Перевод


Перевод выполнен телеграм-каналом:

Abibliophobia



ВНИМАНИЕ

Данный перевод является любительским и носит исключительно ознакомительную цель. Он не преследует коммерческих интересов и предназначен для аудитории 18+.

Все права на оригинальное произведение принадлежат законному правообладателю. Мы не заявляем авторских прав на исходный материал и не получаем от его распространения никакой финансовой выгоды.

Если вы являетесь правообладателем и считаете, что данная публикация нарушает ваши права, пожалуйста, свяжитесь с нами (через функцию сообщений канала) – мы незамедлительно удалим контент.



Просьба

Не размещайте русифицированные обложки и материалы в социальных сетях (Facebook, Instagram, TikTok, Pinterest и т.д.).

Пожалуйста, не забудьте указать ссылку на наш канал, если делитесь файлом.



Обратная связь:

Ваше мнение для нас ценно! Будем рады вашим отзывам в обсуждениях канала.

Но лучшей поддержкой для автора будет, если вы оставите свой честный отзыв на платформах вроде Goodreads (естественно, не упоминая о любительском переводе).

С уважением команда Abibliopobia.





АННОТАЦИЯ


ЗОВИ МЕНЯ УРОДОМ

У каждого есть травма, которую терапия исправить не может.

Ничто не может спасти меня от того, кто я есть.

Ничто не может спасти... их.

Я всегда буду... УРОДОМ... просто спросите мою мать.



ЗОВИ МЕНЯ УРОДОМ – это мрачный роман о сталкере и психологический триллер.

Главный персонаж собственнический, ревнивый и смертоносный.

Это некрасиво. Книга включает тёмные темы абьюза, обмана, сталкинга, соблазнения и опасным образом тревожит сознание.

В каком-то смысле, это даже можно назвать зависимостью.

Вы предупреждены!





ТРИГГЕРЫ


ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О ТРИГГЕРАХ

Изнасилование

Секс по принуждению

Убийство / Смерть

Суицид

Причинение вреда себе

Травматическая связь

Употребление наркотиков

Проблемы психического здоровья (Биполярное расстройство, ПТСР, ПРЛ и другие)

Употребление алкоголя

Употребление медикаментов

Сексуальное насилие

Груминг (Подготовление жертвы)

Сексуальное насилие над детьми

Жестокое обращение с детьми

Травля

Насилие

Смерть животного (Не в сцене, но упоминается)

Сомнофилия





Посвещение


У каждого есть травма, которую не исправит никакая терапия.

И это нормально.

С тобой всё в порядке.

Мы пройдём через эту жизнь вместе.





Визуализация





Пролог




— Тш-ш. Ни звука. Вот так, мой Маленький Воробышек. Я не хотел будить тебя, — шепчу я ей на ухо, прикрыв одной рукой её рот. Стоя на коленях над ней. Опираюсь другой рукой, стараясь не давить на неё своим весом... пока что.

Она тянется к своей шёлковой чёрной маске для глаз, но я хватаю её за запястье.

— Нет. Пусть остаётся, — я возвращаю её руку обратно на бок. — Вот так. Просто расслабься. Обещаю, я не причиню тебе боли, — вдыхаю аромат у её уха и смотрю, как мурашки бегут вниз по её шее.

Она лежит безмолвно.

Я сильнее прижимаю руку к её рту, а другая скользит по её майке. Сдвигаю бретельки, обнажая её прекрасную грудь. Любуясь ею, я замечаю, как она слегка вздрагивает. Её соски затвердевают от ветерка, врывающегося в комнату через открытое окно. Не теряя времени, я беру их в ладони, ласкаю. Хочу лизнуть, попробовать на вкус, пососать её идеальные загорелые бугорки. Но я жду. Вместо этого целую её шею сбоку, затем медленно провожу языком до уха, чувствуя каждую мурашку, что появилась на её коже из-за меня.

Блядь, ты пахнешь именно так, как я и представлял.

Мой напряжённый член твёрдо упирается в джинсы. Я расстёгиваю ширинку, убираю руку с её груди и беру свой член, высвобождая его из боксёров. Раздвигаю её ноги коленями и к своему удовольствию обнаруживаю, что на ней нет нижнего белья.

— Ты знала, что я приду? — шепчу и снова провожу языком по её шее.

Я знаю, что она не может ответить с моей рукой закрывающий её рот, но это, мать её, не имеет значения.

Я знаю, ты хочешь этого так же сильно, как и я, не так ли?

Провожу рукой между её ног и медленно, нежно вожу пальцами вверх и вниз. Я не хочу быть грубым, пока нет. Времени на это предостаточно.

Чтобы взять то, чего я так жаждал. То, что она поклялась никогда не отдавать так легко... не после её прошлого. Я, блядь, помнил это.

И я, блядь, открыл бы для неё совершенно новый мир. Мир, в котором я навещал бы её ночью, когда мне нахуй заблагорассудится, и брал бы её снова и снова.

И ты бы ждала меня, не так ли?

Ты бы наслаждалась украденными моментами так же сильно, как и я.

Она каждую ночь оставляла бы окно незапертым в надежде, что я приду. Три летних месяца каждого года, проведённые с ней, подарили мне лучшие воспоминания в моей жизни.

Я подмечал, как она стоит там, с раздвинутыми шторами, обнажённая, надеясь, что я смотрю, – и я, блядь, смотрел. Каждое лето я наблюдал.

Она поворачивалась ко мне спиной, дразня меня, прежде чем лечь в кровать и уснуть. Я ждал. Обычно требовалось тридцать минут, чтобы она полностью отключилась. Затем я взбирался на крышу и пробирался через её окно, пробуждая её лишь тогда, когда мой член был уже глубоко внутри её жаждущей киски.

Это была игра, в которую мы обожали играть. Игра, которая нравилась ей.

Я подсчитывал её противозачаточные таблетки и проверял, достаточно ли их ушло с моего последнего визита... и если вдруг оказывалась одна лишняя, я клал её на язык и всовывал ей в рот, смачивая её достаточно только своей слюной, чтобы она могла легко её проглотить.

Нам было всего по семнадцать, слишком молоды, чтобы рисковать и позволить ей забеременеть. Я не хотел, чтобы она беременела, пока всё ещё жила со своим отцом. Он был абьюзивным куском дерьма. А она была слишком напугана, чтобы уйти. Я знал, что таблетки она получала от своей старшей кузины. Я видел, как та привозила их ей. Я нашёл имя её кузины на рецепте, когда ночью рылся в её мусорных корзинах.

Я был ебать как одержим ею.

Кровавые тампоны говорили мне, что таблетки работают. Иногда я подносил их к лицу и вдыхал её запах.

Тампоны никогда не останавливали меня от того, чтобы пролезть через её окно и взять то, что принадлежало мне. Я заставлял её сосать мой член, а её стоны говорили мне, что ей нравилось, когда её таинственный незнакомец навещал её и показывал свою любовь каждую летнюю ночь. К тому времени, как нам исполнилось восемнадцать, кровь больше не удерживала меня от того, чтобы входить в неё. На самом деле, вид крови, размазанной по её бёдрам после того, как я трахал её так грубо, охуеть как заводило меня.

Она была моим освобождением. Моим побегом от реальности. Моим побегом от ебанутой жизни, которую я вёл. И вся красота этого была в том, что она никогда не останавливала меня. Она никогда не говорила «нет». Она никогда по-настоящему не сопротивлялась, потому что я был и её побегом тоже.

Так продолжалось каждое лето с семнадцати до двадцати одного года, пока однажды у меня не осталось выбора, кроме как уйти. Во время своего последнего визита я оставил ей кое-что на память.

Прощальный подарок.





Глава 1




СЕМЬ ЛЕТ СПУСТЯ.



Семь грёбаных лет этого дерьма. Постоянно мотаюсь по этим психушкам. Я точно выяснил, как легко отсюда выбраться, а ты... ты ведь веришь мне, да?

То, как я киваю и улыбаюсь в знак согласия, будто я твой двадцативосьмилетний питомец. Я знаю, как это работает. Я знаю, что мне нужно делать.

Медсестра в этой ёбаной психушке передаёт мне таблетки в бумажном стаканчике и воду в другом. Я подбрасываю их одну за другой в рот, наклонив голову набок, сжимаю зубы и глотаю воду.

— Открой, — говорит медсестра.

Я открываю рот и закидываю таблетки под язык, а затем перекатываю их обратно наверх, чтобы показать ей, что под языком пусто.

— Хороший мальчик, — говорит она, словно хвалит своего грёбаного питомца.

Я прикусываю язык и выдавливаю улыбку. Я играю по правилам. Я хочу убраться нахуй отсюда.

Ты тупее, чем я думал. Глупая сука. Я бы с удовольствием впихнул эти таблетки тебе в глотку.

Я заставляю свою тьму подчиниться, замолчать. Мы не можем позволить себе облажаться. Не можем позволить себе застрять здесь дольше. Я надену грёбаный костюм, если понадобится, когда предстану перед комиссией. Изображу полуулыбку, но не слишком широкую, я не хочу, чтобы они знали, что я всё ещё ебанутый. Я подарю им полуулыбку, мягкую улыбку, улыбку, которая говорит: «Эй, этот парень дружелюбен, доступен... заслуживает доверия». У него просто было сложное время, но теперь ему лучше. Он спокоен, собран, снова готов к внешнему миру. Он будет уважаемым членом общества...

Я бы сказал «снова», но кого я, нахуй блядь, обманываю, я никогда не был уважаемым, но кто на самом деле такой? Общество полно лицемеров. Таких людей, которые притворяются лучшими друзьями каждого. Те, кто лижет яйца своему боссу в понедельник утром, втайне приходя в себя после выходных под кокаином. Фальшивки. Не я.

Я тот, кто я есть. Ну, обычно. Я имею в виду, мы все в какой-то момент играем роль. Притворяемся стабильными. Я не верю, что существует хоть один человек, которого по-настоящему не выебала жизнь опытом... а если и существует, то это один счастливый ублюдок.

— Мистер Рушлаков, — её писк возвращает меня в комнату.

Сука, я отключился? Я выглядел так, будто не обращаю внимания? Дерьмо, это плохо. Надеюсь, я ненадолго выпал. Грёбаные провалы во внимании слишком часто подводят меня. Блядь. Блядь. Блядь. Возьми себя в руки.

— Да? — спрашиваю я, пытаясь сохранить самообладание.

—Можешь идти, — она улыбается.

Я смотрю на неё, хмыкаю и поворачиваюсь, чтобы уйти.

Провожу пальцами по дверному косяку, холодная сталь напоминает мне, что этот сумасшедший дом – не что иное, как тюрьма. Я иду по белоснежным коридорам, считая двери по пути. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь… моё любимое число. Я стучу костяшками пальцев по панели из небьющегося бутафорского стекла, давая своему психологу знать, что я здесь.

— Входи, — раздаётся её мягкий голос.

— Привет. Снова это время, — я облизываю губы.

— Да. Как ты, Дмитрий? — спрашивает она, кладя ручку на стол. Её длинные ногти, покрытые сиреневым лаком, проводят по блокноту.

— Лучше, теперь, когда вижу вас, — отвечаю я и подмигиваю.

— Ты знаешь, что я имела в виду.

— А вы знаете, что я.

— Как себя чувствуешь? Расскажи, — настаивает она.

Как грёбаный заключённый. Сука, хватит меня допрашивать.

— Хорошо. Спасибо. Я настроен оптимистично насчёт встречи с комиссией. Мне стало намного лучше. Я знаю, как справляться со своим гневом, мои вспышки больше не случаются, — говорю я то, что она хочет услышать. Я всегда говорю им то, что они хотят слышать.

— И как же ты справляешься со своей злостью?

Снова вопрос.

Я пиздец как ненавижу это место.

— Я использую техники из занятий по К.П.Т1. Ну, знаете, дышать, считать, думать…

Скорее уж член, яйца и твой милый язычок. Вот это бы меня полечило, — мысленно усмехаюсь я, развлекаясь сначала своими мыслями, а потом и её видом. Нужно держать её на своей стороне.

— Рада это слышать. Должна признать, мне не поступало никаких сообщений о поведении, которое могло бы вызвать беспокойство. Ты кардинально улучшил свои показатели за последние шесть месяцев пребывания здесь, в Хайспринг-Холле. Записи из других учреждений словно описывают совершенно другого человека.

— Спасибо. Для меня это многое значит. И я полностью согласен. Это заведение совсем не похоже на другие. Это место просто потрясающее. Персонал исключительно хорош в том, что делает – во всех отделениях.

Ага, исключительные мудаки. Заставляют психически больных пациентов попадать в ситуации, которые они не могут контролировать; в ситуации, от которых они не могут отказаться. Да, ваш персонал – кучка ублюдков. Все до единого… ну, кроме тебя, с твоим большим сердцем, что стучит под этой пышной грудью. О да, я вижу её через блузку, что на тебе надета. Но ты ведь это знаешь, да? Ты всегда надеваешь что-то слегка просвечивающее, когда у нас проходят наши маленькие сеансы.

— Это очень мило с твоей стороны. Я рада знать, что наш тяжёлый труд не остаётся незамеченным, — она поднимает ручку и что-то быстро черкает в своём блокноте.

— Это правда, — снова лгу я.

— Можно задать тебе ещё один вопрос?

Ты задала мне вопрос, чтобы спросить, можно ли тебе задать мне вопрос. Это что, часть психологического теста? Чтобы посмотреть, как я среагирую. Все знают, что я ненавижу, когда меня допрашивают… но тебе я всегда отвечу… с уважением.

Как я могу отказать, когда вижу, как ты завиваешь свои прекрасные каштановые волосы вокруг пальцев и смотришь в мои тёмные, бездушные глаза своими, полными любви, океанскими синими. Я мог бы нырять в них тысячу раз и бродить там вечно, чувствуя себя счастливым. Не потерянным, а именно счастливым.

Возможно, ты и хреновый психолог, но ты именно то, что доктор прописал, чтобы вызволить меня отсюда к ёбаной матери. Я почти уверен, что ты получила свою работу благодаря красоте, а не уму. Но кому какое дело.

Опять я за своё. Я отключаюсь, мой разум блуждает. Вернись в комнату, Дмитрий.

— Конечно. Спрашивайте, что угодно. Я весь ваш, — провожу пальцами по волосам и слегка откидываюсь на стуле. Рукава сползли вверх, обнажая мои татуированные руки.

Ты задерживаешь дыхание. Не думай, что я это не заметил. Твоя грудь вздымается быстрее, чем раньше. Тебе нравится то, что ты видишь. Не так ли?

— Если комиссия решит, что ты здоров, что ты сделаешь в первую очередь, оказавшись за этими стенами?

Она хочет знать, не сорвусь ли я. Как я могу сорваться, если я всего лишь притворяюсь? Какой ответ она хочет от меня услышать?

— Я бы обязательно взял ваш номер перед уходом, а потом позвонил бы. Пригласил куда-нибудь… в хорошее место. Такое же утончённое, как и вы, — я наклоняюсь вперёд, ставлю локти на колени, которые уже широко расставлены. Опускаю голову, но смотрю на неё снизу вверх и улыбаюсь.

— Ах, перестань. Убирайся отсюда, ты! — она хихикает и отбрасывает волосы набок, её щёки розовеют, а губы алеют.

Тебе это пиздец нравится. Тебе нравится, когда тебя немного дразнят, не так ли? Губы краснеют от удовольствия, но мой член даже не коснулся тебя… пока.

— Ты прекрасно справляешься. Можешь идти, Дмитрий, — она улыбается, и я бросаю взгляд через плечо, видя, как она провожает глазами мою задницу. Приятно знать, что все эти часы в спортзале, потраченные на прокачку тела, не остались незамеченными.

Я шагаю по коридору в надежде отступить в свою комнату, но мне не так везёт, особенно в воскресенье. В воскресенье я всегда немного умираю внутри… не то чтобы я уже не был, блядь, мёртв внутри в любом случае.

— Ну же, господин Рушлаков, — медсестра Коннистон похлопывает меня по спине и направляет в сторону часовни.

— Для вас, что угодно, дорогуша, — я улыбаюсь и подмигиваю.

Тупая сука, ты думаешь, что ты мне нравишься, да?

Я лучше бы блеванул себе в рот и проглотил это обратно. Даже целой бутылки водки бы не хватило. Но я сделаю всё, что угодно, чтобы выбраться из этой долбаной психушки… Мне нужен лишь блестящий психологический отчёт.

Она ведёт меня в главную комнату для умалишённых в этой дурке – в грёбаную часовню.

Я чувствую себя долбаным идиотом, сидя на скамье лицом к хреновому изображению Иисуса. Грёбаный тип выглядит скорее как уличный музыкант из центра Москвы, а не как Господь и Спаситель, или как там его, блядь, называют.

Впереди стоит священник. По крайней мере, я думаю, что это он. Может, это капеллан. Да кому какое дело? Если бы бог был реален, я бы не был в таком дерьме. Что же это за Бог, который позволяет кому-то жить такой жизнью, как у меня... ну, если только он не такой же извращенец, как я. Или, может быть, я – творение дьявола. Его маленький проект.

Мои мысли уносятся прочь вместе со мной.

Я делаю, как говорят. Сижу смирно и стараюсь не дёргаться. Не хочу привлекать лишнего внимания к своей заднице.

Просто присоединяюсь к психам, которые уставились на священника.

— Добро пожаловать. Сегодня мы начнём с чтения молитвы «Отче наш», — обращается священник к часовне, полной лунатиков.

Парень справа от меня должен перестать дёргаться. Его рука постоянно задевает мою ногу, и это начинает меня бесить. Я б ему на воле все пальцы по одному переломал. В моём сознании разыгрывается картинка, как его пальцы хрустят и он кричит от боли, и это вызывает у меня усмешку.

— Помолимся же, — настаивает священник.

Сложив ладони для молитвы, я смотрю на корни, что расходятся спиралями от моих запястий и тянутся вверх по рукам. Мои татуировки – мои, блядь, спасители. Они напоминают мне, кто я такой. Я не просто очередной пациент в этой дыре.

— И не введи нас во искушение, но изба́ви нас от лука́вого, — монотонно тянет священник.

Я пытаюсь сдержать смех и, закрыв глаза, пялюсь в пол. Эта строчка всегда меня забавляет.

Держи себя в руках, Дима, — напоминаю я себе.

Дальше наступает время песни. Только не снова. Не эта долбаная хипповщина. Меня тошнит от этой грёбаной песни – «True Colours». Эти работники не видят наших «истинных лиц». Всё, что они видят, – это проекты, жертвы, игрушки и питомцев. Мне нужно продолжать играть роль, если я хочу выбраться отсюда.

— Дмитрий, ты не поёшь, — резко бросает медсестра Кэссиди, тыча мне в затылок сборником песен.

— Простите, я задумался. Думал о своём истинном лице. О том, как я продвинулся с тех пор, как попал сюда. Я действительно познаю себя, понимаете? — даю ответ, который заставляет меня звучать вменяемо, хотя всё, чего я хочу, – это взять этот сборник и запихать его ей в глотку. Тупая сука.

Блядь, несложно выглядеть и звучать вменяемо в этом месте по сравнению с остальными. Половине этих ребят нужна лоботомия. Возможно, у меня проблемы с психикой, но я совершенно вменяем. Наверное, мне повезло, что меня отправили сюда, а не в тюрьму. В конце концов, мать бы упекла меня за решётку, если бы могла, но, к счастью, она не дала показаний в суде. Яростный гнев взял надо мной верх, и я, блядь, более чем заплатил за это.

Я мычу и подпеваю бессмысленные слова, пока эти сумасшедшие вокруг меня улыбаются, таращатся, хрюкают – блядь, чего только нет, все эти выражения можно найти на их лицах. Это место полно слабоумных.

Пение вскоре прекращается, и нам возвращают нашу свободу. Если это можно так назвать. Я собираюсь с мыслями и выхожу во двор на перекур. Мне правда нужно бросить курить эту дрянь, но она же, знаете ли, вызывает привыкание. И помогает скоротать время.

В этом месте ты получаешь больше времени на улице, если куришь. Я усвоил это на собственном горьком опыте, когда впервые оказался здесь. Тогда я задержался здесь слишком надолго. Я не намерен засиживаться здесь и на этот раз. По сути, уже почти пришло время предстать перед комиссией уёбков, умолять и вымаливать, защищать своё дело, притворяться вменяемым и валить нахуй отсюда. На этот раз навсегда, потому что клянусь прахом моей покойной бабушки – я сюда больше не вернусь. Я сделаю всё, что, нахуй, угодно, лишь бы удержаться на воле. Терпеть не могу сумасшедших.





Глава 2




Я ухожу в свою комнату и засыпаю. Рассвета долго ждать не приходится, и вскоре он будит меня на новый ёбаный день в этой дыре.

Моя постоянная гостья выходит меня поприветствовать. Она подпрыгивает вперёд, не сбиваясь с ритма. Я смотрю, как она взмахивает своими крошечными чёрными крылышками и делает свой выбор. Подобно солдату, отступающему после дня в карауле. Она решает оставить меня одного в моей выбеленной комнате. Единственном месте во всём этом заведении, где я могу остаться наедине со своими мыслями, без того чтобы меня кто-то тревожил. Сомневаюсь, что она вернётся. В конце концов, у меня не осталось хлеба, чтобы её кормить. Вчера во время ужина хлеб не подавали. Может быть, подадут сегодня, и тогда, возможно, завтра я увижу её снова. Может быть, завтра она вернётся проверить, не нашлось ли у меня ещё еды.



И вот наступило завтра и пролетело. Вообще-то, прошло три дня, что удивляет меня, ибо дни в этом месте приходят и уходят мучительно медленно.

Я вижу её каждое утро сразу после рассвета. Она появляется у моего окна. Её лапки цепляются за перекладины. Часто она слишком напугана, чтобы залететь внутрь. Я кормлю её крошками, которые припрятал от вчерашнего ужина, точно так же, как и всегда. Другие пациенты – да хуй с ним, я буду называть вещи своими именами, – заключённые, всегда смотрят на меня странно, когда я собираю крошки и заворачиваю их в салфетку, чтобы унести в свою комнату.

Я хмуро смотрю на них. Пошли они. Им не нужно знать все тонкости и детали моих дел. Это был мой ужин, и я делал с ним что хотел. У меня есть маленький друг. Я наблюдаю за ней каждый день, и со временем её уверенность растёт. Она смотрит на меня и впрыгивает в комнату, усаживаясь на подоконник. Я заманиваю её ближе. Она решается и устраивается на тумбочке у моей кровати, склёвывая крошки, которые я уже приготовил для неё. Она слушает, как я говорю.

— Я лишь притворяюсь, чтобы выбраться отсюда, — признаюсь я.

Её грудка поднимается и опускается, а её бусинки-глазки смотрят на меня. Клюв наклоняется, намекая на ещё крошек. Я насыпаю немного из пальцев и смотрю, как они сыплются на стол, словно крошечный слой рая. Хлеб в этом месте всегда свежий. По крайней мере, это единственное, что меня здесь, по правде, устраивает. Я бывал и в таких местах, где хлеб был чёрствый, а еда – дерьмо.

Москва временами могла быть пиздец какой дырой. Психушки не содержатся. Они для лузеров общества. Для отбросов. Для тех, кто настолько ёбнутый, что редко когда снова видят белый свет. Но не я. Я выберусь из этого места.

Они думают, раз у нас психические расстройства, значит, и вкусовые рецепторы у нас тоже не существуют. У нас у всех могут быть свои тараканы, но мы всё ещё можем оценить хорошую еду.

Я снова отвлёкся.

О чём это я?.. Птица. Мой маленький воробушек.

Да, мой маленький друг. Я назвал её Нэт, в честь Натали, конечно же. В честь моей чертовски прекрасной Натали. Крошечная птичка – это прекрасный воробей, прямо как моя девочка, так что это логично. Моя птичка составляет мне компанию, но я жажду снова увидеть моего настоящего Воробушка. Семь лет – это охуеть как долго. Семь лет, проведённых в психушках, переезжая из одной в другую.

Короткие ножки маленького воробья забавляют меня. То, как она скачет тут. В отличие от моей прекрасной Натали, этот воробушек – крепкий малыш. Как этот маленький толстый уёбок летает, я никогда не пойму.



Опять это время – скоро она должна быть здесь. Уже почти рассвет. Я накормлю её крошками и расскажу ещё секретов. Кажется, обычно проходит несколько мгновений после рассвета, прежде чем она появляется. Я считал минуты раньше, секунды... это никогда не точно. Ей нужны новые часы.

Ха!

Я сам себя развлекаю. Мои плоские шутки несмешные, но мне они уморительны. Скоротать время помогает умение угорать над любым случайным дерьмом.

Предаваться фантазиям.

Эти блёклые стены до пизды как надоели.

Сам ад показался бы весёлым для такого, как я, но только не это место. Оно, кажется, высасывает из человека всю жизнь. Любая крупица здравомыслия, что у кого-то была, давно испаряется после пары месяцев в этом месте.

Вот дерьмо, ты здесь, мой маленький друг.

— Как дела, красавица?

Почему ты так на меня смотришь?

— Вот твоя еда. Ешь. У тебя есть тридцать секунд.

Почему она не ест? Что за хуйня? Ты что, неблагодарная?

— Я сказал, ты что, неблагодарная?

Я смахиваю крошки со стола. Она меня взбесила. Уёбыш. Взмах крыльев – и она уже рвётся к щели в окну. Я преграждаю путь. Никакого побега.

Ты меня не покинешь. Я тебя напугал. Я знаю, что ты не вернёшься. Если я сейчас тебя отпущу, ты больше никогда не придёшь.

Так они и делают.

— Ты, блядь, не вернёшься! — кричу я.

Дерьмо, мне нужно быть потише. Мне нужно вести себя нормально. Изображать здравомыслие, иначе меня никогда не выпустят.

— Это твоя, блядь, вина. Маленькая ёбаная сучка, — я не могу с собой совладать.

Не могу это остановить.

Моя рука протягивается и вжимает птицу в стену.

— Дерьмо. Нет. Мой маленький друг. Что же я наделал? — я наклоняюсь и беру её на ладони.

— Прошу. Только не это. Нэт? — моё сердце бешено стучит.

Неужели я только что... убил своего единственного друга?

Я чувствую незнакомую эмоцию. Не уверен, что это. Я знаю грусть... но это ощущается как нечто большее... одиночество вернулось в моё сердце. Без моей маленькой спутницы я снова один в этом месте, и винить могу только себя. Моя ярость, она всё пиздец как портит.

