Оливия повернула в замке ключ и проскользнула в квартиру. Там пахло свежеиспеченной халой и куриным супом, с кухни доносились голоса родителей, занятых готовкой. Ее друзья всегда удивлялись тому, что отец Оливии умеет готовить. Некоторые даже посмеивались, пока не узнали, что он – ветеран-антифашист, и его пригласили к ним в класс рассказать о войне.
– В нашей республике, – сказал учитель, – мужчины и женщины имеют равные права. Поэтому деление труда по старым представлениям считается буржуазным пережитком. После войны нам пришлось начинать с нуля, и без участия женщин это было бы невозможно. Мы строим новое общество, и в нем каждый вносит свой вклад.
Это заткнуло всем рты, но дома они выражались мягче. Филипп рассказывал, что научился готовить, когда только женился и ему, как еврею, не разрешалось работать при нацистской оккупации. Кулинария ему понравилась; иногда он шутил, что справляется с ней лучше Эстер, которая всегда отвечала, что он может и полностью взять готовку на себя. Оливия обожала еду, которую они готовили, но больше всего ей нравилось, когда родители занимались этим вместе, поэтому она замерла в коридоре, наслаждаясь домашним уютом.
В школе у нее выдался странный день. Из-за того, что она не спала полночи, ее преследовала усталость, а еще сбивало с толку признание мамы. Она ничего не рассказала подругам про фургон, или про тюрьму, или про женщину с зелеными волосами, у которой отобрали ребенка. Оливии хотелось скорее вернуться домой, чтобы больше узнать о другом младенце, родившемся в том же аду, что и она.
Оливия всегда знала, что родилась в Аушвице и что ее удочерили. Эстер и Филипп не делали из этого секрета: они рассказали ей и про родного отца, застреленного нацистами, и про мать, Зою, которая умерла от горя, когда Оливию отняли у нее в возрасте двух дней, и про тетю, которая попала в газовую камеру сразу по прибытии в то место и в честь которой Оливия получила свое имя. Они говорили, каким чудом было найти ее в приюте и узнать по тому же номеру, что был у ее матери – 58031, – который Эстер вытатуировала у нее в подмышке и который по сей день находился там.
Они часто напоминали ей, как рады, что она стала частью их семьи, и у Оливии не было повода в этом сомневаться. Даже когда родились Мордехай, а потом Бен – их собственные, биологические дети, – она не усомнилась в их любви и в собственном статусе единственной дочери. Но, оказывается, все это время была и другая девочка. Наверняка они долго ее искали. Конечно, иначе и быть не может – это вполне объяснимо. Оливия полностью соглашалась с ними и была не настолько глупа, чтобы считать, что из-за другой дочери они любят ее меньше. Но все равно для нее стало шоком то, что она – не единственная. Что у них есть другая дочь.
– Оливия? Это ты? – Эстер выглянула из кухни в переднике поверх формы и с белой мучной пылью на раскрасневшейся щеке. Она бросилась к дочери и схватила ее за руки. – Я так рада, что ты вернулась. Как раз к шабату – мы все дома.
Мама подчеркнула слово «все», словно прочитала ее мысли и хотела успокоить, поэтому Оливия с благодарностью улыбнулась.
– Мальчики уже здесь?
Эстер кивнула в сторону гостиной, где Мордехай с Беном на полу возились с конструктором. По пути домой Оливия видела группку ребят, игравших в догонялки на улице возле мемориала; она знала, что ее братья, десяти и двенадцати лет, не отказались бы тоже побегать, но в семье Пастернак пятничные вечера были священны, и мальчики с радостью помахали ей руками.
То, что Пастернаки – евреи, ни для кого не было секретом, но напоказ они свою веру не выставляли. Так поступало большинство людей в ГДР. О религии предпочитали говорить тихо – считалось, что ей не место в общественной жизни.
Оливия ничего не имела против. Ей нравилось, что их вера оставалась делом личным, только для своей семьи. Нравилось, когда в пятницу отец и братья надевали кипы, красиво вышитые Филиппом. Нравилось, как они с мамой зажигали свечи и наливали вино для благословения, а потом все садились и вместе переламывали хлеб.
– Почему у нас нет синагоги? – недавно спросил Бен, когда Филипп читал им Писания.
– Есть, – ответила Эстер. – Она здесь, в нашем доме и в наших сердцах.
Он торжественно кивнул.
– Она была у вас и в том месте?
– Да, была, Бен. Я построила ее в своем сердце, куда только Бог может заглянуть, и она до сих пор прочно стоит там – в моем сердце и во всех наших сердцах.
