Глава 3

Тьма обволакивала колонны древнего зала, запах смолы и благовоний пропитывал воздух, создавая ощущение нереальности происходящего. Я дышала тяжело, сердце колотилось в груди, но это не могло меня спасти.

Асхем стоял передо мной, высокий, неподвижный, как каменный идол. Он смотрел на меня долго, сосредоточенно, с тем безразличием, которое бывает только у богов — беспристрастных, не знающих пощады, не видящих смысла в протестах смертных.

Я попыталась отступить, но спиной наткнулась на холодную колонну. Бежать было некуда.

Я отступаю назад, но холодная колонна упирается в мою спину.

Асхем снова приближается — медленно, неумолимо. Он не торопится, потому что знает: я не убегу. Он сильнее. Всегда был сильнее.

Жар его тела накрывает меня, от него пахнет смолой, благовониями и чем-то древним, необъяснимым. Этот запах заполняет мои лёгкие, спутывает мысли.

— Не сопротивляйся, — говорит он тихо, но в этом голосе — власть.

Но я сопротивляюсь.

Мои ладони упираются в его плечи, но это бесполезно. Он лишь сильнее сжимает мои запястья, поднимая их вверх и прижимая к колонне. В груди колотится сердце, дыхание сбивается.

Его губы скользят по моей шее, горячие, обжигающие. Он ведёт себя спокойно, но я чувствую — под этим спокойствием скрывается голод.

Я выгибаюсь, пытаюсь вырваться, но в следующую секунду чувствую укус.

Резкая вспышка боли пронзает шею, и я вскрикиваю, но Асхем не ослабляет хватки. Его зубы глубже вонзаются в мою кожу, и я ощущаю, как что-то — яд — проникает в моё тело.

Тепло. Оно разливается по венам, заполняет грудь, живот, опускается ниже, сжигая всё на своём пути.

Я горю.

Я выгибаюсь, извиваюсь, но он удерживает меня, позволяя только чувствовать.

Каждая клеточка тела становится чувствительной до боли, словно нервы оголены. Я ощущаю всё: его горячие пальцы, что сжимают мои бёдра, его губы, оставляющие влажный след на шее.

Но хуже всего — это наслаждение.

Оно нарастает быстро, слишком быстро. Между моих ног все сжимается, пульсирует, всё напряжение стягивается туда, в самую глубокую точку, которая уже отчаянно пульсирует в ожидании.

Я задыхаюсь, судорожно хватаю воздух.

— Чувствуешь это, Наталья? — шепчет Асхем мне в ухо, и от его спокойствия по спине проходит холод.

Я чувствую.

Клитор сжимается в тугой узел, пульсируя в такт горячим волнам, что пробегают по телу.

Я схожу с ума.

Ещё несколько секунд — и я взрываюсь.

Оргазм накрывает меня, разрывает на части, заставляет дрожать в его руках, вжиматься в него, сжимать его плечи так сильно, что ногти наверняка оставляют следы.

Мир гаснет вспышками белого света, колени подгибаются, но он не даёт мне упасть.

Асхем смотрит на меня, проводит пальцами по следу от клыков, и его губы касаются моего виска.

— Теперь ты моя, — шепчет он.

Я тяжело дышу. Мои мышцы всё ещё содрогаются, клитор дергается в последних судорогах оргазма.

Я знаю, что он прав.

Жаркий след его зубов на моей коже пульсировал, пульсировал так, будто внутри под кожей всё ещё оставался он. Я знала, что все видят. Что жрецы смотрят на меня сверху вниз, что придворные сдержанно опускают глаза, но я чувствовала, что они знают.

Моё тело выдало меня. Оно не боролось. Не отторгло. Оно приняло.

Я дрожала, но не от страха.

Ноги были слабыми, как будто я не стояла здесь, а опустилась перед ним на колени, покорная, послушная. Как будто сама признала себя его рабыней.

Но я не признала!

Я вцепилась пальцами в тонкую ткань, обхватила себя за плечи, как будто могла стереть с себя этот позор, этот жар, эту предательскую дрожь.

Но было поздно.

Они видели.

Я слышала, как шёпот прошёлся по храму – жрецы обменялись взглядами, кто-то из них улыбнулся краем губ, едва заметно, довольно.

Я хотела умереть.

Хотела скрутиться, закрыться, скрыться. Исчезнуть.

Но он не дал.

Асхем стоял передо мной, и на губах его была тень улыбки. Он знал, что со мной произошло.

И он наслаждался этим.

Боже, это кошмар.

Я сплю.

Я закрою глаза, и когда открою их – я буду в своей палатке, я проснусь, я вернусь в реальность, где он всего лишь тень из древних текстов.

Но я закрыла глаза.

И мир не исчез.

А на моей шее горело клеймо.

– Ты можешь звать себя Натальей… Он проведёт пальцами по клейму, где всё ещё горит след его зубов. – Но я знаю, кто ты. Его голос низкий, глубокий, змея, скользящая по коже. – Ты – Мерит. И ты принадлежишь МНЕ! Я – Асхем Са-Нек Атен, великий фараон Нижнего и Верхнего Кемета, возлюбленный Богами, рожденный под знаком змея, чья кровь отравлена проклятьем, но чья воля сильнее самой смерти. Я – тот, кто правил в вечности и был предан. Я – тот, кого нельзя было убить, и потому меня похоронили заживо. Я – твой господин, Мерит. И ты никогда от меня не уйдёшь!