Я ненавижу себя. Ненавижу эту часть себя, но именно благодаря этой части я выжил – и за это благодарен. Даже признателен. Блядь, я так разрываюсь. Тьма поглощает меня, но это единственная причина, по которой я всё ещё живу, всё ещё дышу. Единственная причина, по которой моё сердце всё ещё бьётся.

Стоп.

Её крошечные глазки смотрят на меня.

Моё дыхание становится прерывистым. Облегчение затопляет мою душу. Она жива.

Я притягиваю её ближе и осматриваю, пропуская её шелковистые перья сквозь пальцы, и понимаю, что я, нахуй, повредил её крыло. Я сломал его.

— Медсестра Коннистон, — зову я в коридор, по-прежнему держа моего воробушка на ладонях.

— Что случилось, Дмитрий? — она подбегает к моей двери.

Они всегда так делают, стоит кому-то из нас позвать. Обычно это потому, что псих может крикнуть, когда собирается сделать какую-то ебанутую хрень. Часто это предвестник суицида. Но я не из таких. Я не ёбаный псих.

— Вы не могли бы войти? — спрашиваю я.

— Ты знаешь, нам не положено, — отвечает она.

— Я не псих, вы в безопасности, — улыбаюсь ей.

— Ладно, но только на минутку, — она улыбается в ответ и заходит в мою комнату.

— Мне нужна ваша помощь, — я показываю ей моего маленького раненого друга.

— Это та птичка, что к тебе прилетает?

Я киваю и раскрываю ладони, чтобы показать ей травму птицы.

— Она влетела внутрь слишком быстро и ударилась о стену. Мне нужна небольшая коробка, чтобы держать её там, пока она не поправится.

— Ты знаешь, что вам нельзя заводить питомцев.

— Это дикая птица. Не питомец. Если я выпущу её обратно, она станет добычей для птиц покрупнее. Пожалуйста, сестра Коннистон, я больше ни о чём не попрошу, — я опускаю голову и смотрю на неё снизу вверх, только глазами, переводя взгляд с её губ снова на глаза. Мне приходится повторить этот приём лишь дважды, прежде чем она сдаётся.

— Хорошо. Я сейчас вернусь.

— Спасибо вам.

Сажусь на край кровати и жду, когда медсестра вернётся с коробкой. Не могу поверить, что позволил себе так разозлиться. Я так хорошо держался, оставался таким спокойным. Я даже месяцами не выходил из себя с другими пациентами. Нельзя допустить повторения этих вспышек гнева, иначе я застряну здесь ещё на полгода.



Я пристально смотрю на картонную коробку перед собой в своей слабо освещённой комнате. Шторы задёрнуты, создавая атмосферу уединения и тишины. Здесь только я и мои мысли, сплетённые в хрупком танце, что зеркалит хрупкость крошечного существа в её импровизированном убежище.

Мой разум – лабиринт спутанных эмоций и хрупкого здравомыслия, что скрещивают мечи в битве с моей легко пробуждаемой безумностью. Биполярность – лишь одна из моих многих проблем с психикой. Мой разум – это ежедневная зона боевых действий, битва правильного с неправильным.

Я нахожу утешение в присутствии моей маленькой птицы. Её сломанное крыло – отражение моей собственной израненной души. Я наблюдаю, как она борется за выживание, и искра надежды вспыхивает во мне, когда я осторожно протягиваю руку и открываю створки коробки.

Зрелище, которое разбивает и одновременно исцеляет моё сердце. Птица лежит беззащитная и беспомощная, её перья взъерошены, а глаза затуманены болью. Я бережно протягиваю дрожащую руку и глажу её мягкое оперение, моё прикосновение – жест утешения и сочувствия.

Не могу поверить, что позволил своим ёбаным демонам причинить вред такому хрупкому созданию.

Мир за пределами этих четырёх стен кажется далёким и незначительным, словно он существует лишь для того, чтобы терзать мой больной разум. Но в этом ограниченном пространстве, в этом царстве безмолвия, я обретаю цель. Я – хранитель этой раненой души, на меня возложена задача вернуть её к здоровью, так же как я пытаюсь исцелить свой собственный надломленный дух – и свой собственный блядский рассудок.

Дни тают в ночах, а время теряет всякий смысл, пока я хлопочу о нуждах моей маленькой птицы. Я тщательно смешиваю питательные смеси из зёрен, которые сестра Коннистон всегда приносила с собой, чтобы заключённые могли кормить диких птиц и ухаживать за садом. Я прихватил пригоршню – большую. Мне хватит на целую неделю. Сестра Коннистон заходит проверить, всё ли с ней в порядке. Похоже, она не так уж плоха, в конце концов.

Мне удаётся пропитать воду крошечным комочком салфетки и бережно приподнять её клюв, чтобы предложить питьё. Я убираю коробку, удаляя любые следы помёта, создавая среду чистоты и комфорта. Если бы я только мог сделать то же самое для себя в своём родном доме.

В эти мгновения нежности мои собственные тревоги отступают, затмеваемые чувством ответственности и преданности. Хрупкость птицы становится зеркалом, отражающим мою собственную уязвимость, и, врачуя её физические раны, я нахожу проблеск утешения для невидимых шрамов, обезобразивших мой разум. Я смотрю вниз на татуировки птиц, скрывающие мои собственные физические шрамы.

Я вижу, что мой маленький друг спит. Сон влечёт и меня, и вместе мы оба погружаемся в покой.



Солнце просачивается в мою комнату, как это бывает всегда. Я сползаю с кровати, как всегда, и иду в туалет напротив моей комнаты. Это не совсем личный санузел, но это лучше, чем пиздовать в конец коридора, как приходится многим другим. Возвращаюсь в комнату и хватаю своё мыло. Я никогда не забываю взять мыло с собой, но сегодня я более заторможенный, чем обычно. Забота о моём маленьком друге – дело нелёгкое, и частые пробуждения, чтобы проверить, всё ли с ней в порядке, пока она спит, не дают мне как следует отдохнуть.

Я снова иду в туалет. На этот раз с мылом в руке. Я открываю оба крана и жду, когда вода смешается до комфортной температуры, и смачиваю лицо. Вожу по нему круги мылом, а затем снова смываю водой. Я встряхиваю головой, разбрызгивая немного холодной воды на волосы, и собираюсь идти за завтраком.

Я понимаю, что был так одержим желанием отлить, что забыл проверить, как там моя птичка.

Быстрыми шаркающими шагами я возвращаюсь в свою комнату и направляюсь прямиком к домику моего маленького друга – её картонной коробке.

Её нет. Её, сука, нет. Я готов взреветь так, что вся эта долбаная психушка содрогнётся.

Я слышу шум из дальнего конца коридора. Кучка психов чему-то обрадовалась – нутром чую, это они забрали мою, блядь, птицу. Если они ей навредили, клянусь, нахуй, Богом, я их прикончу.

Я врываюсь в комнату и вижу одного из них, которого знаю только как Алексея. Он сжимает её в своих руках.

— Отдай её мне! — требую я.

— Что тебе от такой птички? Ты же её не выебешь, — он насмехается надо мной, и все они хохочут.

— Нет, но я могу тебя самого перегнуть и выебать, если захочу. Тебе ведь этого не хочется, да? А теперь отдай мне мою, блядь, птицу.

Я вцепляюсь ему в глотку и с силой вдавливаю кадык.

— Расслабься, чувак. Забирай свою ёбаную птицу, — он швыряет её в сторону двери.

Я предвидел его действия – разворачиваюсь и ловлю её, прежде чем она ударится о пол. Ярость накатывает, и всё, что я вижу – это яростный красный туман.

Я засовываю свою девочку в карман брюк, чтобы обезопасить её. Она иногда любит спать там – там тепло и уютно. Затем я снова поворачиваюсь к нему, хватаю за голову и вжимаю в стену. Его нос разрывается с лёгкостью. Не удовлетворившись, я повторяю действие и впечатываю его лицо в стену во второй раз.

— А вы все, завалите ебальники, или я приду за всеми вами. Вы меня слышите? — я угрожаю троим, которые трясутся, наблюдая, как их дружок, Алексей, получает пиздюлей. Они знают, что ничем не смогут ему помочь. Они все слишком хрупкие телом и разумом.

Остальные психованные смываются и бегут, спасая свои жизни. Я разворачиваюсь и ухожу из комнаты Алексея. Вынимаю свою маленькую подругу из кармана и несу её обратно в свою комнату. Я возвращаю её в безопасность её маленького картонного дома.



С течением дней я слежу, затаив дыхание, за признаками улучшения. Постепенно крыло птицы заживает, и её глаза вновь обретают прежний блеск. Её дух, некогда подавленный болью, теперь проявляется вновь, наполняя комнату энергией, что преодолевает границы нашего общего пространства.

Мой маленький крылатый друг, возможно, чувствуя мои противоречивые эмоции, на мгновение замирает, глядя на меня своими крошечными тёмными глазами, полными благодарности и понимания. И в этом мимолётном обмене взглядами я обретаю чувство связи, которое исцеляет осколки моей собственной разбитой психики.

И вот, когда она клюёт крошки, что я принёс ей с ужина, меня охватывает чувство глубокого удовлетворения. Я стал кормильцем, питающим не только её тело, но и её дух.

Но пока она ест, меня пронзает внезапное осознание. Её крыло зажило, силы возвращаются к ней. Я понимаю, что пришло время отпустить, вернуть её в дикую природу, где ей и место. Эта мысль сжимает мне сердце. Я так привязался к этому хрупкому созданию, найдя утешение в его присутствии.

Я смотрю на Нэт, наблюдая за её изящными движениями и проблеском жизни в её глазах. Коробка, когда-то бывшая убежищем, стала временной клеткой. Теперь мне ясно: моё желание защитить её перешагнуло границы её собственных потребностей. Она заслуживает свободы, открытого неба и возможности жить полной жизнью в своей естественной среде, воссоединившись со своей семьёй. Прямо как животные на дедушкиной ферме – им нужно быть среди себе подобных, чтобы процветать, иначе, прямо как мы, люди, они легко могут впасть в тоску.

Моя одержимость птицей должна закончиться. Мне нужно уйти. Так же, как я ушёл от моего настоящего Воробушка. Но это другое. Семь лет прошло, и мне нужно снова увидеть её, больше всего на свете.

Я делаю глубокий вдох – пришло время проститься, сказать до свидания моей пернатой спутнице. Она давала мне цель в эти трудные времена. Без неё последние месяцы были бы такими одинокими. Медленно я протягиваю руку к коробке, мои ладони дрожат, и бережно заключаю её в пригоршню.

Мы делим мимолётное мгновение связи, наши взгляды встречаются на краткий миг. Я шепчу слова благодарности и поддержки, передавая свою признательность за утешение, что она мне принесла. Я целую её в пернатую головку и несу к окну, позволяя лучу солнечного света ласкать её оперение, как это только что делали мои губы.

Она заслуживает счастья.

Стоя на пороге между неволей и свободой, я раскрываю ладони, предлагая ей вновь обрести мир за окном. Моя маленькая Нэт в облике птицы колеблется, словно ощущая всю значимость этого мгновения, но наконец вспархивает, расправляет крылья и устремляется в необъятную высь.

Я слежу за ней с горьковатой улыбкой, видя, как она присоединяется к сородичам в танце свободы. В это мгновение я понимаю: мой поступок – не просто дарование воли ей, но и освобождение той части меня, что вечно боялась отпускать. Не только птицу, не только людей, но и свою травму. Может, однажды я научусь отпускать. Я знаю – это случится не в скором времени. Я не настолько, блядь, наивен.

Когда птичка исчезает из виду, во мне воцаряется глубокая тишина. Я вспоминаю, что, подобно птице, тоже обладаю силой преодолевать преграды, исцелять свою израненную душу и открывать бесконечные возможности, что ждут впереди.

Закрыв окно, я отворачиваюсь от пустой коробки – теперь это уже не символ заточения, а напоминание о преображающей силе сострадания и стойкости. Заботясь о крошечном существе, я взрастил и осколок собственной разбитой души, обретя силы начать собственный путь исцеления. Чувствую, будто сам себе, блядь, психотерапевт. Прямо сейчас. Прямо здесь.

Я делаю глубокий вдох, наполняя лёгкие новорождённой надеждой, и с обновившейся решимостью понимаю: если встреча с комиссией пройдёт хорошо, то мир ждёт моего возвращения. Завтра у меня заседание комиссии. Я просто надеюсь, что смогу сохранить этот внутренний покой и пронести его через всё заседание, и даже – наружу. В настоящий, ёбаный мир. Я хочу стать лучше – по крайней мере, в этот момент, кажется, я действительно этого хочу.





Глава 3




Две недели на свободе – и я вот-вот запрыгаю по улице. Встреча с комиссией три недели назад прошла хорошо, и они признали меня готовым к возвращению в общество, но только после того, как я поклялся, что изменился, и заверил, что буду принимать таблетки.

Говори им, что они хотят услышать, кивай вежливо и признавай свои проступки. Бери ответственность. Прими ошибочность своих путей – и они станут уважать тебя больше.

Слабый человек отрицает свои поступки. Сильный – признаёт их. Это то, что дедушка всегда мне твердил. То, чем я живу... ну, в основном. В смысле, если признание запирает меня в психушке, тогда, полагаю, можно и скрывать его от других. Но самому себе я всегда несу ответственность за своё дерьмо. Никогда не пытаюсь обмануть себя, веря, что я – это не я. Я знаю, что у меня, блядь, проблемы. Я знаю, что я ёбнутый, и знаю, что далёк от нормального человека. Порой я сомневаюсь, человек ли я вообще.

Я цепляюсь за ниточки своей человечности каждый раз, когда стою перед выбором. Это ёбаная пытка. Но в моём извращённом сознании боль почти всегда равняется тёмному наслаждению так или иначе. Моя боль или боль другого человека – мне, блядь, без разницы. Всё, что я знаю: это заставляет мой член твердеть.

Знакомый запах ударяет в ноздри. Я узнаю эту переваливающуюся походку. Думал, видел её в последний раз. Пожалуй, я должен быть благодарен этой суке. Это же она принесла мне коробку и сохранила в секрете моего маленького травмированного воробья.

— Дмитрий, — приветствует меня сестра Коннистон.

— Привет. Я почти не узнал вас без формы, — лгу я, улыбаясь, и провожу рукой по своим тёмным густым волосам.

— Я рада, что у тебя всё хорошо, Дмитрий, — она улыбается.

— Берегите себя, — отвечаю я, пытаясь завершить разговор. Зная моё хуёвое везение, я могу ляпнуть что-нибудь «тревожное», и она немедленно вернёт мою задницу в Хайспринг-Холл. Ни-ху-я, дорогуша. Не сегодня.

Я направляюсь в местное кафе.

Приятно сидеть за столиком и читать меню, где есть выбор больше чем из двух блюд, как было в Хайспринг-Холле. Я до сих пор не совсем привык к этому дерьму, снова, пока что.

— Готовы сделать заказ, сэр? — спрашивает симпатичная официантка.

— Я буду одно из всего, что есть в меню, — я не хочу себе ни в чём отказывать.

— Простите, кажется, я ослышалась. Вы сказали – одно из всего? — она ставит под сомнение своё психическое здоровье.

— Именно так. Одно из всего. Включая эти ваши модные напитки.

— Сэр, мне нужно посоветоваться с управляющей. Одну минуточку, — она притворяется, что записывает заказ в блокнот, но я вижу выражение полнейшего недоумения на её лице, пока она разговаривает с менеджером.

Управляющая подходит к моему столику. Высокая, стройная, темнокожая красотка с волосами, уложенными в афро укладку.

— Сэр, я правильно поняла, что вы хотите продегустировать всё из нашего меню сегодня?

— Смотрите, красавицы, я давно не ел по-человечески. Я был... в отъезде. Работал, — говорю я, слегка привирая.

— А, понимаю. Вы военный, — управляющая вспыхивает и смотрит на мой камуфляжный вещмешок, в котором нет ничего, кроме грязной спортивной формы. Я просто сходил на тренировку с утра, но... они об этом не знают, так что я поддерживаю игру

— Верно. Так что, будьте добры, сделайте всё особенно вкусным для меня. Могу выписать чек сейчас или расплатиться наличными. Как вам удобнее. А, ещё у меня есть эта штука, — я демонстрирую им свою банковскую карту.

— Всё в порядке. Мы скоро принесём ваши заказы.

Проходит совсем немного времени, и они начинают выносить тарелку за тарелкой с лучшими московскими завтраками.

Хотя кровянка – моё любимое блюдо. Я знаю, из чего её делают. Обожаю весь процесс. От визга свиньи на убое до того, как фарш перемалывают и забивают в говяжьи кишки. Восхитительно.

Девушки подают мне столько еды, что хватит на небольшой взвод, и я прошу контейнеры для остатков. Упаковываю всё в пластиковые лоточки – теперь у меня есть запас еды на несколько хороших дней.

Черкаю что-то в чеке и оставляю на столе. Я не уверен, не будет ли он просрочен. Не уверен, разблокировали ли уже этот счёт. Полагаю, они узнают об этом раньше меня.

Я уже собираюсь уходить, как управляющая окликает меня:

— Прошу прощения, сэр.

Вот дерьмо. Чек, наверное, не прошёл.

— Мисс? — отвечаю я коротко и вежливо.

— Вы это забыли, — она протягивает мой телефон.

— Благодарю, — улыбаюсь я.

Бля, было близко. Я только недавно снова получил свой телефон после всего срока в Хайспринг-Холле, где его запрещали.

Возвращаюсь в свою квартиру и провожу остаток дня, уткнувшись в книги. Размышляю о жизни. О том, чтобы познать всё, что возможно познать человеку. Дело в том, что иногда быть умным, слишком умным – это недостаток в этом ёбнутом мире.

Стой, Дима. Не делай этого.

Я не позволю себе снова скатиться в чёртову депрессию.

Закидываю ноги на кровать, ложусь на спину, закрываю глаза и позволяю разуму расслабиться.

Последние пару месяцев я живу своей жизнью. Она может быть тихой и обыденной, но я вёл себя прилично. Я держался подальше от Натали, и это было сложнее всего. Но я хочу, чтобы наша первая встреча снова была идеальной. Я хочу смотреть на неё с добрыми намерениями в душе. Я хочу быть её рыцарем в сияющих доспехах. А не тем парнем без лица и имени, который трахает её в темноте. Хотя эта хрень меня заводит.

Хватит, Дима. Держи себя в руках. У нас всё получится.



Прошло два месяца с тех пор, как я покинул дурдом. Решаю, что пора, блядь, собраться с духом и навестить её. Единственного человека, способного либо исцелить мою душу, либо добить и оставить психом до конца моей дерьмовой жизни. Самый пиздец в том, что это не тот человек, о котором я мечтал. Не мой Воробушек. Не Наталия. Это мой главный демон. Моя... мать.

— Вспомни, мама, — умоляю я. Она смотрит сквозь меня, уставившись в угол своей комнаты в доме престарелых.

— Один башмак, два башмак, два башмак, два башмак, — бормочет она.

Ладони липкие, на них выступает пот. Сердце колотится. В груди поднимается жар. Я глубоко вдыхаю, задерживаю на несколько секунд, выдыхаю медленно, мягко, спокойно. Вспомни, что говорил терапевт. Успокойся, перегруппируйся. Пойми. Подумай.

Я поворачиваюсь к ней спиной и подхожу к окну. Прикуриваю косяк и улетаю. Прямо здесь и сейчас. Я должен. Затягиваюсь снова и снова и снова. Сука. Я всё ещё в ярости. Она помнит, но отказывается, блядь, признать это.

Ты же, блядь, помнишь, ведь так, мама.

— А где Руслан? — спрашивает она.

Серьёзно, блядь, сейчас? Ты не можешь вспомнить моего имени или того, что случилось, но ты помнишь имя этого куска дерьма.

Я больше не могу этого выносить. Засовываю руки в карманы джинс, зажав косяк в зубах. Спускаюсь с подоконника, иду к двери, не оглядываясь. Плечом распахиваю дверь и слышу, как она захлопывается за мной.

Иди ты нахуй, старая карга.

Я останавливаюсь снаружи, и прохладный воздух пронзает меня насквозь. Не знаю, зачем я так с собой поступаю. Эта сука никогда не даст мне ответов. Сомневаюсь, что я когда-либо узнаю правду, но шрамы на моём теле – постоянное напоминание, что то, что она со мной сделала, было реальным. Я ничего, блядь, не выдумал. В то время как моя кожа покрыта неестественными отметинами, кожа моего брата Павла осталась такой же, как в день его рождения, – если не считать обычных лёгких шрамов, что бывают у каждого ребёнка после естественных происшествий, а не преднамеренных нападений, как в моём случае.

Я отказываюсь возвращаться внутрь, вместо этого сажусь в машину, завожу двигатель и начинаю путь обратно к своей квартире. Моему единственному месту утешения сейчас.

Меня преследуют болезненные воспоминания детства. Я знаю, что мать никогда не будет любить меня. Любовь – это не то, чего я достоин.

Достаю зажигалку и подношу её перед собой, держа руку над пламенем, пока не чувствую жгучую боль, пока не могу больше терпеть жар.

Я был порождением дьявола, как часто называла меня мать, когда ей надоедало слово «урод». Эта ёбнутая жизнь – моя карма.

Я повторяю ещё несколько наказаний из моего детства. Достаю раскладной нож и режу внутреннюю сторону щёк, пока не чувствую вкус крови на языке. Щиплет, но я обожаю вкус крови – мать так и не поняла, что это наказание меня никогда не пробивало. Я притворялся, что плачу, просто чтобы доставить ей достаточно удовлетворения, и она прекращала свой жестокий ритуал наказаний, не переходя к тем, что я совсем не выносил. К тем, что действительно причиняли боль, вроде прижатия горячего утюга к коже... ненадолго, но всё же жгло и болело, как у твари ебаной.

Порка ремнём меня не слишком пробивала, но бывало, она обматывала его вокруг моей шеи и душила, пока я не отрубался так, что шокировал сам себя, приходя в сознание, – я не ожидал, блядь, вообще проснуться.

Порой я молился Богу и просил его не будить меня, но уверен, что это всегда делал сам Дьявол.

Я изматываю себя, повторяя детские наказания – и вскоре просто отрубаюсь.





Глава 4




Неужели это ты? Не может быть... нет же?

Я притормаживаю, выхожу из машины и заглушаю двигатель. Её тёмные волнистые волосы развеваются на ветру – точь-в-точь как тогда. Неужели это она?

Она сжимает кулаки, пока я следую за ней. Я чувствую, как страх пронзает каждый нерв её тела. Как она ускоряет шаг, её ноги едва успевают за движением, словно вот-вот споткнётся. Внезапно она оборачивается, смотрит в мою сторону. Прямо на меня. Я заставляю её нервничать, и она резко поворачивается назад, а за ней – её тёмные кудри.

Мой член напрягается в джинсах... её страх, блядь, заводит меня. Я ускоряюсь. Я не потеряю её. Эта милая маленькая задница принадлежит мне. Она это знает. Неважно, как быстро она идёт или как пытается от меня оторваться, я догоню. Я всегда догоняю.

Она петляет между припаркованными машинами, но в том направлении, куда она побежала, спасения нет. Она совершила ошибку, свернув налево. Это тупик. Её тупик.

Но, возможно, на этот раз она уступит. Эта девушка могла бы стать той, которую я так долго ждал. Той, которая будет слушаться меня и позволит играть в мои игры. Мой член пульсирует, заставляя меня поправить штаны. Пиздец. Куда она делась? Я не вижу её. Она здесь – я знаю эту улицу и знаю, что отсюда нет выхода, кроме как развернуться и пройти обратно мимо меня.

Она спряталась.

Она хочет поиграть.

Она хочет меня.

Обожаю сложные задачки... ммм. Она забавная. Знаю, мы хорошо проведём время вместе.

Бесшумно крадусь, заглядываю под машины в поисках её ног на каблуках. Затаив дыхание, прислушиваюсь к её дыханию. Слышу её... она... во-от там. Кладу ладони на капот машины и заглядываю за угол, выставив только голову и грудь. Улыбаюсь, надеясь, что она ответит и сверкнёт своими белоснежными зубками.

Её взгляд встречается с моим.

Сука.

Это не она. Теперь я в ещё большей ярости, чем прежде. Потратил силы на какую-то уличную шлюху, когда мог следить за своим Воробушком.

— Отстань от меня, урод, — её голос дрожит, пока маленькая шмара пытается меня отпугнуть.

Я замираю. Словно вкопанный.

Я парализован.

Сработало, блядь.

Её слова эхом отдаются в моей голове.

— Урод...

Меня затягивает назад, в девятилетнего Дмитрия.

— Урод! — визг матери пронзает мои уши. — Да что с тобой не так, маленький ублюдок? Ты урод. Прямо как твой никчёмный отец, — она плюёт в меня. Я пусто смотрю в стену, отфильтровывая её ненависть. — Даже глаза у тебя такие же тёмные, дьявольские. Гадкое ты дерьмо.

Её слова глубоко режут мою душу, но я не реагирую. Пощёчина лишает меня возможности оставаться нечувствительным, я тянусь рукой к щеке, но мать отбрасывает мою руку.

— А ну, проваливай отсюда, пока я за ремнём не пошла!

Её дыхание, пахнущее алкоголем, окутывает меня, а слюна брызгает мне в лицо.

Я хватаю домашку со стола в гостиной и бегу к лестнице. Ненадолго останавливаюсь и смотрю на мать – она осушает очередную бутылку, занюхивает новую дорожку кокса, потом бормочет какую-то бессвязную хрень себе под нос.

Мои глаза всё это время были широко раскрыты, но я понятия не имел, куда она делась. Блядь. От этого у меня встал член в штанах. Какой же красивой девушкой она была, но она не была моей девочкой.

Я ловлю себя на том, что засовываю руку в брюки, поднимая серёжку, что она обронила. Держа её в одной руке, я начинаю водить другой по своему твёрдому члену, затем продеваю серебряное кольцо серёжки на ствол и ввожу в него свой хуй. Я всегда находил эти огромные кольцевидные серёжки сексуальными, но никогда не думал, что буду трахать одну из них.

Я закрываю глаза и представляю, что серёжка принадлежит моему Воробушку. Я помню, как в юности она носила пару точно таких же. Витые серебряные, что застёгивались сами на себя за мочкой уха. Её тёмные кудри часто путались в металле.

