Сон? Нет. Кошмар.
Я резко вдохнула, грудь сдавило от тяжести воздуха, словно он был густым, вязким, пропитанным чем-то чужим, чем-то, чего не должно было быть. Тепло. Слишком тепло. Мне не хватало воздуха. Кожа липла к ткани, но не к моей одежде – к чужой, мягкой, незнакомой.
Я открыла глаза.
Роскошь. Глубокие золотые оттенки, мягкие подушки, тончайший шёлк простыней, слишком тёмные стены, отблеск свечей, горящих в нишах, и пряный запах, от которого кружилась голова. Пространство давило, словно стены этого дворца были живым существом, ждущим, когда я пошевелюсь. Когда осознаю, что я не там, где должна быть.
В висках бешено пульсировало, сердце колотилось так сильно, что ребра звенели. Я резко села, хватаясь за шею, за руки, за живот – всё на месте? Всё цело? Моё тело принадлежит мне?
Но это не палатка археологов. Не больница. Это не мой мир.
Я сжала пальцы в простынях, впиваясь ногтями в дорогую ткань, задыхаясь. Гробница. Камни. Обвал. Я помню, как воздух затрясся, как сквозь пыль я увидела его. Глаза, словно расплавленное золото. Крик застрял в горле. Моё. Сердце. Помнит.
Но я не во сне.
Я в плену.
Голоса. Шёпот, приглушённый массивными стенами, но слишком отчётливый, чтобы быть плодом воображения.
Я замираю. Внутри всё обрывается, грудь сдавливает так, что невозможно вдохнуть. Я не одна.
Шорох тканей, гулкие шаги за дверью. Разговор. Глухой, тяжёлый, словно приговор, вынесенный заранее. Я не понимаю слов, не разбираю язык – слишком быстро, слишком чуждо…
Но почему тогда я слышу страх?
Почему я чувствую, о чём они говорят?
Проклятие.
Возвращение.
Фараон.
Я судорожно сглатываю, сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони. Нет. Это невозможно. Это мой разум играет со мной, это паника, это всё ещё сон.
Но слова…
Я понимаю их.
Как будто этот язык всегда был во мне. Как будто эти звуки не новые, а забытые.
Как будто я всегда знала, что однажды услышу это имя.
Голоса за дверью ползли по стенам, как змеи, шептали, скользили по воздуху, цепляясь за моё сознание, наполняя его липким страхом. Они боялись. Я чувствовала их дрожь, их застывший ужас, их молитвы, обращённые не к богу, а к тому, что не должно было пробудиться. Но они боялись не меня. Нет. Я не была центром их паники. Я была лишь частью чего-то страшного.
Проклятье. Ужас. Древний правитель.
Шёпот не стихал, он сжимался кольцами вокруг горла, затягивал невидимые нити, не давая дышать. Казалось, воздух стал тяжелее, гуще, будто сам этот мир пытался вытолкнуть меня за пределы реальности. Сердце ударилось о рёбра, когда слова вспыхнули в сознании, отрывистые, словно удары плети.
"Фараон."
"Восстал."
"Проклятие."
Я сглотнула, пытаясь дышать глубже, но каждый новый вдох отдавался болью в груди. Они говорили слишком быстро, их речь сливалась в одно, но… я понимала. Чёрт возьми, я понимала каждое слово.
Это было невозможно.
Я знала основы древнеегипетского – тексты, символы, немного грамматики, но не так. Не так! Я могла читать письмена, переводить простые фразы, но сейчас их слова не требовали осмысления, не нуждались в переводе. Я слышала, и смысл рождался в голове сам, будто эти звуки всегда жили во мне.
Я не просто понимала слова – я чувствовала эмоции, которые они в себе несли. Паника, мольбы, страх. Не за себя. За мир.
Это не должно быть возможно.
Но это происходило.
Асхем.
Звук этого имени обрушивается на меня, как лавина, холодной волной накатывает на сознание, затапливает, отрезает от реальности.
Я знаю, кто он.
Проклятый фараон.
Правитель, которого похоронили заживо.
Проклятье, запечатанное в камне и песках.