Асхем вернулся.

Как песчаная буря, сметающая всё на своём пути, как раскалённое солнце, от которого не скрыться, как неизбежное проклятье, от которого не убежать. Он вернулся, и этот мир содрогнулся.

Гул в столице не утихал. Шёпот множился, разрастался, превращаясь в оглушающий рёв тысяч голосов. Одни преклонялись, падали ниц, касаясь лбами выжженной солнцем земли, шепча священные слова, которые не смели произносить веками. Другие кричали, бежали, прятались, будто пытались спрятаться от самой смерти.

Кто-то ждал его. Кто-то ненавидел. Кто-то верил, что он – их спасение.

Кто-то знал, что он – их конец.

Но главное – все вспомнили, кто здесь истинный правитель.

Рахотеп чувствовал, как его власть рассыпается в пыль, как рушится царство, созданное на лжи и страхе. Проклятие возвращало его в новой плоти всякий раз, когда рождалась Мерит, и в каждом воплощении он снова пробирался к власти. Нынешнюю жизнь он правил этим миром, подчиняя и растаптывая каждого, кто смел усомниться в его праве.

Но стоило одному имени сорваться с губ жрецов – и этот мир предал его.

Его кровь кипела, жгла изнутри, требовала действия. Он смотрел на дрожащий советников, слышал, как старейшины сбивчиво обсуждали, что делать, и знал – это поражение. Не битва, нет. Но первый удар нанесён.

И если он не остановит это сейчас – его не будет.

Он развернулся резко, властно, шелковая ткань одежд скользнула по каменному полу.

– Соберите жрецов. Немедленно.

Голос его звучал ровно, без гнева, но в этой ровности слышался металл, острее меча, яд, смертельнее укуса кобры.

Рахотеп не собирался ждать, пока Асхем заберёт его трон.

Он сделает первый шаг.

Он нанесёт первый удар.

Тусклый свет масляных ламп дрожал на стенах скрытого зала, впивался в древние фрески, трескавшиеся от времени, но всё ещё несущие свою тяжесть. В воздухе висел запах благовоний, но он не мог скрыть главное – страх. Жрецы сидели полукругом, их лица скрывались в тени, но глаза сверкали тревогой. Эти люди привыкли быть непоколебимыми, привыкли говорить от имени богов, вершить судьбы царей, строить величайшие заговоры, но сейчас даже они понимали: то, что они пытались контролировать, оказалось сильнее их самих.

Асхем вернулся.

Не сломленный. Живой.

И хуже того – неизменный.

Не ослабленный веками заточения, не тенью себя прежнего, а всё тем же существом, от которого в страхе отворачивались сами боги. Они пытались стереть его из истории, из памяти, из жизни, но он вырвался.

– Его нельзя убить. – Голос старейшего жреца был ровным, но в этой ровности слышалось осознание беспомощности. – Мы пытались. В прошлый раз. И не смогли.

Пауза.

Они все знали, как это было. Все знали, что когда Асхема предали, его не лишили жизни, потому что не смогли. Его тело не брали клинки, его кровь не смешивалась с ядами, его сердце не замирало. Они хотели избавиться от него, но не могли.

Поэтому его похоронили живым.

Заковали в камень, сковали печатями, запечатали так, чтобы он не смог выбраться.

Но он выбрался.

– Мы должны запечатать его снова.

Шёпот прошёлся по залу, как змея, что пробирается по холодному мрамору.

Снова.

Но как? Они не знали, как сделать это тогда, и теперь тем более не знали. Асхем был чем-то большим, чем человеком. Он был чем-то иным.

Но даже у богов есть слабости.

Жрец, что сидел ближе к свету лампы, поднял голову, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на озарение.

– Его нельзя убить. Но можно отнять у него то, что делает его сильным.

Наступила тишина.

– Вы видели, как он смотрит на неё?

Теперь дыхание замерло у всех.

Они видели.

Рахотеп видел, как Асхем смотрит на неё.

Не просто взглядом хозяина, привыкшего брать всё, что пожелает. Не просто холодной уверенностью завоевателя, который считает, что мир принадлежит ему. Нет. Это было хуже.

Асхем не просто хотел её.

Он не мог без неё.

Этот зверь, этот змей, этот бог в теле человека, эта ходячая легенда, что не поддалась времени и смерти, – он смотрел на женщину, как на воздух в лёгких, как на воду в раскалённой пустыне, как на единственное, что делает его живым.

И Рахотеп понял: Асхем уязвим.

Не стали, не силой, не клинком, не армией – ничто из этого не могло его сломить. Но её потеря может.

Он помнил, как было тогда, тысячи лет назад. Как фараон сошёл с ума, когда её забрали. Как превратился в зверя, как рвал людей на части, как его боль разрывала мир и ломала реальность.

Если он не может уничтожить Асхема напрямую, значит, он уничтожит его изнутри.

– Женщина.

Это слово звучит, как приговор, и жрецы склоняют головы в молчаливом согласии.

– Мы ударим по ней.

– Он не позволит.

– Он не сможет защитить её вечно.

Рахотеп усмехается.

Он сделает так, что Асхем сам принесёт её в жертву.

Жрецы

Рахотеп