Однажды она попросила о помощи, и Павел тут же бросился её выручать, украв мой шанс быть с ней. Вот тогда она стала его. Стала принадлежать моему ёбаному брату. Он никогда не позволял мне иметь что-то только для себя. Павел всегда был рыцарем в сияющих доспехах, в то время как я – чудаком, торчащим в углу.

Мне прямо сейчас до смерти хочется киски. Испуганной киски. Киски, которая сама не знает, что хочет меня, пока я не растяну её, не поглощу. Не возьму её. Не овладею ею. Не заявлю свои права. Мне нужно найти Наташу. Мне нужен мой Воробушек.

Я возвращаюсь в машину и довожу себя до конца. Моя сперма горячими липкими потоками вырывается из члена, и я ловлю её салфетками.

Ебать.

Сто лет уже не дрочил.



Я тянусь к телефону и нахожу тебя. Листаю твою ленту в Инстаграме.

Ты держишь её открытой. Тебе, блядь, нравится внимание, да? А вот и ты – сияешь этой своей грёбаной улыбкой, позируешь с подругами. Смотри-ка, какая счастливая и беззаботная. Я чувствую укол ревности, зная, что не я заставляю тебя улыбаться. Я хочу снова увидеть твою улыбку, вознести тебя, прежде чем я уничтожу тебя. О, я могу сломать тебя всеми мыслимыми способами. Я хочу разворотить твою охуенную киску, мой прекрасный Воробушек. Сделать с тобой всё. Владеть тобой. Заставить снова поклоняться мне, как когда-то.

Какой же, блядь, женщиной ты стала, Наталья Петрова…

Я не перестану следить за твоим каждым движением. Я вижу, ты работаешь у Саши – клянусь, это место настоящий стрип-клуб.

Какого хуя ты там работаешь?

Фотография с хештегом рассказала мне о твоём любимом кофе. Ты держишь в руках горячий шоколад. Ты, блядь, просто прелесть. Твой носик сморщился, как у крольчонка, а на руках те самые ебучие хипстерские перчатки с обрезанными пальцами. В чём, блядь, их смысл? Мода? Потому что уж точно они не согреют твои пальцы и не защитят от московских морозов. Почему бы не защитить свои драгоценные пальчики, Воробушек? Это меня бесит. Я должен о тебе позаботиться. Купить тебе настоящие перчатки, чтобы сберечь твои бесценные руки. Обморожение – это серьёзно. С московской зимой шутки плохи.

Вижу снежинки, запутавшиеся в прядях твоих волос. Они сверкают на тёмном фоне твоих кудрей. Даже собранные назад, они волнами расходятся от заколки, а по бокам свисают два свободных локона. Естественная красота в каждом смысле, но, скользя взглядом по лицу, я останавливаюсь на твоих губах. Ярко-красная помада подчёркивает линию Купидона. Мне это не нравится, Воробушек. Мне не нравится эта, сука, красная помада ни капли. Она привлекает слишком много внимания других мужчин, хотя, возможно, ты для этого её и наносишь.

Не могу удержаться и листаю назад к твоему фото на работе. Не пойму. Зачем тебе работать в стрип-клубе? Поверь, я не позволю тебя быть танцовщицей. Официанткой – ещё куда ни шло... ладно, но танцовщицей – ни хуя. Теперь, когда я вернулся в твою жизнь, это дерьмо не пройдёт.

Открываю новую вкладку и нахожу твой профиль в Фейсбуке. Он, блядь, снова открыт. Ты даже не пытаешься сохранить свою жизнь в тайне... это скоро изменится, когда ты станешь моей. У тебя не будет, блядь, даже соцсетей. Это дерьмо токсично, и я не хочу, чтобы другие мужики слали тебе сообщения, дроча свои хуи на твои фото.

Ёбаный в рот, мой взгляд цепляется за твою ленту. Детка, ты не носишь лифчик под своей белой полупрозрачной блузкой.

Какого хуя, Наталья?

Я вижу, что ты постишь примерно в одно и то же время каждый вечер. Это время, когда ты обычно возвращаешься домой.

Наблюдать за тобой, изучать тебя... всё это часть моего плана. Мне нужно заново тебя узнать.

Ебать. Если бы та девушка на улице была тобой – мы бы уже давно миновали весь этот пиздец. Но, нет, это была не ты, и хоть та сука и была красива, она осталась лишь мелкой фантазией. Та проклятая серёжка с обручем – это была не ты, и серёжка – не твоя.

Ты незаменима. Ты должна быть моей. У меня есть потребности. Чёрт возьми, блядь, Воробушек. И наслаждение, и боль поднимаются во мне, когда я смотрю на тебя. Этот гремучий коктейль сводит меня с ума. Он будоражит и пробуждает во мне психопата. Я не могу не обладать тобой. Ты моя, и я сделаю всё, чтобы заявить на тебя права. Обладать тобой. Пометить тебя как свою. Я знаю: ты покоришься, как только снова примешь мой член – это, блядь, гарантированно.

Никаких споров быть не может.

Вот дерьмо, я слишком долго простоял здесь. Мне нужно домой. Я завожу двигатель и еду обратно к себе. Всё это время мой разум лихорадочно работает, думая о ней.



Едва вернувшись в квартиру, я снова проверяю твои соцсети и вижу новый пост. Сердце колотится, когда я ставлю лайк, зная, что я один из первых, кто его увидел. И первый, кто оставит комментарий.

«Хороший вид» — пытаюсь играть в вежливость, но я, блядь, даю тебе понять, что всегда слежу. Смотрю, как ты отвечаешь друзьям – а моё сообщение ты вообще, блядь, игнорируешь. Ты даже не помнишь моего имени, да?

А должна бы, блядь, помнить.

Испорченная маленькая сучка.

Сколько ещё раз мне нужно играть в эти игры и комментировать твои фото, чтобы ты хоть как-то отреагировала?

Ты, может, ещё не знаешь, но однажды ты поймёшь, что нам суждено быть вместе. А до тех пор я буду следить за тобой, выжидая подходящего момента, чтобы сделать ход. Моё сердце колотится, и в этот миг полной безрассудности я жму кнопку «подписаться».

Ты не отвечаешь взаимностью.

Но ты в сети.

Почему ты не подписалась на меня?

Нахуй. Пора, блядь, действовать. Я еду на дедушкину ферму. Мне нужно быть ближе к тебе.

Прошли годы с нашей последней встречи, но воспоминания о моей одержимости ею оставались такими же яркими, как и прежде. Всё, сука, напоминает мне о ней.

И вот она – такая же прекрасная, как в моей памяти, с улыбкой, от которой по-прежнему учащённо бьётся сердце. Любопытство берет верх, и я листаю её посты, пытаясь уловить фрагменты жизни, которую она прожила за эти годы.

Пролистывая фотографии и читая обновления, я не могу избавиться от чувства тоски. Она побывала в далёких странах, занималась тем, что любит, и, кажется, жила насыщенной жизнью. Тем временем, я так и застрял в своей рутине, преследуемый воспоминаниями обо всех своих ошибках. Новая встреча с ней будоражит во мне смесь чувств – восхищение, зависть и необъяснимое желание восстановить связь с прошлым. Восстановить связь с ней.

Я направляюсь в маленькую деревушку под Москвой, где до сих пор живёт мой дед. Я не был у него много лет, но тяга вернуться в место, где зародилась моя одержимость ею, была слишком сильна, чтобы сопротивляться. Сердце, колотящееся в предвкушении и от нервов, лишь подтверждало то, что я уже знал – я должен быть с ней. С Наталией Петровой, моим Воробушком.

Подъезжая к дому деда, я чувствую, как накатывает волна воспоминаний. Знакомый запах его сада, шелест листьев на ветру и вид куста роз, что когда-то служил мне наблюдательным пунктом. Испытываю ностальгию и в то же время – ощущение нереальности происходящего, снова стоя здесь спустя столько лет.

Я стою возле фермы моего дедушки, но твой фамильный дом всего в двух шагах. Я посмотрю, дома ли ты. Дедушка не будет возражать подождать ещё пару часов. Старик и так уже ждал несколько месяцев подряд на протяжении последних семи лет из-за моего пребывания в сумасшедшем доме. Я тоже рад возможности ступить на нашу священную семейную ферму. Именно тут я научился своему ремеслу на бойне. Я надеюсь, вернуться к этому. Оно не для всех, но это в моих корнях.

Но сначала мне нужно увидеть тебя. Я цепляюсь за всё, что у нас было общего, пока иду по гравийной дорожке, ведущей к твоей двери.

Блядь, это напоминает мне те годы, когда я прятался в кустах роз, поджидая, когда ты вернёшься домой. Я знал твой распорядок. То, как ты никогда не закрывала занавески, когда раздевалась перед душем. Маленькие ямочки у основания твоего позвоночника заставляли мурашек бежать по мне. Ты всегда была произведением искусства. Даже будучи подростком. Я приезжал к деду на лето и проводил каждую ночь, наблюдая за тобой. Выучивал всё, что мне нужно было о тебе знать.

Дыхание перехватывало, когда я наблюдал, как ты раздеваешься, обнажая изгибы и контуры твоего тела. Сердце колотилось в груди, пока я жадно впитывал твой нагой вид. Нахуй всех остальных женщин. Никто не мог сравниться. Я был и всегда буду пленён твоей красотой.

Но меня привлекала не только твоя внешность. А то, как ты двигалась – с грацией и уверенностью, – выполняя свой вечерний ритуал. Я смотрел, как ты чистишь зубы, проводишь пальцами по длинным, роскошным волосам. Внимательно слушал, как ты напеваешь в такт песням из динамиков, твой голос был подобен мелодии ангела. Я наблюдал, как ты ухаживаешь за собой, тщательно втирая в безупречную фарфоровую кожу лосьоны и кремы с запахом лимона, и моё сердце распирало от обожания.

Стоя там, в темноте, я чувствовал, как накатывает волна эмоций. Я был влюблён в тебя – даже одержим тобой. Я жаждал быть ближе к тебе, обнять тебя и рассказать, как много ты для меня значишь. Но я знал, что это лишь фантазия... до той ночи, когда я решился и дождался, пока ты уснёшь.

Что-то шевельнулось во мне. Животная, первобытная эмоция поглотила меня, я вскарабкался по стене, ухватившись за водосточную трубу, и взобрался на твой балкон. Оттуда я наблюдал, как ты спишь. Я повторял это ночь за ночью почти месяц, пока наконец не нашёл в себе смелости войти в твою комнату.

С каждым днём я всё смелее касался твоих волос, твоих щёк, проводил пальцами по твоим губам, прежде чем прикоснуться к своим. Мечтая поцеловать тебя. И в конце концов я это сделал.

Летние ночи, проведённые в заботе о тебе, наблюдении за тобой, охране твоего покоя, растянулись в недели, а затем и месяцы. Я мысленно фиксировал каждое твоё движение во сне, а затем записывал всё в дневник, где отмечал каждое твоё дыхание.

Каждая деталь твоей жизни, которую я мог разглядеть со своей позиции, становилась частью моего дневника. Я хранил его в своей шкатулке с памятными вещами, помеченной как «Воробушек». Вести его стало навязчивой идеей, частью моего ежедневного ритуала, самостоятельной потребностью.

Каждый раз на рассвете я выбирался наружу и возвращался в роль постороннего. Я приветствовал деда так, будто просто вышел на работу пораньше. Готовил ягнят к забою.

Оглядываясь назад спустя годы, я не могу не испытывать смесь ностальгии, когда вспоминаю те ночи у розового куста, возле твоей комнаты, то, как я был внутри тебя. Ты – та самая девушка, что покорила моё сердце, когда мы оба были слишком юны, чтобы даже знать то, что мы знали. Мы познали вещи, которые не следовало бы познавать. Ты была единственным человеком, кто по-настоящему понимал меня, даже если сейчас уже забыла, кто я. Даже если ты не имеешь ни малейшего понятия, кто, блядь, трахал тебя всё то лето – каждое лето на протяжении нескольких лет. Я позаботился о том, чтобы оставить в твоей жизни неизгладимый след. Я позаботился о том, чтобы ты навеки ломала над этим голову.

С течением дней я вновь и вновь прохожу своими старыми маршрутами, слежу за её обновлениями в соцсетях и пытаюсь восстановить её распорядок дня. Жду у розового куста, прямо как в юности. Только теперь его ветви покрыты снегом вместо прекрасных роз и шипов. Я прячусь в тенях и наблюдаю за ней издалека. Проделывать это взрослым одновременно будоражит и тревожит – я отдаю себе отчёт, что мои действия могут показаться ей жуткими или даже опасными.

Но я не в силах остановиться. Наблюдение за ней вновь пробуждает во мне знакомые чувства – то же очарование, то же восхищение и ту же тоску. Я слежу, как она идёт по своим делам, ловлю отблески её смеха, улыбки, её общение с другими. Я поражаюсь, как она превратилась в уверенную в себе независимую женщину – именно такой, как я представлял её все эти годы.

И всё же меня преследует мысль об её отвержении. Что, если я ей не нужен?

К чёрту это, я возьму то, что принадлежит мне по праву.

Не может быть и речи о вторжении в её личное пространство и нарушении границ, когда ей с самого начала было суждено быть моей. Я не мог остановиться тогда, и не остановлюсь сейчас.

Я знаю, что застрял в цикле одержимости и не могу вырваться из той власти, что она надо мной имеет. Из той власти, что она имела надо мной с тех самых пор, как мы были детьми.

Дни складываются в недели, а я продолжаю наблюдать за ней издалека. Удовольствие от моей одержимости сталкивается с болью, когда меня озаряет – осознание, что она, вероятно, больше не вспоминает обо мне. И всё же я так и не смог по-настоящему отпустить свои чувства к ней. Они превратились в нечто гораздо более глубокое и сложное. Мне нужно снова принять эту одержимость.

Нахуй мнение окружающих.

Нахуй терапию и тупую суку, которая твердит мне, чтобы я отпустил прошлое. Я никогда не отпущу своего Воробушка.



Я снова у твоего дома, стою у розового куста. Подхожу к твоему мусорному баку. Пополню твою коробку с памятными вещами, что храню в своём шкафу, аккуратно спрятанную за книгами. Только для моих глаз.

Я роюсь в твоих мусорных вёдрах. Я знаю, что твоё, прямо как в былые годы. Твой мусор всегда собран в один пакет. Он пахнет твоими духами, в нём – записки, начертанные на смятых клочках бумаги. Я разглаживаю их и улыбаюсь их невинности: ты оставляешь себе напоминания на стикерах о самых простых бытовых делах. Что ты написала на этом?

«Достать курицу из духовки в четыре.»

Как мило. Ты ведь понимаешь, что в твоём телефоне есть таймер или будильник, чтобы напоминать о таком? Но твой старомодный подход многое говорит о тебе как о личности. Ты приземлённая. Ты домоседка, как и я. Мы оба всегда возвращаемся к тому, что знаем лучше всего.

Мой взгляд падает на использованный тампон. Всегда один из моих самых любимых твоих «сувениров». Я подношу его к ноздрям и вдыхаю. Твой запах не изменился. Интересно, ты всё так же вкусно пахнешь? Я провожу языком вверх-вниз по ещё влажной крови, ощущая вкус твоей крови, смешанный с естественной влагой твоей киски. Божественно вкусно. Должно быть, ты выбросила это перед сном.

Повезло же мне.

Я сохраню это и добавлю в свою коробку с надписью «Воробушек».

Я хранил всё все эти годы.

Всё, что напоминает мне о тебе. Я построю тебе, блядь, святилище однажды.

Как только ты снова будешь моей.

А сейчас мне нужно ехать обратно к себе, пока ночной зимний холод не приморозил мои яйца к руке прямо здесь.





Глава 5




Навещать мать – всегда морока, и сегодня не исключение. Я бы лучше навестил Наталью, как вчера вечером, но я всё ещё работаю над своим психическим здоровьем, и это, к сожалению, необходимое зло.

Морщинистое лицо матери и её хрупкая фигура – это целый мир, отделённый от той матери, которую я знал ребёнком. Годы были неблагосклонны к ней. Может, будь передо мной другая уязвимая старушка, я бы почувствовал проблеск сочувствия, но как я могу испытывать что-либо к этой женщине, даже в её жалком состоянии? Злоупотребление выпивкой и наркотиками вместе с моим отцом несомненно ускорило её судьбу стать жертвой деменции. Я сказал «жертвой», но мать – это что угодно, но не жертва собственного психического состояния. Она – создательница тьмы, и теперь это я обнимаю её тюрьму. Я не мог выбрать более подходящей судьбы для этой суки. Единственный недостаток в том, что с её заточенным разумом она уносит с собой ответы, которые я ищу.

Всматриваясь в её глаза, я возвращаюсь в детство, в девять лет, когда сидел один в комнате и играл со спичками. Я бросал их в мусорную корзину, пытаясь поджечь смятые бумажки. Мне всегда хотелось сжечь весь мир, и это был мой способ. Я наблюдал, как бумага вспыхивает, а огонь лижет серые металлические стенки корзины.

В каждом бумажном шарике была память, тайна, стыд. Я хранил их так долго, что снова и снова решал сжечь, когда возникало желание резать вены бритвой и послать этот мир к хуям. Но я знал: я не хотел умирать, я хотел жить, а сжигание бумаг стало моим освобождением. Запах горящих демонов ударял в ноздри, посылая волну удовольствия по телу. Тепло огня согревало. Очарование танцующих языков пламени и переплетающихся цветов завораживало меня. От этого ощущения я зависел.

— Дмитрий! — мать резко крикнула, и тут же я почувствовал удар подошвой по затылку. — Павел, принеси воды. Немедленно! — она визгнула и ударила меня по лицу.

Я неотрывно смотрел на пламя, не отползая ни на дюйм, пока мать не схватила меня за волосы и не потащила назад. Я поднял руку, пытаясь схватить её за кисть и ослабить боль. Она отшлёпала меня по руке и дёрнула ещё сильнее. Я упал на спину и почувствовал, как рифлёная подошва её тапочек врезается мне в лицо, рассекая бровь.

— Ублюдок! — холодно произнесла она, глядя на меня так, будто я был тем, чего она стыдится. — Мне стоило сделать аборт. Урод.

Я не сказал ни слова. Не пошевелился, даже чтобы остановить кровь, стекавшую с брови по лицу. Она капала на ковёр и растекалась по бледно-бежевым ворсинкам паласа, на котором я сидел.

Павел вернулся с ведром воды и выплеснул её в мусорное ведро.

— Спасибо, мой хороший мальчик, — похвалила мать и провела пальцами по его волосам, пока огонь угасал.

— Ты, — она ткнула в меня пальцем. — убери это дерьмо, — она указала на пятна крови на ковре, — и вот это, — она опрокинула на меня мусорное ведро, и пепел забился в мои волосы, а хрупкая бумага рассыпалась, когда я попытался стряхнуть её с одежды. Крошечные угольки добавились к кровавым пятнам на ковре.

Как, нахуй, я должен это убрать?

Может, мне стоило просто вскрыть вены.

Возможно, это было бы менее болезненно, чем пульсирующая рана на брови и следы, которые она оставила на моём лице своими тапками. Я провёл пальцами по щеке и посчитал шишки – раз, два, три, четыре. Четыре. Как всегда. Я привык. Я знал, что завтра меня не пустят в школу. Не будет никакого побега после клейма тапком. Отмечен и заклеймён, как животное.

Мать всегда носила в доме одну и ту же обувь. И это были не тапочки. Это были, блядь, полноценные ботинки, предназначенные для улицы. Она знала, что если мы облажаемся... ну, точнее, если облажаюсь я, она сможет пнуть меня, наступить на меня или даже снять ботинок и отхлестать им меня. Она знала, что это причиняет боль, травмирует... и её это, блядь, заводило. Павел редко видел этот ботинок, нет, он был зарезервирован для Дмитрия. Не для Димочки, того мальчика, которого она притворно обожала, когда приходили гости.

— Димочка, золотце, подай мне то или это.

— О, Димочка, я так тобой горжусь.

— Посмотрите, чего достиг мой сын.

Она вешала эту лапшу, чтобы выглядеть хорошей матерью в их глазах. Но под одеждой моё тело было часто, не ежедневно, но часто, покрыто синяками от побоев. Моя одежда всегда была свежей и чистой, когда у нас были гости, конечно, блядь, так и было. И теперь Павел хочет, чтобы я убирал за этой сукой, когда она размазывает суп по своему подбородку. Почему? С какой, мать её, стати?

Обида. Ненависть. Они, блядь, съедают меня заживо. А теперь у старой суки деменция, или, по крайней мере, она хочет, чтобы мы в это верили. Даже сейчас, в её годы, я не доверяю ей. Ни капли.

Я смотрю на неё сверху вниз, сидящую в кресле.

— Мама, почему ты не любила меня так, как любила Павла? — спрашиваю я.

В ответ – пустой взгляд. Я уверен, что она, блядь, издевается надо мной. Смотрит в мои глаза и сквозь них. Это как смотреть в бездушную, пустую оболочку – в скорлупу, на призрака. Свет в окне есть, но дома – ни души.

Я понимаю, что никогда не смогу простить эту женщину. Я по-настоящему, сука, ненавижу её.

Она – причина, по которой я такой. Она – причина, по которой я ёбнутый. Причина, по которой я не нормальный парень, не нормальный человек, как все остальные. Она оставила на мне шрамы – физические, психические, эмоциональные. Сейчас я сильнее, но иногда я ловлю себя на желании плакать о том маленьком мальчике. О маленьком, блядь, Дмитрии. Маленьком Диме. Моя невинность была уничтожена столькими способами. Уничтожена теми, кто должен был, нахуй, защищать меня. Любить меня.

Я чувствую, как гнев нарастает. Выбиваю суповую миску из рук матери и делаю шаг к двери.

Ни единой реакции, ни всплеска эмоций, ни тихого всхлипа, ни просьбы вернуть еду... абсолютно нихуя.

Я до чёртиков её ненавижу.

С силой захлопываю дверь и выхожу на прохладный воздух. Вытаскиваю сигарету из пачки, прикуриваю. Подношу к губам, делаю глубокую затяжку, прежде чем с отвращением посмотреть на тлеющий раковый прутик в своей руке.

Блядь.

Я столько раз давал себе слово завязать. До ебучей одури. Но сейчас я предпочту быстрый никотиновый укол, чем встречу со своими демонами. Уж я-то знаю – вернись я в ту комнату, я не ручаюсь за то, что сделают мои руки.

Она мне не мать.

Теперь она просто грёбаная обуза.

Клянусь, я буду делать это ради моего брата. Он – единственная причина, по которой я здесь. Единственная причина, по которой я вообще остаюсь с ней в одной комнате и изо всех сил стараюсь притвориться, что мне не плевать. Притвориться, что люблю её. Я думаю, что даже Павел где-то в глубине души, в самой своей сути, понимает, что эта женщина – бессердечная тварь. Та, кого мы зовём матерью, была не более чем нарциссическим куском дерьма, которая завела детей, чтобы контролировать их. Чтобы иметь какую-то власть над чем-то в своей жизни, раз уж не имела ни образования, ни контроля над чем-либо ещё. Мать нас, блядь, с грехом пополам вырастила. Никогда не было счастливого дома. По крайней мере, для меня. Павлу она иногда проявляла привязанность, но я не припоминаю ни единого момента за всю свою жизнь, когда бы она показала мне любовь.

Никакой нежности. Никаких поцелуев. Даже простого, блядь, объятия или улыбки, когда я входил в комнату. Всегда – лишь презрительная усмешка. Вечное «и что тебе теперь нужно?».

Да пошла она нахуй.

Я отступаю от двери и устраиваюсь на низкой кирпичной стене. При моём росте в метр восемьдесят восемь сантиметров мои ступни всё ещё касаются земли, и я пинаю разбросанные вокруг камни.

— Привет, чувак, — парень, которого я вижу впервые, решает усесться рядом со мной.

Я вышел сюда ради покоя. Сука, готов поспорить, этот фальшивый уёбок хочет стрельнуть сигарету. Все что-то хотят.

Я смотрю на него и киваю.

— Не самое лучшее место, да? — спрашивает он с сочувствующим видом.

— Для неё – то самое, — отвечаю я, хмурясь.

— О, — выдавливает он, теребя молнию на куртке, смущённый и шокированный моим ответом.

— У моей матери деменция. Это как разговаривать с вот этой кирпичной стеной, — я с силой шлёпаю ладонью по стене между нами.

— Моя тётка такая же. Она была мне почти что родителем. Приютила меня.

Отлично. Очередная, блядь, жалостливая история. На заметку: я не ебучий психотерапевт.

Я делаю длинную затяжку и смотрю в пустоту. Наблюдаю, как облака плывут по серому небу, сталкиваются и образуют густую пелену, закрывая солнце. Порыв ветра проносится по двору, заставляя опавшие листья гоняться друг за другом.

— Здорово, что здесь столько цветов посадили. Моя тётя иногда любит тут сидеть, — он снова подаёт голос.

— Ага, — отвечаю я. Коротко и ясно. Я реально не в настроении для этого бессмысленного трёпа.

Он смотрит на меня с недоумением.

Я качаю головой. Мне на его чувства абсолютно поебать.

Возвращаюсь внутрь дома престарелых и смотрю на жестокую женщину передо мной. Медсёстры убирают беспорядок, который она устроила, разлив суп. Я не испытываю ничего. Я бы повторил это снова.

Улыбаюсь и вежливо киваю.

— Спасибо, что помогли ей, — говорю я медсёстрам.

Они краснеют, когда я подмигиваю им и сверкаю белизной зубов. Улыбка, от которой тает любая женщина. Я знаю, что щедро одарён внешностью. Раньше таким не был. Всегда был толстым, но не сейчас.

Блядь, за всё дерьмо, что мать со мной вытворяла, я бы сделал хуже, будь у меня возможность. Если бы никто не мог в любой момент войти, я бы заставил её страдать. Заставил бы вспомнить всё, что она со мной сделала. Я бы воспроизвёл это, если бы мог.

Даже будучи толстым ребёнком, у меня были худые запястья, которые она привязывала к кровати.

Как я был, блядь, таким толстым, если она морила меня голодом по нескольку дней подряд?

Всё просто.