Чувство было удивительно приятным, и Оливия держалась за него, но, как ей теперь стало ясно, это была лишь часть истории. Не будь они евреями, ее родители, вероятно, по-прежнему жили бы в Лодзи, где оба выросли. Ее маме не пришлось бы пережить Аушвиц, а ее отцу – Хелмно. Они по-прежнему разговаривали бы на родном польском и ходили в настоящую синагогу из кирпича или камня, со всеми остальными. Но поляки не захотели принимать тех немногих выживших евреев, что вернулись после войны. Их притесняли и преследовали, а потом, летом 1946-го, сорок невинных евреев были убиты при жестоком погроме в Кельце, всего в двух часах езды к югу от Лодзи, и тогда Эстер и Филипп приняли решение покинуть родину.
Они говорили с Оливией о той жестокой иронии, что привела их в Германию. Когда Эстер закончила обучение на акушерку в Берлине, они переехали в Сталинштадт, совсем рядом со столицей. Это был абсолютно новый город, с новаторскими идеями, и они, с тремя детьми на руках, воспользовались шансом начать все с чистого листа. Эстер стала востребованной акушеркой, а Филипп возглавил отдел женской одежды в городском универмаге, где со своими навыками портного удачно подправлял фасоны и внешний вид стандартных фабричных изделий для местных модниц. Жизнь здесь – они всегда на этом настаивали – была отличная.
– Хочешь переодеться перед ужином? – спросила Оливию мать.
– А ты? – Оливия рассмеялась, указывая на ее форму.
Эстер посмотрела вниз и покачала головой:
– Совсем забыла! Идем, приведем себя в порядок.
Им не понадобилось много времени, чтобы переодеться в лучшие платья и присоединиться к остальным за столом. Они встали, склонив головы, и Филипп прочитал кидуш, после чего подали еду, и разговор пошел сам собой. Мордехая отобрали в шахматную команду, а Бен получил приз за лучшую работу по биологии. Филиппу досталась целая курица от одной благодарной клиентки – та была в полном восторге от вышивки на подоле ее домашнего платья, – и суп получился наваристым и ароматным.
Оливия рассказала, что на следующей неделе ее попросили стать капитаном теннисной сборной на юношеских соревнованиях. За столом сразу заговорили все разом – поздравляли, смеялись, поднимали бокалы.
Она поблагодарила их, но все равно ощутила неловкость. Она снова подумала о том, как сильно отличается от остальных. Какой, раз за разом спрашивала она себя, выросла их настоящая дочь? Такой же тонкокостной, как родители и их родные сыновья? Захотела бы она стать акушеркой, как Эстер? Возможно ли…
Она оборвала себя. Это глупо. Ей невероятно повезло с такой семьей, и если номер под мышкой не совпадает с номером на маминой руке – что с того? Они выбрали ее, они любят ее, и это было настоящим благословением.
И все же Оливии хотелось знать больше.
Когда ужин закончился и со стола убрали посуду, Филипп достал из буфета драгоценную плитку шоколада. Они сидели в последних лучах заходящего солнца, наслаждаясь редким лакомством.
– Расскажи нам историю, мутти, – попросил Бен, втискиваясь между родителями на диванчик.
– Да-да! Расскажи!
Мордехай тут же вскочил и уселся у ног Эстер, но Оливия беспокойно завозилась на месте. Она никогда не понимала, почему братьям так нравится слушать материнские истории. Это были отнюдь не детские сказки – не про фей, ведьм или драконов. Хотя все эти персонажи там присутствовали – вот только настоящие.
– Зачем ты это делаешь? – спросила она как-то мать. – Зачем продолжаешь рассказывать нам о том месте? Разве не лучше было бы его забыть?
– Да, так было бы лучше, – согласилась Эстер, – но это невозможно. Рассказывая, я разбиваю воспоминания на крошечные кусочки – такие, которые еще можно пережить, – и выпускаю их наружу по одному. Если держать их внутри, они поднимутся и поглотят меня. Это единственный способ держать их под контролем. И потом… вы должны знать. Все должны знать, на что способно человечество. И быть настороже. Всегда.
Оливия не была уверена, что братья воспринимают рассказы матери как предостережение. Скорее – как страшные истории, такие же невероятные, как сказки про ведьм и драконов, – за исключением тех мгновений, когда они смотрели в материнские глаза и видели в них боль. Тогда никто из них уже не слушал легко.
– Расскажи про рождественскую елку, – попросил Мордехай.
Эстер прерывисто вздохнула и улыбнулась ему.
– Умеешь ты выбирать истории, Морди!
Она посмотрела на Оливию через голову сына, и ее глаза многозначительно блеснули. Оливия почувствовала, как праздничный ужин переворачивается у нее в желудке, и схватила с дивана подушку, прижав ее к животу – будто можно было защититься от того, что сейчас последует.
– Вы уверены?
– Уверены.
