер в порыве благодарности начислил мне два косаря налом. Как раз пригодились – ба накануне жаловалась, что у нее кончаются ее таблетки, а до зарплаты еще несколько дней тянуть.

Но сегодня надо все-таки явиться, а то тренер не поймет. Да и пар хоть спущу.

Я взял куртку, и тут же в гардероб влетела зареванная Варька. Следом заглянула тетя Лида, Варькина мать. Поздоровалась со мной и тут же сердито отчеканила:

– Значит, так, мне уже на работу надо. Я поехала. А ты чтобы сразу шла домой, поняла? Вечером договорим.

Я сразу напрягся. Зачем она здесь? Неужто опять к директрисе ходила? Разве с той историей не покончено? Уже ведь вроде всё стихло. Может, еще что-то случилось? С Варькой в последнее время мы почти не общались. Вот только в школе здоровались.

Она на меня разобиделась, опять же из-за Габер. Может, ждала, что я подойду, и, наверное, стоило, все-таки она и правда пережила нехилый стресс. Помню, Варька даже на похороны собственного деда не ездила. На отпевании еще постояла подальше от гроба, а потом заскулила, что боится кладбища и не поехала. Правда, нам тогда всего по десять лет было. Но и потом тетя Лида жаловалась ба, что приходится в родительский день ездить одной с ее-то больными суставами, потому что «эта красотка, видите ли, боится и брезгует». И тут такое…

Да, надо было, конечно, ее поддержать, а не прикрываться постоянным «некогда». Да и не в этом дело. Просто не хотел, вот и все. И не надо себе врать. Отгородился, чтобы не слушать ее нытье про Габер, не разрываться между ними. Короче, молодец я, хороший друг.

– Чего ревешь? – спросил я, когда тетя Лида ушла.

Варька, продолжая плакать, покачала головой.

– Говори давай, что случилось.

– Г… г… головин, – заикаясь, выдавила она.

Настроение тотчас сдулось. Хотя сильно весело и так не было. Но это всё Габер – она второй день подряд ходит мимо с таким выражением: я – королева, а ты – грязь под моими ногами.

Да, может, я тогда и перегнул палку, но я же извинился. Искренне. Что еще надо?

И потом, с этим Боренькой она везде ходит. Улыбается ему, смотрит ласково.

Ай да пошла она! Сто раз себе сказал, что вообще не надо о ней думать. Никак. Есть она, нет ее – пофиг.

– Что опять он сделал? – допытывался я, закипая.

– Мы у директора были…

– Из-за той истории с кладбищем?

Она кивнула, опустив голову.

– И что там? Габер… она…

– Опять ты с этой Габер твоей! – вскинулась Варька. – Все с ней прекрасно! Даже замечательно. Я сказала, что ошиблась, обозналась в темноте. Что это была не она. Доволен?

Я смолчал, потому что не хотел признавать, что да, доволен. Какой бы злобной и мстительной она ни была и как бы меня до сих пор ни вымораживало то, что они сделали с Варькой, я все равно не хотел, чтобы у нее были проблемы. Даже если она заслужила эти самые проблемы.

– Ну а Головин тут при чем?

– Притом что это он велел мне сказать, что это была не Габер.

А это было ожидаемо. Побоялся, что она выдаст всех за компанию, вот и решил подстраховаться.

– И мать теперь орет, что я ее опозорила, – всхлипнула Варька. – А он еще потом сам пришел… к директору… сидел там, следил за мной и угрожал…

– Что, прямо там, при всех угрожал?

– При всех он намекал, а угрожал еще тогда, сразу. А вчера… – Варька запнулась. Губы ее растянулись и поползли вниз, а плечи мелко затряслись. – Максим, у него мои фотки есть.

– Какие фотки? О чем ты? – не понял я.

– Ну, это было еще тогда, давно, в клубе, до того, как я тебе позвонила. Он же сначала… ну, делал вид, что я ему нравлюсь и все такое… Так вот они меня, оказывается, фоткали. Он мне вчера эти фотки скинул и написал, что их увидит мать. А если она их увидит, она меня точно убьет!

Вот же тварь он. Сразу вспомнилось, как он шантажировал англичанку.

Гляжу, вошел во вкус.

– Покажи, что он отправил.

Варька мотнула головой, глотая слезы.

– Я их сразу удалила. Они были ужасны!

– А что было на фотках?

– Я…

– Голая, что ли?

– Не совсем, но почти…

– Ну ты, конечно… – я не нашел слов.

– Я знаю… я дура…

Варька зарыдала еще горше.

– Максим, мне так стыдно. Но если их кто-то увидит, я не переживу. Я лучше сразу выпилюсь.

– Да подожди ты выпиливаться. И где этот упырь сейчас? Здесь еще? Давно вы от директора вышли?

– Минут пять, может, чуть больше… не знаю… Когда мы ушли, они там с Габер оставались…

– Ну всё, Варь, не реви. Никому он твои фотки показывать не будет. Он тебя просто на понт взял.

– А ты откуда знаешь?

– Да потому что тогда к нему тоже возникнут большие вопросы. А он любит оставаться чистеньким и не при делах. Но я с ним потолкую, а ты давай иди домой.



Я взбежал на второй этаж, но у директорской уже никого не было. По боковой лестнице опять спустился вниз и тут же наткнулся на Головина.

Они шли с Габер и премило беседовали. Она его за что-то хвалила, улыбалась ему. Наверное, за то, как ловко он выкрутился сам и ее отмазал. А этот сиял весь из себя довольный… пока я не прихватил его за грудки.

Ей-богу на месте бы его размазал, такая лютая ярость накатила. В общем-то, я так и хотел. Но не при ней. При ней я даже обложить его как следует не смог. И то она полезла его защищать. Пришлось назначить встречу на попозже.

А когда его выпустил, она сразу давай над ним квохтать: «Как ты, Никита? С тобой все нормально?». Меня аж заколотило внутри.

Уходил и слышал ее щебет за спиной, а у самого в груди как будто угли раскаленные шипели. Ненавижу ее, даже больше, чем Головина. Или нет. Не знаю… Но вечером ему не поздоровится, клянусь.





67


Ева



Морозов ушел так же стремительно, как и появился. Никита еще с минуту потирал горло и кашлял. Потом тихо прошипел:

– С-с-сука.

– Ты как, нормально?

Никита ответил не сразу. Он злился, но довольно быстро взял себя в руки.

– Нормально. Просто не ожидал.

– Надеюсь, ты никуда не пойдешь?

– Конечно, пойду.

– Зачем?! – изумилась я. – Это же полное безумие! Не ходи. Даже если он сочтет, что ты струсил или что-нибудь еще в этом роде – плевать. Ну не все ли равно, что думает о тебе всякая гопота?

– Абсолютно все равно, – подтвердил Никита.

– Тогда не ходи.

– Ну что ты? Как я могу упустить такой шанс порезвиться с Морозовым, – он так жутко при этом улыбнулся, что мне стало нехорошо.

– В смысле – порезвиться? Типа как тогда с Мутным или с Рукавишниковой?

– Это было так, разминка, – хмыкнул Головин. – Ничего особенного, по идее, мы не сделали. Побаловались чуть-чуть. А Морозова я растопчу. Унижу так, что он потом на улицу носа не высунет.

Я занервничала.

– Но зачем тебе это?

– Он давно выпрашивает. Ну а теперь окончательно нарвался. Я еще долго ждал.

– Я не знаю, что ты замыслил, но подумай хорошенько. Тебе нужны проблемы с законом?

– Ты очень разумная девушка, – продолжал хищно улыбаться Никита. – Не переживай. Морозов жаловаться не станет. Он вообще никому ничего не скажет. О таком не рассказывают, иначе ему же хуже будет.

Я даже представить побоялась, что он имел в виду. Мы молча оделись и вышли из школы. На крыльце нас поджидал Боря.

– Ну что? Как все прошло?

– Нормально, – отмахнулся Никита. – У нас тут с Морозовым только что случилась небольшая стычка.

– Опять? Из-за Рукавишниковой?

– Да. Этот придурок мне стрелку забил. В семь вечера за рембазой. Так что сегодня нас ждет незабываемая ночка.

Боря, как и я, сразу встревожился.

– А что будет?

– Опустим этого козла, – довольно изрек Головин.

– То есть как – опустим? – вскинулась я. – Вы что, с ума сошли?

Головин смерил меня насмешливым взглядом.

– Ну не так, как ты подумала. Мы же не извращенцы какие-то.

– А как тогда?

– Унизим основательно… – пробормотал Головин рассеянно – он уже кому-то звонил.

– Паш, здорово. Планы на вечер есть? Отменяй. Помнишь дебила, с которым ты в «Ласточке» дрался? Да, и на кладбище… Да, Морозова… Есть шанс отыграться. Только он, как ты помнишь, сильно борзый и, скорее всего, придет не один, так что подтягивай всех своих… Да-да, побольше… Отлично! А ты где сейчас? … Хорошо, сейчас подъеду… Давай, увидимся.

Головин убрал телефон и посмотрел на нас с Борей. Не знаю, какой он там не извращенец. По мне так – очень даже похож.

– Ну ладно, мальчики-девочки, я к Паше в клуб. До вечера. Я за вами заеду в начале седьмого.

Головин уехал, а Боря пошел меня провожать.

– Мне вся эта затея ужасно не нравится.

– Да я тоже не в восторге, – поддакнул Боря.

– Давай его отговорим.

– Никиту? Да ну ты что, это невозможно. Видела, как он загорелся? Да он уже так давно мечтает расправиться с Морозовым, что не упустит случая.

– Мда, он именно так и сказал.



Дома я места себе не находила. Вот зачем Морозов вызвал Головина? Почему он такой дурак? Разве не ясно, что Головин никогда не станет с ним драться сам. И вообще – любую ситуацию обернет против него. Подставит, унизит, изобьет чужими руками, а потом еще и сделает так, что Морозов виноватым останется.

Я страшно злилась на него, но еще больше – меня душила обида. Прямо жгло внутри. Это же из-за Сороки он так взвился. Вон как кинулся защищать свою подружку, прямо на месте был готов Головина растерзать. И мне тогда столько гадостей несправедливых наговорил, опять же из-за нее. А теперь еще и получит…

«Так ему и надо, идиоту», – зло выпалила я, взяла телефон и набрала его номер.

– Да! – ответил он грубо после пятого гудка.

Мне сразу же захотелось сбросить звонок, и будь что будет. Но я же потом сама себя изгрызу.

– Не ходи сегодня никуда. Ни за какую рембазу, или где там вы договорились встретиться, – сухо сказала я.

– С чего бы это? За дружка своего волнуешься? Раньше надо было думать.

– Морозов, ты дурак совсем? Ты учишься с Головиным с первого класса и всерьез веришь, что он будет с тобой драться? Он уже позвал Пашу и каких-то его дружков из клуба. Тебя там уделают толпой и устроят публичное унижение. Ты этого хотел? – кипятилась я. – Потому что если ты хотел напугать Головина, то не вышло. Головин только рад, что ты предоставил ему возможность разделаться с тобой.

Морозов молчал, только дышал тяжело в трубку.

– Не ходи никуда. Не будь дураком. Ты меня слышишь?

Морозов сбросил вызов, так ничего не ответив.

Надеюсь, он все-таки прислушался к моим словам, если у него хоть немного жив инстинкт самосохранения.



В четверть седьмого за мной заехали Никита и Боря. Сначала я малодушно хотела отказаться под каким-нибудь благовидным предлогом. Потому что даже издевательства над Сорокой и Мутным меня коробили, хотя обоих терпеть не могу. А если будут при мне бить Морозова или еще что похуже, вынести это мне будет не под силу. Однако остаться дома, в подвешенном состоянии – тоже не вариант. Буду ведь еще больше терзаться в неведении. А там, может, получится как-то вмешаться…

Так что скрепя сердце я спустилась вниз и села в машину Никиты.

– Ну что, как настроение? – спросил меня он, а у самого глаза так и горели в предвкушении. – Сейчас еще за Русом заедем, а то он сегодня безлошадный. Сколько уже? – Он посмотрел на часы. – Блин, надо поторопиться, а тот Паша со своими уже выдвинулся.

Руслана и Веронику подобрали на перекрестке.

– А рембаза – это вообще что и где? – спросила я дрогнувшим голосом. Да меня всю едва не трясло от нервов.

– Это где старый завод, там раньше технику ремонтировали, станки всякие, – пояснил Боря. – Сейчас он почти не функционирует. А сразу за ним – пустырь.

– Там всегда сходки устраивают, – вклинился Руслан. – В девяностых, батя говорил, бандосы стрелки забивали. Много кого вальнули.

Прекрасно, обреченно вздохнула я.



К тому времени, когда мы подъехали к заводу, уже сгустились сумерки. Но вся промзона была довольно ярко освещена. Почти над каждой бетонной плитой, коими был огорожен завод по периметру, горели фонари, заливая желтым светом округу. И группу парней мы увидели еще издали.

Да они и не прятались. Стояли плотной кучкой, человек десять, не меньше, разговаривали, смеялись. Еще двое чуть в стороне курили, сидя на корточках.

– А вон и Паша со своими, – изрек Руслан. – А где Морозовские отморозки?

Мы медленно подъехали ближе. Завидев машину Никиты, парни разом повернулись в нашу сторону. Разговоры стихли.

– Блин, – встревожился Булатов, – это Морозов! Никит, а Паша-то где?

Никита тоже больше не выглядел ни азартным, ни ликующим. Он быстро набрал, наверное, этого Пашу, но там на звонок не ответили. Он еще пару раз попытался – и безуспешно. Теперь он тоже заметно занервничал.

– Да блин, где ты? – прошипел он.

Толпа тем временем расступилась, и показался Морозов. Он медленно направился в нашу сторону, остальные, чуть приотстав, последовали за ним.

Никита, уже вовсю психуя, снова набрал Пашу.

– Давай же! Возьми трубку! Дебил!

Морозов был всего в нескольких шагах. И Никита не выдержал – втопил педаль газа, сдал назад, развернулся и поехал обратно…

__________

Дорогие читатели, сегодня и завтра проходит распродажа – все мои книги можно купить по большой скидке. Список книг доступен на моей странице по ссылке:





68


Никита



Никита гнал так, словно его преследовали, нарушая все правила подряд. Разве что на встречку не выезжал.

Всё пошло не так, и это его чертовски злило. Настолько сильно, что эта злость клокотала внутри как живая. Невозможно было терпеть. Он и не стерпел – сорвался на Руслане. Хотя проблема не в нем, конечно. Но тот достал своими идиотскими вопросами. Совсем не сечет, когда лучше помолчать, зудит под боком без умолку.

– Как думаешь, Никит, почему Паша не приехал? А ты давно с ним созванивался? Он прям так и сказал, что выезжает? А он не мог тупо слиться?

Лучше бы молчал, как остальные. Хотя и их молчание тоже раздражало. Думают, поди, что он струсил. А он не струсил, просто делать ему больше нечего, как подставляться Морозову. Не для того он сюда ехал.

Впрочем, плевать, кто и что там думает. Чужое мнение его волнует в последнюю очередь. А вот то, что все обломилось – это… даже слов таких нет, как сильно это его взбесило.

– Интересно, а кого подтянул Морозов? Не своих ли с секции? Я не успел разглядеть…

– Да заткнись ты уже! – рявкнул Никита.

Проехал еще немного и тормознул на перекрестке так резко, что ремень больно впился в тело. Дурак Булатов чуть в лобовое не влетел своей тупой башкой. Этих сзади тоже хорошенько тряхнуло. Вероника жалобно пискнула, а Томашевский услужливо залепетал: «Ева, ты как? Не ушиблась?».

Сейчас они все его злили неимоверно.

– Всё, дальше сами, – произнес Никита таким тоном, что ни у кого не возникло и мысли возразить, высказать недовольство или даже просто спросить, почему так.

Один за другим его друзья выползли из машины на тротуар, и Никита тут же сорвался с места, чуть не сбив какую-то заблудшую дворнягу. Та чудом успела отскочить в последнюю секунду.

Как же остро он ненавидел Морозова! Его бы воля – он бы с удовольствием его переехал, как чуть не переехал ту несчастную псину.

Хотя нет, большого удовольствия в этом мало. А он бы хотел уничтожить Морозова морально. Давно хотел, еще с того самого дня, как этот тупоголовый вахлак посмел его ударить. Угрожать ему посмел.

И из-за чего? Из-за безмозглой курицы Рукавишниковой, хотя она тогда сама пришла. Не пришла, а примчалась – он лишь пальцем поманил.

Сама накачалась коктейлями: «Ой, как вкусненько, как сладенько, можно еще один?».

Сама разделась, едва не выпрыгивая из штанов, стоило ему ответить: «Да, конечно» на ее идиотский вопрос: «А я тебе нравлюсь?».

А ведь он даже не старался притвориться и отвечал с явной издевкой. Будь у нее хоть немного мозгов – поняла бы сразу.

Но эта дура всерьез поверила, что он мог на нее позариться. Ужас какой.

Она и так ему опротивела до невозможности – постоянно крутилась где-то рядом, будто следила, пялилась на него коровьим взглядом и с придыханием здоровалась: «Привет, Никита».

Хотелось просто жестко ее отрезвить, ну и покуражиться, конечно. Не без этого. Скучно как-то было.

Никита предложил – Рус и Вероника сразу поддержали. Вероника тем более зуб на нее имела – Рукавишникова ее толкнула накануне. Ну а Рус – тот вообще, как пионер, всегда готов, только свистни.

Боря правда, как всегда, разнылся: вдруг кто узнает, она пожалуется, проблемы будут, но Никита быстро его усмирил.

«Мы сделаем так, что она будет помалкивать. Наоборот, сама будет бояться, что кто-то узнает. Позора будет бояться».

И сначала всё шло как по маслу. Ее даже уговаривать не было нужды. Опять же сама стянула с себя и кофту, и лифчик. И задергалась только тогда, когда в кабинку, где они уединились, со смехом ввалились остальные.

«Никита, зачем они здесь?», – выкатила она глаза, закрываясь руками. Идиотское выражение на ее лице сменилось растерянностью. Никита подошел к ней вплотную, улыбнулся почти ласково. А затем ударил.

Он ударил ее только раз, коротко и болезненно, под дых, чтобы увидеть, как исказилось ее лицо. Как в глазах вспыхнул животный страх.

Потом он только наблюдал, сидя на диване, как ее, полуголую, хватали и толкали Руслан и Вероника. И Боря. Но тот делал это без огонька, да вообще с явной неохотой. Через силу. И на нее старался лишний раз не смотреть. Никита знал, что такие забавы Томашевского не заводят, но ему нравилось его ломать. Затягивать в пучину своих безумных затей. Это почти так же захватывало, как наблюдать страх, отчаяние, панику.

Правда тогда все закончилось слишком быстро, они толком и не позабавились. Эта курица умудрилась укусить Руслана, схватить свою кофту и выбежать. Руслан кинулся за ней, но она заскочила в туалет и закрылась изнутри. Вероника, умница, хоть и не сразу, но сумела ее оттуда выкурить. Но не прошло и десяти минут, как к ним ворвался этот черт Морозов. Не один, с двумя такими же приматами, как он. Но те просто топтались у порога. А этот схватил его, Никиту. Как плюшевую игрушку сдернул с дивана и впечатал в стену.

А самое невыносимое, что Никита тогда испугался. Вот этого тупого, убого плебея. Этого ему Никита простить не мог. Его должны бояться, а не он.