Я воровал еду и прятал под кроватью, а дед давал мне ключ от своего потайного ящика в сарае. Он разрешал мне рыться в нём и брать любимые вкусняшки. Иногда я сидел в сарае и объедался шоколадками одну за другой, потому что знал, что стоит мне вернуться домой к матери, как меня снова будут морить голодом. Я засовывал их в карманы и даже в трусы, а потом, вернувшись домой, пробирался и прятал в свою коробку под кроватью. Я молился, чтобы провести у бабушки с дедом не только лето. Я мечтал жить там постоянно. Ненавидел тот момент, когда понимал, что пора возвращаться домой. Я умолял их позволить мне остаться и помогать по хозяйству ещё неделю-другую. Блядь, я бы согласился даже на несколько лишних дней, но знал, что в конце концов придётся вернуться домой к матери.

И она, мать её, это тоже знала.

Она нашла ту коробку – набитую конфетами, под моей кроватью – и эта сука решила привязать меня к кровати в наказание. Она продержала меня там целую неделю и сказала школе, что я болею на ферме у бабушки с дедушкой и не могу вернуться домой. Ни один, блядь, человек даже не проверил, правда ли это.

Она держала меня там, как дикое животное на цепи. Я спал на матрасе, заляпанном мочой. Павел был моим единственным спасителем. Он упрашивал мать разрешить ему отвести меня в ванную, помыть меня, потому что я превратил нашу общую комнату в вонючку, и поскольку она так чертовски любила его, она позволяла ему это – ради его удовольствия, а не моего.

Мне не полагались удовольствия. Единственная причина, по которой она вообще отпускала меня на ферму, была в том, что она верила, будто я всё время работал там рабом для моих деда и бабки, но ничто не могло быть дальше от правды. Мой дед был тогда моим лучшим другом. Бабка была во многом похожа на свою дочь, но дед всегда меня прикрывал.

Знай мать об этом, она бы ни за что не отпускала меня туда каждое лето.

Я, блядь, ненавижу эти воспоминания, но в то же время я люблю, что у меня остались эти воспоминания о деде. Единственные по-настоящему счастливые моменты моего детства были на ферме.

Тогда я впервые увидел её – Наталью Петрову.

Мне было шесть лет, когда она подошла к ферме. Она хотела купить яиц от бабушкиных кур – ну, не она. Ей тоже было всего шесть. Это мужчина, с которым она была, хотел их приобрести.

— Я возьму дюжину. Мы только переехали в наш новый дом в паре километров отсюда, а вы – ближайшая ферма, где можно купить свежие яйца. Милое такое местечко, — сказал её отец моей бабушке.

Он был ниже среднего роста, с ушами, которые торчали из головы, словно деформированный трофей. Его глаза-бусинки были черны, как сама ночь, а массивная челюсть уродливо выдавалась вперёд.

Я смотрел на Наталью в недоумении, размышляя, как нечто настолько идеальное, потрясающее, божественно прекрасное могло произойти от мужчины, который выглядел так. Полагаю, природа своеобразна, или её мать тоже была невероятно красивой женщиной.

Волосы Наталии были собраны в боковой хвост, перевязанный изящным розовым бантом. Её маленькие прелестные щёки залились румянцем, но не из-за меня. Она почти не смотрела на меня. На толстого малыша с пухлыми щеками и животом, нависавшим над джинсами. Нет, она покраснела в тот момент, когда увидела моего брата, Павла. Его яркие, почти белые светлые волосы всегда заставляли девочек пялиться, а пронзительные голубые глаза выделяли его из толпы. Он был старше нас обоих на четыре года. Я знал, что она влюбилась в него с момента их встречи, так же как я влюбился в неё.

— Дмитрий, вашу мать нужно искупать, — говорит медсестра Лола и возвращает меня в настоящий момент.

Я даже не заметил, как быстро пролетело время, пока мать уставилась в стену, а я размышлял о том, как жестоко она обращалась со мной всю мою жизнь. Так зачем я здесь? Почему я навещаю её? Почему мне вообще не плевать?

Правда в том, что мне на неё насрать... именно на мать. Я делаю это для себя, потому что надеюсь, что однажды у неё наступит момент ясности, и она признается в том, что сделала со мной. Подтвердит, что была конченой пиздой, и что я всего этого не выдумал. Когда я заговариваю об этом с Павлом, он отмахивается и говорит мне не поднимать эту тему, двигаться вперёд, просто взять и пережить это нахуй.

Может, он прав, может, мне и впрямь стоит. Я взрослый мужик с проблемами из-за мамаши. Чувствую себя жалким. Но это также противоположно тому, что говорил мой терапевт. Полагаю, у каждого есть травмы, которые терапия исправить не в силах, а у меня, блядь, их было столько, что меня ни черта не исправить.

Я не хотел и не хочу быть «исправленным».

Я – это я. Я хочу получить от матери ответы для самого себя. Но так или иначе, я всегда останусь тьмой. Я сделал слишком много, чтобы когда-либо суметь раскаяться и искупить свои грехи и всё то дерьмо, о котором толковали в часовне Хайспринг-Холла.

Внутренняя тьма вырывается из меня почти постоянно, и я борюсь с ней – иногда.

Я пытаюсь подавить эти чувства гнева, боли, желания причинить страдания – и себе, и другим. Это мой способ сбежать.

Пиздец, я опять за своё. Ухожу в себя, теряясь в собственном сознании.

— Без проблем, — отвечаю я Лоле и беру свою куртку.

— Можете попрощаться, если хотите. Я вернусь через несколько минут с креслом, чтобы отвезти её в ванную.

Я улыбаюсь, когда Лола снова оставляет меня наедине с матерью.

Пытаюсь заглянуть в тёмные глаза матери, но не вижу ничего. Не чувствую ничего. Вместо стены она уставилась в пол и перебирает пальцы, снова и снова переплетая их. Она отказывается даже признавать моё присутствие.

— Мама, — говорю я.

В ответ – ничего. Я наклоняю голову и приседаю, пытаясь поймать её взгляд. Она отворачивается.

Ёбаная сука.

Я хватаю её за лицо и заставляю смотреть мне в глаза.

— Я ухожу, — говорю я.

Её лицо осталось безучастным.

Холодный мёртвый взгляд, проходящий сквозь меня, бросает дрожь по спине. Это тот самый взгляд, что она дарила мне в детстве, прямо перед тем, как избить отцовским ремнём.

Я отпускаю её лицо, перекидываю куртку через плечо и ухожу. Вскоре я уже еду назад, в свою квартиру. Это не более чем в двадцати минутах езды. Скинув ботинки у кровати, я падаю на неё спиной, решительно отгоняя любые мысли о матери. Я закрываю глаза, запускаю руку в джинсы и, сжимая свой член, думаю о ней – о моей милой Наталии, моём прекрасном и идеальном Воробушке. Я обязательно увижу её снова, и очень скоро.





Глава 6




Я слежу за тобой уже несколько недель, Натали. Каждый раз, когда я вижу тебя, мой член напрягается от возбуждения. Я прячусь за деревьями и машинами, стараясь остаться незамеченным, но я всегда наблюдаю. Я смотрю в твоё окно, когда ты переодеваешься. Твои упругие сиськи восхитительны. Идеальные, круглые, загорелые сосочки, которые ждут, когда я их вкушу.

Иногда я чувствую укол вины, и я знаю, что это звучит безумно, но я не могу остановиться. Мне нужно пристальнее следить за твоими перемещениями.

Ты идёшь в душ, и я знаю, что это мой шанс сделать всё по-своему. Так я смогу оберегать тебя надёжнее.

Я с лёгкостью взбираюсь к тебе в комнату. Путь для моих ног намертво вписан в моё естество, после того как это стало ритуалом каждое лето на протяжении нескольких лет. Я нахожу то, на что и надеялся, – твой телефон. Он уже разблокирован. На экране – переписка с одной из твоих подруг. Она выглядит младше тебя, возможно, кузина. Её имя сохранено как «Юпитер». Я не видел этого имени нигде в твоих соцсетях, и теперь моё любопытство сводит меня с ума. Но как любопытство сгубило кошку, я знаю – сейчас не время. Я пришёл сюда с планом, и у меня не так много времени.

Я скачиваю приложение и зеркалю твой телефон на запасной, что купил. Теперь я вижу всё, что ты делаешь, куда бы ты ни отправилась, ведь я синхронизировал твою геолокацию со своим телефоном. Теперь я смогу быть к тебе ближе – смогу оберегать тебя.

Возвращаюсь в твой чат с Юпитером и кладу телефон обратно на подушку рядом с твоей любимой мягкой игрушкой – я помню, ты назвала его Мистер Лопоухий из-за его длинных висячих ушей. Это всегда меня смешило. Ты просто, блядь, очаровательна, ты знаешь это, Наталия? Просто прелесть.

Я успеваю выбраться как раз вовремя, чтобы увидеть, как ты надела маленькое чёрное платье и туфли на каблуках. Блядь, у меня моментально встаёт.

Ты заказываешь такси.

Я слежу за его маршрутом на экране. Вижу то, что видишь ты.

Бегу вниз, выскакиваю с твоего участка и запрыгиваю в свою машину.

Я смотрю в приложение, чтобы понять, где такси. Я жму на газ и перекрываю ему путь, когда он приближается. Он сигналит.

Ёбаный идиот. Зачем поднимать такой, блядь, шум? Это меня бесит, Наталия. Он разрушит наши планы.

Я выхожу из машины и иду к водителю, как полный псих, дорожный хулиган, мудак. С размаху бью ладонью по капоту, и водитель попадает в мою ловушку, вылезая из своей машины.

— Ты что творишь, чувак? — кричит он.

— Завали, блядь, хлебало! — я щёлкаю запястьем, и в руке появляется лезвие.

— Остынь, мужик. У меня нет денег. Все расчёты онлайн. Мы не возим с собой налички.

— Заткнись нахуй! Мне не нужны твои ебучие деньги. Я, блядь, похож на того, кому нужны твои деньги? Я одет как бомж?

— Чего тебе надо?

— Мне нужно завершить твой следующий заказ вместо тебя, — я улыбаюсь при мысли о Наталии, сидящей на заднем сиденье машины, которую веду я.

— Ты спятил. Я не могу позволить тебе этого сделать.

— Выбора нет. Я не прошу у тебя разрешения. Я говорю, что так и будет. Хватит болтать.

Я хватаю его за рубашку и резко дёргаю на себя. Развернув его, грубо толкаю к багажнику его же машины, с силой нажимаю на кнопку, пока тот не открывается, и указываю лезвием.

— Залезай! — приказываю я.

— Да брось, чувак. Прошу тебя. Это безумие. Просто забери машину и отпусти меня.

— Чтобы ты мог вызвать копов? Вряд ли, дружок. Итак, ты или сам залезаешь в багажник, или я оставлю твой труп здесь – выбор за тобой.

Я вздыхаю.

Он понимает, что я не шучу, и залезает в багажник.

— Ты вляпался в какую-то странную историю или что-то в этом роде? Она что, твоя бывшая? Ты преследуешь эту цыпочку? Что ты за урод? — он продолжает трепаться, лёжа в багажнике.

— Такой урод. Который зарежет тебя, пока твои потроха не вывалятся нахрен наружу, — я наношу удары ему в живот снова и снова. Кровь брызжет мне на лицо. — Вот, посмотри, на что ты меня спровоцировал. Твою мать, у меня на лице кровь. Хорошо, что я всегда ношу с собой чистую тряпку в кармане на случай таких чрезвычайных ситуаций.

— Помогите... — хрипит он.

— Заткнись и сдохни тихо, — я захлопываю багажник.

Этот уёбок так всё усложнил. Хорошо, что она живёт в тихом районе.

Я возвращаюсь в свою машину и паркую её за кустами у моего старого родного дома. Мой брат, Павел, до сих пор живёт там. Я ненавижу это место, но оно по соседству с домом семьи Наталии, так что сейчас, полагаю, оно послужит укрытием для моей машины.

Я бегу по улице, зная, что она уже минут пять гадает, почему её такси не двигается. Я запрыгиваю на водительское сиденье и открываю систему сообщений такси-приложения.

Водитель: Уже почти на месте, прошу прощения за задержку.

Я жму «отправить».

Пассажир: Всё в порядке.

Какая же ты, блядь, вежливая.

Подъезжая по твоей гравийной дорожке, я вижу тебя близко, по-настоящему близко, впервые за долгое время. Кровь приливает к голове, и я чувствую, как у меня темнеет в глазах.

Ты замечаешь это.

— С вами всё хорошо? — ты пытаешься разглядеть меня получше.

Я опускаю голову и наклоняю кепку так, чтобы ты не увидела моё отражение в зеркале. Я не хочу, чтобы ты запаниковала, если поймёшь, что я не тот водитель, которого показывает приложение, и я ещё не готов к тому, чтобы ты снова увидела моё лицо.

— Всё в порядке, мисс, — быстро отвечаю я и начинаю движение.

Твои духи наполняют салон, и мой член напрягается, упираясь в ткань брюк.

Ты заходишь в «Сашу» – ёбаный стрип-клуб. Я паркую такси за углом. Желание последовать за тобой внутрь слишком сильно. Я должен увидеть тебя. Должен знать, что ты делаешь. Как ты танцуешь. С кем ты танцуешь.

Я запираю машину и быстрым шагом возвращаюсь к «Саше».

Оглядываю зал, пока не нахожу тебя.

Я слежу за тобой пристально, и моё сердце обрывается, когда я вижу, как ты танцуешь с парнем. Он твой парень? Его руки обнимают твою талию, а ты улыбаешься ему, совершенно не подозревая о моём присутствии. Я чувствую укол ревности и гнева, зная, что это он прикасается к тебе прямо сейчас. Почему ты ни разу не выкладывала его фото в соцсетях? Заставляешь меня гадать. Кто, блядь, этот тип?

Я достаю телефон, чтобы перепроверить, листаю твои фотографии, список друзей – о нём, блядь, ни хуя. Его нет в соцсетях. Всё будет немного сложнее, чем я думал.

Но я не сдамся. Я буду ждать подходящего момента, чтобы сделать свой ход, чтобы показать тебе, что это я – тот, кто по-настоящему о тебе заботится. Тот, кому ты должна принадлежать. Кто будет хранить тебя только для себя. Возможно, сначала я не буду обращаться с тобой, как с принцессой, но ты научишься относиться ко мне, как к Королю, и тогда станешь достойна королевского обращения.

Я пробираюсь сквозь толпу, стараясь остаться незамеченным, не свожу с тебя глаз, следя за каждым твоим движением. Не могу отрицать, насколько ты, блядь, прекрасна. Ты превратилась в бабочку. Вживую ты ещё эффектнее, и я не могу оторвать от тебя взгляд.

Внезапно ты ловишь мой взгляд. Я замираю, чувствуя прилив паники. Ебать. Ты узнала меня? Ты знаешь, что я делал?

Но затем ты отворачиваешься, смеясь с тем, с кем ты здесь, с этим мудаком. Я с облегчением вздыхаю. Меня не раскрыли.

Я продолжаю наблюдать за тобой издалека, испытывая смесь чувств. Часть меня хочет уйти, отказаться от своей одержимости, но я не могу. Я знаю, что должен продолжать следить, ждать подходящего момента. Я же, блядь, припёрся сюда, ради тебя.

Ночь продолжается, и ты целуешь его. Мне хочется впасть в ярость, закричать, схватить бутылку и разбить её о его голову с криком: «Убери, нахуй, свои руки от неё!» — но я знаю, что не могу. Не здесь и не сейчас.

— А ну-ка, красавчик, потанцуй со мной, — блондинка из бара хватает меня за руку, отвлекая от тебя.

— Убери. Свои. Руки. От меня, — я скрежещу зубами, хватаю её за кисть и снимаю её с себя, не отрывая пристального взгляда от её глаз, покрытых контактными линзами – я вижу, как свет отражается от стеклянной поверхности.

Её глаза расширяются от страха. Она читает серьёзность на моём лице. Улыбка стирается, лицо мрачнеет. Она напугана. Я знаю этот взгляд. Видел его множество раз. С лицом, искажённым тревогой, она выглядит даже привлекательнее.

— М-мне пора, — заикается она и устремляется прочь через толпу. Её взгляд прикован к выходу, с частыми оглядками назад.

Она что, хочет, чтобы я последовал за ней? Потому что я, блядь, так и сделаю. Не потому, что хочу её. Мои глаза прикованы к Наталии. Пусть технически она пока не моя, но скоро это изменится.

Я отвлёкся. Снова. Куда она ушла? Нахуй эту блондинку.

Я ухмыляюсь и смеюсь над шуткой, которую не расслышал, поворачиваясь к новым друзьям, с которыми познакомился всего час назад. Они поднимают руки, и я делаю то же самое. Притворяться, что веселишься, достаточно легко. Всю жизнь я учился притворяться нормальным. Подделывать эмоции. Только мой брат знает настоящего меня, да и то есть вещи, которые я ни за что не открою никому. То, что унесу с собой в могилу. То, что заставляет содрогаться даже моё собственное нутро, – неверие в то, на что я оказался способен.

— Дмитрий, держи, — голос темноволосого парня возвращает меня в реальность, он протягивает мне стопку бурбона. Кажется, он назвался Алексом. Я не знаю. И мне, блядь, плевать.

Я опрокидываю её без колебаний и усмехаюсь про себя. Отпуская всё, я кружусь под прыгающими вокруг огнями. Позволяя эйфории захватить меня, я продолжаю хватать стопки с подноса официантки с ярким розовым бейджиком «Изабелла». Я знаю, что скоро буду в стельку и отрублюсь. Это всегда такой кайф – просыпаться утром после ночной гулянки и гадать, что, блядь, я творил прошлой ночью. Мне так хотелось забрать Наталию с собой. Согреть её и обезопасить. Сделать её моей снова и снова.

Прямо сейчас твои руки обнимают его, но я вернусь, буду следить за каждым твоим движением, выжидая момент, когда наконец смогу сделать тебя своей.

Я пьяным шатаюсь к выходу. Достаю телефон, чтобы вызвать такси, – и тут вспоминаю, что я и есть, блядь, такси.

Дерьмо!

Я перебегаю через улицу и пробираюсь к переулку, где оставил машину. Оглядываюсь и понимаю, что это – сомнительный район города.

Пожалуй, если я оставлю его здесь, это будет выглядеть как случайное нападение. Вокруг полно банд. Я открываю дверь машины и беру тряпку, которой вытирал с лица кровь водителя. Тянусь на пассажирское сиденье и хватаю маленький пластиковый пакет, куда сложил сегодняшние «сувениры» моего Воробушка. Всё ещё на месте. Готово к пополнению моей коробки. Я оставляю машину в переулке и решаю не трогать труп. Знаю, что он уже истёк кровью. Я пырнул его слишком много раз, чтобы он мог выжить. Он сам виноват. Если бы только послушался. Он был слишком тупым, чтобы следовать инструкциям, даже для таксиста.

Я прохожу несколько улиц и заказываю такси для себя. Оно приезжает через несколько минут. Меня тошнит, я опускаю стекло, думая, что меня сейчас вырвет. Я перебираю ключи от другого такси в руках и «нечаянно» роняю их на оживлённую трассу, пока такси везёт меня домой. Я заберу свою машину утром. Сейчас я слишком пьян, чтобы вести машину. Может, я и ебанутый, но не настолько.





Глава 7




Я провожу большую часть следующего дня в постели, похмелье у меня – одно из самых жёстких в жизни. Но я знаю, что мне нужно поднять свою задницу и перегнать машину, пока Павел не начал задавать вопросы. Я заказываю ещё одно такси и еду за ней.

Она ждёт меня на месте. Всё ещё блестит и сверкает чистотой.

Мой телефон вибрирует. Засёк движение на телефоне Наталии.

Где она? Где она была прошлой ночью? Геолокация не показывает, что ночь она провела в родительском доме. Ты в движении. Почему мне не прислали уведомление раньше? Возможно, твой телефон был выключен. Это логично. Он не может передавать координаты, если выключен.

Я подъезжаю туда, куда указывает телефон, и вижу, как вы вдвоём скрываетесь в его квартире. В той самой, что, как я выяснил, принадлежит твоему парню. Это стоило мне долгого, блядь, сталкинга в соцсетях, пока я пьянствовал в клубе. Но я узнал всё, что мне было нужно, о нём знать.

Я, нахуй, в ярости прямо сейчас. Чувствую, как гнев пульсирует в моих венах.

Какого хуя ты вернулась сюда, а не к себе домой?

Ты всё ещё пьяная в стельку, да?

О, Воробушек, уже день на дворе, тебе не стоит продолжать пить. Ты, наверное, провела ночь у этого парня... нет. Ты бы так не поступила. Я знаю тебя слишком хорошо. Ты, наверное, пошла на афтерпати, и только сейчас возвращаешься домой.

Парень тащит тебя за волосы и швыряет на диван. Я не могу, блядь, на это смотреть, но и оторваться не могу. Он засовывает руку тебе под юбку и рвёт твоё нижнее бельё. Пиздец. Он держит его в руке. Я вижу, что ты не хочешь этого, но он не останавливается. Я ебанутый, потому что возбудился? Не из-за него, а от осознания, что твоя киска обнажена. Я вижу твоё выражение лица. Ты кричишь, пытаясь оттолкнуть его, но это ты привела его из клуба. Я видел, как ты тянула его за руку и запрыгнула в его машину, но сейчас ты не хочешь этого. Он снова дёргает тебя за волосы, укладывает на живот и начинает расстёгивать свою ширинку. Блядь, я вижу твою задницу... идеальную, круглую, так и хочется укусить, чертовски восхитительную. Погоди. Это не твой парень. Это его друг, Маркус. Я узнал его из соцсетей. Я не могу позволить ему прикасаться к тебе вот так.

Ты моя.

Я уже объявил тебя своей с той секунды, как снова увидел. Мгновения, когда мне показалось, что это ты, а потом оказалось – так и есть. К чёрту, неважно.

Я видел достаточно. Я перехожу улицу и стучу в дверь – со всей силы.

Никакого ответа. Я колочу снова.

Это кусок дерьма меня игнорирует. Я отступаю в сторону и заглядываю в окно. Его ладонь прижата к твоему рту, а другая всё ещё вцепилась в твои волосы. Коленом он вдавливает тебя в спинку дивана.

Меня охватывает ярость.

Кусок дерьма.

Я бью по окну – изо всех сил.

Вы оба поднимаете глаза.

Он злится, его крошечный член мелькает, пока он бросается закрывать занавески. Я снова бью в окно и кричу.

Дверь открывается.

Кто там? Он? Ты?

Я не знаю, чего ожидать, когда вижу его стоящим там. Его изуродованное шрамами лицо смотрит на меня.

— Какого хуя тебе надо? — спрашивает он низким агрессивным тоном.

— Натали, — отвечаю я.

Пошёл этот тип.

— Разве не видишь, она занята.

— Наталия! — кричу я в квартиру.

— Ты правда не хочешь этого делать, — рычит он, упираясь рукой в косяк, не позволяя мне заглянуть внутрь.

— Поверь, я очень хочу, — я смотрю ему прямо в глаза и кричу Наталии ещё раз.

— Ты же меня не слушаешь, так, мудила? — он хмурится и сильно толкает меня. Я спотыкаюсь на ступеньках, но быстро возвращаюсь в дверной проём, толкаю его изо всех сил, пока он не отлетает внутрь. Я закрываю дверь и достаю из куртки нож «рамбо».

— Я сказал, что хочу поговорить с Наталией, — я скрежещу зубами и смотрю тебе в глаза. Я вижу в них отражение лезвия.

— И что ты собираешься с ним сделать? — он смеётся и поворачивается ко мне спиной, покрытой шрамами.

Неверный ход, уёбок.

Я толкаю его вдоль коридора, обхватываю рукой его шею и приставляю лезвие к горлу.

— Что происходит? — она дрожит, натягивая рубашку на обнажённую грудь.

— Твой парень тут возомнил себя спасителем, — этот кусок дерьма скрипит зубами и выдавливает смешок.

— Я... я не знаю его, — ты тяжело дышишь... посмотри на эти прекрасные губы, которые лгут. Ты, блядь, прекрасно знаешь, кто я.

— Я говорил тебе оставаться голой, — рычит он.

— Заткнись нахуй, ёбаный ублюдок, — огрызаюсь я. С меня хватит этого дерьма. Я вонзаю лезвие глубже в его кожу, выступает кровь.

— Наталия, — стонет он.

Ну что, кто теперь, блядь, боится?

— Одевайся, Воробушек, — приказываю я, пока ты смотришь на меня в замешательстве.

Ты правда не помнишь меня, да?

Сердце колотится, руки дрожат.

Сука, как больно.

— Воробушек? — он смеётся, тянется к ножу и пытается обезоружить меня.

Ты, блядь, серьёзно?

— Хорошая попытка, уёбок, — я выдёргиваю лезвие из его шеи и вонзаю ему в спину, снова и снова.

Ужас отражается на лице моего милого Воробушка, краска сбегает с её щёк, оставляя смертельно-бледный оттенок. Её колени подкашиваются, она спотыкается, отползая за большой коричневый кожаный диван в комнате, и прижимается к нему, стараясь стать как можно меньше.

— Всё хорошо, Воробушек. Я не причиню тебе вреда, — я приближаюсь к ней, кровь капает с ножа, а звук, как он захлёбывается собственной кровью, бормоча её имя, прерывает мои попытки успокоить мою прекрасную девочку.

Как он, блядь, смеет произносить её имя в свои последние мгновения? Он не достоин этого, нахуй.

— Заткнись и сдохни, сукин сын, — я бросаю нож с точностью попадания. Он вонзается ему в лицо, рассекая кожу. Его руки хватаются за горло, булькающие звуки не прекращаются.

— Выходи, Воробушек, — я опускаюсь на колени у дивана.

Бля, взгляни на себя. Ты боишься меня. В этот момент я не этого хотел. Конечно, твой страх меня, блядь, заводит, но не сейчас, не в эту секунду. Я не этого хотел.

— Я защищал тебя. Ты же это понимаешь? — говорю я, делая снимки, на которых она держит нож рядом с захлёбывающимся телом.

— У тебя нет выбора, кроме как пойти со мной, — я говорю правду, и ты знаешь, что я – единственное, что стоит между тобой и тюремной камерой. Тебе придётся делать, как я скажу. Ты станешь моей, блядь, марионеткой.

— Я могу сказать им, что это был несчастный случай, — слёзы катятся из её прекрасных глаз.

— Да, расскажи им. Вот, скажи им: «Я, Наталия, случайно убила мужчину, семь раз пырнув его в бьющееся сердце, пока он умолял меня, молил пощадить его жизнь».

Ты смотришь на меня с отвращением.

— Я... я скажу им, что ты заставил меня это сделать, — хнычет она.