Бен соскользнул с дивана на пол, и они с братом уселись, скрестив ноги, перед Эстер – как ученики перед раввином.
– Ну хорошо. Было Рождество сорок третьего, самый разгар войны, и я находилась в том месте уже восемь месяцев. За три месяца до этого родилась Оливия и ее увезли… в общем, туда, откуда какая-то добрая душа передала ее в приют, где мы, слава Господу, ее и нашли.
Мальчики удивленно переглянулись. Это была новая деталь знакомой истории – Оливия сразу поняла: мать готовила ее к грядущим откровениям. Братья с любопытством покосились на приемную сестру, но в действительности их интересовало другое.
– Расскажи про елку, – поторопил Бен.
Эстер улыбнулась Оливии и посмотрела на зачарованные лица у ее ног.
– Нас вытолкали на снег, в темноте. Вытолкала Ирма Грезе.
– Та охранница с хлыстом?
– Они все были с хлыстами. Но да – она чаще других пускала его в ход. Она сказала, что у начальства лагеря для нас подарок. И конечно же, когда нас вывели на лютый мороз, в центре плаца стояла гигантская елка. Охранники зажигали свечи, прикрепленные к ветвям, – как в самом обычном, уютном германском городке.
Она горько усмехнулась.
– На секунду мы подумали, что под эсэсовскими мундирами у них все-таки есть сердце. Но мы жестоко ошиблись. Следующее, что мы увидели, – как они срывают белые простыни. Под деревом огромной кучей лежали мертвые тела – голые, с красными ленточками на руках и ногах.
Эстер медленно выдохнула.
– Я до сих пор думаю о тех людях, что нарезали ленты на кусочки и завязывали бантики. Аккуратно, следя, чтобы каждый был ровным. Все ради того, чтобы мы почувствовали себя еще более несчастными и униженными, чем уже были.
Она закашлялась, а потом продолжила – низким охрипшим голосом:
– Я назвала их людьми… но это были не люди.
Филипп обнял ее за плечи, и даже Бен с Мордехаем притихли, вспомнив, что история эта – не выдуманная, что это правда. Правда их матери. Эстер снова закашлялась и высоко подняла голову.
– И вдруг Ана – ваша бабушка Ана – начала петь.
Оливия зажмурила глаза и попыталась представить пожилую женщину, которая была маминой лучшей подругой в Аушвице, а потом стала их названой бабушкой.
– Она запела «Тихую ночь», – продолжала Эстер. – И мы, по одному, присоединялись, все мы, даже евреи. Мы не знали слова, но это не имело значения, потому что мелодия была прекрасная, и пока мы пели, пусть на короткий момент, мы снова стали людьми – а не животными, что копаются в грязи и в снегу, выискивая крохи пищи. Людьми, способными чувствовать, заботиться и – самое важное – любить. Этого они у нас не отняли, как ни старались.
Филипп крепко прижал жену к себе, и Оливия увидела, как мать смахивает слезы. Ей снова стало страшно. Эстер редко плакала, даже когда рассказывала свои истории. Она держала себя в руках и всегда заканчивала их одинаково – «любовь победила». Но сейчас ей показалось, что любовь еще и проиграла.
Оливия глядела, как пальцы Эстер сжимают подол платья, пока Филипп вставал, чтобы отвести мальчиков спать.
– О, фати, нам правда пора ложиться?
– Пора-пора. Мы же завтра едем на рыбалку, забыли?
– Точно! – вскочил с пола Бен. – Я поймаю рыбу, мутти, и принесу ее домой, тебе.
– А поймаю другую, еще больше, – объявил Мордехай, широко раскидывая в стороны руки, чтобы показать, какую огромную рыбу собирается поймать.
– Мы поделим их поровну, – твердо сказал Филипп. – А теперь быстро спать.
Они с шумом ввалились к себе в спальню, обсуждая крючки и блесны, и вдруг Оливия осталась с мамой наедине.
– Подойди и сядь ближе, киндхен. – Эстер похлопала ладонью по дивану, и Оливия передвинулась к ней. – Морди сегодня выбрал ужасную историю. Как будто знал…
– Знал что? – Голос Оливии прозвучал неожиданно хрипло, но Эстер, похоже, не заметила.
– В тот рождественский сочельник у меня начались схватки.
– Ты… ты рожала мою сестру?
– Пиппу. Да.
Пиппа. Оливия попробовала это имя на язык, и оно как будто проникло в нее. Пиппа. Филиппа. Все сходилось – так звали их отца.
– Расскажи мне, – шепнула она.
Эстер сжала рукой ее ладони.