Вот с того дня он и лелеял мысль о мести. А еще понял, что нужна грубая физическая сила. Руслан оказался житковат.

Потому и появился в их компании Паша. У него были какие-то проблемы с законом. Подрался в клубе Бориного отца с охраной. Ну как подрался? Раскидал их как девочек. Но одному сломал ни то руку, ни то ногу. В общем, Паше грозил суд и вполне реальный срок. Потому что там, где простой мог отделаться условкой, боец ММА будет мотать по полной.

Никита упросил отца помочь. Тот поначалу не соглашался, не хотел связываться, портить репутацию. Но Никита давно изучил отца вдоль и поперек, и прекрасно знал, на какие кнопки надо жать, чтобы получить свое.

Дело удалось замять. Паша получил свободу, а Никита – собственного цепного бойца. Тупого, мощного, преданного и без всяких рефлексий. Говоришь – делает. Идеально.

И до сегодняшнего дня Паша его ни разу не подвел.

Никита яростно ударил по рулю. Такой шанс упустили!

Он ведь уже мысленно нарисовал в подробностях, что бы они сделали с Морозовым, как бы всласть поглумились. Простым мордобоем он бы точно не отделался. Никита жаждал раздавить его. Растоптать, смешать с грязью, заставить ползать на коленях. Вот это был бы истинный кайф – наблюдать его беспомощность и унижение. И так слишком долго ждал. Всё не мог решиться. Тогда вот в «Ласточке» не вышло. Но он и не готовился, все случилось спонтанно, потому и разозлился не так уж сильно.

А вот сейчас… сейчас совсем другое дело. Ситуация была лучше не придумаешь. И что особенно хорошо, Морозов сам его вызвал, а потому, если вдруг что, Никита просто защищался.

Но чертов Паша так его подставил!

Никита снова набрал его номер, теперь и гудков не было. Только механическое оповещение: абонент недоступен.





69


Никита

Никита и сам не заметил, как подъехал к дому. На первом этаже горел свет, но машины отца во дворе не было. Значит, дома только Катька. Вообще, отец звал ее Катюшей. Прислуга – Екатериной Андреевной. А Никита просто – отцовской ш***.

Отец подцепил ее минувшей весной на каком-то экономическом форуме, где эта девица красовалась на стенде с рекламой завода. Она тогда работала в промоушен-агентстве, и вся ее работа заключалась в том, чтобы стоять, куда поставят, и красиво улыбаться.

Отец же всегда был падок на подобных красоток: грудастых длинноногих блондинок с пухлыми губами и огромными глазами, в которых интеллекта – ноль. И Никита не осуждал, хотя и не очень понимал такой неутомимой тяги. Самого его дуры только раздражали.

Может, это возрастное, думал он. Типа: седина – в бороду, бес – в ребро. В любом случае, пока его связи никак не мешали, Никита относился к слабости отца снисходительно. В конце концов тот давно жил один.

Мать Никиты вскоре после его рождения их бросила, обосновалась где-то в Подмосковье. Ей, слишком амбициозной и, несомненно, талантливой, слишком тесно было в захолустном Верхнеюгорске. Да и быть примерной женушкой чиновника-карьериста тоже не нравилось. Вот она и умчалась реализовывать свои таланты. Справедливости ради, ей это удалось. Она сейчас возглавляла крупную фармакологическую компанию. И всего добилась сама, своим умом. Никита с ней даже как-то пару раз встречался, когда бывал в Москве. Сама она в Верхнеюгорск больше ни разу не приезжала.

Никита тогда спросил, почему она так и осталась одна.

«Снова замуж? – пренебрежительно усмехнулась мать. – Нет уж, эта кабала не для меня. Да и мужчинки пошли – одно недоразумение».

С одной стороны, он понимал мать, а с другой – не мог ее простить. Она его бросила, а причины неважны. Но та обида давняя, тихая, как хронический недуг. Она не жгла его изнутри, как ненависть к Морозову, не требовала выхода. Да и в глубине души он испытывал к матери что-то похожее на восхищение.

А вот отец, похоже, наоборот, обжегшись, западал теперь исключительно на красивых дур.

Хотя с Катей Никита просчитался. Может, она была и не семи пядей во лбу, но оказалась хваткой и хитрой. Умудрилась не просто завлечь отца своими прелестями и затащить в постель, но и захомутать.

Сначала отец стал приводить ее домой и оставлять на ночь. Никите это вторжение в их мир уже не понравилось.

Катя пыталась к нему подлизаться, но он быстро пресек эти уловки. Он не отец – его улыбками, слащавыми речами и полупрозрачным пеньюаром не пронять.

– Ты здесь ненадолго, – сказал он сразу. Потом еще много чего говорил. Даже запугивал.

Она и плакала, и пыталась задобрить, и жаловалась отцу. Никита всё ждал, когда тому надоест ее скулеж. Отец на дух не выносил женских истерик. Многие его бывшие пассии именно на этом получали отставку.

Но в августе отец отправил Никиту отдохнуть за границу – тогда как раз он увиделся с матерью второй раз. Перелет был через Москву. А по возвращению домой Никита узнал, что Катя переехала к ним с концами. Все-таки влезла, змея. А отец, старый дурак, стал поговаривать о женитьбе. И хоть кол у него на голове теши – он не видел, что Катя лишь притворяется милой и покладистой. При нем она просто ангелочек. Зато с Никитой она больше не таилась.

– Еще посмотрим, мелкий засранец, кто из нас отсюда вылетит первым. Ночная кукушка дневную всегда перекукует, – победоносно заявила она в одну из недавних стычек. Осмелела, хозяйкой себя почувствовала, потому что теперь и правда отец вставал на ее сторону.

Да, с ней он просчитался. Не уследил. Но и она не знает, с кем связалась.

– Что ж, посмотрим, – улыбнулся он ей своей коронной улыбкой, после которой у других людей пропадало желание улыбаться.



А потом в их классе появилась Ева Габер. Нет, тогда он про ее мать ничего не знал. Ему понравилось, как она отбрила Морозова и всю их гоп-компанию. И все верно ведь сказала – тупые нищеброды и есть. Да и в целом было в ней что-то, что его заинтересовало. Характер, наверное. Хотелось ее изучить, прощупать, узнать, что у нее на уме и на что способна. Да и дурой она уж точно не была. И Боре она понравилась с первого взгляда. Это можно было бы как-то использовать, только как – он еще не придумал.

Зато, когда случайно увидел ее мать, идея зародилась сама собой. Красивая, сексапильная, безмозглая кокетка – отец такую не пропустит ни за что. И Катя – не помеха.



Конечно, помогать нуждающейся матери его подруги отец не хотел ни в какую. Но опять же – Никита его уговорил. А дальше всё пошло по накатанной, даже вмешиваться не пришлось.

Не прошло и недели, как отец снял для матери Евы квартиру. И сегодня вечером наверняка остался у нее, а Кате наплел, что задерживается на работе.

Никита зашел в холл. Катя тут же выскочила из гостиной, но, увидев его, скисла.

– Отец дома? – невинно спросил Никита.

– Нет. Звонил, что задерживается на работе. Что-то срочное там у них.

Никита про себя удовлетворенно улыбнулся и поднялся в свою комнату. Ну хоть что-то идет, как задумано. Еще немного он подождет, понаблюдает, а потом начнет потихоньку сливать Кате отцовский роман с матерью Евы. Неявно и не в лоб, чтобы ту терзали сомнения. Чтобы она душила отца своей ревностью и сценами. А тот долго не выдержит, и тогда – прощай, Катя…





70


Никита



Паша дал о себе знать только на следующее утро. Никита как раз собирался в школу. Настроение чуть улучшилось – отец порадовал: вчера явился среди ночи. И Катя порадовала: устроила ему небольшой скандальчик.

Так что за завтраком отец сидел угрюмый и злой. И уехал на работу без привычного «люблю, Катюша». Они вообще ни единым словом не перемолвились.

Что ж, начало положено, Никита мысленно потер руки. Но, когда садился в отцовский джип, почти сочувственно сказал:

– Плохо спалось?

Отец только поморщился недовольно, не желая отвечать, и всю дорогу они ехали молча.

Никита, как обычно, вышел у школы. Огляделся по сторонам – никого из его компании поблизости не было. Зато на крыльце, как всегда, торчала морозовская гопота и, конечно, сам ненавистный Морозов.

Подходя к школе, Никита занервничал, хоть и старался не подать виду. Плевать, конечно, на этот биомусор, но быть осмеянный тоже не сильно хочется. А Морозов наверняка сейчас так и сделает – поднимет его на смех за вчерашнее бегство.

Однако Морозов и слова не проронил, пока Никита проходил мимо. Только испепелял взглядом. И в классе потом тоже ничего не высказывал.

А на перемене между вторым и третьим уроком наконец-то объявился Паша.

Вообще, позвонил он еще раньше, но Никита не отвечал. Злился. Потом рассудил, что Паши ему все-таки нужен. Без него пока никак. Поэтому с ледяным спокойствием выслушал его сумбурное оправдание.

– Никит, прости, брат, так получилось! Нас гайцы тормознули по пути. А мы же это… ну, малость бахнули на посошок. А Костян Решетилов под этим делом вообще берегов не видит. Стал быковать на ментов. Вот нас всех вместе и доставили в отдел. Всю ночь там проторчали. И позвонить не мог, телефоны у нас забрали…

– Ясно, – сухо сказал Никита и сбросил вызов. Не потому, что сердился на Пашу, наоборот, у него было что сказать. Но тут он невольно увидел сцену, которая его насторожила, и стало не до Паши.

Он увидел Еву Габер. Она шла по коридору в сторону кабинета, а Морозов протирал штаны на подоконнике. Когда Габер с ним поравнялась, он соскользнул с подоконника и окликнул ее. А она остановилась.

Не просто остановилась – они о чем-то говорили. И дело даже не в том, что они не обменивались колкими выпадами, как обычно, а разговаривали вполне нормально. Хотя когда успели? Но было еще что-то. Что именно – точно сформулировать Никита не мог. Это сквозило в его взгляде, в выражении лица.

Как она на него смотрела – Никита сначала не видел, Габер стояла к нему спиной. Но когда Ева повернулась… она словно светилась изнутри. Как будто Морозов сообщил ей какую-то счастливую весть. У нее даже походка изменилась. Она уже не брела, как буквально пару минут назад, сердясь на шпану, которая с криками носилась по коридору и натыкалась на всех подряд. Она шла легко и беззаботно, и даже улыбалась теперь всё той же шпане. А Морозов – он так и стоял у окна, подперев плечом откос, и пялился ей вслед.

Это внезапное открытие неприятно поразило его. Возникло ощущение, что его предали. Подло ударили в спину. Почему-то именно от нее он такого не ожидал. Ведь это он, Никита, а не Морозов заступался за нее, помогал найти брата, проучил Мутовина и Рукавишникову и перед директрисой отмазал. А она после всего улыбается его врагу…

А так все хорошо складывалось. И мать ее подвернулась как нельзя кстати.

Нет, пороть горячку он, конечно, не будет. Надо будет сначала во всем убедиться, как-то проверить. Мало ли что сказал ей Морозов, и мало ли почему она улыбалась. Ведь еще вчера она говорила с ним грубо. Отгоняла, когда этот плебей его схватил. Что такого могло случиться за одну ночь?





До конца дня Никита только об этом и думал. Приглядывался к ней. Терзался подозрениями.

Поговорить бы с ней. В лоб он, конечно, спрашивать бы не стал, о чем она так мило беседовала с Морозовым. Да она бы и не ответила. Но ему хватило бы и наводящих вопросов. По ее реакции он бы наверняка понял. Но рядом с ней постоянно торчал Боря, а при нем не хотелось. Он бы только мешал.



Последним уроком математичка выкатила им четвертную контрольную. Ева Габер, как всегда, отстрелялась самая первая. Сдала тетрадь, взяла сумку и вышла из класса.

Никита поднял руку и тоже попросил выйти. В коридоре было тихо и пусто. Он быстро спустился на первый этаж, к гардеробу.

Но и там Евы не оказалось. Наверное, она завернула по пути в уборную. Ну что ж, бегать по этажам он не будет, а просто подождет ее прямо здесь, в коридоре, возле гардероба.

Стоять на месте было как-то глупо, и Никита стал прохаживаться взад-вперед, продумывая, что и как он спросит у Габер, чтобы она не догадалась, к чему он ведет. И тут за спиной он услышал быстрые шаги. Обернулся и увидел Морозова.

Никита рефлекторно отступил, но деваться было некуда. Да и не успел бы. Морозов подлетел к нему уже в следующую секунду, схватил за грудки и толкнул к стене. Никита больно ударился затылком, а в груди забилась паника.

– Ну что, потолкуем, мелкий гаденыш? А то вчера ты как-то слишком быстро умчался.

– Отвали, – прошипел Никита. Воротник рубашки впился горло и не давал свободно вдохнуть.

Никита попробовал высвободиться, но Морозов держал его крепко. Но он же не будет его бить здесь, в школе! И этот вахлак тут же нанес ему резкий короткий удар. Такой сильный и болезненный, что Никиту тотчас согнуло пополам, а из глаз сами собой брызнули слезы. Не успел он продышаться, как этот урод зажал его голову у себя в сгибе локтя, не давая выпрямиться.

– Пусти, – натужно сипел Никита.

– Расскажи сначала, кому ты там собрался Варькины фотки показывать?

Дышать было уже совершенно невозможно. Кровь прихлынула к голове, распирала череп, вены вздулись. Никита дергался, тщетно пытаясь вырваться из захвата.

– Повторяю еще раз: кому ты собрался показывать Варькины фотки? – давил Морозов.

– Никому, – еле выдавил он.

– Не слышу!

– Никому.

Наконец Морозов убрал руку. Никита едва не рухнул коленями на пол, еле устоял, хватая ртом воздух. Тяжело привалился к стене, не в силах выпрямиться. В глазах все еще двоилось и темнело, а в ушах бешено колотился пульс.

– Слушай сюда, Головин, еще раз вякнешь про ее фотки. Или не ты, а кто-то из твоей кодлы. Или они где-нибудь всплывут. Я сделаю тебе очень больно. Ты меня понял?

Морозов снова замахнулся, Никита инстинктивно закрылся руками, но тот больше бить не стал, только цыкнул грубо:

– Чего пыхтишь? Понял меня, спрашиваю?

– Понял, – задыхаясь от бессильной злобы, произнес Никита.

А что он еще мог сказать сейчас? Ну, ничего, Морозов и за это тоже ответит...





71


Ева



После несостоявшегося (и слава богу) боя на рембазе я доплелась домой только в начале десятого. «Спасибо» Головину – психанул, как обиженная девочка, и бросил нас у черта на рогах.

Мы попытались вызвать такси, но бесполезно. Никто не захотел тащиться в ту дыру на окраине города, где мы застряли. Боря пробовал дозвониться до своего отца, но тот не отвечал.

– Да так дойдем, че нам? – лихо бросил Булатов.

Ну конечно, он-то не валялся с пневмонией три недели. А я до сих пор в себя не приду, просыпаюсь уже уставшей. Но делать нечего – повиснув на Борином локте, я поплелась вместе со всеми. И в квартиру тети Нины заползла ни живая ни мертвая. Сил даже поужинать не осталось. Легла на диван и моментально провалилась в сон.



На следующий день я намеревалась высказать Головину все, что думаю о его истерике. К тому же он даже не извинился за то, что нас бросил. Вообще себя вел как ни в чем не бывало. Но Боря упросил меня промолчать.

– Пожалуйста, Ева, не нагнетай. Будет только хуже. Никита и без того злится и ищет, на ком бы свою злость выместить. Лучше не нарываться, когда он такой, поверь мне. Он и в обычное время не выносит, когда ему кто-то что-то против говорит, а сейчас… это просто опасно.

Мне хотелось съязвить, что видела я вчера за рембазой, какой он опасный, но не стала. В конце концов, Боря прав. Я ведь тоже всегда за благоразумие и осторожность, просто сейчас на эмоциях подзабылось, что у самой от его взгляда холодеет внутри. Я же не Морозов – кулаками махать не умею и позвать толпу спортивных парней не могу. Так что нехотя согласилась с Борей, но настроение стало совсем поганым оттого, что пришлось сдерживать раздражение, когда оно так и просилось наружу.



Морозова я опять игнорировала: и когда утром проходила мимо него в школу, и потом, в классе. Даже не посмотрела в его сторону ни разу. Зато Сорока вокруг него так и вилась. И вся сияла. Чувствовала себя, поди, Еленой Троянской, ради которой едва не развязалась кровавая бойня. Еще и пару раз прицельно взглянула на меня с ликующим превосходством.

Я, конечно, сидела с видом глубокого безразличия, но мне было неприятно. Я даже копаться не хотела, почему. Просто послала в мыслях и ее, и Морозова к черту. И пообещала себе, что больше никогда и ни за что не буду вмешиваться, какие бы козни Головин против них не замыслил.

На перемене между вторым и третьим уроком я нарочно улизнула из кабинета. Надоели вдруг все, даже Боря. А Никита так вообще бесил – хорошо устроился: творит что хочет и слова ему не скажи. И Морозов злил, но его в классе не было.

А больше всего я не хотела слышать болтовню Сороки, которая рассказывала девчонкам, как Морозов к ней вчера поздно вечером явился домой, она уже спать легла…

Меня на этих словах аж резануло. Причем она явно выступала для меня, я это понимала, а все равно расстроилась до невозможности и ушла.

«Поздравляю, докатилась! – с горечью сказала сама себе. – Ревную неотесанного хама к инфантильной идиотке».

Заглянула в уборную, а там девчонки из одиннадцатого «Б» обсуждают, как вчера Морозов ради Рукавишниковой чуть ли жизнью не рисковал, видать, со слов Сороки.

Я быстро сделала свое дело и сбежала оттуда. Постояла минут пять у окна, порефлексировала и пошла обратно в кабинет, надеясь, что Сорока уже закончила свое выступление.

Пока шла, на меня то и дело налетали мелкие пацаны, которые затеяли прямо в коридоре догонялки. Один вообще чуть с ног не сбил, закружил меня на месте. Я на него хотела прикрикнуть, а то и поддать слегка, но тут увидела Морозова.

Он сидел на подоконнике и палил за мной, не скрываясь. Я тут же состроила равнодушное выражение и гордо устремилась в класс. Но он, когда я проходила мимо, спрыгнул с подоконника и остановил меня:

– Э! Подожди! Я сказать хотел…

Меня аж развернуло на сто восемьдесят градусов от возмущения.

– Это что еще за Э?! Совсем офигел? Свистом еще позови! – негодуя, выпалила я.

– Да что опять не так-то? – озадачился Морозов.

– Сороке экай, а не мне, вот что!

– Сороке? – не понял он.

Я и забыла, что Сорокой ее зову только я, и обычно лишь у себя в мыслях.

– Ты о чем?

– Неважно.

Он посмотрел на меня так, словно я несу какую-то ахинею, которую он силится понять, но никак не может.

– В нормальном обществе «Э» девушкам не говорят. Это просто колхоз.

– Ясно, – помрачнел Морозов и с претензией на сарказм добавил: – И как же говорят в нормальном обществе? Просвети нас, колхозников. Может, не соизволите ли…

– По имени обращаются, не слышал, нет? Просто по имени.

Я думала, он опять скажет что-нибудь грубое в своем духе, но Морозов неожиданно растерялся. Или… смутился? Да ну! С чего бы?