— Кому они поверят? Молодому, красивому внуку местного фермера, на которого полагается весь город, или дочери городской шлюхи, которая известна лишь тем, что танцует стриптиз в подпольном клубе своего наркодилера? — я смеюсь и провожу пальцами по её лицу, убирая выбившуюся прядь волос за ухо.

— Пошёл ты, — плюёт она. Её густой русский акцент оттеняет каждое слово, слетающее с её прелестных губ. Давно я не имел удовольствия общаться с русской женщиной – добровольно или нет.

Она с лёгкостью превращается из воробья в ебучую львицу. Наталия такая же ёбнутая, как и я. Мы оба – творение общества. Ебучие прекрасные творения тьмы, проблеск света, который всегда будет затоптан. Огонь, что тлеет даже в затишье, зная, что в любой момент вспыхнет и вырвется разрушительной массой ненависти. Моя сладкая Наталия станет моим самым тёмным активом, моей союзницей, моей сообщницей – она просто ещё не знает об этом.

— Я знаю, у тебя тут есть одежда. Собирай вещи, и, кстати, прихвати пустой чемодан для твоего дружка, — говорю я ей и пинаю труп в бок, отчего он опрокидывается на мою ногу.

— Свинья! — резко бросаю я и вытираю кровь с ботинка обратно на его рубашку.

Наталия проходит вглубь квартиры, где стоит кровать, и открывает дверцы шкафа. Вскоре она уже собирает сумку, чтобы сбежать со мной – я, блядь, сделал это. Я с лёгкостью вернулся в её жизнь.

— Сколько мне нужно? — спрашивает она.

— Бери сколько влезет... — отвечаю.

— У меня ощущение, что ты мудак. Так и есть, да? Просто ещё один самовлюблённый мудак.

— Я мудак? Ты, блядь, шутишь?

— Ты ведёшь себя как начальник и кажешься высокомерным, — она бросает ещё вещи в сумку и снимает свою маленькую косметичку с полки, которую явно использовала как туалетный столик.

— Если я мудак за то, что спас тебя, тогда я принимаю это как комплимент.

— Почему твой голос звучит так знакомо? — спрашивает она.

— Без понятия. Я увидел, как он нападает на тебя, с улицы. Проходил мимо, — лгу я.

— Нет. Твой голос. Манера говорить. Ты кажешься мне знакомым…

— Хватит задавать вопросы и поторопись, блядь. Где чемодан?

— Вот! — она выкатывает его из шкафа и направляет в мою сторону.

— Спокойно, Воробушек, — говорю я, хватая ручку.

— Как ты меня сейчас назвал?

— Никак.

— Назвал. Ты назвал меня Воробушком.

— Я тебя знаю. А ну, поторопись, нам нужно убираться отсюда, — я хватаю этого откормленного борова и впихиваю его труп в чемодан.

Сука, хорошо, что я не филонил в качалке в психушке. Этот уёбок явно не голодал.

— Эй, подвинь свою задницу сюда.

— Откуда мне знать, что тебе можно доверять? — спрашивает она.

— Ты можешь мне доверять.

— Ты назвал меня Воробушком. Кажется, я понимаю, кто ты.

— Замечательно. Я, вообще-то, горжусь тобой и твоими детективными навыками. Впечатлён. Куплю тебе золотую звёздочку. Но сейчас нам нужно свалить, а мы не сможем этого сделать, пока я не закрою этот твой цветочный чемоданчик с жирным боровом внутри. Мне нужно, чтобы ты села на него, — выдаю тираду.

— Ты хочешь, чтобы я села на него?

— Не на него. На чемодан. Ёб твою мать, с какой стати я бы хотел, чтобы ты села на него?

— Ну, я просто подумала...

— Знаешь что, не надо. Не думай. Не говори. Ты знаешь поговорку: действия говорят громче слов. Мне нужны твои действия. А теперь сядь на этот, блядь, чемодан, чтобы я его защёлкнул.

— Обязательно быть таким грубым?

— Наталия!

Она замолкает и молча садится на чемодан, пока я с силой захлопываю его, застёгиваю каждую защёлку и затягиваю молнию.

— Хватай свою сумку и давай, нахуй, выбираться отсюда.

Она делает, как я сказал. Я сталкиваю чемодан вниз по ступенькам и забрасываю в багажник своей машины. Она кидает свои вещи на заднее сиденье и даже не пытается сбежать, как я предполагал, – учитывая, какой строптивой она может быть.



— Куда мы едем?

— Узнаешь. И ещё узнаешь, что я не люблю, когда меня расспрашивают.

Остаток пути она молчит. Я бы с радостью поговорил с ней, но сейчас она всё ещё пьяна.

Мы съезжаем с трассы на просёлочные дороги. Длинный извилистый путь приводит нас к уединённой ферме моего деда. Она недалеко от большого города, но достаточно далеко, чтобы у него не было соседей. Я обожал лето на дедовой ферме. Я сокращал путь через поля и оказывался на окраине города. Так я мог навещать Наталию каждую ночь – всего три мили пешком. Хотя мой дом был рядом с её, у меня не было никакой возможности выскользнуть из дома, пока там была мать, даже когда она спала пьяным сном. Она сидела и ждала меня, как львица, притворяющаяся спящей, пока выслеживает добычу, выжидая неверного движения, чтобы наброситься и разорвать её. Такой была моя мать – она разорвала бы меня без колебаний. При любой возможности. И такое случалось слишком часто.

Я медленно подъезжаю к воротам амбара, выпрыгиваю, чтобы открыть их, и нажимаю код на клавиатуре, что запирает ворота. Эти огромные, тяжёлые металлические ворота защищали ценное оборудование внутри от суровых погодных условий, а также от воров.

Ворота открываются, я запрыгиваю обратно в машину, загоняю её внутрь амбара, снова выхожу и закрываю ворота за нами – скрывая наше присутствие.

— А вот и весёлая часть, — открываю пассажирскую дверь для Наталии и протягиваю руку.

— Почему ты хочешь, чтобы я вышла в тёмный амбар?

— Он не тёмный. Фары горят на полную.

— Ты мог привести меня сюда, чтобы убить. Чтобы я не болтала. Я не выйду, — говорит она, пьяно заплетающимся языком.

Я закрываю дверь машины мягко, хотя хочется хлопнуть изо всех сил. Я не буду, блядь, портить свою тачку.

Достаю чемодан из багажника.

Вот чёрт, он кажется тяжелее, чем раньше.

Я тащу его по укрытому соломой полу к огромной стальной машине передо мной.

Я снимаю фартук с крюков. Они уже покрыты вонючей, засохшей свиной кровью, но либо я надену это, либо испорчу свою одежду. Щёлкаю выключателем гигантской мясорубки, и та начинает гудеть – какой сладкий звук. Вытаскиваю тело из чемодана и понимаю, что вручную затащить его на загрузочную площадку будет тяжеловато.

Время дополнить план.

Я хватаю один из крюков и вонзаю его в спину трупа, затем беру пульт, чтобы поднять его в воздух и опустить на конвейерную ленту.

Это было не так уж сложно и спасло мне спину от попыток поднять этого жирного борова.

Я останавливаю ленту. Я знаю, что целое человеческое тело слишком велико, чтобы пройти через ножи целиком. Не сомневался, что конвейер заклинит. Части должны быть меньше.

Я тянусь к крюкам на стене, где висят тесаки разных размеров.

Я выбрал тот, которым дед учил меня рубить говядину. Говяжьи кости крупные, а мышцы жёсткие, совсем как у человека. Хотя и говорят, что на человечину похожа свинина. Я не в курсе – я не настолько, блядь, ебанутый.

Я рублю кости и оглядываюсь на своего Воробушка, ожидая увидеть, как она содрогается от страха, но к моему удивлению, её голова лежит на стекле, рот распахнут, глаза закрыты – она, блядь, спит.

Невероятно. Спит в машине незнакомца, пока тот рубит и перемалывает её парня, пытаясь превратить его в корм для свиней.

Не-ве-ро-ят-но.

Ты и впрямь особенная, Наталия Петрова.

— Chop, chop, chop. Beef, pork, and chicken. Doesn't matter what it is, just keep on chopping. Chop, chop, chop. The butcher goes chop, chop, chop2, — напеваю песенку, которой научил меня дед, разделывая глыбу мяса. Кисти и ступни отрубить проще всего. А вот эти чёртовы бёдра доставляют больше всего хлопот.

— Chop. Chop. Chop. Bones and brisket. Loins and steak3, — продолжаю напевать. Песенка переносит меня в прошлое:

— Что ты наделал, Дима?

— Я... я не хотел. Она меня разозлила, — ответил я, переводя взгляд с бледно-голубых глаз деда на неподвижные, бездушные, мёртвые чёрные глаза бабки.

— Ладно. Всё в порядке. Подай-ка верёвку из той кучи, — распорядился дед.

— Ты не позвонишь в полицию? — я не сдвинулся с места и стоял в оцепенении. Он просит верёвку, чтобы связать её тело, или сейчас прикончит меня?

— Нет. Ты мой внук. А она... — он ткнул пальцем в сторону тела, —...давно этого заслужила. Ёбаная сучка получила больше шансов, чем заслуживала.

— Ты не злишься?

— Нет. Скорее ты оказал мне услугу. А теперь хватит задавать вопросы и подавай верёвку.

Я посмотрел на свои залитые кровью руки, прежде чем взять верёвку с вершины стога сена. Ею обычно связывали свиней. Я помогал деду связывать свиней для убоя. Меня не смущала их кровь на мне, но человеческая кровь... брызги на лице, запах, щекочущий ноздри... это было... иначе. Кровь бабки была ни с чем не спутать. Аромат, который я никогда не забуду. Это был мой первый раз, когда я отнял жизнь. Я любил бабушку – ну, по крайней мере, много лет.

— Дима, держи её руки вместе, — дед вывел меня из раздумий.

Моя рубашка была в брызгах внутренностей бабушки. Дед стряхнул липкие остатки с моей рубашки обратно на её тело.

— Разве ты не хочешь узнать, почему? Почему я так разозлился? Почему я размозжил ей голову граблями? — мой голос дрожал, когда я спрашивал.

— Почему ты это сделал, сынок?

— Она убила Иннессу, — сказал я ему.

— Иннесса мертва? Она сказала, что пристроила её, — его голос дрогнул. Дед очень любил нашу овчарку.

Я держал бабкины руки, пока он затягивал верёвку туже. Остатки крови медленно стекали с её пальцев, и они побелели.

— Из-за собаки? Дмитрий? — дедушка ждал ответов.

— Она заплатила какому-то мужику, чтобы он забрал её. Я проследил за ним в лес. Он избил Иннессу бейсбольной битой. Я слышал, как она скулила. Я видел её боль, дед.

— Ёбаная пизда, — прошипел он и туго затянул верёвку на теле бабки, привязав её к ногам.

— Держи их вместе, — сказал он мне. Я сделал, как велено, и смотрел, как он связывает все четыре конечности.

— Я дождался, когда мужик уйдёт, и забрал Иннессу. Я уже закапывал её на ферме, когда бабка меня застукала. Она разозлилась на меня, дедушка, – реально, мать её, разозлилась.

— Следи за языком, — он неодобрительно покачал головой.

Почему его возмутило только моё сквернословие, а не то, что я только что убил его жену?

— Ты весь в своего отца, — ледяные голубые глаза деда пронзили мою душу, — ебанутый ублюдок. Я защищал его, и буду защищать тебя, Дима, но это не должно повториться.

В глубине души мы оба знали, что это повторится, даже если я поклянусь, что нет.

Я смотрел, как тело моей бабки пропускают через мясорубку. Дед забрал останки и сжёг их, чтобы хотя бы прах можно было хранить в доме. Я знал, что это причиняет ему боль. Я знал, что он не хотел скормить её свиньям, как я предлагал. Он резко одёрнул меня за это предложение.

Фары вырвали меня из мыслей, и я понял, что у меня компания.

Бля, почему сейчас?

— Эй! Кто внутри? — незнакомый голос.

— Я занят. Что тебе нужно? — кричу я в ответ, засовываю последний кусок бедра в мясорубку, хватаю тесаки и подхожу к теперь уже приоткрытой двери амбара. — Что нужно?

— У вас ночной забой? — заключил он.

— Что тут скажешь, я сова. Люблю покой, — отвечаю я.

Какого хуя тебе вообще дело, почему я режу мясо ночью? Просто ударить тебя этим тесаком…

Навязчивые мысли шепчут убить его, пока я переворачиваю тесак в руках, держа его за спиной.

— Где она? — требует он. Его нервозно подрагивающая нога выдаёт раздражение и нетерпение.

— Кто? — спрашиваю я, прекрасно зная, что он имеет в виду Натали. Он, нахрен, не заберёт её.

— Наталия. Приведи её ко мне. Николай требует свою женщину.

— Понятия не имею, о ком ты.

— Не ври, коротышка. Её локация показывает, что она, блядь, прямо здесь. За этими дверями, — он оскорбляет меня и пытается прорваться внутрь.

К чёрту. Второй раунд.

Я замахиваюсь тесаком и попадаю ему по плечу. Оно расходится с лёгкостью.

— Я не коротышка, ты, блядь, дебил. Я выше тебя. Может, не такой толстый, но выше, — рычу и снова замахиваюсь тесаком.

— Блядь! — он хватается за плечо, пытаясь зажать зияющую рану, и другой рукой тянется к тому, что похоже на пистолет.

Мой тесак встречается с этими самыми пальцами и отсекает их начисто, прежде чем он успевает выхватить оружие из-за пояса.

Ещё один взмах – и пальцы, сжимавшие рану, тоже летят прочь.

— Давай назовём тебя Беспалым, — дразню я его и разражаюсь хохотом.

— Ты ёбаный псих! — он поворачивается и выбегает из амбара, по незнанию сворачивая на неправильную тропинку.

— Идиот. Зачем ты заставляешь меня, нахуй, бегать? У меня ещё вчерашнее похмелье, ты, ёбаный ублюдок. Игра в догонялки не входила в мои планы на сегодня, — говорю я сам себе.

Теперь я в ярости. Я не знал, что любовь к Наталии будет означать необходимость разбираться с громилами её парня. Они не более чем, блядь, переросшие, накачанные стероидами марионетки.

Я хватаю вилы с наружной стены и швыряю в него по воздуху, словно копьё. Они летят быстрее, чем я ожидал, и зубья впиваются ему в спину – он падает на землю.

Мне повезло – он приземлился рядом с сорокаметровым колодцем. Мы с Павлом в детстве бросали в него монетки и загадывали желания.

Я смотрю на него. Мне нужно принять решение – тащить его обратно и перемолоть или швырнуть его задницу в колодец. В любом случае для него игра окончена. Я выиграл – снова!

Я решаю сбросить его в колодец. Может, он и есть та человеческая жертва, которую колодец всегда жаждал вместо монет. К тому же, у меня нет ни времени, ни терпения, ни сил молоть ещё одного типа. С каждой минутой становится холоднее, а возня с разделкой человеческой плоти выматывает до нитки.

Пыхтя, поднимаюсь обратно в гору, вешая грабли на место, когда прохожу вдоль стены амбара. К удивлению, на них не так много крови, как я ожидал. Снег в Москве идёт густой и частый – он покроет металл и в конце концов растает, смыв за меня кровь. Природа – что за восхитительная женщина.

Я вхожу в амбар, чтобы закончить начатое. Моя девочка всё ещё крепко спит. Она проспала всё представление. Полагаю, это избавило её от кошмаров.

Подхожу к концу гигантской дробилки и заглядываю в бадью. Вся туша мужика превратилась просто в мясной, плотный фарш для гамбургеров.

Поднимаю бадью и несу к свиньям, вываливая жижу, включая осколки костей, что не до конца перемололись, в корыто. Ничего страшного – свиньи съедят что угодно.

Я вымыл свои залитые кровью руки и очистил тесак, прежде чем повесить его обратно на стену. Беру тряпку и протираю дробилку как можно тщательнее.

Прежде чем уйти, привожу всё в тот же вид, что и по прибытии.

Это был долгий, блядь, день. Я тихо запрыгнул обратно в машину. Не хотел будить Наталию, и я повёз нас обратно в мою квартиру в тишине.



Мы возвращаемся в мою московскую квартиру под звуки ссоры соседей. Я реально хочу, чтобы они либо, блядь, заткнулись, либо прикончили друг друга. Платить аренду в этом месте – полный отстой, когда кругом одни дебилы. Я крепко держу Наталию за руку и веду её по лестнице на второй этаж.

— Продолжай идти. Мы почти на месте, — шепчу я и смотрю на её задницу, которая колышется с каждым шагом.

Дойдя до моей двери, я вталкиваю её внутрь и щёлкаю замками.

— Садись и давай свои руки, — требую я и усаживаю её на диван.

— Это правда необходимо? — спрашивает она, но делает, как сказано.

— Ты серьёзно, блядь, задаёшь вопросы сейчас? — резко обрываю я, связывая её руки верёвкой из ящика журнального столика. Она так терпеливо ждала этого момента, что заслуживает больше любви и уважения, чем то, что предлагает сейчас эта пташка.

— Почувствуй, какая она мягкая, — шепчу я ей на ухо, затягивая узел на верёвке.

— Мягкая? Ты причиняешь мне боль, — жалуется она.

— Прими это, — подмигиваю я.

— Этот запах... Я узнаю этот запах, — она смотрит на меня, будто в её голове загорелась лампочка.

— Подумай хорошенько, — дразню я.

— Что это за место? — спрашивает она в изумлении, уставившись на маски на стене, прежде чем её взгляд перескакивает на мой стол для поклонения, покрытый мрачными безделушками.

Мои бритвы, верёвки и ремни всё ещё скрыты. Это лишь намёк на то, кто я есть. Мой член напрягается от возбуждения при мысли, что она обнаружит их все, когда поближе познакомится с моей спальней.

Я не могу больше ждать и веду её за связанные руки к своей кровати.

— Сегодня ночью я покрою тебя синяками, следами укусов и своей спермой. У тебя не останется сомнений, что я покорил твоё тело и забрал обратно то, что принадлежит мне, — я сильнее вдавливаю большие пальцы в её плечи, удерживая и прижимая её к кровати, отчего матрас прогибается.

Приближаю лицо к её лицу. Наши носы почти соприкасаются, когда я смотрю в её глаза, и именно здесь я обретаю своё спокойствие.

Я раздеваю её догола, не говоря ни слова.

Она не просит меня остановиться. Вместо этого она притягивает меня ближе.

— Это ты называл меня Воробушком, да?

Я киваю.

— Ты всегда будешь моим Воробушком, — отвечаю я и целую её в губы.

— Я хочу этого, — говорит она и притягивает меня к себе.

Мой член скользит внутрь неё, заставляя моё сердце бешено биться.

— У тебя всё ещё хранится тот подарок, что я оставил тебе все те годы назад, прежде чем мне пришлось уйти? — спрашиваю я её.

Посмотри на своё лицо. Ты в шоке, что я помню.

— Я...

— Не ври, Воробушек. Я видел, как ты удовлетворяешь себя, и почти уверен, что это была копия моего члена, которую я оставил после ночных визитов.

— Это был ты? Тот, кто летними ночами следил за мной?

— Так ты меня называла? Мило, — я самодовольно ухмыляюсь.

— Ты... ты шептал это мне. Я помню твоё дыхание, губы в дюйме от моей шеи.

— И мой член всё такой же? — усмехаюсь я.

— Ты...

— Продолжай, не стесняйся.

— Толще.





Глава 8




Наступает утро. Пришло время полакомиться её киской и разбудить её от короткого сна, который ей удалось урвать. Я чувствовал, как она всю ночь ворочалась.

Мой язык скользит вверх и вниз по её щели, и её тело начинает отзываться, прямо как в те давние летние ночи.

Мои толчки становятся жёстче, быстрее и интенсивнее.

Звонит телефон – раздражающее вторжение.

Нахуй.

Я игнорирую его. Её удовольствие важнее.

Он звонит снова и снова.

Твою мать.

Я тянусь к телефону и включаю громкую связь.

— Что? — раздражённо спрашиваю я.

— Я забираю маму домой сегодня днём, к Рождеству, — сообщает мне Павел.

Я продолжаю входить в моего Воробушка, прикрывая ей рот ладонью.

— Ага, хорошо, — удаётся прохрипеть мне.

— Ты придёшь домой повидать её?

Я стону от наслаждения трахом Наталии, и от боли при мысли о визите в дом, где я провёл детство.

— Дима?

— Я сказал «ладно».

— Ты не ответил мне, — указывает Павел.

— Я, блядь, ответил. Сказал «ладно». Увидимся позже, — огрызаюсь я.

— Заходи около четырёх вечера.

— Ясно, Павел. Всё, — я обрываю звонок.

Мой телефон вибрирует от смс.

Какого чёрта ему ещё нужно?

Мой член остаётся твёрдым, пока я наблюдаю, как он входит и выходит из моей прекрасной девочки.

Ещё одно сообщение заставляет телефон снова завибрировать.

Я бросаю взгляд на экран.

«В четыре. Не опаздывай».

«Люблю тебя, братан».

Я качаю головой и переворачиваю телефон, скрывая экран.

Я грубо вхожу в моего Воробушка, переворачивая её на четвереньки. Накидываю ремень на её шею и слегка натягиваю, оседлав её, будто, блядь, пони.

Наклоняюсь и шлёпаю её по заднице.

В ответ она подаёт таз назад, вжимаясь в меня и заставляя войти глубже.

Я выхожу и кусаю её ягодицы одну за другой.

— Раздвинь эту попку для меня, детка, — говорю я.

Её идеальной формы ногти впиваются в плоть, когда она раздвигает её для меня. Её маленькая задняя дырочка манит меня. Я продвигаюсь лицом вперёд и погружаюсь в неё, мой язык вылизывает её анус и меж ягодичную складку сверху донизу, не оставляя ни миллиметра нетронутым. Она такая сладкая. Я напрягаю язык и ввожу его в её дырочку в момент развратного и грязного, чисто животного сексуального желания. Извлекаю язык и плюю на её отверстие, втирая слюну пальцами.

— Готова к моему толстому члену? — спрашиваю я, сильно сжимая её ягодицы.

— Да, — стонет она.

— Попроси меня. Попроси меня трахнуть тебя в зад, Воробушек.

— Трахни меня в зад, Дима. Я хочу этого. Я жажду этого. Мне это нужно.

Она виляет задом и раздвигает ягодицы шире, приглашая мой член внутрь.

Её слов достаточно, чтобы я завёлся, и я ввожу свой член в её задницу.

— Всё хорошо, мой похотливый Воробушек?

— Можешь жёстче, если хочешь.

— Я, ебать, так и сделаю. Тебе не нужно повторять, ненасытная, блядь, нимфоманка, — я хватаю её за волосы и вхожу в её задницу снова и снова, пока не могу больше выдержать её тесноту и не извергаюсь в её анальное отверстие. Моё зрение плывёт, пока я наслаждаюсь пиком. Звук её стонов и то, как она впивается зубами в мои подушки, пытаясь заглушить свои крики, заставляет меня снова кончить.

Я хватаю её за волосы и откидываю её голову назад.

— Я хочу слышать твои стоны. Отпусти подушку, — приказываю ей.

Она слушается, и я выхожу из её задницы, прежде чем войти в мокрую киску. Она громко стонет. Её ноги так ослабели, что она с трудом может стоять на коленях, и кончает на моём члене.

Блядь, Воробушек.

Мой Воробушек.

Я откинулся на кровать и прижал её к своей груди. Я посмотрел на её вспотевший лоб, но мне было всё равно, и я всё равно поцеловал его.

— Ты потрясающая. Знаешь это? — я отвёл волосы с её лица и поцеловал её ярко-красные губы.

Я видел, что кровь прилила к её телу так же быстро и сильно, как и к моему.



Мой родной дом находится недалеко от фермы деда. Я еду туда один.

Это не место для такой как Наталия. Мой Воробушек слишком драгоценен для подобного места. Этот дом полон призраков и демонов. Нет, Наталии безопаснее в моей квартире. Я оставил её привязанной к кровати ради её же безопасности. Включил для неё длинный телесериал, чтобы он играл, пока меня нет. Я не собираюсь задерживаться надолго.

Поездка занимает всего двадцать минут. Движение слабое, учитывая, что все готовятся к Рождеству. Я подъезжаю к дому, и на нём по-прежнему ни единого рождественского украшения – всё так же, как в нашем детстве. Мать была похожа на Гринча, ненавидела Рождество. Единственная разница в том, что Гринч изменился, а мать – никогда. Я помню, как провёл такую параллель, когда мы с Павлом смотрели этот фильм на ферме деда.

Воспоминания нахлынули.

Образ Мужчины, издевавшегося надо мной каждый свой визит.

Тёмная дыра прожгла моё сердце. Ничто из сказанного или содеянного мной не изменит случившегося. Ни слёзы, ни гнев, ни стыд – ничто не в силах этого изменить.

Я представляю, как ты стоишь надо мной в моей старой спальне, как делал это много лет назад, когда насиловал меня – и не единожды.

Я подбираю слова и обращаюсь к тебе как мужчина, которым стал сегодня. Я говорю тебе, что борюсь со своими порывами. С желанием найти тебя, выследить и пытать, пока твой голос не сорвётся и ты не лишишься крика. Пока твоё тело не затрясётся, и переносимая тобой боль не станет почти равной моей. Пока ты не станешь молить о пощаде. Пока не станешь умолять положить конец твоему жалкому существованию.

Но я не сделал бы этого... Я оставил бы тебя в живых достаточно долго, чтобы ты познал такие же страдания, какие я испытывал все эти годы, пока ты свободно разгуливал, притворяясь другим человеком. Притворяясь хорошим человеком.

Но ты им не являешься.

Я никогда не забуду, что ты совершил, и если наши пути когда-либо пересекутся, если я тебя найду, я буду пытать тебя, пока твоё сердце не остановится, и даже тогда не прекращу своё насилие. Ибо даже смерти недостаточно, чтобы уравнять ту боль, что ты причинил мне.

Твой гниющий труп не заслуживает погребения. Я не удостою тебя даже этого. Нет. Я оставлю тебя животным – пусть осквернят твою пустую оболочку, и я надеюсь, что Ад существует, а твою душу будет пытать сам Сатана.

Я не желаю тебе покоя.

Ты запятнал меня.

Похитил мою невинность... невинность, которую тебе никогда не принадлежало отнимать.

Я уверен, однажды я найду тебя... однажды, даже если это случится после смерти матери.

