После ранения Исаев молчал три дня. За это время нам поставили новую дверь, привезли продукты и сообщили, что переезд состоится, как договаривались. Пётр Семёнович не притронулся к пакетам. Я втайне проверяла телефон, ругаясь на себя за каждое движение руки. Боялась его звонка и ждала. Ночью опять приснился детдом. Я проснулась от собственного крика, сбросила одеяло и долго искала выключатель, хотя он находился рядом. Дед сел рядом, принёс воды. Мы не говорили о том, что мне снилось. Он знал. Этого оказалось достаточно, чтобы я смогла уснуть ещё на час.
На четвёртый день приехал Аслан. Бледный, злой, с непривычно осторожными движениями. Пётр Семёнович встал у двери и потребовал, чтобы разговор происходил при нём. Исаев согласился. Это удивило нас обоих. Сел на кухне боком к спинке стула, посмотрел на меня и спросил, кто такой Слава. Дед велел ему уйти. Аслан не пошевелился. От его неподвижности стало хуже, чем от прежних приказов. Он уже знал, что случилось плохое, и собирался вытянуть остальное, независимо от моего желания.
— Тебе зачем? — спросила я. Чашка дрожала, пришлось поставить её на стол. Аслан заметил, но руку не протянул. — Чтобы ещё раз объяснить, какая я тебе досталась? Мне первого раза хватило. Да, я испорченная! Можешь считать меня грязной!
— Нет, — ответил он. Скулы его заострились, взгляд посуровел, — Я был неправ. В том, что сделал, и в том, что наговорил. Хочу знать, кого ты боишься. Но если не скажешь сейчас, я уйду и узнаю сам. Лучше ты расскажи. Я могу расстроиться и кому-нибудь навредить, если услышу не от тебя.
Я поверила обещанию и заговорила. Не ради него. Мне надоело носить внутри чужой стыд. Слава был старше, уверенный, любимец девчонок. Когда он выбрал меня, я решила, что наконец стала заметной. В тот день мне исполнилось восемнадцать, но произошла какая-то путаница с документами и я продолжала жить в детдоме.
Он дарил мелочи, защищал от чужих насмешек и требовал благодарности. В восемнадцать лет я узнала, чем для него заканчивалось слово «моя». После насилия воспитатели велели молчать, директор назвал случившееся неприятностью. Пётр Семёнович добивался расследования, ездил, писал заявления, но меня заставляли менять показания, пугали и оставляли жить в тех же стенах. Я рассказала без подробностей. На некоторые воспоминания до сих пор не хватало голоса. Аслан слушал, глядя на мои руки, и за всё время ни разу не перебил.
— Теперь понимаешь, почему я хочу учиться? — спросила я под конец. Слёзы высохли на щеках и стягивали кожу. — Чтобы хоть когда-нибудь знать, что делать. Куда идти, когда тебе говорят, что ничего не было. Я не хочу, чтобы ты за меня решал, Аслан. Даже если решишь что-нибудь хорошее.
Он поднялся с таким усилием, что пришлось опереться о стол. Обещал, что Слава ко мне не приблизится, и ушёл. Как я узнала позднее, в тот же день Рогов вывез директора детдома на разговор. Исаев добился имён, адресов и признания, что жалобы действительно прятали. Добивался так, как умел. Мне об этом тогда никто не рассказал. Вечером дед положил передо мной ключ от дома своего знакомого. Тот уехал к сыну и искал, кому доверить жильё. Дед подготовил всё заранее, но боялся, что я сочту это изгнанием. Я обняла его и держалась, пока он гладил меня по спине. Старый телефон оставила дома. На записке вывела новый номер, дед выучил его и сжёг листок над конфоркой. Я смотрела на пепел и впервые понимала, насколько он напуган.