– Или, может, ты подзабыл, как меня зовут? – продолжала я ерничать. Это называется – дурное настроение наконец нашло выход и жертву.

– Не подзабыл, – буркнул он.

– Ну тогда в чем дело? – совсем распоясалась я, увидев, что он почему-то пасует перед моим напором. – Или религия не позволяет назвать меня по имени?

А ведь он, между прочим, и правда за все полтора месяца, что учусь в их классе, ни разу меня по имени не назвал. Я молчу про те дни, когда мы ругались, но и в моменты просветления, например, там, на базе. Да вообще нигде и никогда. И мне вдруг почему-то захотелось, чтобы он это сделал. Прямо сейчас.

– Что молчишь? А то назвать меня дрянью, нелюдем, чем там еще… это пожалуйста. Легко! А как по-человечески обратиться – так нет. Хватит с меня и «э»?

– Да почему… Я просто не думал… – пробурчал он растерянно.

– Ну так подумай!

– Ладно, – пожал он плечами. – Извини.

– И всё?

– А что еще?

Бедный, похоже, в ступор впал и, поди, уже проклял момент, когда решил меня окликнуть.

– Ну хотя бы можно было сказать «извини меня, Ева», – наседала я. Правда уже не так решительно. И совсем опешила, когда увидела, что Морозов действительно смутился. Вот сейчас – точно, никаких сомнений. Это прямо бросилось в глаза.

Он ответил не сразу, но потом все-таки повторил:

– Извини меня… Ева.

Причем на моем имени он споткнулся и произнес его так, будто ему это стоило невероятных усилий. А потом еще и покраснел. А у меня все плохое настроение в ту же секунду испарилось. Я даже забыла, за что я требовала от него извинений.

– Хорошо, Максим, – улыбнулась я. – Так что ты хотел сказать?

Он, похоже, тоже забыл. Несколько секунд смотрел на меня и хмурился – силился вспомнить. Потом сообразил и тоже улыбнулся. Совсем слегка, лишь уголком рта. Но он такой бирюк, что у него даже намек на улыбку кажется чем-то удивительным. И приятным.

– Хотел сказать спасибо.

– За что?

– За то, что вчера предупредила. Я, конечно, и так собирался позвать наших с секции, но… А почему ты это сделала?

Вот теперь пришла моя очередь растеряться и смутиться. Он еще и посмотрел на меня так, что сердце затрепетало.

– А ты как думаешь? – ответила я вопросом на вопрос. А что еще сказать?

– Не знаю, – произнес он и сместил взгляд на мои губы. Потом сморгнул, покраснел еще больше и отвел глаза. Я тоже ощутила эту внезапную неловкость, которая будоражила и сковывала одновременно.

– Вот и я тоже не знаю.

Он снова посмотрел на меня. Очень выразительно посмотрел. И меня охватило странное чувство – будто он мне что-то сказал без слов. Одним взглядом. Что-то важное и откровенное. Не знаю, что именно, но во мне это тотчас откликнулось так, что сердце зашлось.

Несколько секунд длилось это мгновение. Потом один из пацанов, пробегая мимо, наткнулся на него, и мы оба как будто очнулись.

– Все равно спасибо, – повторил Морозов, снова одарив меня своей суперскупой полуулыбкой.

– Пожалуйста, Максим, – ответила ему я и улыбнулась так, как улыбаются все нормальные люди, когда им радостно…





72


– Ты говорила, что он меня простит, что мы еще помиримся… – всхлипывала мать.

Она опустошила бокал и потянулась за бутылкой, но я ее опередила и убрала вино в навесной шкафчик.

– Ева! – возмутилась мать. – Верни!

– Я сейчас вообще вылью в раковину, – предупредила я.

– Даже не думай! Оно знаешь сколько стоит! Ева, ну хоть еще один бокал?

– Куда тебе? Ты и так уже порядком набралась.

– Мне можно. У меня сегодня трагедия! – снова приготовилась плакать мать.

Сегодня объявился отец. Не прошло и полгода. Правда объявился он только по телефону. Сообщил матери, что их развели. Вот и вся трагедия.

Не знаю, чего она ждала и почему так убивается теперь. Сама же под его натиском подписала все бумажки, что он ей подсунул. Так что развод был всего лишь вопросом времени.

Но она тем не менее впала в истерику и позвонила мне, чтобы я срочно приехала – «иначе она за себя не ручается».

Я на нервах отсидела пятый урок – был четвертной тест по истории, никак не пропустить. Ну а с шестого и седьмого ушла. Слава богу, в этой школе с этим проще. Можно просто уйти, никому ничего не сообщая, без согласия куратора или директора. Хотя я по привычке классную все-таки предупредила.

И помчалась к матери на другой конец города. Потому что мне, увы, слишком хорошо известно, какие глупости она способна выкинуть в таком состоянии. А здесь, где каждая собака друг друга знает, это особенно чревато. Потом не отмоешься. А матери – так тем более нельзя отсвечивать, ее и без этого до сих пор не забыли.



Пока добралась до Жилкино – это район, куда отец Головина поселил мать и куда на автобусе ехать почти час, пока нашла ее дом – спасибо гугл карте, она уже успела сбегать в магазин, купить вина и хорошенько залить свое горе.

– Я теперь разведенка… – хныкала мать.

– Угу, еще скажи – с прицепом. Хватит киснуть! Почему ты вообще дома? Как же твоя важная работа? – пыталась я ее отвлечь.

– Сергей Константинович сказал, что сегодня приходить не нужно.



На самом деле развод состоялся еще три дня назад, но отец сподобился позвонить только сегодня. И, видимо, на радостях закинул мне на карту откупные. А я все понять не могла – с чего это вдруг он так расщедрился. Целых сто тысяч рублей перевел. Раньше он матери на поход по магазинам больше давал.

В порыве гордости я хотела вернуть эту подачку обратно, но сдержалась. Жить-то на что-то надо. Решила – половину отдам тете Нине, остальное – приберегу на всякий случай.

Отец мне тоже звонил сегодня, сразу, как перевел деньги, но я не ответила. Не из вредности, просто не слышала – на время уроков я отключаю у телефона звук. Правда потом перезванивать ему не захотела.

– Алиментов он никаких платить нам не будет, так и сказал.

– Да? – удивилась я, потому что думала, что те сто тысяч – это и есть алименты. Но, похоже, мать об этом переводе даже не знает.

– Да! Потому что ты якобы… – она осеклась.

– Что я?

– Ничего.

Я бы, может, на это особого внимания не обратила, но она так явно занервничала, аж давай ерзать на табурете и глаза прятать.

– Что он сказал? – наседала я.

– Ай, да ну его, – отмахнулась мать. – Всякую ерунду собирает, лишь бы только лишний рубль не переплатить. Не хочу даже вспоминать.

Я сложила руки на груди и демонстративно встала над ней, глядя на мать выжидательно. Она еще больше засуетилась.

– Ну что ты на меня так смотришь?! Мне и так плохо! Я вся разбита! Раздавлена! Нет чтобы пожалеть мать…

Я продолжала возвышаться над ней, не сводя взгляда, и она не выдержала.

– Да не стой ты у меня над душой! Ну ляпнула я тогда глупость! А он уцепился за нее…

– Какую именно?

Отвечать она не хотела, но, помявшись, все же промямлила еле слышно:

– Ну я же еще тогда сказала ему назло, что ты не от него… Вот он теперь и заявляет, что раз такое дело, то пусть тебя содержит настоящий отец… Ну сволочь он, Ева, вот и все. Крохобор! За копейку удавится! Я ведь ему даже сказала, что ты очень сильно больна, а ему плевать…

Я округлила глаза.

– Чем это я очень больна?

– Ну с чем ты там лежала в больнице? Воспалением легких же, если не путаю?

– А почему не ветрянкой? Я ведь тоже ею болела… когда? В первом классе?

– Не начинай, – поморщилась мать. – Это совсем другое. Я ведь ему не говорила про твою болезнь, когда ты лежала в больнице, так что сказала сейчас… Ну чтобы в нем хоть что-то человеческое проснулось! А несколько дней особой роли не играют.

– Так и скажи – на жалость давила, – пробормотала я, поняв теперь, к чему был тот перевод и звонок отца. Видимо, «что-то человеческое» все же проснулось.



Я просидела с матерью до самого вечера. Она то плакала, то успокаивалась. Но часам к семи мало-мальски пришла в себя.

– А оставайся у меня сегодня? Пиццу закажем. Тут как раз совсем рядом пиццерия есть. Кино какое-нибудь посмотрим. Помнишь, как в детстве? Завтра же выходные, в школу не надо? – уговаривала она меня. – А то мне так плохо, так одиноко…

Оставаться с ней мне, конечно, не хотелось, но я опасалась, что затишье у нее временное. Кто знает – может, ночью ее снова обуяет невыносимое горе, и она опять помчится за вином. Так что я согласилась, даже предупредила тетю Нину, что не приду. Мать заказала «Пепперони», а я выбрала какой-то триллер наугад. Мы только расположились перед телевизором, как ей кто-то позвонил.

Она схватила телефон и убежала в ванную. Я старалась подслушать, но ничего толком не разобрала.

Через минуту она вышла с приклеенной улыбкой и виноватым голоском пролепетала:

– Ева, понимаешь, тут такое дело… На работе что-то срочное там… Сергей Константинович позвонил вот… – Она показала сотовый, который все еще сжимала в руке. – Он должен завезти там… бумаги какие-то. Мне придется поработать сегодня… Давай ты у меня лучше завтра… а, нет, послезавтра останешься? Или в любой день на каникулах? У вас же скоро каникулы?

Она посмотрела на часы и занервничала. Значит, ее гость будет здесь совсем скоро.

Не очень-то я хотела у нее оставаться, но сейчас психанула. Я что ей – дрессированная собачка? Приди-уйди, останься-не оставайся. Ну и в целом, обидно, что какой-то левый мужик ей нужнее и интереснее родной дочери. Еще и такую тупую отмазку придумала. Работать она будет. Совсем меня за дуру держит.

Ни слова не говоря, я с громким стуком поставила кружку недопитого чая на столик, встала с дивана и пошла в прихожую.

– Ева, ну чай-то почему не допила? Ну не сердись! Ты же должна понимать, это же работа. Мне важно себя проявить, а у нас с тобой еще будет полно времени…

Так ничего ей не сказав, я выскочила из квартиры, хлопнув дверью. Только посмотрела красноречиво напоследок.

Спустившись на улицу, я присела на какую-то лавку рядом с подъездом. Расстроилась до слез. Наверное, я к такому никогда не привыкну. В конце концов пообещала себе, что позови она меня еще хоть раз – не приду. Ни за что не приду.

Смахнув слезы, достала телефон – хотела заказать такси. Было уже слишком поздно, чтобы надеяться на автобус. И тут вдруг пришло сообщение от Морозова…





73


Сердце екнуло. Оно у меня вообще живет своей жизнью и неизменно реагирует на Морозова, как бы я сама себе ни внушала, что мне на него плевать. Но сейчас он написал как нельзя кстати. У меня даже слезы сразу высохли. Хотя написал, конечно, в своем стиле – грубовато и коротко, без лишних реверансов хотя бы в виде банального «привет».

«А ты чего сегодня с инглиша ушла?».

Казалось бы, ерунду написал, вообще ничего приятного. А я сидела смотрела и улыбалась. Совсем в дурочку превратилась в этой глуши.

Ну и плевать. Я хоть отвлеклась от мысли, что не нужна родной матери. Подумав, будто он спросил что-то сложное, ответила:

«Дела возникли. А почему спрашиваешь?».

Морозов там тоже, вероятно, призадумался, потому что ответил минуты через три:

«Просто так. Англичанка тебя потеряла. Тест был».

Ну да, хмыкнула я. Англичанка потеряла, а интересуешься ты. Но я уже поняла, что для Морозова и просто написать – уже почти подвиг. Он вроде и не скромник, но меня стесняется. Даже как будто избегает.

После нашего недавнего разговора три дня назад, когда я его практически вынудила назвать себя по имени, он больше ко мне ни разу не обратился. Даже здоровался по утрам едва заметным кивком. А мне, если честно, хотелось, чтобы подошел, чтобы мы еще поговорили, пусть о всякой ерунде, неважно. Да хотя бы словом перемолвились, но нет. Морозов старательно держал дистанцию, даже, по-моему, еще больше, чем прежде.

А вчера на физкультуре вообще выбесил. Мы, девочки, делали упражнение в парах: одна садится на скамью, вытягивает ноги, руки закладывает за голову и качает пресс, вторая – на корточках удерживает ее лодыжки для фиксации. Потом меняются ролями. У нас в гимназии для такой цели имелась специальная перекладина, за которую мы цеплялись ступнями, но тут вообще всё по старинке.

Так вот мне пары не было. И Дмитрий Григорьевич подозвал Морозова – он стоял ближе всех – и велел ему держать мои ноги. Это надо было видеть! Бедный так растерялся. Покраснел сразу. Подошел, встал надо мной и замялся, как будто не знает, с какой стороны подступиться. А Сорока, которая как раз в это время рядом качала пресс, застыла, глядя то на него, то на меня с перекошенным лицом.

Тут в спортзал вбежала Рыжова, подружка Сороки, точнее, одна из.

Морозов оглянулся, увидел ее и подозвал.

– Сюда иди. Помоги вон ей, – кивнул он на меня.

Та скроила недовольную мину, но присела рядом со мной на корточки и взялась за мои лодыжки. А Морозов с явным облегчением скорее отошел подальше. Ну не придурок ли?

Или вот в столовой – всегда садился справа, поближе к выходу, весь класс это знал и его место никто никогда не занимал. А как я туда села – так переместился на другой конец стола, хотя рядом было свободно.

И при всем при этом он смотрит на меня постоянно. На уроках всю спину смозолил своим взглядом. Иногда я оборачивалась назад, и он тут же хмурился и опускал глаза в тетрадь, будто решал какую-то сложнейшую задачу.

На переменах и перед уроками тоже высматривал. Я даже маленький эксперимент провела. Шла сегодня в школу и еще издали заметила его на крыльце с парнями. Они всегда там стоят по утрам. Так вот Морозов, хоть и шифровался, но как бы невзначай поглядывал в ту сторону, откуда я иду. И, конечно, тоже меня увидел. А перед самыми воротами у нас растет огромный тополь. Я зашла за его ствол и остановилась, как будто что-то ищу в сумке. А сама наблюдала за крыльцом. Морозов раз взглянул, второй, а потом уже давай вовсю шею вытягивать, крутить головой по сторонам. Только я вышла из-за тополя, он меня увидел и сразу же успокоился. Детский сад, ей-богу. Но меня почему-то это приятно будоражит.

И вот сейчас написал – наверное, долго думал, не мог решиться.

Я хотела ему ответить, но тут мое внимание привлекла въезжающая во двор иномарка. Из нее вышел мужчина в костюме и длинном пальто. Пиликнул сигналкой и направился к подъезду. А по пути задрал голову и посмотрел на окна матери.

Я гуглила раньше, как выглядит местный мэр – этот был вполне похож на Головина Сергея Константиновича.

Набрав код, он вошел в подъезд. А на меня опять накатила злость, но тут пришло сообщение от Морозова.

Не дождавшись моего ответа, он написал снова:

«А в понедельник придешь?».

Я решила его подразнить. Ну а что он: то чуть ли не шарахается от меня, то пялится, то пишет вот…

«А ты хочешь, чтобы я пришла?».

Ждала я его ответ долго. И безрезультатно. Морозов на моем вопросе накрепко завис. Зато от Яндекс Гоу пришло уведомление: «По вашему заказу свободных машин не найдено». Система предложила мне подождать еще или заказать другой тариф.

Скрепя сердце, я выбрала «комфорт». Вот и пригодились денежки отца.

Телефон снова пиликнул. Морозов проигнорировал мой вопрос, но написал:

«Ладно, ты наверное уже спать собираешься, спокойной ночи».

У меня вырвался смешок. А еще мне не хотелось заканчивать с ним переписку.

«Да нет, к сожалению, поспать мне пока не светит. Я на другом конце города, на улице, жду такси, но пока безуспешно. Они у вас, что ли, только по центру ездят? Боюсь, как бы не пришлось на лавочке ночь коротать.»

На этот раз Морозов ответил моментально:

«А ты где?»

«В Жилкино. Новый жилой комплекс на конечной пятнадцатого автобуса».

На самом деле от этой конечной еще порядком пришлось идти пешком.

«Скинь геолокацию»

«Зачем?»

«Я сейчас за тобой приеду»

«Ну то есть не совсем сейчас. Минут тридцать можешь подождать?»

На этот раз мое сердце не просто екнуло, а трижды кувыркнулось в груди. И в тот же миг Яндекс Гоу осчастливил: «Через восемь минут к вам подъедет Яков на белой Lada Granta…»

Я даже не стала дочитывать и отменила заказ. Прости, Яков, но поступило предложение поинтереснее.

«Конечно, подожду», – ответила я Морозову.

Подумав, добавила следом:

«Спасибо, Максим»





74


Ева

Я сидела как на иголках в ожидании Морозова. Сама не думала, что так разволнуюсь. Встретиться с ним вот так, ночью, на улице, еще увлекательнее, чем в школе.

Интересно, на чем он приедет? Хотя вообще неважно. Главное, что приедет. Причем я его даже не просила.

А если честно, то и не думала, что он тотчас сорвется и поедет за мной в такую даль, еще и на ночь глядя. Но мне было приятно до невозможности. Я даже на мать перестала злиться. Да я о ней вообще думать забыла. Сидела и улыбалась как счастливая дурочка. Ну, первые минут пять. Потом просто ждала его.

Хорошо, что с погодой повезло. Со дня на день обещали заморозки, но пока еще держалось последнее тепло. Хотя я все равно стала подмерзать. Так что решила немного размяться. Походила вокруг скамьи, подвигалась, даже слегка попрыгала на месте. Тут же поняла, что страшно хочу есть. В общем-то, неудивительно – последний раз я обедала в полдень в школьной столовой. И то лишь булочку с компотом съела, потому что давали сегодня ужасные рыбные котлеты с макаронами. Фу. Хотя сейчас я бы и от них не отказалась. А у матери осталась пицца, которую я даже попробовать не успела…

Я с тоской посмотрела наверх – ее окна так призывно горели теплым желтым светом…

Интересно, что бы она сказала, если бы я сейчас заявилась и попросила полчасика погреться? Разохалась бы как пить дать, но не выставила бы наверняка. Даже для нее это слишком.

А еще через десять минут мне захотелось в туалет.

Может, и правда потревожить их? Вдруг Морозов по пути задержится? Долго ли я протяну? Еще ведь обратно ехать. Ладно, как-нибудь потерплю, подумала я, но тут откуда-то со стороны детской площадки донесся шум: пьяные голоса, выкрики, смех. Я их не видела, потому что площадка совсем не освещалась, но, судя по звукам, двигались они в мою сторону.

Один из них свистнул на всю улицу, остальные громко захохотали.

Я занервничала. Только встречи с пьяной разнузданной шпаной мне сегодня не хватало. Все-таки придется побеспокоить мать и нарушить их уединение.

Я устремилась к подъезду, но они подошли уже достаточно близко и заметили меня.

– Опа! Тут женщина! Э! Куда ты?

Эти идиоты стали орать мне какие-то тупые пошлости, но я быстро набрала код и заскочила в подъезд. Вызвала лифт и только в кабине перевела дух и мало-мальски успокоилась. Вот вроде мелкий, замшелый городишко, а ни дня без приключений! Уже отдохнуть от них хочется.