Она позволяла тебе находиться рядом со мной, хотя знала, каким чудовищем ты был на самом деле. Моё детство. Мои воспоминания. Ты стёр всё счастье, что я могу припомнить.

Единственной ниточкой счастья, которую ты принёс в мою жизнь, была Наталия.

День, когда отец застал тебя, отчётливо стоит у меня в мыслях. Он прокручивается почти каждый день, словно старая видеоплёнка.

— Ты причиняешь мне боль, — плакал я.

Ты не останавливался. Не хотел останавливаться.

Дверь распахнулась. Я никогда не видел отца в таком приступе ярости, не до такой степени. Он оттащил тебя от меня. Избивал снова и снова моей старой игровой приставкой – той, что я получил от деда, пока она не разломилась, превратившись в осколки пластика и проводов.

Он протащил тебя вниз по лестнице, через чёрный ход, через наш запущенный двор – прямиком в твой, утопающий в цветах. Оставил истекать кровью у подножия лестницы, ведущей к дому на дереве. Именно в тот миг я познал месть. Сладкий одиннадцатилетний мальчик исчез навсегда, пока тьма наполняла мои вены. Мне нравилось видеть, как ты истекаешь кровью. Я надеялся, что ты умрёшь, но вместо этого кто-то нашёл тебя, обработал твои раны и утешил тебя.

Мать умоляла тебя не заявлять на отца. У него уже была судимость. Она не хотела, чтобы он снова сел в тюрьму. Это означало, что они не могли заявить на тебя, потому что теперь ты имел над ними власть. Это было эгоистично. Им следовало рассказать копам, к чёрту последствия.

Но они не сделали этого.

За это я ненавижу тебя.

За это я по-настоящему возненавидел их обоих.

После того как отец покинул семью, мать всё равно позволяла тебе приходить в гости и вела себя так, словно не знала, что ты со мной сделал.

Более того, больная сука завела с тобой, блядь, интрижку. Она скрывала это от Павла. Он не знал, кем ты был на самом деле и что ты представлял из себя. В последний раз я видел тебя, когда мне было девятнадцать. Ты внезапно исчез с лица земли, прежде чем у меня появился шанс отомстить.

Тебе повезло.

Я вырываюсь из собственной тюрьмы – блядь, как же я ненавижу эти мысли. Ненавижу оставаться наедине со своей головой. Мне нужна разрядка. Я в ярости. Накидываю кожаную куртку, но потом вспоминаю, зачем я здесь – я должен накормить мать.

Блядь.

Я разогреваю рагу, которое Павел оставил для неё, и несу в его комнату. Я не решался переступать порог этой спальни столько, сколько себя помню.

Я сажусь на край кровати, пока она спит, и пытаюсь разбудить её.

— Мама, — говорю я и касаюсь её руки.

Ответа нет, и я трясу её чуть сильнее.

Я оглядываю её комнату. Я ненавидел её. Она была запретным местом для меня и Павла. Ненавидел Рождество в этом доме. Предпочитал проводить его на ферме деда. Я знал, что она принадлежала бабушке с дедушкой, но всегда считал её только дедушкиной.

Эта сука намеренно игнорирует меня. Будь на моём месте Павел, её глаза тут же распахнулись бы, и она бы, блядь, хлебала рагу с его голых рук, если бы он её попросил.

Я не понимаю, зачем он это делает. Зачем привозит её домой на праздники?

Зачем пытается устроить ей особое Рождество? Она никогда не дарила нам счастливого Рождества. Может, у Павла и есть счастливые воспоминания. С ним она всегда была добрее. Но не со мной.

Я помню, как мать была под кайфом, пила до потери сознания. Нам везло, если мы получали хоть один подарок. Да. Прелестная женщина. У неё находились деньги на наркотики, но не на своих детей. Мы не смели задавать вопросы. Это не стоило ремня, деревянной трости, тапка – чего угодно, что попадалось ей под руку. Вместо этого мы притворялись. Иногда я заворачивал старые игрушки в газету и тайком передавал Павлу. Это было нашим крошечным кусочком счастья в том хаосе, что мы называли домом. Эти четыре стены видели всё. Если бы только они могли говорить. Будь у них душа, стены были бы черны, как моё нутро. Яд, сочащийся сквозь трещины. Но вместо этого они скрыты узорчатыми обоями и белой эмульсионной краской. В этом доме нет семейных портретов. Только старые безделушки, что мать собирала годами. Разбитая стеклянная пепельница, от которой она отказывалась избавиться. Часть старых журналов моего отца. В основном – автомобильный мерч.

Нахуй. Этот. Дом.

Я отправил Павлу короткое сообщение.

Я отказываюсь торчать здесь и участвовать в ёбаном кукольном представлении моей матери.

Дима: Мать не ест. Я зря трачу тут время. Она спит. Я ухожу.

Я оставляю миску в пределах досягаемости. Если этой суке понадобится, она её найдёт. Закрываю за собой дверь в её комнату и, чёрт побери, мне кажется, я слышу её злобный хохот.

Я не утруждаю себя возвращением, чтобы проверить. Вместо этого я несусь вниз по старой деревянной лестнице и прямиком из этого дома ужасов.

По пути обратно в свою квартиру я останавливаюсь за бензином и захватываю бутылку водки – мне, блядь, нужно выпить после этой экскурсии по памяти.





Глава 9




— Я вернулся, мой прекрасный Воробушек, — вхожу в спальню, размашисто шагая, с бутылкой водки в руке и двумя стопками, что захватил с кухонной стойки по пути.

— Выпей со мной.

— Я бы с радостью, но я всё ещё привязана к кровати, Дима, — она смотрит на меня, волосы падают ей на лицо. Её руки и ноги привязаны к четырём углам кровати. Я не хотел держать её так, но не мог рисковать, позволив ей сбежать.

— Когда ты покоришься – полностью покоришься мне – я верну тебе крылья. Ты сможешь приходить и уходить, когда захочешь, возвращаться, когда я потребую. Мы ещё не дошли до этой стадии, но дойдём. Обещаю, — говорю и отстёгиваю цепи от её ног.

— Мне даже некуда бежать, если бы я и захотела. Но я не хочу. Я счастлива здесь, с тобой, — настаивает она.

Ты, блядь, издеваешься надо мной? Играешь с моим сердцем? Ты искренна или говоришь то, что, как ты знаешь, я хочу услышать? Здесь эксперт –я. Я узнаю ложь, когда слышу её. Я сам играл в эти игры, чтобы выбраться из психушки. Говори им то, что они хотят услышать, – и обретёшь свободу из своей тюрьмы.

Блядь. Чёрт. Значит ли это, что ты считаешь это ёбаной тюрьмой, а меня – своим тюремщиком?

Сука. Прокрутив это в своей голове, я всё понял. Мать нашла коробку с лезвиями рядом с конфетами. Она забрала конфеты, но не коробку с лезвиями. Ёбаная сука. Она, наверное, хотела, чтобы я умер. Нет – не наверное, а точно. Я уверен, она надеялась, что я покончу с собой, чтобы больше не быть для неё обузой.

— Твои татуировки прекрасны, — она проводит пальцами по моей руке, обводя каждую красную птицу, что вырывается из гигантских часов на моей руке.

— Каждый прекрасный миг ускользает, если позволить ему. Шрамы, скрытые под ними, напоминают мне о самых тёмных временах, но птицы пролетают над ними и сквозь них. Забирая мою боль и напоминая, что это были лишь мгновения во времени. Время, которое я не верну, но которое и не хотел бы возвращать.

— Понимаю. У меня тоже есть шрамы.

— Я видел их. Они не умаляют твоей красоты.

— Почему ты не спросил меня о них?

— Я уже знаю ответ. Шрамы на внутренней стороне бёдер – дело рук Того Мужика. Того, которого ты утверждаешь, что не помнишь, — её короткая юбка позволяет мне коснуться её внутренней стороны бёдер, наклониться и нежно поцеловать шрамы.

Она глубоко и медленно вдыхает, а на выдохе я поднимаю на неё взгляд. Её дыхание касается моего лица, посылая холодную дрожь по спине.

— Скажи мне, скажи, что ты помнишь, — говорю я и снова целую её бёдра.

— Помню, — наконец признаётся она.

Я снова целую её шрамы, прежде чем поднять взгляд на её глаза, наполненные слезами.

— Я не хотел расстраивать тебя. Мне нужно было знать, что ты тоже это помнишь. Что я не сошёл с ума. Что это правда было. Что это было по-настоящему.

— Это было по-настоящему, Дима. Это было, блядь, по-настоящему.

— Мой милый Воробушек, — я беру её лицо в ладони и целую её губы сильно, властно, страстно, впуская и выпуская язык, закручивая, поглощая, показывая, как я благодарен за её ответ. — Как бы я его ни ненавидел, я благодарен, что это позволило мне встретить тебя. Это означало, что некоторые из наших первых интимных моментов были пережиты вместе. Я знаю, знаю. Это пиздец, да? Нам было по одиннадцать лет. Но ты всегда была прекрасна для меня, даже тогда, — я снова целую её, но ей трудно удерживать губы соединёнными с моими, когда её прорывает в рыдания.

Слёзы теперь струятся, словно прекрасные ручьи, заставляя её глаза сиять, когда свет от моей лампы в форме черепа отражается в них.

— Я помню, как услышала шум... из моего домика на дереве. Я не была уверена, кто внутри.

— Я видел эти глаза, смотревшие прямо в мою душу. Твои глаза. Мне приснились они той ночью.

— Ты тоже снился мне.

— Правда? Ты, блядь, правда видела меня во сне?

— Видела, — она кивает.

— Я помню, как Тот Мужик заметил тебя и приказал тебе присоединиться к нам в домике на дереве.

— Мне было так страшно. Я знала, что случится, если я откажусь. Прости, что не побежала и не рассказала кому-нибудь.

— Всё в порядке, Воробушек. Это не твоя вина, так же, как и не моя. Нам обоим было, блядь, по одиннадцать лет. Мы не знали, что взрослые творят плохое.

— Для тебя это тоже было впервые? — спрашивает она, давясь собственными слезами.

— Да, это был мой первый сексуальный опыт, — признаюсь я. Обычно мне было бы слишком стыдно или неловко говорить кому-либо правду, но мой Воробушек заставил меня чувствовать себя в безопасности, и я был почти уверен в её ответе.

— Для меня тоже, — её ответ успокоил мою душу.

— Воробушек, — шепчу я и притягиваю её к себе. Обнимаю, укачиваю, глажу её волосы, целую её щёки, мокрые от слёз.

— Почему ты был в моём домике на дереве, Дима? — тихо спрашивает она.

— Я играл у себя во дворе с палками и старой красной машинкой, пытался построить трамплин, чтобы перевернуть её, когда встретил Того Мужика. Он раньше покупал кур на ферме у моей бабушки. Он сказал, что я могу поиграть. Сказал, что у него там есть новые игрушки, которые я могу распаковать и первым опробовать. Моя наивная задница не была избалована новыми игрушками. Я обрадовался и, не колеблясь, последовал за ним и полез по лестнице. Он не соврал. Когда я забрался наверх, я увидел кучу не распакованных игрушек. Они ждали там. Все для меня.

Блядь. Как же унизительно. Неужели я должен был рассказывать ей про эти игрушки?

— Я понимаю. Я тоже редко получала новые игрушки. Только на день рождения и Рождество. Поэтому я поклялась, что моя взрослая жизнь будет другой. Полагаю, так я и оказалась вовлечена в это грязное существование. Я гналась за деньгами. За парнями с деньгами. Всегда за плохими. Они были теми, кто обещал весь мир, но всегда в обмен на секс. Тот Мужик научил меня, что секс даёт мне то, чего я хочу. Прямо как та куча новых игрушек, которые ты распаковал. Я поняла, что получала их всякий раз, когда делала то, что он просил.

— Он делал это не только в тот день, когда заставил тебя присоединиться к нам в домике на дереве? — спросил я, отбиваясь от тошнотворного чувства, затопляющего моё тело.

— Да. В первый раз это было с тобой и им в домике на дереве, но вскоре он приучил меня делать то, что он говорил, всякий раз, когда моей матери не было рядом.

— Он схватил тебя за руки и втащил в домик на дереве к нам, прижав к полу. Вот. Так, — я понижаю голос и воспроизвожу сцену – то, что помню. Крепко сжимаю её тело, прижимаю к кровати, заползаю между её ног и начинаю целовать шрамы на внутренней стороне бёдер.

— Потом. Он. Сдёрнул. Мою. Юбку. Вот. Так, — она всхлипывает, выдавая каждое слово.

— Ты помнишь, как тому мужику нравилось, когда он заставлял меня трогать твою киску вот так? Когда он заставлял меня использовать язык и учил, как лизать клитор? Как возбуждался грязный член этого ублюдка? — я говорю это, впуская пальцы внутрь неё, а язык провожу по её клитору. Задерживаю язык, усиливая давление, прежде снова приняться водить им и сосать её клитор.

— Я помню, — выдыхает она.

— Помнишь. Хорошая девочка, — я лижу интенсивнее.

— Да.

— А когда он заставлял меня делать вот так?

Я разворачиваюсь и нависаю над ней. Мой толстый член пульсирует у её лица.

Она протягивает руку и берёт его. Медленно проводит.

— Соси.

Она делает, как велено, и проводит им по своим губам. Сосёт кончик, вонзая ногти в мою задницу. Я ввожу пальцы в неё, двигая ими, задевая её точку. По её стону я понимаю это.

— О, блядь, — снова стонет она.

— Подавись этим большим, толстым членом. Будь моей шлюхой сегодня – а завтра снова станешь моим Воробушком, — я тяжело дышу, входя глубже, заставляя её взять его целиком.

Я чувствую, как её горло сжимается вокруг меня, и голова идёт кругом. Зрение мутнеет.

— Блядь, блядь, блядь. Сделай это ещё раз! — требую я.

Она принимает мой член до самого основания. Её язык скользит по моим яйцам, омывая их. Она снова сглатывает, и её горло сжимается вокруг моего члена. Её язык напряжён. Я чувствую каждую выпуклость, каждое движение с каждым её вздохом.

Мои чувства на пределе. Я никогда в жизни не был так возбуждён. Я, блядь, говорю это каждый раз, когда мы трахаемся, но это правда. С каждым разом всё становится только интенсивнее.

Я больше не могу терпеть и вынимаю, разворачиваю её. Смотрю в её тёмные глаза.

— Я хочу, чтобы ты почувствовала себя на моём языке, на моих губах, — говорю я ей, наклоняюсь и страстно целую.

Блядь, я чувствую вкус собственного члена. Смесь наших вкусов заводит меня до предела, я приподнимаю её бёдра и вгоняю свой член в её мокрую киску, опуская палец, чтобы кружить её клитор.

— Бьюсь об заклад, он, блядь, мечтает увидеть нас сейчас, — стону я.

— Он никогда не мог заставить меня чувствовать то, что чувствую я с тобой. Он пытался и терпел неудачу снова и снова. Он делал со мной это, пока мне не исполнилось девятнадцать, — говорит она, глядя мне в глаза.

— К чёрту его, теперь ты моя. Я всегда буду защищать тебя. Обещаю, — я наклоняюсь и яростно целую её в губы.

Я прижимаю её руки над головой и вхожу в неё резче. Меня, блядь, бесит осознание, что он трогал её. Что трогал меня. Что заставлял нас трахаться именно так для своего удовольствия. Но мы трогали друг друга и трахали друг друга первыми, не он. По крайней мере, это он нам дал. Он дал нас друг другу. В каком-то извращённом, ёбнутом смысле я был благодарен ему за то, что он подарил мне моего Воробушка и её «первый раз».

Но даже так, если бы я нашёл этого ёбаного долбоёба, я бы вспорол ему брюхо, как рыбе. Нет, не стал бы. Это было бы слишком легко. Я бы сначала пытал его. Вырвал бы все зубы из его рта, особенно тот серебряный спереди. Тот, что между его почерневшими. Тот, которым он ухмылялся нам. Тот, про который он говорил, что поставил его, когда был пиратом. Он пугал нас до усрачки. Мы делали, что он говорил. Он говорил, что возьмёт нас на свой корабль, заставит пройти по доске и оставит в море. Мы были, блядь, затворниками, чтобы понимать, что это ложь. Образование было роскошью для таких детей, как мы. Мы почти не ходили в школу. Мы ничего не знали о мире. Мы были рабами сломанной, блядь, системы.

— Дима! Дима! Ты делаешь мне больно! — её дрожащий голос возвращает меня к ней.

— Блядь. Прости, — я ослабляю хватку на её запястьях и вижу, что впился ногтями так глубоко, что оставил раны.

Я подношу её руки к своим губам и слизываю выступившие капельки крови. Медленно провожу языком, чёрт возьми, даже её кровь на вкус прекрасна.

Я продолжаю двигаться и чувствую, как она сжимается вокруг моего члена. Она не хочет, чтобы я останавливался. Её кровь во рту заставляет мой член стать ещё твёрже. Я не думал, что это возможно, но так и есть. Я сосу её запястья, поглощая каждую каплю крови, что они дарят мне.

Её ногти впиваются мне в спину, а пятки упираются в мою задницу.

— Порежь меня, — говорю я ей. — Вонзи ногти мне в спину и заставь меня истекать кровью. Сделай это для меня, Воробушек, — прошу я её.

Без лишних колебаний она с силой вонзает ногти мне в спину. Боль посылает волны удовольствия вниз по позвоночнику к копчику.

Я трахаю её сильнее.

— Вот так, хорошая девочка. Помнишь, как он привязывал наши руки ремнями к домику на дереве, чтобы мы не могли сбежать, пока он занимался нами по очереди?

Она кивает.

— Но он заставлял нас сначала трахаться, прежде чем прикасался к любому из нас. Я благодарен ему за это. Это значит, что мы были первыми друг для друга.

— Это так, — соглашается она.

Я тянусь через кровать, беру свой ремень с прикроватной тумбочки. Обматываю его вокруг её шеи и затягиваю ровно настолько, чтобы сомкнуть петлю, но не настолько туго, чтобы задушить её. Затем наклоняюсь, открываю ящик и достаю второй ремень. На этот раз я накидываю его на свою собственную шею и снова затягиваю петлю.

— Возьми это, — я передаю Наталии конец ремня на своей шее, затем беру в руку конец ремня на её шее.

— На счёт три я хочу, чтобы ты дёрнула его сильно и назвала меня уродом. Я буду трахать тебя так жёстко, как тебя ещё никогда не трахали. Это значит, что ремень на твоей шее медленно затянется, а на счёт три – резко и сильно. Ты меня слышишь? — спрашиваю я.

Она кивает.

— Ты понимаешь? — спрашиваю я, продолжая вводить свой пульсирующий член в её киску.

— Да, — отвечает она.

Я медленно затягиваю ремень вокруг её шеи. Просвет исчезает, и давление ремня на кожу становится видимым.

— Раз, два, три, — мы дёргаем за ремни друг друга на счёт три.

Мы оба задыхаемся, наши лица окрашиваются в багровый оттенок – её лицо краснее моего.

— Скажи это, — я требую – хочу услышать эти слова.

— Урод, — стонет она.

— Продолжай, — приказываю я.

— Урод…

— Скажи это, блядь, ещё раз. Назови меня уродом, — я тяжело дышу.

И она повторяет.

Снова и снова.

— Да, да, блядь, да. Ты такая послушная, не правда ли? — я впиваюсь одной рукой в стену и сильнее затягиваю ремень на её горле. Её стоны, когда она зовёт меня «урод», подводят меня к грани эйфории.

— Мой урод, — признаёт она, что я принадлежу ей, с тяжёлым глубоким стоном.

— Верно, Воробушек. Я твой. Всегда им был. Ты моя и всегда ею останешься. Я говорил тебе, какая ты красивая? Потому что ты, блядь, охуенная, Наталия.

Я продолжаю входить в неё, вкладывая все силы. Мои ягодицы напрягаются, и я знаю, что сейчас испытаю лучший оргазм в своей жизни.

— Ебать, я сейчас кончу. Кончи со мной. Я буду держаться, пока ты не кончишь со мной, — я стону, двигаясь интенсивнее, одной рукой затягивая ремень туже, а другой опускаясь вниз и играя с её клитором.

Я погружаю пальцы в неё и чувствую, как мой член скользит внутрь и наружу. Я использую нашу смешанную влагу, переношу её к её клитору, вращаю, надавливаю, усиливая интенсивность, пока не чувствую, как её ноги начинают дрожать. Её ногти впиваются в кожу моего ремня, она тянет его сильнее, душа меня и притягивая ближе. Я отрываю её руки от ремня и грубо хватаю её за лицо. Я целую её губы, кусаю их и трахаю так интенсивно, что её ноги соскальзывают с моих бёдер и начинают судорожно дёргаться на кровати. Я продолжаю, пока её оргазм не омывает мой член, и тогда я позволяю себе отпустить, выстреливая горячей спермой в её тугую киску. Её ноги, судорожно трепещущие на кровати, – пиздец захватывающее зрелище, и я хватаюсь за её бёдра, приподнимаюсь и смотрю, как наша смешанная сперма вытекает из неё. Мой член заполняет всё её пространство, и сперме некуда деваться, кроме как вытекать обратно. Я пальцами заталкиваю её обратно внутрь, затем провожу ими по её губам, заставляя их блестеть.

— Открой, — приказываю я.

Она делает, как я сказал. Я ввожу свои пальцы, покрытые спермой, в её рот, и она начинает обсасывать их, без лишних команд.

— Какая покорная маленькая шлюшка в постели. Мне это пиздец как нравится. Поделись со мной, — я наклоняюсь и снова целую её, ощущая вкус нас обоих в её рту.

Он сладкий и восхитительный. Прямо как она.

— Не двигайся, — говорю я ей и снова целую её в губы. Затем постепенно перехожу губами к её груди, останавливаясь, чтобы пососать каждый сосок, полизать её живот, погрузить язык в пупок и, осыпая поцелуями, спускаюсь к её мокрой киске.

— Сейчас я приведу всё в порядок, — я смотрю на неё и начинаю вылизывать всю сладость из её киски.

Мой член снова твердеет.

Я опускаю руку и ласкаю себя, продолжая очищать свою девочку языком, пока от нас обоих почти ничего не остаётся.

Её ноги дрожат, и она приподнимает бёдра от чувствительности, но это лишь заставляет меня сильнее прижать язык к её клитору. Я заменяю язык пальцем, в это время пальцы другой руки вхожу в неё, изгибаю их и вытягиваю нашу сперму из неё на мой ожидающий язык.

— Вот это, блядь, пир я устроил сегодня. Моя девочка. Ты была моей первой и будешь последней. Ты ведь знаешь это, да? Мой Воробушек.

— Знаю, — отвечает она и медленно выдыхает. — Можно я спрошу тебя кое о чём, Дима?

— Спрашивай что угодно.

— Ты не думаешь, что нам обоим нужна терапия?

— У каждого есть травмы, которые никакая терапия не исправит. И это нормально. С тобой всё в порядке. Со мной всё в порядке. Мы пройдём через эту жизнь вместе.

Она опускает взгляд, кивает, улыбается и проводит пальцами по моим волосам. Я улыбаюсь ей в ответ, затем кладу лицо на её киску. Мои руки охватывают каждое из её бёдер – я нашёл своё место для отдыха на ночь.





Глава 10




Ранние птицы за окном поют свои сладкие песни, и я гадаю, не среди ли них мой маленький друг из психушки. Она всегда любила рассвет. Надеюсь, однажды она снова навестит меня.

Я поворачиваюсь, чтобы полюбоваться обнажённым телом моего прекрасного Воробушка, тихо спящего рядом. На её запястьях уже проступили синяки – точь-в-точь повторяющие отпечатки моих пальцев. Капельки засохшей крови отметили места, где её тело залечило следы моего буйства.

В памяти звучат её стоны, я вновь прокручиваю вчерашнюю сцену. Её губы, сомкнувшиеся вокруг моего члена, вновь зажгли мою душу. Она заставляет меня хотеть заботиться о ней. Владеть ею. Любить её. Защищать её. Я, блядь, одержим этим неземным существом, потому что она именно такова. Она – ёбаная богиня. Я вознесу её на пьедестал, и она останется там, пока не сделаю свой последний вздох в этом земном воплощении моего духа или души. Или как они это, блядь, называют в сумасшедшей часовне.

Я буду поклоняться ей во всём, что придёт после этой жизни, и после следующей, и далее. Она никогда не познает существования, в котором не принадлежит мне. Теперь, когда я вернул её, она будет моей навсегда. Ни один другой мужчина не познает удовольствия её запаха, её вкуса, её прикосновения. Ни один другой мужчина не обнимет её, не поцелует её губы, не прижмёт к себе, даже, блядь, не проведёт рукой по её руке и не приблизится к ней ни на миллиметр. Я буду рядом днём и ночью, защищая её. Слишком много, блядь, стрёмных уродов вокруг, чтобы кто-то столь драгоценный оставался без присмотра. Ей больше никогда не придётся заботиться о себе в одиночку.

Моя. Навсегда.

Её тело пахнет грехом. Её грехом. Нашим грехом. Моим грехом. Воссозданием наших старых грехов. Мы грешим вместе, снова. Прямо как тогда. Те самые действия, что терзали мою душу, теперь исцеляют её. Осознание того, что она хотела этого так же сильно, как и я. Понимание, что она нуждалась в этом так же, как и я.

— Ты идеальная, Воробушек, — шепчу я ей на ухо, пока она спит.

Я замечаю, что смотрю на её обнажённую грудь. Она так спокойно поднимается и опускается.

Я протягиваю руку и берусь за свой член. Он уже твёрд от вида пробуждения рядом с ней. Я надеялся проснуться, всё ещё покоясь головой между её ног, но наши тела во сне ведут себя как хотят.

Я бужу её нежно, пока мой член находится внутри её киски. Вхожу без усилий – она уже влажная и пахнет нашей вчерашней близостью.

Она шевелится и пытается открыть глаза.

— Стой. Держи глаза закрытыми, — я беру её повязку для сна с прикроватной тумбочки и надеваю на неё.

— Теперь можно открыть глаза, — шепчу я.

— Прямо как все те годы назад, — отвечает она шёпотом.

— Я хочу заняться с тобой любовью прямо сейчас, — шепчу я и дышу на её шею. Притворяясь, что не хочу, чтобы кто-то другой услышал.

— Я тоже этого хочу, — шепчет она в ответ.

— Тш-ш. Не двигайся. Не издавай ни звука. Лежи смирно и наслаждайся моим прикосновением. Сегодня утром я пришёл, чтобы поклоняться твоему божественному телу. Мой идеальный маленький ангел.