– У меня отошли воды – прямо там, в снегу. От них вверх поднялся пар, и только благодаря вину, которое выпили охранники, и их гордости кошмарным «подарком» они ничего не заметили. Ана и Наоми – моя подруга-гречанка – оттащили меня в барак. Схватки продолжались всю ночь. На следующее утро я пропустила перекличку. Обычно это означало немедленную смерть, но Пиппа выбрала родиться в правильный день: те свиньи были слишком заняты перевариванием рождественского обеда, чтобы обращать на нас внимание.
Эстер на секунду прикрыла глаза.
– Она родилась несколько часов спустя. И какое-то время, даже в том месте, я была счастлива. По-настоящему счастлива. Другие женщины были ко мне очень добры. Они принесли мне свой хлеб, маргарин, свеклу – хотя сами погибали от голода, – и у меня пришло молоко. Целых четыре дня я кормила свою малютку. Это было волшебно. А потом приехали они.
– Кто? – спросила Оливия.
– Эсэсовцы. Те же, что забрали тебя. Они наверняка были какими-то шишками, потому что ездили на дорогущей машине и собирали младенцев. Просто вырывали из рук матерей – как прошлой ночью офицер Штази забрал сына у Клаудии.
Голос Эстер дрогнул:
– Это несправедливо, правда, Оливия? Нельзя отнимать у женщины ее ребенка.
– Конечно нет, – прошептала Оливия, вспомнив Клаудию – на коленях, в слезах, цепляющуюся за то, что было частью ее самой. – Как их звали?
– Майер… и Вольф. Вольф была женщина. Представь себе! Женщина – и делала такое. Иногда я думаю: были ли у нее свои дети? И если были, то о чем она думала, когда забирала наших?
– Наверное, она села в тюрьму?
Эстер горько усмехнулась:
– Может быть. А может – нет. Ты удивишься, сколько из них остались безнаказанными. Кто-то скрывался, кто-то менял имена, кто-то уезжал. Даже тем, кого поймали, не так уж и досталось. Если не считать самой верхушки, они получали год-два тюремного срока и выходили на свободу. Теперь они живут дальше, будто ничего не случилось.
Она сжала губы.
– Я рада, что мы здесь, в восточной зоне. Мне легче знать, что рядом не может оказаться человек, который вчера носил форму, а сегодня просто сменил имя. Я не смогла бы жить среди них. Они там живут припеваючи, пока мы… просто пытаемся собрать осколки своих жизней.
– И один из этих осколков, для вас с папой, Пиппа?
Филипп проскользнул обратно в комнату и положил руку на плечо Оливии.
– Ты же знаешь, что мы любим тебя, как свою собственную девочку?
Эстер подняла глаза на мужа, и ужас проскользнул по ее лицу.
– Конечно, – подтвердила она. – Вне всяких сомнений. Найти тебя было чудом, и Пиппа не имеет к этому отношения. Пожалуйста, не думай…
Оливия стиснула ее руку.
– Я и не думаю. Я люблю вас обоих, и мне очень повезло быть частью этой семьи.
– Не так, как нам, когда ты нам досталась. Просто…
Эстер не смогла найти слов, и Филипп закончил за нее:
– Просто было бы здорово, чтобы с нами были вы обе.
– Вы пытались ее отыскать?
– Конечно, – кивнул он, садясь с другого бока от Оливии. Стало тесно, но Оливии было приятно ощущать силу их любви. – Мы испробовали все, что только можно представить. Обращались в синагоги и приюты по всей Польше и Германии, в «Еврейскую помощь» и в разные национальные органы. Красный Крест в первые годы очень помогал, а в ООН была целая программа по поиску пропавших детей. Так мы нашли тебя. Татуировки, которые мама делала у младенцев под мышкой, помогли найти нескольких, но…
– Но ни одна из них не была Пиппой, – сказала Эстер. – А потом мы подумали, что нашли ее. Подумали…
– Поступило сообщение о младенце, – снова заговорил Филипп, крепко взяв жену за руку. – Точнее, уже не младенце, ребенке. Это было в пятидесятом.
– Через пять лет после конца войны?
– Да. И через семь после твоего… вашего с Пиппой рождения. Мы к тому времени уже потеряли надежду.
– И что произошло?
– Неважно. – Эстер сказала это резко и решительно – возражать не имело смысла. – Все это пустое, Оливия. Мы с Филиппом нашли друг друга, что само по себе невероятно, и мы нашли тебя, а потом у нас родились Морди и Бен. Мы благословлены – много, много раз, особенно по сравнению с большинством людей, которых мы знали… раньше. И этого достаточно.
По ее голосу Оливия поняла, что вопрос закрыт, но слезы в глазах матери говорили о другом. Они были счастливой семьей, Оливия это знала, но этого было недостаточно – и, Господи, помоги, она теперь мечтала узнать больше о пропавшей сестре.