Поднявшись на седьмой этаж, я подошла к двери квартиры, прислушалась и различила приглушенную музыку, мужской голос и смех матери. Слава богу, они еще не успели добраться до кровати.

Я позвонила раз-другой-третий, но мне никто не открыл. Тогда я позвонила матери на сотовый и… она не ответила. Просто проигнорировала мой звонок. Прекрасно!

Потоптавшись у двери еще минуту, я пнула со злости эту самую дверь и спустилась вниз несолоно хлебавши. Но на улицу выходить не стала, потому что те гопники расположились на моей лавочке недалеко от подъезда. Причем забрались на нее с ногами.

Впрочем, долго ждать мне не пришлось. Только я подумала: «Скорее бы приехал Морозов!», как он позвонил и сообщил: «Подъезжаю. Ты где?». И буквально через полминуты с улицы донеслось тарахтенье скутера. А спустя еще несколько секунд он остановился у подъезда.

Я вышла из своего укрытия.

Пьяные придурки тоже сразу оживились. Заинтересовались им. Точнее, скутером, на котором он приехал.

Один спрыгнул с лавки и вразвалочку направился к Морозову. Я немного испугалась – они, конечно, не выглядят богатырями, обычные подростки, но все-таки их трое, а он – один. А вдруг у них в кармане нож? Или кастет? Или что там еще носит уличная гопота?

Ну, хотя бы остальные двое пока просто наблюдали со стороны за своим дружком.

– Эй! Чечик! – нахально крикнул он. – Слышь! Дай погонять на твоей табуретке.

– Сгинь, – не глядя на него, сурово бросил Морозов.

– Ты че, лох, решил, что ты бессмертный? Ты вообще с какого района?

Те двое тоже потянулась к нему. Я уже приготовилась кричать что есть мочи: «На помощь!», но в следующую секунду Морозов одним ударом усмирил первого. Без размаха, небрежно, как будто мимоходом ткнул его куда-то в корпус, я даже не заметила этого. Но несчастный сдавленно охнул, согнулся пополам, а потом рухнул на колени.

Я вообще-то против насилия, но сейчас мне понравилось, как Морозов отправил его в нокдаун. Подумалось вдруг: с таким, как он, нестрашно.

– Ну что? – с наездом обратился он к двум другим, которые тотчас приостановились в растерянности. – Еще есть желающие погонять на табуретке?

Они явно расхотели к нему подходить. А я подошла. Со спины.

– Есть.

Морозов резко обернулся и посмотрел так, словно мы год не виделись и наконец-то встретились. И снова эта его еле заметная полуулыбка, от которой у меня сразу теплеет на сердце.

– Ну садись.



Мы мчались по ночному Верхнеюгорску, оглушительно стрекоча и подскакивая на кочках. И я еще теснее прижималась к спине Морозова и больше ни о чем не хотела думать. Раньше я взирала на тех, кто гоняет по улицам на байках, мопедах и прочем подобном, как на идиотов, которые не ценят ни свои жизни, ни чужие. А сейчас ехала, и в голове крутилось: остановись, мгновение, ты прекрасно!



Морозов остановился у нашего подъезда и сошел со скутера вслед за мной.

– Пойдем провожу, а то мало ли…

В нашем доме соседей можно по пальцам пересчитать, а чужих здесь и вовсе ни разу не встречала, но возражать не стала. Пусть проводит, мне приятно.

Мы зашли в подъезд и остановились в нерешительности. В том месте, где не так давно он наговорил мне гадостей. И снова возникла неловкость, волнующая и тягостная одновременно.

Морозов переминался с ноги на ногу и не мог придумать, что бы такого сказать. Я видела, что ему не хотелось уходить, но и как остаться – не знал. Обсмотрел весь подъезд, потом почесал шею сзади. Нахмурился и буркнул:

– Ну ладно, пока!

– Торопишься домой?

– Нет… да… нет… – совсем растерялся он. – То есть не тороплюсь, скутер только надо вернуть.

– А он чей?

– Мутного.

Фу, в такой момент вообще о нем вспоминать не хотелось.

– Спасибо тебе огромное за то, что приехал… привез меня домой… А то я уже почти отчаялась. Автобус уже не ходил, а с такси прямо засада какая-то.

– А как ты вообще там оказалась?

– К матери в гости ездила.

– А ты с ней не вместе живешь? – удивился Морозов.

– Нет. Я с тетей и с Ромкой, а она – там. Долго объяснять, но пока вот так.

Он кивнул, мол, понимает, а сам опять давай водить напряженным взглядом по сторонам – а я уже заметила, что это он так соображает, что еще сказать. Эти его отчаянные попытки наблюдать без улыбки невозможно. В душе я ликовала, потому что он только со мной так теряется.

Я бы сама с удовольствием развила какую-нибудь тему, но уже очень надо было домой.

– Ладно, пошел я… – вздохнув, сдался он, так ничего и не придумав. – Пока!

– Пока. И еще раз спасибо, Максим, – улыбнулась я.

– Да не за что.

Морозов так трогательно смущался, что я не удержалась и поддалась какому-то внезапному безумию.

– Постой…

Я сделала шаг к нему, чуть приподнялась на цыпочках и коснулась губами щеки.

– Спасибо еще раз, – прошептала я, чувствуя, как невероятно он напрягся. Просто окаменел.

Я отступила немного, посмотрела на него. Он и правда застыл как изваяние. Не шевелился, по-моему, даже не дышал. Только глаза горели каким-то сумасшедшим огнем.

– Вот теперь пока… – промолвила я тихо, сделав еще один маленький шажок назад. И тут Морозов резко подался вперед. Я и подумать ни о чем не успела, как он порывисто прижал меня к себе и впился в мои губы…

Целовал он с каким-то болезненным исступлением, как будто долго терпел и наконец дорвался. Может, не слишком умело – то и дело мы сталкивались зубами. Но он брал другим – пылом, причем таким заразительным, что я и сама стала целовать его с такой же неутолимой жадностью…





75


Ева

Нас спугнула соседка с первого этажа. Пошла на ночь глядя выгуливать свою собаку, мелкую, противную Чапу, которая, выскочив из квартиры, тут же залилась визгливым лаем.

Мы с Морозовым резко отстранились друг от друга и разошлись в стороны, тяжело дыша. И оба молча стояли в смятении, пока она гремела ключами, запирая на сто замков свою квартиру.

– А вы чего тут забыли? Нашли себе… – заголосила соседка под стать своей собачонке. Но затем увидела меня. – А, Ева, это ты… А я подумала, наркоманы какие забрели. Темно, не видно…

Она с жадным любопытством оглядела Морозова.

– Постой-ка, ты же внук тети Маши Морозовой?

– Угу, – буркнул он.

– А я смотрю, вроде знакомое лицо. Вырос-то как, а! Как бабушка? Привет ей передавай…

Она бы, наверное, так просто не отстала, но ее Чапа, захлебываясь лаем, рвалась на улицу. Однако было еще кое-что. Пока эта тетка говорила с Морозовым, он незаметно нашел мои пальцы и сжал. Вроде такой пустячный жест, но такой говорящий…

– Ну вот теперь мне точно пора домой, – сказала я, когда соседка наконец ушла.

– Мне тоже, – ответил он, но не сдвинулся с места, глядя на меня так, словно сейчас опять поцелует.

– Тогда пока, – попятилась я.

– Пока, – повторил он на автомате, не отрывая от меня взгляда.

Я быстро поднялась по лестнице, открыла дверь своим ключом – тетя Нина с Ромкой уже спали, зашла в темную квартиру и прислушалась.

Наконец Морозов вышел из подъезда. Я подбежала к окну – он как раз шел к мопеду, надвинув на голову капюшон. А потом обернулся и посмотрел прямо на мое окно. На меня…



Не припомню, когда в последний раз утром я встала бодрой и жизнерадостной. Хотя уснула вчера далеко не сразу – разволновалась и долго ворочалась, проживая в мыслях заново весь этот замечательный вечер. Губы горели, щеки пылали, в груди пело и порхало. Думала, вообще не усну и буду всю субботу разбитой. Но нет, меня, наоборот, будто зарядили так, что энергия била ключом. Особенно после того, как от Морозова пришло сообщение.

Правда, он был еще лаконичнее, чем обычно – отправил мне один-единственный смайлик-улыбку. Хоть бы уж «доброе утро» написал или «привет». Впрочем, меня и от этого смайлика накрыло радостью, хоть танцуй. Сама себя не узнаю.

Я навела порядок в комнате, заставила и Ромку мало-мальски разгрести его бардак, сбегала в магазин за хлебом, помогла тете Нине с обедом.

– Ты точно Анькина дочь? – шутила она.

Я на миг вспомнила про мать и тут же отогнала эти мысли. Не хотела портить себе настроение.

– А я вот всегда хотела такую дочку, – призналась тетя Нина. – А у меня одни пацаны. Так что я очень счастлива, что у меня есть племянница. Жаль только, маленькой я тебя не видела…

От денег она, кстати, сначала отказывалась наотрез, но я ей все-таки отправила половину папочкиного перевода. В конце концов содержать она меня не обязана, хотя тетя Нина и пыталась внушить, что ей не в тягость, родная ведь кровь и все такое.

К вечеру запал у меня понемногу стих. Я все ждала, что Морозов к своему одинокому смайлику еще что-нибудь напишет, но, видать, для него это непосильная задача. А, может, просто занят человек. Он же работает. Мелькнула шальная мысль: не сходить ли в пиццерию?

Вообще-то я противник подобной тактики. Считаю, что парень должен проявлять инициативу. Но с Морозовым можно состариться в ожидании. Я уже поняла – с ним так: если что-то произойдет, он примчится сразу. А на ровном месте не пошевелится. Но не потому, что он какой-то там ленивый или считает себя пупом земли, которого другие должны завоевывать, нет. Такого бы я послала лесом. А Морозов – он просто не знает, как надо, не умеет и стесняется. И меня это одновременно забавляет, и кажется милым.

Милый Дровосек – это что-то новенькое, улыбнулась я своим мыслям.

Так что, решила, схожу в кафе, раз уж Магомед не идет к горе. К тому же начались осенние каникулы, в школе теперь не увидимся еще целую неделю. Ну а если не его смена окажется, тоже ничего страшного. Просто куплю пиццу.



Как же я собиралась в это кафе! Самой было смешно. Макияж, укладка – это еще цветочки. Достала со дна чемодана дорогущее кашемировое пальто, которое, думала, в этой глуши вообще не надену. Не отпугнуло меня и то, что пришлось его долго-долго отпаривать. К нему – сапоги на изящных каблуках вместо привычных кроссовок, картуз из такого же кашемира и сумочка в цвет. И вот такая красивая и элегантная пошагала по лужам в пиццерию.

Пока шла – мне позвонил Боря Томашевский. Я достала телефон и несколько секунд колебалась, глядя на экран. И все-таки решила не отвечать. Потому что заранее знала, что он спросит, где я. Потом куда-нибудь позовет или скажет, что сейчас приедет. А врать ему я не хотела. Конечно, надо будет с ним обязательно объясниться, но не так, не на ходу, между делом. И не сегодня. А, допустим, завтра.



В кафе было людно. Мне даже столик не сразу достался. Я заказала «Четыре сыра» и молочный шейк. В ожидании крутила головой и стреляла глазами по сторонам. Но нигде Морозова не наблюдала. Наверное, и правда не его смена. Я даже написала ему: «Чем занимаешься?».

Но он не ответил. Видать, и правда сильно занят. Зато снова звонил Боря. Мне даже стало неловко перед ним.

Наконец принесли мой заказ, но у меня уже аппетит пропал. И настроение тоже подсдулось. Я немного поклевала пиццу и пошла к выходу, а там как раз ввалилась толпа каких-то парней, старше меня лет на пять.

– Ух ты, какая тяночка! – оглядел меня с ног до головы один из них. Он же потом увязался за мной, когда я вышла на улицу.

– Ну куда ты? Давай познакомимся? Ты откуда? С какого района? Я тебя раньше тут не видел… – он крутился вокруг меня, забегая то слева, то справа. Путался под ногами, шагу не давал ступить нормально. Злил меня.

Я его раз попросила отстать, второй, а потом вдруг раздался грубый окрик:

– Э! Тебе чего от нее надо?

Это был мой Дровосек. В торце пиццерии, впритык к боковому входу стоял грузовичок, и Морозов вместе с еще одним парнем заносили какие-то ящики.

Небрежно бросив ящик прямо на землю, Морозов в изгвазданной темно-синей спецовке двинулся в мою сторону. Грозный такой.

– Какие-то проблемы? – спросил с наездом у парня.

– Нет.

– Значит, сейчас появятся.

Явная разница в возрасте Морозова ничуть не смущала. Он пер как танк. А вот парень спасовал перед его воинственным напором. Пробубнил под нос что-то невнятное и быстренько вернулся в кафе.

А суровый Морозов посмотрел на меня, потер затылок и слегка улыбнулся.

– Привет. Я тебя не сразу узнал. Такая ты сегодня… – он замялся, но в глазах явственно читалось восхищение. – …не такая.

– Да ты мастер комплиментов, – засмеялась я.

А Морозов опять тормозил. Но зато как он пожирал меня глазами своими черными блестящими! И никаких слов не надо, когда на тебя так смотрят.

– А ты как здесь? – наконец сказал он.

– На тебя пришла посмотреть, – ответила я, наслаждаясь его реакцией.

Он на несколько секунд завис, потом в смятении пробурчал:

– Тоже скажешь…

– Конечно. А то пишу тебе, а ты не отвечаешь.

– Пишешь? Мне?

Он искренне изумился, достал телефон из кармана, увидел мое сообщение и просиял. Взглянул на меня счастливый.

– А сейчас ты куда?

Я пожала плечами.

– Домой, наверное. А ты еще долго будешь работать?

– А что такое?

– Ну не знаю. Может, погуляли бы, если ты скоро…

Он обернулся на своего напарника.

– Я скоро. Я уже всё, – уверенно заявил он, хотя наверняка рабочий день у него в самом разгаре. Потом он оглядел свою спецовку.

– Блин, я весь как из… в смысле, грязный. Можешь, пожалуйста, немного подождать? Я быстро под душ и переоденусь только.

Ну да, переодеться ему не мешало бы. И умыться тоже. Но не стоять же мне столбом посреди улицы. Здесь даже приткнуться негде было.

– Хорошо, только я тебя вон в том дворе подожду, ладно? – показала я через дорогу.

– Ладно, – улыбнулся он и повторил: – Я быстро!

Я перешла дорогу и села на одну из лавочек.

И пяти минут не прошло, как со спины меня окликнули.

– Ева!

Я обернулась. Ко мне подходил Боря Томашевский.





76


Ева



До чего же не вовремя появился Боря! Я даже не сумела скрыть досаду. И его улыбка сразу потухла, едва он увидел мое скисшее лицо.

– Я тебе звонил… Потом зашел к вам домой. Ромка сказал, что ты пошла в пиццерию… – начал почему-то оправдываться Боря. – Я туда как раз шел, а потом смотрю – ты сидишь. Ты такая сегодня красивая… в смысле, ты всегда, конечно, но сегодня…

Я поднялась, и он сразу замолк.

– Боря, прости, но я сейчас очень занята. Давай завтра днем встретимся и поговорим?

Боря мялся, как будто хотел что-то сказать, но то ли сомневался, то ли не мог подобрать слов. Что удивительно – когда терялся Морозов, меня это умиляло, а тут накатило раздражение. Так и хотелось прикрикнуть: ну давай уже, разродись наконец и ступай! Но, конечно, я так хамить никогда не стану, поэтому спросила:

– Ты что-то хотел мне сказать?

– Нет, то есть да, – опять замямлил Боря, наверняка заметив, что я то и дело поглядываю в сторону пиццерии.

– Боря, мне правда некогда, – призвав все свое терпение, повторила я. – Что ты хотел? До завтра это не подождет?

– Ну, просто увидеться… сходить куда-нибудь… А ты кого-то ждешь?

Я вздохнула. Не хотела я так внезапно обрушивать на него неприятную правду, но юлить тоже не вариант.

– Ладно, давай присядем.

Нам пришлось отойти в сторонку, потому что эту лавочку уже заняли две бабки. Мы с ним переместились к другому подъезду, оттуда, к сожалению, пиццерию было не видать, но долго разглагольствовать я не собиралась. Сейчас всё скажу, как есть, извинюсь и попрощаюсь.

– В общем, Боря, прости, делать тебе больно я не хотела. Ты очень хороший парень, добрый, умный, симпатичный, заботливый, но… – я перевела дух. Когда же трудно это, оказывается. – Но я не смогу с тобой встречаться.

Он поник еще больше, но продолжил допытываться:

– Почему?

– Я не хочу.

– Что, я так тебе неприятен? – побледнел он.

– Ты мне приятен. Но это не то. Ты мне как друг…

Боря сглотнул и отвернулся. Мне показалось, что он сморгнул подступившие слезы, хотя, может, это от ветра. Но мне все равно стало на душе погано, он ведь и правда был со мной всегда добр. Всегда старался помочь, поддержать, предостеречь.

– Прости, Боря… – повторила я виновато.

Он снова посмотрел на меня.

– Ты кого-то другого здесь ждешь?

Врать я не стала.

– Да.

– И кого, если не секрет?

– Боря, ну зачем…

– Просто интересно. Все равно же узнаю потом, так пусть хотя бы от тебя.

– Я жду Морозова.

Мне показалось, что мое признание не слишком его удивило, хотя я думала, что это его неприятно поразит – мы ведь с Морозовым все это время были как бы по разные стороны баррикад. Но он… как будто ожидал чего-то подобного, хотя и явно расстроился еще сильнее.

Впрочем, на словах он все же выразил недоумение.

– Ты и Морозов? Серьезно? Зачем он тебе? Ева, он же… – Боря так сморщился, будто речь не о Морозове, а каком-нибудь бродяжке вроде того, что неподалеку рылся в мусорных контейнерах. – Он же совсем не твой уровень.

– Я знаю.

– Ты же сама говорила, что он нищеброд и быдло.

– Было дело, – согласилась я.

– И что?!

– И ничего.

– Это что, типа, тебе экзотики захотелось? Или это какой-то прикол?

– Можешь считать это приколом, – пожала я плечами. Пусть думает, что хочет, только бы скорее ушел.

– Ну ты же не можешь всерьез с отбросами мутить!

– Боря, послушай, я не хотела, чтобы у нас с тобой все вышло вот так. Я ведь правда очень хорошо к тебе относилась. А Морозов… я не знаю, как это объяснить, но мне нравится этот человек. Человек, Боря, а не отброс.

– Хорошо, не отброс. Но все равно это не твой уровень. Уборщик в занюханной кафешке! К тому же тупой. Живет со своей чокнутой бабкой в каком-то клоповнике. И что ему светит в будущем? Он же даже не поступит никуда. Ну, максимум в местную шарагу – это его потолок. Он же обычный быдлан, а ты…

– Боря, хватит! – оборвала я его резко, подскочив со скамейки. Он тоже встал. – Я не стану с тобой спорить. Я просто хочу, чтобы ты понял. Он мне нравится. И настолько сильно нравится, что мне плевать на уровни, на потолки, на все остальное. Так понятнее?

На самом деле не так уж мне и плевать, если честно, но я же не замуж за Морозова собираюсь, чтобы так далеко загадывать. А сейчас мне хочется быть с ним и только с ним.