Я читала о нём. Давным-давно, среди пыльных страниц, среди мифов и легенд, которые никто не воспринимал всерьёз. Загадочный, почти стёртый из истории. Фараон, имя которого пытались забыть, как будто оно само по себе таило опасность.
Но почему сейчас, услышав его, я не могу дышать?
Что-то во мне сжимается, словно память, спрятанная в глубине сознания, рвётся наружу. Как будто я не просто читала о нём. Как будто знала его. Как будто была там, когда его похоронили.
Невозможно. Чушь. Бред.
Но тогда почему его имя пробирает меня до костей?
Почему оно отзывается во мне, как эхо чего-то страшного, древнего, забытого?
Почему, когда я закрываю глаза, мне кажется, что я уже слышала этот голос?
Асхем.
Проклятый.
***
Двери распахиваются с глухим ударом, и воздух в комнате меняется. Он становится плотнее, тяжелее, горячее, как перед бурей, когда мир застывает в напряжённом ожидании.
В комнату входят мужчины в длинных, роскошных одеждах. Шёлк, золото, тонкие плащи, струящиеся по полу. Жрецы. Стража. Придворные. Они выглядят величественно, но их лица – нет. Они напуганы.
Гнев. Ненависть. Шок. Страх.
Я чувствую их эмоции, хотя не понимаю, что происходит. Я чужая. Лишняя. Неуместная. Но именно меня они разглядывают с ужасом, будто я – самое страшное, что могло случиться.
Кто-то из них говорит, резко, отрывисто. Я слышу слова. Я понимаю их.
– Она принадлежит ему.
Мир рушится.
Слова врезаются в сознание, разрезая реальность на "до" и "после". Воздуха не хватает, сердце стучит глухо и рвано, как если бы меня били в грудь. Я не понимаю. Не хочу понимать.
Принадлежу?
Ему?
Паника сжимает рёбра, вцепляется ледяными когтями в горло. Я бессознательно отступаю назад, но натыкаюсь на тяжёлые подушки. Всё вокруг слишком дорогое, слишком роскошное, но я чувствую себя грязной, чужой, бесправной.
Я открываю рот, чтобы закричать, потребовать объяснений, но тогда вижу его.
Асхем.
Он стоит, не двигаясь, высокий, массивный, словно вырезанный из камня. Мускулы, натянутая на них кожа цвета солнечной бронзы, шёлк золотых узоров на ткани, закрывающей его тело. Он выглядит… совершенно. Жутко. Божественно.
Но всё это – ничто по сравнению с его глазами.
Чистое золото. Горящее, расплавленное, живое. И он смотрит только на меня. Во мне что-то трескается. Что-то ломается. Потому что в его взгляде нет удивления. Нет сомнений. Только владение.
Будто он ждал меня вечность.
Тёплая вода стекала по телу, смывая с меня не только песок, но и прошлое. Служанки, темноглазые, молчаливые, бесстрастные, скользили ладонями по моей коже, покрывали маслами, втирали благоухающий состав в волосы, будто пытались стереть меня, сделать чистым листом. Я чувствовала себя мраморной статуей, которую готовили к выставке – холодной, неподвижной, лишённой воли.
Запах благовоний бил в голову. Ладан, мускус, смолы. Они смешивались в густую, терпкую тяжесть, оседали на губах, забирались в лёгкие, обволакивали. Всё вокруг было пропитано этим пряным дурманом: воздух, вода, даже руки, что прикасались ко мне. Я сжимала кулаки, впивалась ногтями в ладони, но не могла остановить того, что происходило.
Меня мыли, одевали, украшали, и я ничего не могла с этим сделать. Никто не спрашивал, хочу ли я этого. Никто не ждал моего согласия. Я была чужая, но для них уже принадлежала ему.
Шёлк обволакивал тело, скользил по коже, лёгкий, почти невесомый, слишком открытый. Почти прозрачный, он не скрывал, а подчёркивал, и от этого хотелось скрючиться, закрыться руками, спрятаться. Но служанки разогнули мои плечи, заправили волосы, повязали тонкие золотые цепочки вокруг талии и рук. Запястья сжали тяжёлые браслеты – слишком массивные, слишком похожие на кандалы из золота.