Я провожу пальцами вниз по её телу, оставляя след из поцелуев. Останавливаюсь, чтобы лизать и сосать её шею. Вдыхая её аромат. Я опускаюсь ниже, к её груди, слегка покусываю, прежде чем полностью погрузиться, принимая её соски одну за другой в рот. Я работаю языком, пока они не затвердеют, чередуя ласку пальцев и рта. Уделяя обеим её прекрасным сиськам внимание одновременно.

Она пытается схватить меня за волосы, но я прижимаю её руки к бокам, удерживая их у бёдер, пока пробираюсь к её киске и начинаю медленно водить языком вверх и вниз, прижимая его к клитору.

Я думал, что продержусь дольше, но не могу, и я поднимаю тело, вводя свой член в неё. От влажности её киски пробегает холодок по спине, а по коже бегут мурашки.

— Это лучшая киска, что у меня когда-либо была. Не сравнимая, — стону я и начинаю трахать её жёстче.

Возможно, уже слишком жёстко и грубо, чтобы это ещё можно было назвать любовью. Но к чёрту. Я возбуждён, блядь, до предела.

Моя рука опускается на её шею, и я держу её неподвижно. Входя в неё снова и снова, мои яйца шлёпаются о её зад. Я чувствую, как она опускает руку и ласкает мой член, создавая кольцо пальцами, пока я вхожу и выхожу.

Это слишком, блядь, и когда её ноги дрожат, и она стонет от оргазма, я кончаю внутри неё.

— Тебе нравилось, когда тебя трахали во сне, мой Воробушек?

— Да. Да, нравилось, Дима, — отвечает она, задыхаясь.

Она поднимает руку, чтобы снять повязку с глаз, но та запутывается в её волосах.

— Дай я помогу, — я снимаю её и кладу на прикроватную тумбочку. Искушение засунуть её ей в рот и снова трахнуть её сильно, но я знаю, что сегодня утром меня должна посетить медсестра из Хайспринг-Холла.

Поднимаю Наталию с кровати и несу её в ванную.

— Я приберу за собой беспорядок, — целую её в шею и включаю душ.

Смотрю, как цифры показывают комфортную температуру, а затем поднимаю её в душ. Пока вода из потолочной лейки струится по нам обоим, я снова восхищаюсь её обнажённым телом. Её соски поблёскивают, когда солнечный свет попадает на капли воды на её груди.

— Ты, блядь, произведение искусства. Я уже говорил тебе это? — спрашиваю я.

Она краснеет и отворачивается от меня.

— И не смей отворачиваться от меня. Ты моя. Ты принадлежишь мне. Если я говорю, что ты произведение искусства, значит ты, блядь, произведение искусства. Поняла?

Она кивает и дарит мне одну из своих мягких улыбок.

Я выдавливаю шампунь на её тёмные прекрасные пряди. Я использую шампунь с лимонным ароматом, тот, что, я знаю, ей нравится. Я купил его специально к её приходу. И я знал, что она окажется здесь, в этом душе, со мной.

Провожу пальцами по её волосам, распутывая пряди. Когда шампунь смыт, я наношу её любимый кондиционер и даю волосам пропитаться им. Я знаю её ритуал. Я знаю, сколько времени она выдерживает каждое средство. Я наблюдал за её уходом за волосами сотни раз через узкую щель в окне её ванной.

Пока кондиционер творит своё волшебство, я провожу пальцами вверх и вниз по её позвоночнику. Я складываю ладони лодочкой и ловлю воду, стекающую с её задницы, и выпиваю её. Я чувствую её вкус.

Блядь, если бы я разлил эту воду по бутылкам, я бы стал миллионером за одну ночь. Я знаю, что мужчины сохнут по моей девочке. Я слишком много раз видел это своими глазами, и моё сердце едва выдерживает. Я потрясён, что оно всё ещё бьётся.

Я смываю кондиционер ровно через пять минут.

Она стонет, когда я снова провожу пальцами по её волосам, распутывая пряди.

— Приятно, детка?

— Да. Мне никто не мыл волосы с самого детства, — признаётся она.

— Что ж, лучше привыкай.

Я беру гель для душа и свежую мочалку, вспениваю их. Омываю тело моего Воробушка, уделяя особое внимание всем её интимным зонам.

Я быстро мою свои собственные волосы и тело, хотя и не уделяю себе столько внимания, сколько своей драгоценной Наташе.

— Вот, принцесса, — заворачиваю её в полотенце и поднимаю из душа.

Я усаживаю её на кровать и помогаю вытереть её прекрасную фарфоровую кожу и тёмные локоны.

— Я хочу, чтобы ты надела это, — протягиваю ей водолазку, шерстяную мини-юбку и длинные шерстяные носки.

— У тебя хороший вкус, — делает она комплимент.

— У тебя есть сексуальные зимние наряды. Ты уверена, что будет нормально в юбке в такую погоду?

— Я родилась и выросла в Москве. Для меня эта погода – ерунда, — она пожимает плечами и хихикает, позволяя мне натянуть на неё свитер.

— Ненавижу это делать, но теперь, когда ты одета, мне нужно, чтобы ты протянула мне руки.

— Я не уйду, — пытается она меня успокоить.

— Я просто побреюсь. А ты оставайся здесь и будь моим хорошим Воробушком, — я игнорирую её слова и приковываю её руки к изголовью кровати.

Пока я сбриваю щетину, я слышу шаги у двери ванной. Я знаю, что это не Наталия. Значит, какой-то уёбок осмелился войти в мой дом без приглашения.

Я выжидаю момент, пока шаги не перемещаются в гостиную, и выхожу с голым торсом, в одних тёмно-синих джинсах. Не хотел, чтобы волоски попали на мою свежую белую рубашку.

Меня встречает напряжённый взгляд моей девочки и затылок незнакомки, чьи руки роются в моём ящике. Я знаю, они ищут ключ или инструмент, чтобы открыть замки, скрепляющие запястья моей девочки с кроватью.

— Ищете вот это? — улыбаюсь я и выталкиваю ключ от замка изо рта. Я покачиваю им между губ, затем вкладываю и вывожу его языком, дразня их обоих.

Когда наша загадочная гостья поворачивается, я узнаю её лицо – медсестра Кэссиди, та самая пизда из Хайспринг-Холла.

Из всех медсестёр в том заведении выбрали именно тебя – с твоим раздутым, блядь, самомнением и жаждой власти. Грёбаная садистка.

Она здесь для своей якобы ежемесячной проверки, хотя они часто затягивают с этими визитами – что мне только на руку. Её глаза выдают следующий шаг, когда она бросает взгляд на дверь квартиры – её единственный реальный выход. Я выхожу из ванной и встаю посреди коридора.

— Тс-к, тс-к. И куда это ты собралась? — я выплёвываю ключ в ладонь и расставляю руки, упираясь в стены, создавая барьер.

— Ты же знаешь, я обязана доложить об этом, — говорит она, выпячивая грудь в явной попытке казаться уверенной.

— Это, может, и сработает в психушке, но не в моём доме. А теперь возвращайся в гостиную и припаркуй свою ёбаную задницу на диване, — я понижаю голос, подаюсь корпусом вперёд и делаю несколько угрожающих шагов в её сторону, пока она не отступает в гостиную. — Теперь садись, — приказываю.

Она шарит в кармане и достаёт телефон.

— Как же ты глупо себя ведёшь. Мы же не хотим проблем, правда? — я вырываю телефон из её руки.

Я поворачиваюсь к Наташе.

— Я думал, после прошлой ночи между нами возникло понимание. Более глубокая связь. Не только физическая, но и эмоциональная. Я очень разочарован тобой сейчас, Воробушек, — качаю я головой.

— Она ничего не делала. Наоборот, сказала мне уйти. Не вини девушку, — вмешивается медсестра.

— Не перебивай меня, когда я говорю. Особенно когда я говорю со своей девочкой, — я в приступе ярости сжимаю лицо медсестры Кэссиди.

— Я сказала ей, что у нас всё хорошо. Что я в порядке. Это недоразумение, — щебечет мой Воробушек, пытаясь быть моим спасителем.

— Мы любим оставлять остроту в отношениях, не так ли, детка? — отвечаю я с усмешкой.

— Так и есть.

— В таком случае, я пойду, — медсестра Кэссиди поднимается на ноги, словно покидает дружескую встречу.

— Сядь. Нахуй. Назад. Ты никуда не уходишь! — злясь, я толкаю её обратно на диван.

— С моей стороны это было недоразумение. Я запишу в отчёт, что у тебя всё хорошо и даже появились отношения.

— Что это за удивлённый тон? Я что, недостаточно, блядь, хорош для отношений? Это что, намёк? — резко говорю я, выхватываю у неё из рук отчётную тетрадь и швыряю обратно в её сумку.

— Я не это имела в виду. Пожалуйста, господин Рушлаков, отпусти меня, — умоляет она.

— Ну что, выглядишь не такой уж крутой, теперь, когда мы в реальном мире, а? Не думай, что я, блядь, забыл, как ты ткнула меня в затылок своим дерьмовым сборником песен в часовне Хайспринг-Холла, мразь, — я нависаю над ней.

— Дмитрий, пожалуйста, просто отпусти меня. Прости, — голос медсестры Кэссиди дрожит.

— Это твоя, блядь, вина, Воробушек. Ты облажалась. И теперь у меня нет выбора, — говорю я с раздражением, как капризный ребёнок. Я не могу контролировать свою реакцию в таких ситуациях. Это не я. Не совсем. Я хороший человек. Но иногда хорошие люди делают плохие вещи. И я собираюсь сделать нечто плохое.

Я хватаю медсестру Кэссиди за руку и тащу к стойке у окна.

— Пожалуйста... — она смотрит на меня снизу вверх.

— Тш-ш, — шепчу я, прикладывая палец к её губам.

Я знаю, что в этой тумбе лежат наручники – резиновые. Я не хочу оставлять следы на её запястьях – не на ней. Она не моя девушка. Знаки доминирования – только для моей девочки.

— Протяни руки, — требую я.

— Господин Рушлаков, прошу. Тебе не нужно этого делать. Я ничего не сообщу, — её голос срывается на плач, когда она осознаёт, в какой пиздец попала.

— Лгунья. У всех действий есть последствия. Это будет твоим последствием, а если я отпущу тебя, то возвращение в Хайспринг-Холл станет моим последствием. Мне не нравится такая сделка. Ты остаёшься и будешь делать то, что я скажу. А теперь протяни мне, сука, руки. Будет гораздо больнее, если мне придётся взять их силой.

Моя угроза срабатывает, и она протягивает руки перед собой. Я смотрю в её бледно-голубые глаза – они напоминают мне глаза Павла. Я хватаю её за руки, заламываю за спину и фиксирую наручниками. Её тело дрожит.

— Ты ожидала, что я скреплю твои руки спереди? Или, может, думала, что я разверну тебя? Это трюк, которому я научился давно. Скреплять руки за спиной, пока мой пленник всё ещё лицом ко мне. Хороший трюк, не так ли? Тебе от этого стало чуть-чуть влажно? — я дразню её, облизываю губы, прежде чем оттащить её к кровати. Я заставляю её сесть на ковёр на полу.

— Не двигайся. Не пытайся бежать. Сиди, — приказываю я.

Я смотрю на моего прекрасного Воробушка и улавливаю нотку ревности к моему флирту с медсестрой. В этом, конечно же, и был, блядь, весь смысл. Я хотел, чтобы она немного поревновала. Чтобы она почувствовала лишь крупицу того, что ощущал я, когда видел, как она в клубе танцует в объятиях другого мужчины.

— Я хочу, чтобы ты покончила с ней, — я поворачиваю ключ в замке, освобождая её и одновременно подстрекая.

— Ч-что? — заикается она.

Я убираю руку за спину и вытаскиваю нож, заткнутый за пояс на пояснице. Если я чему и научился, проводя каждое лето на ферме у бабушки с дедушкой, так это всегда иметь при себе нож. Даже в помещении. Слишком много воров пытались обчистить ферму. Слишком много диких животных пытались сожрать нашу скотину, особенно кур. Нужно быть готовым убить в любой момент. Я позаботился о том, чтобы в каждом углу каждой комнаты моей маленькой квартиры было оружие. Гостиная и спальня могут быть совмещены, но это всё равно приличная площадь, а моё пространство нуждается в защите.

Я имею в виду, что эта, блядь, тупая сука-медсестра, вломившаяся без приглашения, лишь доказывает мою правоту. Моя паранойя не иррациональна, в отличие от того, что пытался внушить мне терапевт в той ёбаной психушке. Мне приходилось подыгрывать, словно марионетке на верёвочках. Посещать занятия КПТ, терапию, кивать и соглашаться, что я слабый человек, признавать, что мои демоны контролируют меня – это сработало. Я получил свободу, но мне больше не нужно играть в их игры. Я могу принять своего внутреннего психопата и позволить настоящему себе расцвести. Со мной всё в порядке. У каждого человека есть тёмная сторона, некоторые просто скрывают её лучше других.

— Возьми нож... — я верчу его между большим пальцем правой руки и указательным левой. Оставляя небольшой след на последнем. — Как красиво, не так ли? Такой блестящий. Ты знаешь, как легко этим ножом перерезать ей горло? — дразню я.

Лицо моего Воробушка бледнеет, даже сквозь искусственный загар, что полу перманентно напылён на её кожу. Она не знает, серьёзен ли я. О, но ей следовало бы, блядь, знать... если она уже хоть немного меня узнала, ей следует понять, что я смертельно серьёзен.

Я издаю короткий смешок.

Её серьёзность забавляет меня.

— Я... не могу. То есть... я... пожалуйста, не заставляй меня. Прости, — она давится собственными словами.

— За что именно ты извиняешься, Воробушек?

— За то, что не послушала тебя. Мне следовало сразу сказать ей, что мы просто увлекаемся бондажом. Тогда воображение не заставило бы её предположить, что ты сделал что-то плохое.

— Но ты не сделала этого. Теперь для извинений слишком поздно. Теперь она видела твоё лицо, а ты – её. Теперь только одна из вас сможет остаться со мной. Я могу держать при себе только одну женщину за раз. Ты знаешь, кого я хочу. Ты знаешь, кто для меня драгоценен, а кто – расходный материал. Но... вопрос в том... кто из вас хочет меня сильнее? — я протягиваю своему Воробушку нож.

Она могла бы ударить меня, если бы захотела. Нет, нет, не смогла бы, но могла бы попытаться. Я вижу замешательство на лице медсестры, когда она опускается на колени на ковёр у кровати. Её глаза мечутся туда-сюда, туда-сюда, между мной и моим Воробушком.

Обе знают себе цену. Обе понимают, кого я выберу. Но я хочу знать, выберет ли меня моя девочка так же безоговорочно.

— Прими свою тьму. Я хочу, чтобы ты познала боль такой, какая она есть. Это, блядь, наслаждение. Она может переносить нас в иные миры. Помогает сбежать и стать тем, кем мы предназначены быть. Мы с тобой созданы друг для друга, Воробушек. Разве прошлая ночь не доказала тебе это? Мы, блядь, рождены друг для друга, — говорю я ей и облизываю губы.

Её руки дрожат, когда она берёт нож. Её взгляд поднимается на меня, затем опускается на медсестру, стоящую на коленях рядом.

— Знаешь, я уже трахал её прежде, — лгу я низким соблазнительным шёпотом и провожу рукой по джинсам, лаская свой член.

Мне нужна, блядь, реакция. Дай мне что-нибудь, Наталия.

Эта медсестра и правда строила мне глазки в Хайспринг-Холле. Она не сможет отрицать это, если её спросить. Но я никогда не трахал её, однако ты этого не знаешь, а она слишком напугана, чтобы высказаться и назвать меня лжецом.

— Иди к чёрту, Дима, — резко бросает Наталия и замахивается ножом в мою сторону в жалкой, слабой попытке остановить меня, но я слишком быстр и уворачиваюсь, отскакивая в противоположную сторону.

Я, блядь, знал, что выведу тебя из себя. Я до сих пор читаю тебя как открытую книгу. Я знаю тебя, о, чертовски хорошо.

— Ты что, и вправду попыталась меня пырнуть? — спрашиваю я, отчаянно пытаясь сдержать смех.

Она смотрит на меня и понимает: она даже не собиралась задеть мою кожу. Ведь будь у неё хоть капля настоящего намерения – она хотя бы поцарапала меня.

Я хватаю её свободную руку, притягивая ближе к себе.

— Ты облажалась, малышка. Теперь мне придётся тебя наказать, — ухмыляюсь я.

Медсестра Кэссиди видит нашу небольшую потасовку и решает, что я отвлёкся. Она поднимается на ноги. Как же она глупа.

Я сжимаю руку моего Воробушка, что держит нож, и плотно прижимаю её пальцы к рукоятке. Она держала его слишком слабо. Она не может сопротивляться моей хватке, когда я вонзаю нож в живот медсестры Кэссиди снова и снова, заставляя её рухнуть на ковёр.

— Хорошо, блядь, что я усадил её на ковёр, не так ли? Иначе пришлось бы отмывать всю комнату, — безразлично говорю я Наталии, пока на ковре растекается лужа крови.

— Видишь, это не так уж сложно, да? — спрашиваю я, затем провожу языком по щеке Наталии, сливая её пролитые слёзы.

— Мне нравился этот ковёр, но, полагаю, пришло время заменить его.

— Это то, чего ты хочешь? Чтобы я стала такой же, как ты? — река слёз течёт быстрее, оставляя мокрые пятна на её голубой блузке.

— Раз уж начала работу, должна и закончить её.

Она смотрит на меня в ответ. Моя рука всё ещё сжимает её, плотно прижимая её руку к ножу.

— Это сделал ты, а не я, — смело заявляет она.

Возможно, она не так уж хрупка.

— Мы сделали это, Воробушек. Вместе, ты и я, — шепчу я и притягиваю её тело к себе. Вдыхаю запах её волос. Аромат мёда и лимона напоминает мне, насколько она сладка. Желание трахнуть её захлёстывает меня. Я ослабляю хватку, и нож легко выскальзывает из её руки в мою. Я швыряю его в сторону кухни – он оставляет кровавый след на плитке, скользя по полу.

Я задираю юбку Наталии, стягиваю её трусики и вожу пальцами по ней. Мой член неудобно упирается в джинсы. Мне нужно освободить его. Я беру её руку и засовываю в свои джинсы, поправляя себя ею.

— Расстегни, — приказываю я.

Она выполняет сказанное, и облегчение от освобождения моего члена пронзает всё моё тело.

— Ты ревновала, когда я флиртовал с ней. Ты хотела, чтобы всё моё внимание принадлежало только тебе, ведь так? Теперь ты будешь делать то, что я скажу. На колени, милая.

Она опускается на колени на пропитанный кровью ковёр, а я крепко, но не слишком больно, хватаю её за волосы.

— Тебе не сбежать. Сегодня ночью мой член побывает у тебя во рту, а затем в каждой твоей дырочке. Ты так идеально обхватываешь меня. Словно твоя рука создана для моего члена, а мой член – для твоего рта, для твоей киски, для твоих сисек. Я трахну твою задницу, и подколенные сгибы, и пальцы ног, и твои, блядь, подмышки. Я хочу, чтобы мой член покорил и исследовал каждый сантиметр твоего тела, так же как мой язык уже вылизал каждую складочку.

Она стонет, пока я с силой ввожу свой член в её рот снова и снова, доставая до самого горла. Подавляя её рвотный рефлекс. Схватив её идеальные тёмные волосы у самых корней и дёрнув ещё жёстче, я запрокидываю её голову и глубже трахаю её глотку, пока мой член не растягивает её так, словно она пытается проглотить целый пир.

Я отрываю её от своего члена и перегибаю через кровать. Держа её за бёдра, я любуюсь тем, как сексуально она выглядит в тёплой мини-юбке, в которую я её только что одел. Я стаскиваю её до щиколоток. На ней уже повсюду брызги крови, так что её придётся выбросить. Её киска влажна от возбуждения, так же как её колени – от крови медсестры Кэссиди. Это великолепное зрелище, ведь медсестра Кэссиди наблюдает за тем, как мы трахаемся, в свои последние мгновения.

Везучей суке повезло увидеть величайшее ебучее шоу перед смертью. Какая, блядь, честь – для неё, разумеется, не для нас.

Я перегибаю Наталию через кровать и раздвигаю ей ноги. Её розовая киска влажно блестит. Я ввожу в неё свой член, сначала медленно, но вид крови снова пробуждает моего внутреннего психопата, и я начинаю трахать её жёстко.

Я громко стону.

Наталия вцепляется в простыню и стаскивает её на пол.

Медсестра Кэссиди хватается за простыню и пытается накрыть свои раны. Её хриплые вздохи и кряхтение в борьбе за жизнь лишь подливают масла в безумное, ядовитое сексуальное напряжение.

— Блядь, я сейчас кончу, Воробушек. Остановись, блядь! — требую я.

Наталия замирает, гадая, что, нахуй, случилось.

Я ухмыляюсь и нависаю над медсестрой Кэссиди. Моя сперма заливает всё её лицо. Я сжимаю её челюсть и втискиваю в неё своё семя. Она давится, почти не в силах дышать, пока моя сперма смешивается с кровью в её дыхательных путях.

— Пожалуйста, нет... — у неё получается только пробулькать.

— Будь хорошей девочкой и принеси нож, — говорю я Наташе.

Самое забавное, что я знаю – ты, блядь, это сделаешь. Я вижу ревность в твоих глазах. Тебе не нравится, что это медсестра получила мою сперму, да?

Я наблюдаю, как Наталия поднимает нож с кафельного пола на кухне и направляется ко мне.

— О, мне, блядь, нравится эта твоя сторона. Моя ревнивая Воробушка, — говорю я и забираю нож из её руки.

— Она всё равно умирает, и я знаю, что ты не позволишь мне помочь ей, — язвительно бросаешь ты, боясь признать собственную ревность.

— Просто, блядь, признай это. Ты ревнуешь. Ты хотела, чтобы моя сперма была только твоей.

Она смотрит на залитое спермой лицо медсестры.

— Блядь, скажи это, — требую я.

— Я ревную.

— Слижи её с неё.

— Что?

— Слижи мою сперму с её лица. Сперму, что стекает у неё изо рта по подбородку. Забери назад то, что по праву твоё, так же, как забрала прошлой ночью.

Медсестра смотрит на меня, будто я сумасшедший.

— Ты урод, — её слова больно ранят.

— Как ты, блядь, меня назвала? — моя ярость взрывается, и я вонзаю нож в грудь медсестры снова и снова. Я не считаю, но подозреваю, что не меньше тридцати раз.

Наталия понимает, что бежать некуда. Ей пришлось бы попытаться прорваться мимо меня к выходу.

— Слижи мою, блядь, сперму с её лица. На щеке есть чистое место, если ты не хочешь на этот раз смешивать жидкости, — я указываю лезвием.

Она опускается на колени и слизывает мою сперму.

Я, блядь, знал, что ты всё это время этого хотела. Ты обожаешь играть в игры. Твоё притворство, что ты не ревнуешь, никогда бы меня не обмануло.

— Хорошая девочка. А теперь принеси отбеливатель из ванной и ничего не пытайся предпринять. Окно открывается только ключом. К тому же, мы на втором этаже, и я не хотел бы, чтобы ты поранилась.

Моя хорошая девочка выполняет, что я сказал, и возвращается с отбеливателем и тряпкой в руках.

— Сотри с неё остатки моей спермы, — я достаю влажные салфетки из пачки на прикроватной тумбочке и вытираю руки.

Она принимается за работу, аккуратно стирая коктейль из спермы и крови с лица медсестры.

Громкий предсмертный хрип вырывается из груди медсестры, заставляя моего Воробушка нервно отпрянуть.

— Всё в порядке. Это просто её последний вздох. Продолжай убирать. Вообще, можешь вылить на неё всю бутылку. Всё равно теперь придётся покупать новый ковёр, — я улыбаюсь и отодвигаю волосы с её лица – я бы не хотел, чтобы на её прекрасные тёмные пряди попала кровь.

Когда с медсестры смыты следы моей спермы, я достаю из шкафа старый чемодан и запихиваю туда труп. Я правда думал, что покончил со всем этим. И вот я снова здесь, избавляюсь от тела.

Блядь, почему ты не сказала ей, что мы просто играем в наши извращённые игры, Воробушек? Мы могли бы сейчас сидеть, пить холодное пиво и есть пиццу. Вместо этого мы зачищаем место преступления. Место преступления в моей, блядь, квартире. Меня сразу упекут обратно в психушку, если выяснят, что последним местом, куда направилась медсестра, был мой дом.

Пиздец.

— Иди сюда, наклони голову над раковиной, — я беру моего драгоценного Воробушка и веду её в ванную.

— Зачем?

— Я не люблю, когда меня расспрашивают, Воробушек. Ты уже должна это знать, — я сжимаю её затылок и пригибаю голову к раковине.

Одной рукой я откручиваю крышку новой бутылки с отбеливателем и выливаю его на её тёмные волнистые волосы. Я наблюдаю, как её почти чёрные пряди приобретают уродливый рыжий оттенок. Я выливаю ещё отбеливателя и жду.

Я видел, как женщины делают это сотни раз... ну, не совсем так, но я уверен, что знаю, как это работает. Вскоре её волосы станут того же оттенка, что и волосы мёртвой медсестры.

Я оборачиваю её голову полотенцем и оставляю, чтобы они полностью пропитались. Я знаю, что у нас не так много времени до её следующего визита. Психи живут по распорядку. Если она не придёт вовремя, он может уйти или отказаться открывать дверь, что усложнит мой план больше, чем следовало бы.

— Вот, возьми это, — я бросаю Наталии запасную форму, которую нашёл в сумке медсестры. — Надень.

Я знал, что у неё с собой будет запасная форма на случай всяких происшествий при визитах к психованным. В этом есть смысл, и, к моей и Воробушка удаче, сегодня она её принесла. Значит ли это, что она считала меня ненормальным? Не может быть, иначе зачем приходить ко мне одной? Она была одна, верно? Неужели снаружи в машине её ждёт кто-то ещё? Я знаю, по правилам обычно двое сотрудников должны посещать пациентов на дому вместе.

Возможно, я слишком много думаю.

Она никого не звала. Прошли часы, и никто не постучал в дверь, чтобы узнать, где она.

Всё нормально, хватит переживать, Дима. Это дерьмо до добра не доведёт.