С полминуты мы оба молчали, глядя друг на друга примерно с таким выражением: не могу в это поверить! – это говорил Борин взгляд. Придется… – это уже я.

Затем Боря приоткрыл рот, губы его скривились, будто он собрался что-то еще сказать, но, наверное, передумал. Покачал разочарованно головой и ушел.



***

После ухода Бори, я еще минут двадцать ждала Морозова. Но так и не дождалась. Зато рассердилась. Ну вот где он застрял? Еще сказал: я быстро! И где это его «быстро»? От пиццерии идти – всего ничего.

А, может, с ним что-то случилось?

Я решила проверить – не успокоюсь же. И вернулась к кафе. А он там грузит свои ящики всё в той же спецовке!

Я чуть не поперхнулась от возмущения.

– Как это понимать? – спросила я, негодуя. – Я тебя там жду, а ты…

А он на меня даже не взглянул. Только раздул ноздри, будто гневается. Схватил очередной ящик и понес его в кафе. Его напарник сидел чуть поодаль и курил, глядя на меня с нескрываемым любопытством.

– Ты вообще адекватный? Что за детский сад? – спросила я, когда Морозов снова показался, уже без ящика.

Он спрыгнул с дебаркадера и направился ко мне, тяжело дыша и отирая руки о какую-то ветошь. И смотрел на меня при этом так, будто идет убивать.

– Что пришла? – спросил грубо, с наездом. Я уж было подумала, что он сошел с ума. Ну или у него биполярное расстройство. Но тут лицо его болезненно исказилось, и он выпалил: – Я же не твой уровень.

– Ты подслушивал! – догадалась я.

– Чего?! – возмутился он и твердо отчеканил: – Я. Услышал.

– Ты услышал про уровень, психанул и ушел? Ну это же глупо!

– Глупо было поверить, что ты со мной… что мы… – Он опять запутался в словах и стиснул челюсти так, что казалось, зубы себе искрошит.

– Нет, «что ты и мы» – вот это как раз не глупо. А если бы ты не ушел сразу, то услышал бы, что я сказала Боре потом.

Я выдержала небольшую паузу. Во всяком случае, как он ни злился, но все же стоял и слушал меня.

– А сказала я, что ты мне очень сильно нравишься и мне плевать на всякие уровни.

Он взглянул на меня еще пока мрачно и недоверчиво, как будто боялся поверить. Однако очень быстро это недоверие стало таять. Буквально на глазах.

– Правда?

– Ну а как ты думаешь, зачем я здесь? – улыбнулась я.

Боже, сколько эмоций отразилось в его лице! Изумление, смятение и, в конце концов, эйфория. Ну вот как на него такого сердиться?

Часа три мы бесцельно бродили с Морозовым по улицам, потеряв счет времени. Сначала он здорово напрягался и по большей части помалкивал, но постепенно расслабился и начал отвечать на мои вопросы довольно развернуто, и даже сам что-то спрашивал.

Потом, когда я уже собралась домой, Морозов проводил меня до подъезда. Точнее, в подъезд. Мы остановились там же, где вчера целовались.

– Ну все, пока, спасибо за прогулку, – попрощалась я. Он же буквально залип на моих губах. Потом поднял на меня глаза и вместо «пока» сказал:

– Ты мне тоже очень сильно нравишься…





77


Никита



Наихудшие подозрения насчет Габер и Морозова подтвердились уже через три дня.

Еще накануне вечером Никита вместе с Русланом встретили Мутовина возле его дома. Приехали поговорить, но тот где-то болтался, хотя Головин заранее ему написал, что подъедет. Впрочем, долго ждать не пришлось. Вскоре он влетел на своем мопеде во двор, и Никита не удержался – рванул прямо навстречу, заодно ослепив его фарами. Как и рассчитывал, Мутный испугался столкновения, завилял, резко забрал вправо и потерял управление. Мопед упал набок и завертелся на мокром асфальте, а сам Мутный откатился в сторону.

Булатов хохотнул, но Никиту такие мелочи уже не веселили.

Он вышел из машины, перешагнул через скутер и остановился рядом с Мутовиным, который с кряхтеньем и стоном пытался подняться.

– Блин, пацаны, вы чего… – заныл Мутный, потирая ушибленные локти и колени.

– Помнишь свое обещание? – сразу перешел к делу Никита.

– К-какое?

– Короткая же у тебя память. Может, стоит ее подлечить? – тихо, но с явной угрозой произнес Головин.

– Да не надо, я просто… Я все сделаю!

– Это уже другой разговор. Сделаешь, куда денешься. Но для начала скажи, что у Морозова с Габер?

Мутный растерялся.

– С Габер? Ничего. Они же терпеть друг друга не могут.

– Уверен?

– Ну, конечно! Я бы знал, если б вдруг что. Макс бы точно сказал, но он о ней вообще не говорил. Ну, в смысле, ничего такого не говорил.



А уже на следующий день Мутный написал ему сообщение. Сам. С утра пораньше, хотя была суббота. Никита еще спал и потянулся в полудреме за телефоном посмотреть время. А увидел уведомление от Мутовина. Прочитал – и сна как не бывало.

«Привет, Никита. Ты спрашивал про Макса и Габер. Не знаю, то это или не то. Но вчера ночью Макс попросил у меня скутер. Чтобы забрать Габер из какой-то ж***. Она там застряла, кажется, где-то в Жилкино, и попросила его за ней приехать. Я вчера не стал тебе писать, поздно уже было».

Несколько минут Никита лежал в постели, стиснув челюсти. Сука, подлая сука! Сколько хорошего он для нее сделал. Приблизил, защитил, а она… Ладно бы спуталась с кем-нибудь другим, да с кем угодно, он бы просто выкинул ее из своей компании и перестал замечать. Но с Морозовым!

Знает ведь, что он его заклятый враг. Ездила вон с ними на разборки, а сама за спиной вела двойную игру. Может, еще и сливала все Морозову. Ведь про Рукавишникову сразу же ему доложила.

Подлая-подлая тварь! Использовала их и предала. За всё хорошее ударила в спину ножом.

Ну ничего, она еще поплатится за свое предательство. Никто и никогда не смеет с ним так поступать!

Никита задыхался от ненависти. Жгучая обида, как кислота, разъедала внутренности. Не давала думать ни о чем другом.



Когда спустился на завтрак, застал на кухне Катю. Та сидела во вчерашнем костюме – кирпичного цвета блузке и палаццо. И выглядела так себе. Землистое лицо, припухшие веки, под глазами тени. Очевидно, всю ночь не спала, лила слезы по загулявшему жениху.

– Отца не было? – спросил Никита.

Она качнула головой.

– Опять не ночевал. Вчера звонил, что должен куда-то по делам съездить, но… я позвонила его водителю. Тот уже давно был дома и вообще не в курсе.

Никита смотрел на ее страдальческую гримасу и не испытывал ничего: ни ликования, ни злорадства, ни даже маломальского удовлетворения. Было абсолютно все равно. А ведь именно этого он добивался. И все вышло так, как задумал. Почему же тогда ему тошно? Ответ пришел сразу. Всё из-за Габер. Она отравила ему жизнь своим предательством.

– Мне кажется, у Сережи другая… хотя он все отрицает, конечно… – еле сдерживая слезы, вымолвила Катя.

Видать, совсем отчаялась, раз жалуется ему, Никите, после всех стычек, что у них были. После ее слов, что «ночная кукушка дневную перекукует», которые он не забыл.

– Естественно, у него другая, – бросил он зло. – А ты как думала? Что ты такая неотразимая и с тобой он резко станет моногамным? Ночных кукушек и кроме тебя полно.

Катино лицо вытянулось и стало сейчас совсем некрасивым. Губы ее поползли вниз, подбородок мелко задрожал, а глаза наполнились слезами. Но ему хотелось сделать ей еще больнее.

– Пока ты тут скулишь, он развлекается с другой бабой, такой же тупой давалкой, как и ты! – срывал на ней свою злость Никита. – Подарками заваливает, хату ей подогнал, жарит ее ночами. Ее, а не тебя. А скоро он тебя вообще вышвырнет.

Катя вскочила и выбежала из кухни вся в слезах. Но и это не принесло ни малейшего облегчения.

Может, зря он не довел игру до конца? Хотел же по-другому, аккуратнее, а тут со злости вывалил всё. Вдруг отец еще не дозрел. Хотя плевать. Катя сейчас отодвинулась на задний план.

А вот про мать Габер узнают все. О ней и так слухи еще не стихли. А он постарается подлить масла в огонь. Пусть все знают, что Габер – дочь ш***и. Для нее это будет очень болезненно. Он помнил, как сильно она стыдилась свою мать. Аж подорвалась тогда с ними на кладбище с температурой, в дождь, лишь бы увести их. Да и сразу менялась в лице, стоило Никите как бы невзначай спросить про ее мать. Так что громкой славы ей теперь не избежать. Но это не месть, а так. А вот с настоящей местью он торопиться не будет. Надо хорошо все продумать, выждать удобный момент и сделать ей больно, очень больно. В разы больнее, чем сейчас самому Никите. Ей и ненавистному Морозову.



***

– Ты должен все у нее выяснить насчет Морозова, – внушал Головин Боре Томашевскому в тот же день несколькими часами позже.

Он сам к нему приехал. Потому что сидеть дома и слушать скулеж Кати уже надоело.

– Почему ты уверен, что Ева с Морозовым замутила? Она же его терпеть не может, – бубнил дурачок Боря. – Она бы с ним никогда…

– Тебе еще раз прочитать сообщение Мутного? По слогам? Чтобы лучше дошло, – разозлился Никита. Да что ж все вокруг такие тупые?

– Не надо, – буркнул Томашевский. – Но Мутный тоже соврать мог.

– Мог, но какой смысл ему сейчас врать? В любом случае поэтому я и предлагаю тебе проверить. Встреться с ней, позови куда-нибудь и аккуратно выспроси. В конце концов чья она девушка? Кого она выставляет терпилой? Ты вокруг нее на задних лапках прыгаешь, а она катается ночами с Морозовым. С ним, а не с тобой. А, может, не только катается. А знаешь, почему? Потому что ты сидишь дома, как последний лох, и сопли на кулак мотаешь, вместо того, чтобы действовать. Давай звони ей.

Боря совсем размяк, но кивнул:

– Хорошо, Никита, я сейчас позвоню Еве.

С кислой миной он набрал Габер, но она не ответила на звонок.

– Не берет, – беспомощно промямлил Томашевский.

– Ну так сам к ней сходи, тебя учить, что ли, надо?

Никита даже вызвался подвезти Борю до дома, где жила тетка Габер.

– Как узнаешь что-то – позвони, – наказал ему и уехал.





78


Максим

Я не мог поверить, что всё это происходит на самом деле. Она ведь такая… слов не могу подобрать. Мечта. Фантастика.

Да разве мог я предположить, что Ева Габер посмотрит на меня? А что поцелует? Сама! Да я в тот момент чуть не умер. Сердце едва не разорвалось от избытка эмоций. Потом шел домой как пьяный. Мутный, когда вернул ему мопед, аж глаза протер.

– Макс, ты че дунул? Ты какой-то не такой.

– Гонишь, что ли? – А сам стоял и цвел.

Дома было темно и тихо. Только ба похрапывала в своей комнате. А мне хотелось… не знаю, какого-то шума, бурного движа, что-то делать. Распирало так, что на месте не сиделось.

И полночи потом маялся, вспоминал, как мы целовались, и все тело горело.

А на утро проснулся и опять думал: да не может такого быть!

Но ведь было...

Хотел ей позвонить, но так и не смог. Вообще не понимал, что со мной творилось. Сто раз брался за телефон, находил ее контакт и… зависал. Не мог решиться. Злился на себя, типа, ну какого хрена, это же всего лишь звонок, но стоило представить, что она ответит – только представить! – и меня тут же прошибал пот, а все слова вылетали из головы. Еще и сердце колотилось, как бешеное.

Но я нашел компромисс – написал ей. Точнее отправил смайлик. Ну это, типа, привет, думаю о тебе и всё такое.

Я бы, наверное, так и зависал над телефон весь день, но надо было тащиться на работу. Но и там тоже только о ней и думал. Каждую минуту. И меня швыряло из крайности в крайность. То накрывало эйфорией. То опять терзали сомнения: она же такая… нереальная. А я вон мешки с объедками выношу. И потом – она же меня так ненавидит. Сама говорила. Кроме гадостей я от нее вообще ничего не слышал. Ну, кроме «спасибо».

А потом снова в противовес: но она же целовала меня вчера! А какие у нее губы… такие мягкие, такие безумно сладкие…

– Морозов! – окрикнул меня менеджер.

Я вздрогнул и зарделся, как будто меня застали врасплох.

– Чего? – буркнул я, пытаясь скрыть замешательство.

– Ты куда потащил масло? Заблудился? Что с тобой вообще сегодня? И полы до сих пор не мыты!

Блин, я и правда канистры с растительным маслом понес на кухню вместо склада.

Выходные – самые муторные дни. Народ в пиццерию с обеда валом валит. Только и успевай – там убрать, тут вымыть, здесь отнести.

Ближе к вечеру приехали поставщики, и надо было срочно разгружать ящики с замороженной курицей. Еще и Гена, мой напарник, зудел под ухом:

– Че-то ты, Макс, в облаках сегодня витаешь…

Я на его треп даже не реагировал, молчал таскал эти ящики. А потом вдруг увидел ее, Еву. Красивую такую, что дух захватывало. Только вокруг нее вился какой-то хрен. Но я быстро объяснил, куда ему идти.

Самое удивительное – она не просто мимо проходила, она пришла именно ко мне. Так и сказала. Прямо в лоб. И предложила погулять.

Менеджер меня потом, конечно, взгреет, а, может, вообще уволит, но это было сейчас настолько неважно, по сравнению с тем, что она пришла ко мне, настолько ничтожно, что даже думать об этом не хотелось.

Правда, я весь уделался, как черт, и взмок вдобавок, не мог таким пойти с ней. Но Ева согласилась подождать.

Я стрелой метнулся в каптерку, быстро разделся, ополоснулся по пояс над раковиной. Мало-мальски привел себя в порядок и помчался к ней.

Она сидела на лавке возле одного из подъездов, спиной ко мне. И не одна. С Томашевским.

Этот-то здесь какого хрена? Я сбавил шаг. Первый порыв был уйти, но потом решил – пусть Боря валит. Надо будет – еще поддам для ускорения. Двинулся к ним неспешно, прикидывая, как спровадить Борю так, чтобы она не подумала, что я – ревнивый псих и неадекват.

А когда подошел, вдруг услышал:

– Ты и Морозов?! Он же совсем не твой уровень!

– Знаю, – ответила она.

А меня как будто кипятком ошпарило. Я развернулся и пошагал обратно. Вернулся в пиццерию, а там уже менеджер разоряется:

– Морозов! Где тебя носит? Кто товар разгружать будет? Я?

– Можешь, и ты, – рявкнул я. – Задрал орать!

– Ну знаешь… – прошипел он, отшатнувшись. Но зато свалил. И правильно сделал – сейчас бы я точно не стерпел его вопли.

На запале быстро разгрузил почти все ящики. Только в голове стучало без перерыва: не твой уровень. А перед глазами как будто пелена стояла. И в груди саднило нестерпимо.

– Как это понимать? – раздался ее голос.

Я сразу не ответил, не мог. Зашел в подсобку, там с полминуты постоял, упершись лбом в холодную стену. Вроде малость успокоился и все-таки вышел к ней.

Сначала хотел послать ее вместе с уровнем, но сдержался. И хорошо. Потому что затем она меня окончательно нокаутировала:

– Ты мне очень нравишься.

Я не мог в такое поверить и в то же время безумно хотел, чтобы это было правдой. Она еще что-то говорила, а я думал: не плевать ли, какие там у кого уровни, если она тут, со мной? Если я ей нравлюсь, пусть даже это правда хотя бы наполовину?



Мы гуляли с ней допоздна. Кто бы мне сказал, что я буду вот так ходить с той самой Бербери по улицам, что она будет держать меня под руку, болтать со мной, смеяться… Смех у нее, кстати, очень красивый, как музыка. Слушал бы и слушал.

Потом проводил ее до дома. Шел и думал: вот бы она еще постояла со мной. Хотел опять целовать ее, но не знал, как подступиться. Вдруг оттолкнет?

Мы зашли в подъезд. Я напрягся, лихорадочно соображая, как ее задержать хоть немного. Как обнять, как губ ее коснуться. Но она и сама не спешила уходить.

Она улыбалась, а я балдел от ее улыбки, от того, что она рядом, не просто рядом, а со мной. Меня захлестывало от эмоций, причем настолько, что я сказал ей, что она мне тоже очень сильно нравится. Хотя еще вчера думал, что ни за что в этом не признаюсь, скорее язык себе откушу. А как только это произнес, так еще пять раз повторил.

– Очень-очень сильно нравишься… Даже не представляешь, насколько сильно…

Она на это только улыбалась. А я шарил жадным взглядом по ее лицу и про себя думал: сейчас поцелую. Однако стоял столбом, только сердце из груди выпрыгивало.

И лишь когда она сказала, что ей уже пора, все-таки решился – как в пропасть прыгнул. Чертовы руки, как назло, такие неуклюжие сделались. Но все равно как-то прижал ее к себе, волновался очень. А нашел ее губы, почувствовал их мягкость, их вкус, и сразу всё забыл…



***

А в воскресенье я переплюнул сам себя. С утра, как проснулся, сразу написал ей: «Привет, как ты? Может, увидимся?»

Пока ждал от нее ответа, весь извелся. Но зато она согласилась!

Мы договорились на пять. Я заранее наведался к Мутному, хотел опять взять у него скутер – покатать Еву, свозить за город на водохранилище, там красиво.

Но в итоге чуть не втащил Мутному. То есть втащил, но слегка. И пусть спасибо скажет, что слегка. Он опять завел старую песню, какая Габер сука. Ну я и вспылил.

Так что мы с ней опять наматывали круги по улицам. Хотя мне и так хорошо. Я всю дорогу кайфовал и улыбался, как блаженный. И, прощаясь, мы снова с ней долго целовались. Я этого момента весь день ждал и потом никак оторваться от нее не мог. Даже не услышал, как соседка с собакой снова туда-сюда прошла мимо нас. Ева потом сказала, смеясь:

– Что, правда не заметил? Эта тетка на нас так пялилась, аж рот открыла. И собачонка ее тут лаяла…



В понедельник я ее почти не видел и скучал. До вечера работал – менеджер меня, кстати, не уволил. И даже не так ж сильно орал. Наверное, подумал, где еще такого дурака найдет. Я же там один практически пашу, остальные разнорабочие постоянно квасят. А вечером была тренировка. Я бы, если честно, прогулял с удовольствием, но скоро ехать на соревнования. Надо готовиться. Так что тренер гонял нас допоздна.

Впрочем, гулять и так вряд ли получилось бы – резко похолодало. Весь день шел дождь, а к вечеру и снег стал пробрасывать. Но я все равно не удержался. После тренировки притащился к ее дому. Хоть увидеть ее и немного вместе побыть…





79


Ева



Поздравляю, Ева, ты влюбилась, прошептала я, глядя на себя в зеркало. Мне казалось, лицо выдавало меня с потрохами. Всё было видно по блеску глаз, по легкому румянцу, по глупой улыбке, которая теперь не сходила с моих губ, припухших от поцелуев.