Три недели я прожила почти спокойно. Ходила в ближайшую булочную, занималась по учебникам, вздрагивала от каждого большого автомобиля и всё реже просыпалась ночью. Хозяйский сын Антон заглянул за оставленными вещами в первый же вечер. Мы поговорили через запертую дверь, пока соседка не подтвердила, что это действительно он. Он смеялся над моей осторожностью без обиды, принёс на следующий день лампу для стола и больше не пытался входить без приглашения. Это подкупало сильнее цветов. Антон знал, что я собираюсь поступать, помог найти подработку и иногда оставался на чай. О Аслане я ему почти не рассказывала. Стыдилась признаться, что даже здесь скучаю по голосу человека, от которого прячусь.
В тот вечер мы отмечали мою первую зарплату. На столе стояли торт и два бокала, Антон сушил в ванной футболку, на которую я опрокинула шампанское. Я собиралась позвонить деду, рассказать о работе и первой самостоятельной покупке. В дверь ударили, Антон вышел в коридор. Исаев нашёл меня через знакомого Петра Семёновича, но об этом я узнала позднее. Старик не выдал ни адреса, ни нового номера, зато Рогов всех проверил. Увидев полураздетого Антона, Аслан не стал слушать. Ударил прежде, чем Антон успел спросить, кто он. Я бросилась между ними, но Рогов отвёл меня к стене. От ударов дрожал старый шкаф. Я кричала, пока голос не сорвался, и всё равно казалось, что никто меня не слышит.
— Останови его! — закричала я Рогову, вцепившись в рукав. Он стряхнул мою руку и отвернулся. Тогда я рванулась к Аслану, обхватила его со спины и повисла, изо всех сил мешая двигаться. — Хватит! Ты убьёшь его! Смотри на меня, Аслан! На меня смотри!
Он замер. Я обежала его, схватила за лицо мокрыми ладонями и заставила встретиться со мной взглядом. На секунду показалось, что он меня не узнаёт. Вынесла из ванной футболку, сунула ему под нос мокрое пятно. Объясняла слишком быстро, сбивалась, злилась на то, что оправдываюсь. Отчего я вообще должна что-либо доказывать? Он выставил меня за дверь. Я ему ничего не обещала. Но на полу стонал Антон, и сейчас мне было важнее, чтобы Исаев перестал бить. Когда он отступил, я опустилась к другу. Аслан подхватил меня под руки и поставил на ноги. Я ударила его, он перехватил запястья. Рогов остался в доме, а меня Исаев вынес к машине. На своем плече.
— Я тебя ненавижу! — выдохнула я, ударившись плечом о сидение. Аслан сел следом, удержал дверцу, когда я попыталась выскочить. Я смотрела на его разбитые костяшки и не верила, что этими руками он когда-то поправлял мой шарф. — Ты слышишь? Я не поеду с тобой!
— Поедешь, — ответил он. Голос был почти спокойным, и от этого хотелось закричать ещё громче. — Об остальном поговорим дома. Больше я тебя искать не буду.
В квартире с окнами на парк всё осталось прежним. Даже розы засохли в той же вазе. Аслан закрыл дверь, убрал ключ, и я поняла, что меня привезли не мириться. Он собирался оставить меня здесь, пока я не соглашусь на придуманную им жизнь. Снял куртку, приблизился, а я отступила к столу. Он остановился, увидев, как я ищу глазами выход. В эту минуту его лицо стало растерянным, почти чужим. Наверное, он действительно воображал, что я должна была обрадоваться возвращению.
— Вызови Антону помощь, — потребовала я. Аслан нахмурился, но я не дала ему заговорить. — Сейчас позвони. При мне. Иначе между нами даже разговора не будет.
Он позвонил Рогову и велел отвезти Антона к врачу. Я дождалась подтверждения, записала название клиники и лишь тогда позволила себе сесть. Ноги тряслись. Аслан опустился передо мной на корточки, протянул руку, но остановился, когда я отшатнулась. Хотелось ударить его снова и одновременно хотелось, чтобы он обнял меня, сказал, что всё исправит. От собственной слабости становилось тошно. Он заметил мои слёзы и выругался, уже без злости, будто не понимал, как убрать последствия того, что сам натворил. Я попросила воды. Это было единственное, что он мог мне дать, не потребовав ничего взамен.