На шею легло украшение – широкое, жёсткое, с камнями, которые, как мне сказали, подчёркивают цвет глаз. Они готовили меня, как невесту. Как жертву.
Я не сопротивлялась.
Не потому, что не хотела.
Потому что не могла.
Я видела их лица – безразличные, равнодушные. Для них это был ритуал, традиция, долг. А для меня – конец.
Запах благовоний усиливался, воздух сгустился. Меня вывели из покоев, и храм раскрылся передо мной, огромный, высокий, с колоннами, уходящими в полумрак. Там ждали они.
Жрецы. Придворные. Судьи моей судьбы.
Они стояли, облачённые в белое и золото, лица закрыты священным спокойствием. Они не смотрели на меня, они смотрели сквозь меня. Я для них не была человеком. Я была доказательством.
Передо мной разверзлась вечность. И она мне не принадлежала.
Мой голос здесь ничего не значил.
Если я его. Если принадлежала ему в прошлой жизни.
Я должна пройти ритуал.
***
Он стоял на возвышении, неподвижный, словно высеченный из обсидиана, и весь мир казался лишь фоном для него одного. Асхем.
Высокий, массивный, с телом, которое будто отливали из чистого золота. Смуглая кожа, глубокая, словно пески, впитавшие солнце тысячелетий. Чёрные волосы заплетены в косы, украшенные золотыми пластинами с выгравированными символами власти. На шее широкий нагрудник, переливающийся драгоценными камнями, тонкие цепи, спускающиеся к обнажённой груди.
Он был создан, чтобы править.
Мощные руки, массивные запястья, зажатый в пальцах посох – символ фараона, сверкающий золотом, с головой кобры, готовой к удару. На голове корона, сплетение змей, золото и лазурь, символ божественного правления. Его взгляд – чистый огонь, расплавленный металл, золотая ярость, которой невозможно противиться.
Он смотрел только на меня.
И тогда заговорили жрецы.
– Однажды ты уже была его. – Голос старшего жреца был глубоким, ровным, как раскаты далёкого грома. – Твоё тело принадлежало ему, твоя кровь смешалась с его, твоя жизнь была вплетена в его судьбу.
Храм замер. Сотни глаз, холодных, чужих, пристальных, впились в меня, ожидая, приму ли я этот приговор.
– Но ты умерла. – Голос жреца дрогнул, как будто сама смерть отзывалась в этих словах. – И его сердце умерло вместе с тобой.
Я не дышала.
– Но боги не прощают. – Он поднял руки, обращаясь к небу, голос стал громче, проникновеннее, словно гнев самих богов струился через его губы. – Ты вернулась. И теперь ты снова принадлежишь фараону. Ты его рабыня! Покорись ему или твоя смерть будет страшной!
– Нет! – Сорвалось с моих губ, и в храме поднялся шум.
Но Асхем не дрогнул.
– Она сомневается. – Жрец перевёл взгляд на него. – Покажи ей, Асхем, кому она принадлежит.
Асхем сделал шаг вперёд.
– Ты была моей. Ты будешь моей. Мерит…
- Меня зовут Наталья. Я здесь по ошибке. Вы принимаете меня за кого-то другого!
Голос его был низким, глубоким, как шелест песчаной бури перед ударом.
– Боги вернули тебя мне, и ты не уйдёшь от меня снова.
Он наклонился ближе, тёплое дыхание обжигало кожу.
– Я помнил тебя. – Он говорил мягко, почти ласково, но в этой ласке таилась сила, от которой хотелось бежать. – Ты можешь кричать. Можешь бороться. Но ты знаешь правду.
Его пальцы коснулись моей шеи, змеёй скользнули к плечу, и внутри меня всё замерло.
– Ты чувствуешь это? – Он наклонился ещё ниже, его губы почти касались моего уха. – Ты принадлежала мне тогда.
Я сжалась, но знала – уже поздно.
– Ты принадлежишь мне сейчас!