Полчаса назад мы попрощались с Морозовым. А до этого весь вечер бродили по городу и потом больше часа стояли в подъезде. А я уже скучаю. Заранее. Потому что завтра не увидимся. Он будет занят, сначала – на работе, потом – на тренировке. Я бы хотела посмотреть, как он тренируется. Я бы вообще хотела узнать о нем как можно больше.

Мне всё интересно: и что он любит, и как у него дома, и какой он был в детстве. Я бы даже с его бабушкой познакомилась. Я на нее совсем зла не держу за тот концерт и кучу гадостей, что она мне наговорила. Мое отношение к Морозову чудесным образом перешло и на нее. И вообще на всё, с чем он связан.

Хотя нет, не на всё. Мутному и Сороке уже ничто не поможет.

Я выскользнула на цыпочках из ванной. Тихонько прошмыгнула на кухню. Сварганила себе бутерброд с колбасой и проглотила его – такой вдруг зверский аппетит напал. А греметь кастрюлями совесть не позволяла – тетя Нина уже спала. Проводила вечером Ромку на поезд – он сегодня уехал к отцу в Пермь на все каникулы, пришла с вокзала вся в расстроенных чувствах, наглоталась успокоительного и отрубилась.

А мне, наоборот, не спалось. Какой тут сон, когда душа пела и хотелось танцевать. Образно, конечно, хотя как знать… Но Морозова танцующим представить просто невозможно.

Но каким же он может быть милым! Он мне даже «Спокойной ночи» написал. А когда я на следующий день проснулась – от него уже висело «С добрым утром». Глядишь, такими темпами мы и до нормальной переписки дойдем. Но его скромное приветствие зарядило меня такой радостью, что даже мать не сумела испортить мне настроение.

Она позвонила после обеда и принялась стонать, что ей грустно-одиноко и очень нужна компания.

– Приезжай, Ева, мы так здорово с тобой проведем вечер. Будем допоздна сидеть, болтать. Посекретничаем, как подружки.

Нашла, чем заманить. Свои секреты я держу при себе, а ее секреты даже представлять не хочу.

– Мам, мы уже посидели с тобой позавчера. Мне хватило. Больше не хочется.

– Ты что, обиделась? – изумилась она. – Ну ты же должна понимать, что это было по работе. Я не могла отказаться. Вдруг меня бы уволили.

– Да видела я твою работу, пока ждала такси.

– Ну, да, это был Сергей Константинович. Он мне привез документы.

– Ну да, мэр города ночью лично повез тебе документы. Мам, ну ты меня совсем за дуру держишь? Хоть бы уж постаралась придумать что-нибудь не такое абсурдное.

– Я говорю, как есть, – зачастила она фальцетом, так всегда, когда она оправдывается. – Сергей Константинович он такой, без предубеждений. Может и сам привезти, что такого? Мы правда работали. А ты что подумала?

– Ой, всё!

– Ева, ну приезжай. Мне так тоскливо. Я вчера весь день одна просидела, сегодня…

– Ну так снова поработайте с Сергеем Константиновичем. В чем проблема?

– Сегодня он не может, у него там дома… – она осеклась. – Сегодня же воскресенье. Какая работа?

– Давай лучше ты к нам. Мы тут с тетей Ниной как раз генералим. И ты тоску развеешь, и нам лишние руки не помешают.

Мать, ожидаемо, к нам не захотела и сразу нашла чем себя занять.

А мы и правда решили, пока Ромки нет, устроить глобальную уборку во всем доме, всё перемыть-перестирать. Точнее, тетя Нина решила, а я помогала, чем могла.

К вечеру обе устали так, что с ног валились. Я уже собиралась ложиться спать, разделась, забралась под одеяло, как вдруг пришло сообщение от Морозова. Сердце тут же затрепыхалось. И опять – усталости как не бывало.

«Спишь?»

«Нет еще, а что?»

«Можешь выйти? Я у тебя в подъезде»

Я вихрем завертелась по комнате. Второпях оделась, причесала волосы и даже слегка подкрасилась. И всё это за рекордные три минуты. Накинула куртку и спустилась вниз.

Морозов стоял на нашем уже привычном месте, подпирая спиной стену, прятал руки в карманах и прожигал меня взглядом. Черные мокрые волосы завились колечками и прилипли ко лбу. На лице все еще блестели капельки влаги, а нос покраснел от холода.

– Привет. Я тебя не ждала, но очень рада, что ты пришел, – честно сказала я.

– Правда? – его губы тронула улыбка. – Я вот…

Он замолк, потер за ухом и снова улыбнулся. Ясно, опять придется клещами вытягивать из него слова.

– Как потренировался?

– Нормально.

– Замерз?

– Нет, – соврал он.

Я подошла вплотную. Удивительно, но от него одновременно веяло и уличным холодом, и внутренним жаром. Он замер, весь напрягся, перестал дышать, неотрывно глядя мне в глаза.

– Поцелуй меня, – прошептала я.

И тотчас горящий взгляд его поплыл. Морозов рвано выдохнул и накрыл мои губы своими.



***

Всю неделю мы виделись с Максом хоть по чуть-чуть, но каждый день. Когда он был сильно загружен, то приходил поздно, просто увидеться. Разговаривали мы мало, зато целовались много и самозабвенно.

В среду я напросилась к нему на тренировку. Морозов сначала замялся, но все-таки привел меня к ним на секцию. Парни на меня пялились так, словно первый раз девушку видели. А Морозов, по-моему, сердился. Один из них спросил тихо, но я услышала.

– Макс, а твоей подруге сколько лет?

– Тебе какая разница, сколько ей лет? – грубо ответил он.

Но на меня он все равно смотрел с нежностью и, наверное, тоской. А я любовалась им. Его быстротой, ловкостью, силой, тем, как он двигался, как оборонялся и нападал. И, что уж, его телом. Спортивная майка только подчеркивала стройный, гибкий торс и крепкие бицепсы под смуглой гладкой кожей.

После тренировки хотели погулять, но пошел дождь, и мы опять прятались в нашем подъезде.

А в пятницу Макс позвал меня в кафе. Причем, по местным меркам, в весьма приличное кафе. Хотел, наверное, шикануть на свой аванс, который ему выдали накануне, но я выбрала самое дешевое, что было в меню – медовое пирожное и зеленый чай.

– Да я недавно дома поела, – соврала я.

Сам он долго размышлял над меню, но в итоге заказал себе то же самое, только чай черный вместо зеленого.

– Как думаешь, что скажут в школе, когда узнают, что мы вместе? – спросила я.

– Да вообще без разницы, кто что скажет, – изрек он с самым серьезным видом.

– Даже твоя Соро… в смысле, Варя Рукавишникова?

Мы пока ни разу не касались с ним этой темы, хотя меня зудело спросить.

– Почему моя? Мы с ней просто друзья. С детства. И то в последнее время почти не общаемся.

– А она знает, что вы с ней просто друзья?

Он не ответил. Задумался о чем-то, потом хмыкнул:

– Знаешь, что самое смешное? Она почти с самого начала твердила, что ты мне нравишься. Даже тогда, когда ты меня… – он осекся и покраснел.

– Договаривай! – в шутку возмутилась я. – Ладно, обещаю, что не обижусь.

– Ну, бесила как бы, – сконфуженно признался он и поспешно добавил: – Но сейчас это не так! Давно уже не так.

– Да ладно. Ты меня тоже страшно бесил. Я вообще тебя терпеть не могла.

– Я помню.

– А ты меня так и считаешь нелюдем, ну и кем там еще?

Бедный Морозов покраснел еще гуще.

– Нет! Конечно, нет. Извини за тот раз. Ты совсем не такая, ты… очень хорошая. Лучше всех. И красивая. Самая красивая.

– Смотри, зазнаюсь, – засмеялась я. – И ты меня прости за все гадости, что я тебе наговорила. Ты тоже не такой, хороший и красивый.

Морозов хмыкнул. Затем подумал немного и произнес:

– Но у Варьки, конечно, будет шок. Надеюсь, она это переживет.

– Мне кажется, там у всех будет шок.

– Еще бы, – усмехнулся Максим.



После кафе Макс пошел меня провожать. Мы как раз проходили мимо «Большого» магазина, и я вспомнила, что у нас закончился кофе.

– Давай зайдем? – потянула я его за руку к крыльцу.

– Дава… – он замолк на полуслове, глядя за мою спину. Улыбка, которая сегодня почти не сходила с его лица, медленно погасла.

Я обеспокоенно посмотрела назад. В нескольких шагах от нас стояла бабушка Морозова с перекошенным лицом…





80


Максим



В кафе Ева спросила, типа, интересно, что скажут в школе, когда узнают, что мы вместе. Я ей, конечно, ответил, что вообще пофиг. Так оно и есть – еще бы меня ни парило, кто что скажет. Я об этом даже не задумывался.

Зато думал все эти дни о другом: какие у нас с Евой отношения? Мы встречаемся или пока просто общаемся? Уже можно ее считать моей девушкой? И насколько всё это серьезно для нее? А вдруг я себе напридумывал всякого, а она просто время проводит от скуки.

Мы с ней это не обсуждали. Я даже без понятия, говорят ли о таком, но мне хотелось определенности. А как об этом спросить, я не знал. Всякие маневры и тонкие намеки – это не мое. А в лоб – не хотел выглядеть посмешищем.

И тут она запросто сказала: мы теперь вместе. Значит, у нее тоже всё серьезно. Прямо гора с плеч. Я, конечно, вида не показал, но меня так и распирало от радости. Губы сами собой расползались в улыбке.

И когда после кафе мы шли с ней под руку, я даже хотел, чтобы нас увидели. Пацаны, Мутный, Головин, а еще лучше – Томашевский. Пусть знают. И пусть только попробуют что-то ляпнуть в ее сторону.

Но я совсем не думал про ба. Она особо не лезла в мою жизнь, последние пару лет даже не спрашивала, где я, с кем, куда иду, когда вернусь. А я так увлекся Евой, что все на свете забыл.

А сейчас, застигнутый врасплох, смотрел на ба и ощущал себя так, словно у меня под ногами внезапно рухнула земля.

Понятно, что для нее наши отношения с Евой при любом раскладе стали бы ударом, просто потому что она – дочь своей матери. Но я мог хоть как-то подготовить ба, поговорить с ней наедине, рассказать, какая Ева хорошая. Да, она все равно болезненно восприняла бы мое признание, но вот так – это просто катастрофа.

Как назло, еще и время выпало самое неудачное – шесть вечера. Народ шел домой с работы через магазин, так что зрителей хватало.

Ба стояла на крыльце «Большого», будто оцепенела от ужаса. Только беззвучно открывала и закрывала перекошенный рот, выкатив глаза. Я ее такой никогда не видел.

Я сжал крепче пальцы Евы. Как будто инстинктивно хотел удержать. Но она почти сразу убрала руку и отстранилась от меня.

– Максим, позже поговорим. Иди сейчас к бабушке.

– Но…

– Максим, всё потом. Иди к ней. Я сама до дома дойду. Удачи.

И она быстро пошла прочь. И очень вовремя. Потому что безмолвный шок ба как раз перетек в истерику.

– Господи! Что же это?!

Она выронила пакет, откуда выкатилась капуста и стала трясти кулаком в воздухе. А вторую руку, левую, прижала к груди.

– Эй ты! – закричала она Еве в спину. – Куда побежала? Тварь!

– Ба! – прикрикнул я. – Прекрати сейчас же!

Но она продолжала голосить на всю улицу.

– Беги, беги, потаскуха малолетняя! Прячься, как твоя мамаша-проститутка! И чтоб близко к моему внуку не подходила! Узнаю – все патлы тебе повыдергаю, шала…

– Да замолчи ты! – рявкнул я. – Ты с ума сошла? Ты что творишь?

Народ шел мимо и пялился на нас, разинув рты.

Ба перевела дикий взгляд на меня и давай причитать.

– А ты! Ты как со мной разговариваешь? На бабку родную орешь? – обрушилась она на меня. – С этой прошмандовкой сю-сю-сю, а на меня орешь!

Я пытался ее увести, но она как к земле приросла, не сдвинуть.

– Пошли домой, там поговорим, – сказал уже спокойнее.

– Домой? А, может, лучше сразу на кладбище родную бабку отправишь? Чтоб не мешала…

– Да что за бред ты несешь? Ба, ну серьезно, идем домой. Нахрена этот цирк на площади? Тебе сейчас плохо станет, вот и все.

– И пусть! – горестно воскликнула она. – И пусть будет плохо! Лучше умереть, чем видеть, как ты губишь себя с этой прошмандовкой…

– Перестань!

Я потянул ее силой в сторону дома, хотя она продолжала упираться и отбиваться.

– Не трогай меня… оставь тут бабушку… на улице… умереть спокойно… – рыдала она в голос. Схватила собственное пальто за лацкан и рванула на груди так, что оторвалась пуговица.

Кое-как мы добрались до дома. Но там тоже без концертов не обошлось. Ба то кричала на весь двор, то выла, то цеплялась за перила в подъезде и валилась на пол, отказываясь заходить в квартиру. Соседи повысыпали на площадку: «Че случилось, баб Маш?». А она сквозь рыдания стонала: «Ой беда! Беда!».

С горем пополам я все-таки затащил ее в квартиру. Усадил ее плачущую на диван, а сам пулей к холодильнику – за каплями. С боем заставил ее выпить. Потом все же вызвал скорую, хоть она и отказывалась, повторяя, что хочет умереть.

К их приезду она мало-мальски успокоилась. Нет, плакала, конечно, и причитала, но не так истерично и страшно. Сегодня приехал батя Стаса Дацко. Раньше он лечил всякие травмы в местной больнице, мне как-то вывих вправлял, но еще в прошлом году его выперли за пьянство. Теперь он на скорой и между дежурствами бухает по-черному. Даже сейчас от него разило перегаром.

– На что жалуемся, баб Маш?

– Помереть хочу, – снова стала подвывать она. И давай ему жаловаться: – Вот, Васенька, растила-растила внука, выхаживала, ночей не спала, всю себя ему отдала… здоровье сгубила… Мне ж самой ничего не надо, всё ему… А он орет на бабку… рот затыкает, чокнутой называет на людях… И всё из-за этой твари… По подъездам с ней трется. А мне сегодня на рынке Тонька Платонова сказала, что видела их. Целовались, говорит… Так я не поверила. Так и сказала ей, что быть такого не может. Мой Максимушка никогда не станет связываться с этой потаскушкой. А он… Господи, какой дурак! Из-за этой поганой семейки остался без отца, без матери, а ему, оказывается, все равно… Принес же черт сюда ее мамашу…

Отец Стаса слушал ее с сонным видом и безразлично кивал, измеряя давление.

– Двести десять на сто пять. В больницу поедем? – спросил он, сдерживая зевок.

– Никуда не поеду! Хочу помереть в родных стенах!

– Помирать еще рано, баб Маш. Может, все же поедем? У вас же сердце… Нет? Тогда пишите отказ.

Я пытался ее уговорить, но она ни в какую, только в штыки все воспринимала:

– Спровадить бабку хочешь? Чтобы сюда эту тварь таскать? Нет уж! Бесстыдник! Дождитесь хотя бы, пока я сдохну. А при мне не бывать этому! Только через мой труп!

Отец Дацко развел руками, мол, без ее согласия никак, но хотя бы остался, не уехал, пока давление не начало потихоньку ползти вниз. Резко снижать нельзя, говорил он, но пилюли, что ей дали, вообще не действовали. В конце концов он ей что-то вколол.

Весь этот час, что они у нас сидели, ба охала и причитала:

– За что мне, господи, такое наказание? Сына потеряла, теперь и внук спутался с этой швалью…

Честно говоря, когда они уехали, я сам чувствовал себя полностью выпотрошенным. Решил отложить разговор до утра, сейчас все равно бесполезно ей что-то втолковывать.

Уложил ее спать, приоткрыл форточку, выключил свет. Ушел в свою комнату, хотел Еве позвонить. Но только взялся за телефон, как ба меня позвала:

– Максимушка! Принеси попить. Во рту пересохло… душно мне и в груди что-то давит.

Я принес ей воды.

– Может, снова скорую?

– Нет, не надо, – затрясла она головой. – Только попить.

Стуча зубами о стекло, она выпила почти все и протянула мне пустой стакан. А затем жалобно простонала:

– Максимушка, умоляю, оставь эту порочную девку.

– Ба, ну хватит. Я очень тебя люблю, но ты сейчас не права. Ты ведь ее совсем не знаешь.

– Христом Богом прошу, держись от нее подальше! – не слушала она меня. – Я же не вынесу этого… Уж лучше возьми нож и зарежь меня. Прояви милосердие…





81


Максим



– Максимушка, ты чего такой сердитый? Злишься на бабушку? – жалобно спросила ба.

Я молча поставил перед ней тарелку с кашей, затем налил чай, как она любит. Сам есть не стал. После вчерашних концертов кусок в горло не лез. И смотреть на нее не мог. Хотя и жалко ее было, и опасался, как бы с ней чего не случилось – с утра у нее опять давление зашкаливало. И от этого противоречивого чувства хоть разорвись.

– Максимушка, а ты чего же не ешь?

Так ничего ей и не ответив, вышел из кухни. Закрылся у себя. Первый раз в жизни думал – скорее бы на работу.

А еще думал о Еве. О ней так вообще каждую секунду.

Мы до сих пор со вчерашнего дня даже не поговорили, и это меня здорово тревожило. Да вообще сводило с ума. Вечером я звонил ей, но она отключила телефон. И до сих абонент был недоступен.

Зато Варька названивала и написывала как подорванная. Я не отвечал, не хотел, не мог. А ее сообщения так и висели непрочитанными.

Сейчас я был не в состоянии с кем-то разговаривать. И думать ни о чем не мог. Боялся, что Ева после вчерашних воплей ба на всю улицу не захочет больше никаких отношений. Не захочет меня видеть, не захочет даже выслушать. И я мог ее понять. Ба ей такие гадости орала, а я это позволил…

Наверняка она обиделась. Может, потому и выключила телефон?

Хотел сам к ней пойти, но с утра пораньше как-то неудобно, наверное. Решил подождать хотя бы до обеда. Заодно будет время настроиться, придумать какие-то слова.

Вскоре ба ко мне постучала.

– Максимушка, такая кашка вкусная у тебя получилась. Спасибо…

Я, не поворачиваясь, промычал в ответ вместо «пожалуйста». Но она не уходила, продолжала топтаться в дверях, вздыхала.

– А давай я булочки твои любимые постряпаю? Сейчас на рынок схожу за деревенскими сливками

– Да не надо мне ничего. У тебя вон давление, лежи, лечись, – буркнул я раздраженно.

– Ой да что мне это давление, – отмахнулась она и присела на диван за моей спиной. – Успею еще належаться. А могу и тортик постряпать. Помнишь, ты очень любил мою «Снежинку»? Маленький был все время просил, чтобы испекла…

– Да не хочу я ничего! – вскипел я, подскочив со стула. – Какие к черту тортики? Какие булочки? Ба, как ты не понимаешь, что ты мне жизнь ломаешь?!

Она схватилась руками за сердце.

– Я ломаю тебе жизнь?! Я?! Да я для тебя всю себя…

– А мне не надо всю тебя!

– А что тебе надо? Ее? – поднялась она следом. – Девку эту поганую?

– Прекрати ее так называть! Но да, мне нужна Ева. Я хочу быть с ней. Очень хочу.

– Ой, дурак! Какой дурак… Да пойми ты своей дурной башкой, что эта прошмандовка тобой попользуется и бросит. И это в лучшем случае, – трясла она указательным пальцем. – А то и под монастырь тебя подведет.

– Ее зовут Ева. Слышишь? Ева! – сорвался я.

Ба оскорбилась, но меня уже понесло.

– Не поганая девка! Не прошмандовка! Не как-то еще, а Ева!

Она попятилась от меня к двери.

– На бабушку орешь? Ну давай, ударь еще меня, добей…

Ба со слезами убралась к себе. А я психу саданул кулаком в стену. Да как так-то?! Что за бред?



Перед работой я зашел к Еве – звонил-стучал, но никто не открыл. Так хотел с ней поговорить, а в итоге только укрепился в опасении, что она больше не хочет меня знать.

От отчаяния я был готов на стены лезть.

Хотя бы увидеть ее…

Около часа проторчал возле ее дома, но она так и не появилась. Я бы еще подождал, но пора было тащиться на работу. Может, оно и к лучшему – хоть будет чем отвлечься, а то точно умом так тронусь.

Хотя отвлечься не очень-то вышло. Все равно, что бы ни делал, в голове гонял одни и те же мысли. В итоге накрутил себя так, что хоть зверем вой. Может, если бы у нас с ней ничего не было, если бы она просто нравилась мне на расстоянии, я бы так не дергался и не терзался. Просто жил бы себе, да и всё. Но за эту неделю я успел узнать, какая она. Часть ее как будто накрепко засела в сердце. Ее глаза, улыбка, голос, поцелуи, оно уже жило во мне. И сейчас мои внутренности как будто в узел скручивало от одной лишь мысли, что мы с ней больше не вместе.



Ева появилась в сети около шести вечера. На телефон пришла смска, и я чуть ящик с банками не выронил. Потому что весь день этого ждал. Притулил чертов ящик на какую-то полку и скорее достал телефон из кармана. И сердце заколотилось – Абонент снова в сети.

Пока я собирался с мыслями, что ей сказать, Ева позвонила мне сама.

– Привет, Максим. Ты звонил?

Меня столько всяких эмоций переполняло, аж в груди было тесно, а смог выдохнуть только короткое:

– Да.

– Как ты?

– Ничего… Я приходил к тебе днем…

– Правда? – мне показалось, что в ее голосе прозвучала радость. – Наверное, как раз тогда, когда мы с тетей Ниной были в гостях… Как бабушка твоя?

Вот про ба я вообще не хотел говорить. Сразу накатывало глухое раздражение напополам с безысходностью.

– Я хочу тебя увидеть, – признался я.

– А ты сейчас где?

– На работе. В пиццерии.

– Хочешь подойду?

Она еще спрашивает! Да я на такое даже рассчитывать не смел.

– Хочу, – выдавил я.

– Тогда через час буду. До встречи.

И меня как подменили. Влет переделал всё, что менеджер просил успеть до конца дня. Быстро привел себя в порядок и вышел на дорогу – встречать Еву.

На работу я больше не вернулся.

Мы прошлись с Евой по округе, побродили по парку, замерзли. Зашли в чужой подъезд. Я грел ее ледяные пальчики губами, а она смотрела на меня так, словно мы одни в целом свете. Есть только я и она, и больше никто нам не нужен.

– Что делать будем, капитан? – спросила она потом с грустной усмешкой. – Встречаться тайком?

– Я поговорю с ней. Должна же она понять… – пробормотал я и крепко-крепко прижал Еву к груди.

А потом она позвала меня к себе.

– Тетя Нина осталась в гостях, а Ромка вообще сейчас в Перми у отца. Пойдем? Чаем тебя горячим напою, с кексами, а то ты весь посинел. А вообще шапку надо носить. И шарфик, – назидательно сказала она. – Не лето уже.

– Ну раз с кексами…

Конечно же, я пошел, хотя и разволновался. Мне до умопомрачения хотелось побыть с ней наедине. Ну и посмотреть, как она живет – тоже давно было интересно.

На самом деле ни до какого чая с кексами не дошло. Потому что едва мы переступили порог ее квартиры, и тут же стали целоваться. И я не мог от нее оторваться, как будто боялся, что это наш последний раз…



***

Вернулся домой уже поздно, ба спала или делала вид, что спит. А в квартире пахло ее каплями. Так что поговорить с ней удалось только утром. Да и то ничего из этого не вышло. Она опять твердила, что никогда не позволит мне встречаться с Евой.

– Ба, ну как ты мне можешь не позволить? Мне не пять лет. Я мог бы тебя вообще ни о чем не спрашивать, просто делать, как хочу, и всё.

– Ну что ж, делай, раз тебе плевать на бабушку, – всхлипывала она.

– Да не плевать! Я люблю тебя. Но и Еву тоже люблю.

– Ой нет, я это даже слушать не могу, – истерично замахала она руками.

– А ты все-таки послушай. Ты заставляешь меня разрываться… делать выбор, который невозможно сделать.

– Я тебе добра желаю! Я не хочу, чтобы с тобой случилось то же, что с Юркой! Он вот так же мне пел, как любит свою Анечку, будь она проклята.

– Ба, ну при чем тут ее мать. Ева совсем другая!

– Дурачок, какой же ты слепой дурачок! С чего ей быть другой? Да она копия своей матери в юности, просто одно лицо! И натура такая же гнилая.

– Да какая гнилая? Ты совсем ее не знаешь.

– И знать не хочу! – отрезала ба.

В общем, мы снова с ней поругались, вот и весь разговор. После обеда я пошел на работу, злой как черт, оттуда – сразу на тренировку. А с Евой только переписывался. И то урывками.

После секции аж домой идти не хотелось. Посидел с пацанами немного, потом побрел к себе, надеясь, что ба спит.

Но она не спала.

– Максимушка, ой что сегодня было! – всплеснула она руками.

Я не реагировал. Молча разулся, разделся. Не хочет меня услышать – не буду разговаривать. Зашел в ванную руки помыть, а там сыро и всё тряпками завешено.

– Запустила я сегодня стирку, а машинка проклятая сломалась, и все вытекло. Ты представляешь? Такой потоп был, ужас! Еле управилась… Хорошо, что у нас первый этаж. Но что делать-то теперь? Новую покупать? Кредит-то мне, наверное, не дадут уже? Или дадут?

– Я посмотрю, что там, – буркнул я.

– Да завтра уже. Поздно ведь. Ты устал. Иди лучше поужинай, я голубцов натушила со сметанкой.

– Не хочу.

Машинку я все же посмотрел. Оказалось, собачка от молнии оторвалась и застряла в сливном шланге, не давая вращаться крыльчатке. Я разобрал, почистил. Проверил – всё работает.

Ба давай ворковать:

– Какой ты у меня молодец! Руки золотые! Что бы я без тебя, Максимушка, делала? Может, все-таки покушаешь?

– Нет, я спать.

А через пару минут ба поскреблась ко мне.

– Максим, не спишь еще? Я вот что подумала… ладно, так и быть, приводи к нам свою Еву. Познакомимся. Может, не так она и плоха…





82


Ева

Сколько всего я передумала за эти два дня!

Первый порыв был послать к черту Морозова вместе с его бешеной бабкой. Ну это после того, как она орала мне в спину гадости на всю улицу, а я, как оплеванная, шла, ловила на себе любопытные взгляды прохожих и ничего сделать не могла – ни ответить, ни защититься.

Было ощущение, что я душу открыла, а по ней грязными сапогами потоптались.

Пришла домой и, наверное, целый час рыдала от обиды. Я так злилась на Макса, что даже разговаривать с ним в тот вечер не хотела и выключила телефон.

Тетя Нина меня всячески утешала.

– Да наплюй ты. Мало ли какую ересь несет эта безумная старуха. Я тоже от нее хлебнула в свое время, когда Анька сбежала. Орала тут на меня, беременную. Позорила на весь дом. И до сих пор со мной не здоровается, но хоть цепляться перестала…

Подобрав слезы рукавом, я кивнула, мол, помню.

– Не плачь, Ева. Подумаешь, люди слышали ее вопли, – обнимала она меня за плечи. – Все знают, что она с головой не дружит. И ты знаешь, что она неправа. Ты совсем не такая. Эта всё та старая история с Юркой. Она видит в тебе твою мать, вот и бесится. Ну а положа руку на сердце, зачем тебе ее Максим? Может, он и неплохой парень. Но слишком прост для тебя. Как говорится, не твоего полета. Да и баба Маша эта ненормальная никуда не денется. Он ее не бросит. И она с тобой никогда не примирится. Будет вам нервы трепать.

И я понимала, что она права – Макс ведь и правда никогда свою бабку не оставит. Он любит ее, заботится о ней. Она – его единственная родная душа. И в том, что эта душа никогда меня не примет, тоже верно. И за это я злилась на Макса еще больше, как будто он уже от меня отказался. И так обидно было, что терпеть невозможно. Казалось, что сердце по-настоящему кровоточило.

Но потом, когда первая злость улеглась, пришло понимание – он не виноват. Точно так же, как я не виновата в том, что творит мать. И чем тогда я лучше его ненормальной бабки, когда перекладываю ответственность за ее слова на него? Он сам, наверное, там мучается. Только выхода у нас все равно нет…



На следующий день тетя Нина собралась в гости в соседний поселок к какой-то своей давней подруге на юбилей. И меня уговорила поехать с ней. Впрочем, я не особо и упиралась. Не люблю, конечно, такие посиделки с кучей незнакомых людей, но я была в таком раздрае, что не хотела оставаться дома в одиночестве. Хоть переключусь, решила я. И все эти терзания поставлю пока на паузу. Но я себя переоценила.

Я откровенно скучала за столом, пока все ели, пили самогон и обсуждали что-то максимально неинтересное. Какие-то деревенские сплетни, соленья-варенья и, конечно, политику. Хватило меня всего на пару часов. Когда подвыпившие гости затянули какую-то старую заунывную песню, я засобиралась домой, благо до Верхнеюгорска до вечера курсировал рейсовый автобус.

Тетя Нина попросила сына именинницы проводить меня до автобусной остановки. А он решил, что нас чуть ли не сосватали.

От его подкатов мне стало совсем невмоготу, и я отчаянно затосковала по Морозову, аж сердце до боли сжалось. Ехала обратно и всю дорогу думала о нем. Что он сейчас делает? Звонил ли мне, писал? Скучал ли? А вдруг нет? Вдруг бабка взяла с него слово, что он меня оставит, и Макс подчинился из страха, что она сляжет?

Приехала домой, включила телефон и посыпались сообщения – этот абонент вам звонил сто тысяч раз. И сразу от сердца отлегло. Позвонила сама и услышала главное:

– Я хочу тебя увидеть.



Макс поджидал меня на дороге. Как завидел издали, устремился ко мне так, словно мы давно не виделись. Хотя что уж, у меня и самой сердце из груди выпрыгивало. И почему-то опять захотелось плакать. Я, конечно, распускаться не стала. Держала лицо, болтала с ним спокойно – никто бы не догадался, что внутри я вся истерзана.

Уже потом, когда мы зашли в какой-то подъезд, я все-таки попробовала завести разговор. Хотя с трудом представляла себе, как касаться больной темы. Но и это подвешенное состояние отравляло каждую минуту нашей встречи.

– Что делать будем, капитан?

Я не стала уточнять, Макс и так понял.

– Я поговорю с ней.

Но по его голосу, по безысходности во взгляде я поняла, что он сам не верит в то, что до нее реально достучаться.



***

Ночью меня разбудил короткий гудок – звук входящего сообщения. Я нащупала телефон. Одним глазом взглянула на экран и… сна как не бывало.

«Я тебя люблю»

Я смотрела на экран и улыбалась, как дурочка. Потом ответила:

«И я тебя».

И это был не просто ответ, а откровение. Хотя поняла я это только сейчас. Может, если бы все было гладко, я бы даже не задумывалась ни о чем подобном, хорошо – и ладно. А страх перед разрывом как будто обострил и оголил все чувства.

На следующий день я встала свеженькая как огурчик, хотя не спала почти всю ночь – спасибо Максу и его признанию. Но я не в обиде. Из всех возможных причин бессонной ночи – это лучшая. Я и встала наконец с хорошим настроением. Даже изумительным.

Тетя Нина отзвонилась, что будет только вечером. Макс написал, что у него тоже допоздна тренировка. Он там готовится к соревнованиям каким-то очень важным. Если победит, то есть шанс получить аж десять дополнительных баллов, а с его статусом сироты, о чем он правда не любит говорить, вуз ему будет гарантирован. Так что я ему пожелала хорошенько потренироваться, думать о победе и ни о чем больше.

А вот сама я только и думала, что о нас. Ну вот как нам быть?

А потом собралась и пошла к нему домой с таким чувством – пан или пропал. Волновалась, конечно, дико. Вдруг его бабка на меня накинется? Ну это еще полбеды. Переживу уж. А вот если ей на нервах станет плохо? Еще и Макса дома нет. Хотя я специально так и подгадала, чтобы поговорить с его бабушкой наедине.

Пять раз по пути чуть не развернулась обратно, но все-таки дошла и позвонила.

Она открыла дверь и в первый миг остолбенела. Явно не ожидала меня увидеть.

– Здравствуйте, – я протиснулась в прихожую, пока она была в ступоре, и затворила за собой дверь.

– Ты?! Да как ты посмела? – наконец прорезался у нее голос.

– Я поговорить с вами хочу.

– О чем мне с тобой разговаривать! – рычала она. – Ты, да ты…

– Прежде всего, я хочу перед вами извиниться, – не обращая внимания на ее клёкот, сказала я миролюбиво. – За тот случай в магазине. Я не должна была вам грубить. Обычно я так не делаю. И мне правда очень стыдно. Простите, пожалуйста.

Этого она тем более не ожидала. И теперь молча таращилась на меня.

– И еще хотела сказать про Максима.

Она тотчас нахохлилась, уже готовая снова разразиться руганью. Поэтому я поскорее выпалила:

– Я прекрасно вас понимаю. Я бы на вашем месте чувствовала то же самое. Но я не моя мать. Мы с ней совершенно разные. Я знаю, как она ужасно поступила. Знаю, что предала вашего сына, что оговорила другого парня, что сбежала… Я не знала об этом раньше, мне тетя рассказала. И я сама в ужасе. Мне очень стыдно за нее. Но я не виновата в ее поступках. Я же ничего такого не делала. И никогда бы так не поступила.

Бабушка Макса растерялась от моей пламенной речи, хлопала глазами и не находила, что ответить.

Переведя дух, я продолжила:

– Поверьте, я очень люблю Максима. А он меня. А еще Максим любит вас. Поэтому я никогда не стану просить его делать между нами выбор. Потому что это нечестно и жестоко. Только вот, если мы расстанемся, ему будет плохо. Очень плохо. И мне тоже…

Я вдруг и сама расчувствовалась и чуть не заплакала.

– Пожалуйста, дайте мне шанс, – смахнув слезинку, попросила я.

Она стояла передо мной, мяла в руках передник, вся какая-то нелепая и потерянная, что мне даже жалко ее стало.

– Максимушка, он же…

И тут за ее спиной, из-под двери ванной, поползла лужа.

– У вас там что-то течет.

Она оглянулась и всплеснула руками.

– Господи!

Поспешила в ванную, а там – настоящий потом. Она схватила тряпку. Кряхтя и причитая, стала ползать по полу. Я скинула кроссовки, сунула ноги в большие резиновые шлепанцы, наверное, Макса, и присоединилась к ней.

– Давайте лучше я, – предложила ей, глядя, как она неуклюже ползает на корточках. Под ванной тоже все плавало, а она бы туда и дотянуться не смогла.

Минут за пятнадцать я собрала всю воду. Потом вышла в коридор.

Она тоже встала у двери, глядя, как обуваюсь.

– А, может, и правда… – она запнулась, не зная, как выразить свои мысли. – Для меня же главное, чтобы Максим был счастлив.

– И для меня.

Впрямилась я и посмотрела ей в глаза.

– А ты приходи к нам завтра на чай. Я торт испеку. Поговорим, познакомимся… Максимушка будет рад…

_______

Дорогие читатели, сегодня скидки на многие мои книги. В том числе на подписку ЕГО БЕЗУМИЕ:





83


Максим



– Я вот что подумала… ладно, так и быть, приводи к нам свою Еву. Познакомимся. Может, не так она и плоха… – сказала ба.

А у меня сразу весь сон как ветром сдуло. Она сейчас предложила позвать в гости Еву?! Или у меня уже глюки полным ходом?

– Ты что сейчас сказала? – уставился я на нее. – Ты хочешь познакомиться с Евой?

– Ну… – вздохнула она. – Не то чтобы хочу. Но раз уж ты так… Ты приводи ее, а там посмотрим. Может, она и не такая совсем, как ее беспутная мамаша.

Да ну не может такого быть! Еще утром ба Еву как только ни называла. И заявила жестко, что костьми ляжет, но ее ко мне не подпустит. А тут – приводи. Это какой-то сюр. Не бывает такого резкого разворота на сто восемьдесят градусов.

Внутри закопошились подозрения.

– Ба, что ты задумала?

– Отравить ее, – хмыкнула она. – Что ж еще!

– Я серьезно. Утром ты четко дала понять, что Еву знать не желаешь. С чего вдруг такие перемены?

– Ну не хочешь – не надо.

– Хочу! Но я не понимаю…

– И сразу подозреваешь бабушку во всяких гадостях! – укоризненно произнесла ба. А потом меня и вовсе огорошила: – Приходила она сегодня, когда тебя не было.

– Кто? – не понял я.

– Кто-кто, Ева твоя.

Теперь я вообще впал в ступор и еще больше запутался. Ева приходила к нам?!

– Она… что…? – от шока я даже не смог нормально сформулировать вопрос.

– Приходила поговорить. Я, конечно, сначала ее чуть не вытолкала, но… – ба вдруг улыбнулась, будто вспомнила приятное. – Она извинилась передо мной. Хорошо так извинилась, с душой. За то, что обхамила меня еще тогда… в начале осени. Сказала, что любит тебя очень… дурака такого…

Ба снова улыбнулась.

– Ну это я тебя дураком называю, а она-то – Максим такой-растакой, люблю, говорит, очень, не могу без него.

Я слушал ба и не мог вымолвить ни слова. Вот уж действительно – от счастья в зобу дыханье сперло. И видок у меня в этот момент был точно, как у дурака.

– Так и сказала, что любит и без меня не может? – переспросил я, когда мало-мальски пришел в себя.

– Так и сказала. Ой, расцвел-то как сразу! – засмеялась ба.

– Офигеть… – выдохнул я.

– А потом эта машинка проклятая потекла. И твоя Ева помогла мне подтереть тут всё.

– Ева? – не поверил я. Это звучало настолько невероятно, что я даже представить себе такого не мог.

– Ну да. Быстренько схватила тряпку и давай шуровать. Я и сама не ожидала от нее. Такая фифа, а поди ж ты! В общем, приводи ее завтра к нам. Может, она и правда ничего девчонка.

Я подскочил к ней, стиснул в объятьях и поцеловал.

– Ба, я тебя обожаю!

Она ушла, а я всё не мог переварить услышанное. Вытянулся на диване, заложив руки за голову, улыбался как блаженный. Меня просто распирало от счастья. Ева меня любит…

Она, конечно, и сама написала вчера в ответ, но это совсем другое. И то, что пришла к ба – это вообще немыслимо. Какая же она все-таки необыкновенная! Единственная, самая лучшая…

Было поздно, но я все равно не удержался и написал ей. Но Ева уже, наверное, спала, потому что сообщения так и остались непрочитанными.



***

Утром, едва продрав глаза, сразу схватился за телефон. Она ответила! Еще час назад. Написала, что и правда к тому времени уже уснула, но в гости придет. С удовольствием.

Я с минуту покайфовал, потом вскочил с постели. В темпе умылся и сразу подорвался убирать свою комнату. Не то чтобы у меня был бардак, но пол я не мыл уже неделю. На пыль вообще забил. Так что всё утро у меня прошло с тряпкой и щеткой. Затем привел в божеский вид прихожую и погнал в магазин за продуктами из списка ба.

И вроде мы всё успели – и порядок навести, и стол накрыть, но я разволновался. Да так сильно, как даже перед экзаменами никогда не нервничал.

– Поглядите-ка на него – прямо жених, – смеялась надо мной ба.

– Да чего ты? Просто в душ сходил и побрился, – буркнул я. – Ничего такого.

– Ага, а еще благоухаешь весь. Небось, полфлакона на себя спшикал. И рубашечку вон как отгладил.

– Ну а что – в мятой, что ли, сидеть?

Ба меня дразнила, но сама тоже переживала – я видел.

– Ты только при Еве ничего такого не говори, – предупредил я.

– Какого такого?

– Ой, да не бойся ты, не покусаю я твою Еву.

Ба запекла курицу в духовке и постряпала ту самую «Снежинку».



Ровно в четыре, как и договаривались, пришла Ева. Красивая до невозможности!

Вручила ба коробку конфет. Я подал ей тапочки и, найдя ее пальцы, повел в комнату.

– Вот, значит, где ты живешь, – произнесла она, озираясь по сторонам с улыбкой.

Оглядела мой стол; перебрала медали, висевшие на двери; рассмотрела модели танков на подоконнике – я их собирал, когда был помладше.

– Ух ты! – комментировала она, а я молча топтался рядом, еле дыша, и глаз с нее не сводил. По-моему, я до сих пор не мог до конца поверить, что всё это правда. Это же с ума сойти! Ева Габер у меня дома. Она – моя девушка. Любит меня.

Потом Ева заинтересовалась полкой с книгами, и я подумал: как хорошо, что вытер там пыль.

А затем ба позвала нас за стол.

Я, конечно, здорово нервничал по поводу ба. Но она держалась нормально. Радушие изображать не стала, но и не ляпнула ничего такого. Только вот про мать Евы все-таки спросила под конец. Мол, нафига она сюда притащилась. Я сразу цыкнул на ба, типа, что за вопросы. Но Ева сказала мне с грустной улыбкой:

– Ничего страшного.

Затем посмотрела на ба и ответила:

– Отец выгнал ее из дома без денег. Податься ей было некуда, кроме как к родной сестре, о которой я даже не знала… Мама никогда не рассказывала о своем прошлом.

– Еще бы, – хмыкнула ба. – А сейчас-то она чем занимается?

– Я не знаю. Мы редко видимся. Она устроилась куда-то в мэрию, съехала от тети Нины, так что… – Ева пожала плечами.

– То есть ты осталась с теткой, а эта…

– Ба, хватит уже! – пресек я ее. А то ей только дай волю.

Тогда она переключилась на мою персону и давай рассказывать какие-то дурацкие случаи из детства, вгоняя меня в краску.

– Такой хитрюга в детстве был! Расколотит чашку, его спрашиваешь строго: «Кто это сделал?». А он свои черные круглые глазенки на меня вытаращит и с таким честным видом отвечает: «Это Максимка сделал. Он плохой, я уже его побил и выгнал». И кулачком трясет. Три годика ему было. А вот еще…

– Ба, ну заканчивай, – взмолился я.

– Ну почему же, – засмеялась Ева. – Мне, наоборот, очень интересно послушать.

– Видишь, – сказала ба. – Так что не затыкай мне рот. Конфеты страсть как любил. А я ему долго не давала. Но кто-то из соседей подсунул, и он распробовал. Давай их выпрашивать у меня. А я ему: «Максимушка, это гадость!». Пришли с ним в магазин, а он возле прилавка с конфетами встал и давай кричать: «Хочу гадость! Купи мне гадость!».

Ева снова засмеялась, а ба рада стараться. Еще потом альбом приволокла со старыми фотками. Ужас просто.

– Вот тут ему несколько дней всего. Видишь, какой крошечный, как птенчик. Фото мутное, потому что через стекло. Катюша на телефон сняла, потом распечатала. Максим тут в кувезе лежит. Он же сильно недоношенный у нас.

– Ба, ну прекрати уже!

– А что такого? Наоборот, есть чем гордиться. Килограмм всего весил, когда родился. А вон какой богатырь вырос.



После обеда я мыл тарелки, а Ева вытирала их полотенцем – сама вызвалась. И все время на меня поглядывала с улыбкой.

Мы еще немного посидели в моей комнате. Очень хотелось поцеловать ее, но она опасалась, что ба в любой момент зайдет.

Затем я проводил ее домой.

– Завтра в школу, – вздохнула Ева. – А там твоя Варя, Боря, Мутный, Головин…

– Переживаешь?

– Да нет. После твоей бабушки меня будет трудно напугать. Ой, видел бы ты лицо тети Нины, когда я ей сказала, что она пригласила меня в гости.

– Видела бы ты мое лицо, – хмыкнул я, – когда она сказала, что пригласила тебя в гости.

Мы рассмеялись.

– Давай завтра в школу вместе пойдем? – предложил я. – Я тебя встречу на перекрестке, а лучше вообще за тобой зайду?

– А давай, – улыбнулась Ева и наставила мне в грудь свой пальчик. – Только не опаздывай.

– Не опоздаю, – заверил я и наконец добрался до ее губ…





84


Ева



Ровно в семь сорок нас с Ромкой буквально вытолкала из квартиры тетя Нина. И то я тянула до последнего – Морозов отписался, что задерживается, но вот-вот будет.

– Марш в школу! А то опоздаете, – сердилась тетя Нина.

По утрам теперь было темно, но я сразу узнала Морозова, увидев его силуэт в паре десятков шагов от подъезда.

– Фух, успел… – выдохнул он, подбегая. – Привет.

Замявшись на секунду, все-таки порывисто чмокнул меня в щеку.

– Проспал? – с шутливой укоризной спросила я.

– Если бы! Да там ба опять сплохело. Скорую вызывал.

– Что-то серьезное?

– Не знаю. Вкололи что-то, вроде полегчало. В больницу ложится ни в какую не хочет. Упрямая.

– Сочувствую.

Мы втроем вышли со двора на дорогу. Ромка проявил такт и сразу отстал от нас. И Макс тут же взял меня за руку. Видимо, решил, дать всем понять еще на подходе к школе, что мы вместе. Ну а я не против.

На крыльце школы, как обычно, толклись парни из нашего класса и из параллельного. У них это вроде утреннего ритуала. Они громко что-то обсуждали, с матами и хохотом. Но увидев нас, тотчас смолкли. Развернулись и уставились так, словно все разом впали в глубокий шок. Мутный так вообще застыл с открытым ртом.

Слегка ожили, только когда мы поднялись по ступеням. По очереди подали Максу руку, поглядывая на меня с настороженным удивлением. Я тоже остановилась на крыльце и ждала, пока Морозов со всеми поздоровается. И тоже всех поприветствовала с деланной улыбкой:

– Доброе утро.

Они вразнобой буркнули: привет.

В гардеробной сцена почти в точности повторилась, только там у большого зеркала крутились и галдели девчонки. И тоже затихли, когда мы появились. И пока мы с Максом раздевались и сдавали в гардероб куртки, перебрасываясь между собой шутками, они стояли за нашими спинами в немом потрясении.

Правда, Сороки среди них не было. Но, уверена, ей тут же донесли подруги. Потому что чуть позже она влетела в класс уже взвинченная до нельзя. А там для нее еще один сюрприз – Морозов пересел ко мне, за одну парту.

Увидев нас вместе, Сорока, как всегда, ярко накрашенная и в новой блестящей кофточке, остановилась у доски, как вкопанная. С минуту она пялилась на нас с таким лицом, будто застукала неверного мужа с любовницей. Затем пулей выскочила из кабинета, едва не сбив с ног физичку.

– Рукавишникова! – строго окликнула ее физичка. – Ты куда понеслась, сломя голову? Сейчас уже звонок…

Но на урок Сорока так и не пришла.

Не знаю, как Макс, а я была довольна тем, какой фурор мы произвели в классе. Единственное – перед Борей Томашевским стало неловко.

Они с Русланом и Никитой Головиным зашли в класс перед самым звонком.

Головин полоснул меня острым как бритва взглядом и демонстративно потерял интерес. Видимо, оскорбился, что я променяла их расчудесную компанию на Морозова, который ему как кость в горле. Особенно после того, как Макс потрепал Никиту.

Руслан Булатов, увидев нас, не то хмыкнул громко, не то хохотнул и стал нашептывать что-то на ушко Веронике, которая поджала губы с брезгливым выражением.

А вот Боря, хоть и знал уже, что мы теперь с Максимом, сразу как-то сник. Поздоровался со мной кивком и опустил голову. И весь урок сидел как будто его тяжелым грузом придавило.



Сорока объявилась на последнем уроке. Уже без грамма косметики – видимо, где-то проревелась. Был английский, но сколько раз англичанка к ней ни обращалась, она ни разу не ответила ни на один вопрос. В итоге заработала двойку, упала на парту и расплакалась.

Англичанка ее пожалела. Видать, решила, что Сорока из-за двойки так убивается, и сказала, что даст шанс исправить.

После уроков она подкараулила Морозова у гардеробной.

– Макс, можно тебя на пару слов?

Макс тут же скис.

– Варь, а это не подождет? Мне Еву надо проводить и на работу мчаться…

Она снова приготовилась плакать. На глаза навернулись слезы, уголки губ поползли вниз.

Морозов обернулся ко мне с виноватым видом:

– Подождешь минуту? Я быстро.

Они отошли недалеко от гардеробной, а я, встав у самой двери, напрягла слух. Благо больше никого здесь не было, не считая старушки-гардеробщицы.

Да, подслушивать нехорошо, но мне надо было знать, что там еще придумала Сорока.

– Так, значит, это все правда? Ты теперь с ней? – с первых же нот начала она истерить, как будто и впрямь его жена.

– Ну да, мы с Евой вместе. Что ты хотела?

­– Ты же говорил, что терпеть ее не можешь. Что она сука…

– Чего гонишь? – прикрикнул Морозов. – Когда это я такое говорил?

– Говорил! И она тоже про тебя всякие гадости собрала. Забыл уже нищеброда? Попрошайку? Пса? Забыл, как она радовалась и глумилась, когда тебя избили?

– Короче, Варька, тебя чего от меня надо?

– За что ты так со мной?! – воскликнула она горестно.

– В смысле – так? О чем ты вообще?

– А ты не понимаешь? Ты же говорил, что любого за меня порвешь, что всегда будешь рядом, а эта Габер тебе, говорил, не нравится…

Сорока, уже не сдерживаясь, всхлипывала. А Морозов, мастер деликатности, грубо ее оборвал:

– Э! Притормози-ка. Значит так, я не знаю, что ты там себе нафантазировала. И даже вникать в это не хочу. Ты для меня всегда была просто как подруга, соседка, не знаю… младшая сестра. А не вот эта ересь, которую ты сейчас гонишь. С чего вообще ты это взяла? Что у тебя за каша в голове? Помочь – помогу, если надо. Но на этом всё. И вот что – давай впредь без выпадов в сторону Евы. Поняла?

Судя по звукам, он направился обратно в гардеробную, за мной. Я быстро отошла к зеркалу и с непринужденным видом принялась наматывать шарф, будто тут и стояла.

Из коридора донесся плаксивый голос Сороки.

– Максим! Постой! Максим!

– Иди домой уже, – раздраженно бросил Морозов и вернулся в гардеробную.

Мы вышли с ним под руку. Сорока все еще стояла в коридоре, вся в слезах. И вроде бы мне радоваться надо, а на душе неприятно скреблось. Наверное, жалость к этой дуре, но и что-то еще. Может, неясная тревога?





85


Ева

– Итак, еще раз. Present Perfect, – повторила я, – это действие, которое уже сделано и имеет результат в настоящем, буквально – сейчас. Например, I have done my homework. Я сделала домашку, вот она. Или…

Я взяла со стола исписанный лист бумаги, смяла его в комок и бросила в Морозова. Он рефлекторно его поймал. С реакциями у него дела обстоят гораздо лучше, чем с английским.

– I've just crumpled a sheet of paper and thrown it at you.

– Чего?

– Я только что скомкала бумагу и кинула ее в тебя. Это всё Present Perfect. Понял?

– Мм, – промычал Макс с лицом великомученика. Хотя мучилась вообще-то я, битый час разъясняя ему разницу английских времен.

Англичанка в начале недели влупила ему двойку за тест по грамматике, и я решила немного подтянуть его по языку.

Сначала он воспринял мое предложение с энтузиазмом, но быстро выдохся. Да и училкой я оказалась слишком строгой, по его словам. Ну а я так разошлась, что взяла и русский в довесок. Там не так печально и запущено, как с английским, но тоже есть, над чем работать.

У Макса с физматом вообще все прекрасно, а вот гуманитарные предметы он еле тянет.

– Придумай теперь сам пример с Present Perfect.

И он завис. С воображением у моего любимого дровосека тоже беда.

Пару минут Макс напряженно думал, хмурился, тер лоб, но так ничего и не надумал.

– Ладно, – сказала я. – Подскажу еще.

Затем наклонилась к нему и поцеловала в губы. Нежно, но быстро – я всегда в такие моменты боюсь, что его бабушка внезапно нагрянет. Хоть она и стучит перед тем, как войти.

Потом, глядя, как тут же Макс поплыл, прокомментировала:

– I've just kissed you. Я только что тебя поцеловала. Понял? Ну вот, теперь сам придумай пример. Ну хотя бы один.

Морозов тут же подался ко мне и накрыл мои губы своими. И еще ладонь положил мне на затылок, чтобы не отклонилась. За минувшие две недели, что мы с ним встречаемся, он хорошо натренировался в этом деле. И теперь целовал не только горячо и жадно, но и уверенно.

За дверью скрипнули половицы, и мы синхронно друг от друга отодвинулись, прервав поцелуй.

– I've just kissed you toо (Я только что тоже тебя поцеловал), – шумно дыша, произнес он хриплым полушепотом. – Подходит пример?

В дверь постучали, и затем к нам заглянула его бабушка. Позвала обедать.

Со мной она, похоже, смирилась. А когда увидела, что я с ним делаю уроки, то вообще прониклась.

– Я котлеток нажарила, идите кушать.

Отказаться от ее котлеток было равносильно личному оскорблению. Так что я проглотила одну и засыпала ее комплиментами.

После обеда Макс скрылся в ванной, а мы с ней остались на кухне вдвоем.

– Вы очень вкусно готовите, – сказала я первое, что пришло на ум.

– Так столько лет живу.

– Я бы тоже хотела уметь вкусно готовить.

– Ну на это много ума не надо, главное, чтобы руки росли, откуда надо. Мать-то что, не учила тебя?

– Она не готовит сама.

Бабушка Макса фыркнула, типа, ничего удивительного.

– А хочешь – научу? Борщ варить, котлеты делать, тесто на пирожки замешивать.

– Буду рада.

Не то чтобы я всей душой рвалась стать поваром, но считаю – всё в жизни пригодится.

– Ну вот завтра придешь с Максимом заниматься, а после можем вместе что-нибудь состряпать.

– Отлично, – улыбнулась я.

А потом в дверь позвонили. Она тяжело поднялась с табурета и, кряхтя, пошла в прихожую. Щелкнул замок, звякнула цепочка, а затем я услышала голос Сороки:

– Здрасьте, баб Маш.

– Варюша? Ну здравствуй. Ты что-то хотела?

– Ну я… да… к Максиму.

– А его дома нет, – соврала бабушка Макса. Я аж изумилась.

– А можно я у вас подожду?

– Да он на тренировку ушел, не скоро еще будет, а я хочу прилечь. Что-то нездоровится мне. Ты иди-иди. Потом как-нибудь…

Она захлопнула дверь и вернулась на кухню, и почти сразу из ванной вышел Макс.

– Кто приходил?

– Да никто, – махнула она рукой.

Мы еще немного позанимались русским, а затем Макс отправился провожать меня домой. Мы вышли на улицу, и чуть поодаль я увидела Сороку. Она сидела на качелях на детской площадке и караулила его подъезд. А затем увязалась за нами. Плелась на некотором расстоянии, но явно не просто так. Мне даже как-то не по себе стало. Вот же одержимая!

– Я с ней потом поговорю, – пообещал Макс, заметив мое беспокойство.

Мы распрощались у дома тети Нины, и побежал на тренировку. Уже на следующей неделе они уезжали на соревнования. На целых восемь дней!

Сначала автобусом до областного центра – это шесть часов пути, а оттуда – на самолете в Москву. Как было бы здорово, полететь с ним…



***

Спустя неделю



– Я уже по тебе безумно скучаю, – шептал Макс, целуя меня в губы, прижимая к себе и не стесняясь никого. А в этот час – около четырех – на автовокзале было довольно людно. Хотя мы стояли в сторонке. Подальше от любопытных глаз.

Через полчаса их автобус уже отправлялся, и я пришла его проводить.

– Я тоже. Но это время пролетит очень быстро. Ты только обязательно мне позвони или напиши, как будешь в Москве. И вообще держи в курсе, ладно?

– Конечно! – заверил Морозов и снова впился в губы, будто никак не мог насытиться.

У его ног прямо на асфальте, подернутом инеем, стояла большая спортивная сумка с логотипом Найк. Я первый раз кого-то провожала, и хотя говорила ему, что восемь дней – это ерунда, сама же не представляла, как смогу так долго его не видеть. Сердце в груди рвалось, но вида я, конечно, не показывала. Морозов и без моих страданий весь в растрепанных чувствах, а ему надо быть собранным, чтобы победить.

Я нащупала в кармане куртки брелок с фигуркой кота – купила его в прошлом году в Питере. Носила на ключах, но у него отломилось колечко, а выбрасывать было жалко. Кот был прелестный.

– Это тебе от меня. На удачу, – сочинила я на ходу. – Мой счастливый кот. Держи его при себе, и обязательно повезет.

– Спасибо. Классный… – Макс осмотрел его с улыбкой и убрал в карман. – А у меня ничего для тебя нет. Хотя погоди!

Он достал ключи и отцепил с колечка свой брелок – красно-белый кроссовок.

– Не очень, конечно, романтично, но…

– Спасибо, мне нравится, – засмеялась я.

Вскоре из динамиков прозвучал монотонный голос диспетчера: «Уважаемые пассажиры! Рейс № 187 до Екатеринбурга отправляется через пять минут. Просьба занять свои места».

Макс еще крепче прижал меня к себе, зашептал горячо и сумбурно: «Я тебя очень люблю… сильнее всех на свете…».

– Морозов! Заканчивай уже обжиматься! Марш в автобус! – рявкнул тренер.

Я ехала домой в маршрутке с тягостным чувством. Казалось, в душе зияла пустота. И тут мне позвонил Боря Томашевский.

– Ева, привет. Мы можем с тобой встретиться?

– Зачем?

Он замялся и ответил не сразу:

– Разговор есть… важный…