— Ну, посмотри на себя. Чёрт побери. У меня прям внезапное желание лечь в больницу самостоятельно, — я свищу, а затем почти безумно хохочу над своей же тупостью.

Мой сексуальный Воробушек улыбается мне в ответ, пока сушит свои новые светлые волосы и застёгивает форму медсестры.

— Почему я оделась как она? — спрашивает она.

— Увидишь.

Я вспоминаю про журнал для записей, который швырнул обратно в сумку медсестры раньше, и провожу пальцем по списку пациентов, которых она планировала навестить.

— Дмитрий Рушлаков. Давай не будем навещать его сегодня, — громко говорю я и усмехаюсь, так аккуратно отрывая страницу, что никто и не заметит, будто её там и не было.

— Алексей Киркавич, — читаю я следующее имя после моего. Оно звучит знакомо. Я знаю это ебучее имя. До меня доходит. Охуеть, не может быть.

Сегодня мой счастливый, блядь, день.

— Обувайся, мы идём в гости, — ухмыляюсь я Наташе.

— Хочешь, я переоденусь?

— Если бы я хотел, чтобы ты переоделась, я бы, блядь, сказал тебе об этом, мой Воробушек. Ты уже должна была понять – я всегда говорю прямо, чего хочу. Без игр. Мы уже не дети.

Я хватаю чемодан с трупом, туго завёрнутым в мой овчинный коврик, которому нет и полугода.

Бля, мёртвое тело тяжелее, чем я помнил.



Мой Воробушек выглядит, блядь, устрашающе в форме медсестры. Хотя я предпочитаю её натуральные тёмные волосы этому уродливому блонду, которым я её наградил. Всё же, уверен, она сможет перекрасить это дерьмо обратно – но пока это было необходимо.

— Куда мы едем? — спрашивает она.

Я сжимаю руль и бросаю взгляд на её руки, привязанные к металлическим направляющим сиденья. Никаких шансов, что она попытается сбежать на светофоре. Я заблокировал двери, но я всегда принимаю дополнительные меры предосторожности с драгоценными вещами, что принадлежат мне.

— К следующему пациенту, — отвечаю я.

— Ты не заставишь меня... что-то делать, да? — она смотрит на меня и глубоко вздыхает.

Какого хуя, Воробушек, ты действительно так низкого обо мне мнения? Это дерьмо меня бесит.

Я вдавливаю педаль газа в пол, и машина набирает скорость, несясь по узкой улице к задней части переулка. Она ждёт ответа. Но такой вопрос только выводит меня из себя. Он не стоит ебучего ответа.

— Просто делай, как сказано, и всё будет хорошо, — огрызаюсь я.

Я резко торможу, чемодан в багажнике с силой бьётся о спинку заднего сиденья. Надеюсь, это дерьмо не течёт по всей моей машине. Я не так давно вернул её себе. Она была на хранении, пока я сидел в психушке. Дед подарил её мне на восемнадцатилетие. Это одна из моих самых ценных вещей. Мой чёрный GT Mustang раньше принадлежал ему, так что я стараюсь хорошо о нём заботиться.

— Когда он откроет дверь, скажи ему, что ты из Хайспринг-Холл, — инструктирую я Наталию.

— Хайспринг-Холл, — кивает она.

Я стучу в дверь и отхожу из виду, прижимаясь спиной к стене. Когда он открывает, всё, что он видит – милое лицо, наполовину скрытое длинными обесцвеченными волосами. Я позаботился, чтобы её личность была защищена от камер в здании. Что до меня – я в толстовке с застёжкой до носа, видны только глаза.

— Ну, здравствуйте. Кто это у нас тут?

— Я из... Хайспринг-Холл, — выдавливает она, сохраняя самообладание.

Хорошая девочка, ты охуенно справляешься, мой милый Воробушек.

— Не припоминаю вашего прелестного личика. Проходите, — расплывается он.

Бьюсь об заклад, у этого уёбка встаёт, глядя на мою девочку. Как он, нахуй, смеет сексуализировать её таким образом? Позволять себе грязные мысли о моей девочке, когда её грудь слегка раздвигает пуговицы халата.

Когда он поворачивается спиной, а Наташа заходит в его квартиру, я следую за ней.

— Я так рад, что ты симпатичная и молодая, а не одна из тех старых толстух, которых иногда присылают. Ты же знаешь, о ком я, да? — он задаёт дурацкие вопросы, проходя в гостиную.

— Это не очень вежливо, — говорит она ему, не зная, как поддерживать разговор с кем-то из психушки.

Я пробираюсь внутрь и прячусь за диваном, указывая Наталии встать перед его телевизором.

— Что входит в сегодняшний визит?

Тихо разворачиваю полиэтиленовый пакет в руке и настораживаюсь, приподнимаясь на коленях. Снова показываю Наталии, жестом приказывая заставить его немного наклониться вперёд.

— Не мог бы ты немного… наклониться, пожалуйста? — её сладкий тон невозможно игнорировать.

Он делает, как она говорит.

Блядь, она такая горячая. У меня встаёт.

Не сейчас, нахуй.

Всё, что она делает, заводит меня.

Я выжидаю паузу в его бессвязном бормотании и набрасываюсь. Натягиваю пакет ему на голову, откидываясь всем весом назад. Он хватается за мои руки, царапая их, пытаясь остановить неизбежное.

— Ёбаный мудак! Смотри, что ты наделал! Исцарапал мне, блядь, руку. Порезал. Что ж, я собирался сделать это по-хорошему. Полегче. Но ты сам, блядь, напросился.

Я отпускаю пакет, и он тут же срывается вперёд, снимая его с головы. Он встаёт. Его двухметровое тело возвышается над моим Воробушком, он замахивается и бьёт её по лицу.

— Руки прочь от моей девочки, блядь! — кричу я.

Наталия отскакивает и роняет телевизор с тумбы. Перепрыгивает в сторону через стопку порножурналов.

— Тебе пиздец, — огрызается он и снова пытается ударить Наталия.

— А ты мёртв, — уверяю я его, доставая нож, что был у меня в заднем кармане. — Я не собирался сегодня проливать кровь, но ты, блядь, сделал это неизбежным.

— Я знаю твоё лицо, — он узнаёт меня.

— А я твоё. Это будет куда приятнее, чем я представлял, — рычу, как ёбаный бешеный пёс, и бросаюсь к его горлу с ножом, но наношу лишь небольшую царапину. — Ты тот сосунок, что пытался спиздить мою птицу.

— Хайспринг-Холл. Ты тот урод с птицей. Урод, что крошил хлеб той падали, — парирует он.

— Падаль здесь ты, а я, блядь, дезинфектор, — я снова бросаюсь на него с лезвием, на этот раз вонзая его глубоко в шею.

Он хватается за свою рану, давая мне достаточно времени наносить удар за ударом. Я знаю, что нужно целиться в левую сторону. Я видел, как он ходил и держал пульт от телевизора в левой руке. Это мне только на руку. Так это будет больше похоже на убийство-самоубийство. Я бью в его сонную артерию. Он больше не может держаться и падает на пол. Я жду, пока он не сделает свой последний, пропитанный кровью вдох, вытираю рукоятку ножа тряпкой из кармана и вкладываю её ему в левую руку. Достаю из пачки другую, чистую тряпку и протягиваю Наталии.

— Плесни на неё немного. Хорошо пропитай, — говорю я ей и указываю на водку на столе.

Она делает, как я сказал, и опустошает бутылку.

— Хорошая девочка, — улыбаюсь я.

Я наклоняюсь над его бездыханным телом и протираю пространство под его ногтями, выскребая оттуда всю возможную дрянь. Не то чтобы было важно, найдут ли там мою ДНК. Возможно, она там осталась ещё после нашей стычки из-за моей пташки в Хайспринг-Холл. Всё равно этот тип был одиночкой. У него никогда не было посетителей в Хайспринге, так что сомневаюсь, что кто-то заметит его исчезновение в ближайшее время. Может, хватятся медсестру, но им придётся обойти всех пациентов, которых она навещала до него, прежде чем они доберутся до этого места, а Москва – город большой. В её списке было двадцать пациентов, девятнадцать после того, как я вычеркнул себя. Мне не нужно беспокоиться о цифровом следе её визитов на дом. Хайспринг-Холл настолько устарел, настолько отстал от нового мира, что всё делается на бумаге. Все проверки, все записи. Там даже игровых приставок нет. Персонал использует рации, которые постоянно глючат. В том месте практически нет никакой коммуникации.

— Жди здесь. Ничего не трогай. Я доверяю тебе, Воробушек, — говорю я Наталии и вытираю кровь с рук о вторую тряпку в кармане. Я подхожу к его окну и распахиваю его. Оно не слишком высоко, но пожарная лестница всё равно понадобится. Хорошее в этих квартирах в этой части Москвы то, что они все одинаковые. Они все построены для бедных. Я проверяю, не видят ли меня соседи из дома напротив, и спускаюсь по пожарной лестнице к своей машине, ждущей в переулке. Я открываю багажник и вытаскиваю тяжёлый чемодан с трупом. Захлопнув багажник, я осматриваюсь вокруг. Параноидально опасаясь, что мог пропустить камеру наблюдения. Хотя я, блядь, сомневаюсь – люди тут бедные. Я заталкиваю чемодан на первую ступеньку и как можно быстрее возвращаюсь обратно к открытому окну квартиры.

Я беспокоюсь, что мой Воробушек может не выдержать, но, подбираясь к окну и заглядывая внутрь, вижу – она стоит на том же самом месте, где и была, когда я ушёл.

Я устанавливаю чемодан на подоконник, и она подходит помочь.

Пиздец. Она – девушка моей мечты. Она помогает по собственной воле.

Мы аккуратно опускаем чемодан на пол и кладём его на бок.

Оставлять следы от колёс было бы плохо.

Мы пододвигаем чемодан чуть дальше в гостиную. Теперь пора подготовить сцену.

Мы вываливаем тело из чемодана и кладём холодный безжизненный труп рядом с её убийцей.

В его руке – тот самый нож, которым он зарезал медсестру. Никаких сомнений: этого бывшего заключённого Хайспринг-Холл не следовало выпускать. Он убил невинную медсестру, а затем покончил с собой – трусливейший поступок, на который способен мужчина.

На руках моего Воробушка остаются перчатки. Ведь не редкость, когда медсестра приходит на вызов уже в латексных перчатках. Мы взяли те самые, что были на медсестре во время визита ко мне. Проводим ими по его пальцам. Они пропитаны кровью самой медсестры. Затем оставляем их рядом с её руками.

Вот же ёбаный псих – снял с неё перчатки, чтобы рассмотреть её руки после убийства.

— Может, тебе стоит сжечь их? — невинность Наталии вновь исчезла.

— Сжечь? Ты так думаешь? — я заинтригован. Я, блядь, обожаю огонь. Интересно, видела ли она меня, когда я разводил костры все те годы назад.

— Джон говорит, что ничто не скрывает убийство так хорошо, как пожар.

Это меня бесит. То, что она ассоциирует огонь с ним. С этим куском дерьма, своим бывшим парнем, а не со мной.

Она замечает, как меняется выражение моего лица.

— К чёрту его. Но если ты считаешь, что огонь – лучший вариант, тогда мы, блядь, сожжём их, — я хватаю её за талию и целую в щёку.

— Я имею в виду, это избавит от её журналов. Я знаю, ты уже вырвал страницу со своим именем, но по крайней мере так они точно не узнают, кого она посещала. Не останется никаких доказательств, что мы когда-либо были здесь. Даже случайный волос может нас разоблачить, — отвечает моя умная девочка.

— Ты права. Ты всегда, блядь, права, не так ли? — я снова целую её в щёку, поворачиваю её голову и облизываю её губы. — Давай сделаем это.

Я подхожу к чемодану и отрываю бирку со своим именем. Как я её раньше не заметил – никогда не пойму. Закладываю бирку в задний карман и направляюсь в спальню психа.

— Воробушек, иди сюда, — окликаю я.

Она движется грациозно, переступая через горы мусора, которые этот грязный свин оставил повсюду.

— Лови. Брось это в чемодан. — кидаю ей рубашки и брюки. — Блядь. Вот же вонь. Прости за запах, — говорю я, сморщив нос.

— Ничего. Не хуже, чем воняют пьяные увальни в клубе Саши, — отвечает она.

Блядь, смотри на себя. Пытаешься шутить в этой тёмной, извращённой, ёбнутой ситуации. Ты, блядь, ангел, посланный прямиком с небес, чтобы спасти меня от моего ада. Или по крайней мере помочь мне выжить здесь.

— Напоминает мне моего отца. Он был алкашом, кусок дерьма. Я, блядь, ненавижу эту вонь, — признаюсь я.

— Скоро от них не останется и следа, — отзывается она из гостиной.

Я выхожу и вижу, как она запихивает в чемодан ещё его личные вещи. Создаётся впечатление, будто он собирался сбежать.

— Начни пожар в спальне, — предлагает она.

— Почему в спальне?

— Так будет выглядеть, будто он собирался бежать, поджёг квартиру, чтобы сжечь её тело, а затем, в приступе психоза, зарезал себя.

— Умно, — похвалил я её.

Ебать, ты просто великолепна.

— Я читала его записи. Он страдал от этого. Это будет логично.

— Так и есть. Я знаю, эти заведения не любят плохую репутацию. Уже были протесты в СМИ после той партии психованных, которых выпустили в прошлом году. Часть из них объединилась в странный культ «Верёвки», а их лидер взбесился и начал охотиться на медсестёр из Хайспринг-Холл. Думаю, это была волна мести, и я их, блядь, понимаю. Я видел, как там обращаются с пациентами. Полагаю, они просто подали им их же собственное лекарство. Мне нравится прекрасная ирония грёбаной кармы, — я ухмыляюсь и тихо смеюсь. Смех перерастает в неконтролируемый хохот.

— Это горючее, — говорит она и протягивает мне жидкость для розжига, найденную под кухонной стойкой.

— Отличная находка.

— Должно быть, он тоже любит огонь. Я нашла целый шкаф, забитый этой жидкостью, — она приводит меня на кухню и показывает шкаф, ломящийся от бутылок с горючим.

— Святое дерьмо, блядь. Да мы сорвали джекпот с этим типом, — моё возбуждение срывается с языка.

Мы с Наталией начинаем открывать бутылки и разливать легковоспламеняющуюся жидкость по всей квартире. Мы обильно заливаем тела, чтобы к концу пожара от них осталась одна хрустящая корочка.

— Сначала спальня, верно, — говорю я вслух, чтобы напомнить себе не подбрасывать пламя сначала где-либо ещё.

Наталия направляется к окну.

— Стой, — хватаю её за запястье.

— Я не хочу обжечься, — протестует она.

— Я не дам тебе, блядь, обжечься. За кого ты меня принимаешь? Я не хладнокровный убийца. Ты мне небезразлична, — успокаиваю я её и целую руку. — Тебе нужно оставаться рядом со мной.

Я веду её в спальню, и, стоя в дверном проёме, я зажигаю первую спичку и бросаю её на кровать. Затем вторую и третью – на ковёр. Я с восхищением наблюдаю, как быстро пламя пожирает простыни. Как быстро огонь начинает распространяться. Он стремителен. Жидкость для зажигалок – словно волшебная палочка, когда дело касается огня. Вжух – и языки пламени взмывают к потолку.

— Нам нужно уходить, — кашляет Наталия.

Её голос вырывает меня из состояния заворожённости. Я не хочу уходить пока, но, чтобы обезопасить её – я сделаю это. Что угодно, всегда, ради моего Воробушка.

Я сжимаю её руку и веду к открытому окну.

— Дыши, Воробушек, дыши.

Я держу её за руку, пока она перекидывает одну ногу через окно и ставит ступню на пожарную лестницу внизу. Она старая, ржавая и металлическая, но свою работу выполняет.

Какая, блядь, трагедия, прямо перед Рождеством. Сам Шекспир гордился бы этой историей несчастных влюблённых. Отношения между пациентом и медсестрой не одобряются. Он не мог жить без своей медсестры, и, возможно, она не могла жить без него. Они договорились, что он лишит её жизни, а затем – своей. Может, чемодан, полный его вещей, должен был отправиться вместе с ней, но вместо побега они выбрали путь Ромео и Джульетты.

Я смеюсь над собственными забавными мыслями. Интересно, выбрала бы Наталия для нас конец как у Ромео и Джульетты. Не хочу пугать её, так что оставлю эту мысль при себе.

— Последний шаг, Воробушек, — я спрыгиваю первым, держу её за руку и подхватываю за бёдра, когда она соскальзывает с последней ступеньки пожарной лестницы.

— Спасибо, — отвечает она. Всегда такая вежливая.

Мы смотрим на квартиру, зная о разрушении, творящемся внутри, но пока ни дыма, ни сработавшей пожарной сигнализации. Я позаботился закрыть все окна и отключить каждую пожарную сигнализацию, пока Наталия искала легковоспламеняющуюся жидкость.

Я придерживаю дверь своей машины, пока моя прекрасная девочка запрыгивает внутрь. Обхожу автомобиль, сажусь за руль, и мы уезжаем вместе. Вот что запомнится нам в канун Рождества. Почти так же, как самый тёмный канун Рождества за всю мою жизнь. Тот всё равно останется непревзойдённым. Даже два убийства и поджог не смогли его затмить.

Мы возвращаемся в мою квартиру, где вместе моемся в душе, едим хорошую еду, трахаемся, забывая о тревогах, и засыпаем.





Глава 11




Мы просыпаемся на рассвете, когда утреннее солнце поднимается и заливает мою квартиру лучами солнца. Правду говорят – грешным покоя нет. Я усмехаюсь своей же глупости. Тому, насколько я всегда был и останусь придурком.

Да и хуй с ним, я приму своего внутреннего задрота.

Я смотрю на свою девочку и понимаю, что мы пережили нашу сумасшедшую рождественскую ночь. Теперь предстоит пережить Рождество с семьёй Рушлаковых.

Пиздец, это будет весело. Я не могу оставить моего Воробушка здесь совсем одну.

Она поедет со мной.

— Ты видишься с семьёй на Рождество? — спрашиваю я свою драгоценную Наташу.

Она качает головой.

— Больше нет. С тех пор как моя мама умерла, а отчим... исчез из моей жизни, к счастью.

Я уже знал ответ, пролистав годы её постов в соцсетях. Каждое её рождество было проведено с друзьями, и никогда с семьёй.

— Теперь ты часть моей семьи. Ты проведёшь Рождество с нами на ферме моего деда, — улыбаюсь я ей.

Меня накрывает волна удовлетворения от осознания, что самая красивая девушка России – со мной. Не у Павла, а у меня. Я знаю, он охуеет, блядь, да любой бы охуел. Толстый, дьявольский ребёнок. У урода есть собственная девушка.

— Надень это, — протягиваю ей пару брюк и толстый худи. Московской зимой пренебрегать тёплой одеждой – глупо.

Она делает, как сказано, и быстро одевается. Тянется за своей косметичкой.

— Тебе не нужно наносить эту дрянь, — говорю я ей.

— Я люблю краситься, особенно на Рождество. В детстве мне не разрешали краситься. Мой отчим всегда говорил, что это делает меня похожей на шлюху и даёт мужчинам неправильное представление обо мне, — доверительно рассказывает она мне.

— Ты можешь пользоваться косметикой. Можешь краситься как угодно, но тебе это не нужно. Ты идеальна именно такая, какая есть.

Я смотрю, как она достаёт ярко-красную помаду. Она откручивает колпачок и начинает поворачивать стержень. Он становится длиннее, кажется ещё алее при свете – прямо как мой член, но в отличие от моего члена, когда она собирается прижать её к губам, я останавливаю её.

— Нет, не этот цвет. Он мне не нравится, — говорю я ей.

Она смотрит на меня с недоумением, ведь я только что сказал, что она может краситься как угодно. Но красная помада всегда напоминала мне о моей матери. И сегодня видеть её снова после нашей последней встречи было и так достаточно. Чёрт меня побери, если я буду вынужден вспоминать эту женщину каждый раз, когда смотрю на свою прекрасную девочку.

— Попробуй эту, — я протягиваю ей прозрачный блеск для губ, лежащий наверху её косметички.

Обычно я не позволил бы и без того идеальной красотке наносить косметику на её фарфоровую кожу, но сегодня Рождественский день, так что я позволю ей почувствовать себя привлекательной. Хотя моё самолюбие немного уязвлено, что одних моих слов для этого оказалось недостаточно.



Дед открыл дверь и встретил меня объятиями.

— Дима, мальчик мой, — сказал он и похлопал меня по спине.

— Рад, что ты смог приехать, Дима, — сказал Павел и одобрительно кивнул. Он был слишком занят, вытирая слюни с подбородка нашей матери, чтобы обнять меня.

Сука, как обычно, даже в Рождество она должна быть в центре внимания.

— Познакомься, это Наталия, — сказал я деду и Павлу.

— Святое дерьмо, Наталия. Та самая Наталия Петрова? Ты же долгое время жила по соседству с нами, — восхищённо проговорил Павел, глядя на мою девочку.

— Я всё ещё там живу, — сообщила она ему.

С какой, блядь, стати ты ему это говоришь? Это личное, и его это, нахуй, не касается.

По моей груди поползло жгучее ощущение.

Ебать, неужели я сейчас сорвусь. Дыши, Дима. Что там было за дерьмо из КПТ? Я, блядь, не могу вспомнить. Считай. Считай, как это делает мать. Раз, два, три, четыре, пять...

Моё дыхание выровнялось, и жжение утихло.

— Пойдём, — я беру моего Воробушка за руку и веду в гостиную, подальше от Павла. Он переключает внимание обратно на свою драгоценную мать, которая сидит, сгорбившись на стуле в столовой.

Планировка фермы довольно странная. Когда входишь в переднюю дверь, ты почти сразу оказываешься на кухне.

— Она так спроектирована, чтобы мы могли затаскивать свежую добычу прямо на кухню, не размазывая кровь повсюду, — вспоминаю слова деда, когда я спросил его об этом. Мне было всего семь или восемь, когда я наблюдал, как он швыряет туши мёртвых кроликов и пару кур в раковину, готовясь снимать с них шкуру и мыть. Я помню, как дед заставлял меня помогать, а бабка вручала мне нож, чтобы отрубить им головы. С курицей было ещё терпимо, но отрубать голову кролику казалось неправильным, даже для меня.

— Дима, мне не помешала бы твоя помощь поднять несколько камней на стену снаружи. Несколько недель назад стадо коров повалило их, когда что-то напугало их в лесу.

— Конечно, я помогу, — ответил я.

— Я тоже помогу, дед, — появился Павел и предложил свои услуги.

Удивлён, что ты оставляешь нашу драгоценную мать совсем одну.

Я следую за дедом, всё время держа моего Воробушка за руку. Не хочу, чтобы она споткнулась и упала здесь – сельская местность может быть опасной.

Я использую рукав толстовки, чтобы очистить снег с маленькой деревянной зелёной скамейки в нескольких метрах от стены, которую нужно восстановить.

— Сиди здесь, любовь моя, — говорю я моему Воробушку.

— Спасибо, — она улыбается и жестом руки подзывает меня ближе.

Я наклоняюсь, и она проводит пальцами по моей щеке, нежно целуя меня.

Это лишает меня дара речи, но заставляет улыбаться. С бешено колотящимся сердцем я подхожу к деду и Павлу, и втроём мы поднимаем камни и укладываем их на стену. Дед научил нас обоих выполнять любую работу на ферме. Фермерская жизнь стала нашей второй натурой.

Я оглядываюсь на свою девочку и вижу её улыбку. Но её взгляд устремлён не на меня.

Какого хуя? Кому ты улыбаешься?

Я слежу за направлением её взгляда и смотрю рядом с собой на Павла. Он улыбается прямо моей, блядь, девочке.

— Какого хуя, братан? — я бросаю камень на землю и толкаю его.

— В чём, блядь, проблема, Дима? — Павел кряхтит и толкает меня в ответ.

— Почему ты ухмыляешься моей девочке? Уёбище.

— Ёбаный урод. Мать была права – ты чёртов, блядь, урод. Я не смотрю на твою, блядь, девчонку, — Павел знает, как ударить больнее всего. Его слова ранят глубже, чем я предполагал. Настолько глубоко, что в мыслях я уже размозжил его блядскую голову огромным камнем и расколол череп надвое. Ему повезло, что он мой грёбаный брат – пока что. Но это может в любую секунду измениться.

— Пошёл ты, Павел, — я разворачиваюсь и возвращаюсь к моему Воробушку.

Она была слишком далеко, чтобы расслышать слова, но по моему виду поняла, что что-то не так, когда я приблизился.

— Что случилось? — спрашивает она, кажется, искренне беспокоясь.

— Чему ты улыбалась? И не вздумай, блядь, лгать мне, Воробушек.

— Маленьким цыплятам у стены. Они такие милые и пушистые, смотри, — без колебаний отвечает она и указывает на птенцов.

Пиздец. Я облажался.

Слишком смущённый, чтобы извиниться или проглотить свою гордость, я беру её за руку. Мы возвращаемся на ферму и оставляем Павла с дедом за их строительным проектом. Закончить за один день всё равно нереально, так что я помогу им снова завтра – как получится.

Вскоре они оба возвращаются, и рождественский ужин готов к подаче. Это настоящий пир. Я не ел так хорошо с прошлого Рождества, хотя, возможно, это было тем Рождеством, что я провёл здесь, на ферме. Не могу точно вспомнить. Время в моей жизни всегда словно смазывается в одно гигантское полотно.

— Дима, вы с Наталией можете переночевать в домике у озера. Именно там я провёл немало ночей, лаская твою бабушку, — он сообщил мне куда больше, чем мне требовалось знать.

— Дед! — я усмехаюсь своему любимому старику.

— Прекрасное место. Прямо у озера. Идеально для купания голышом. Но не в такую погоду. Отморозите свои причиндалы нахрен, в прямом смысле, — дед продолжает смущать меня дальше.

— Спокойной ночи, дед, — я обнимаю его и пешком отправляюсь к озеру со своей драгоценной Наташей.



Она сидит у окна и смотрит на снег, который становится всё выше на земле.

— А что, если нас занесёт снегом? — интересуется она.

— Всё будет в порядке. Дед и Павел вызволили бы нас, — отвечаю я и улыбаюсь, глядя на то, как милы бывают её вопросы.

Меня не раздражает, когда ты задаёшь такие невинные, милые вопросы – я злюсь, когда ты начинаешь копать слишком глубоко. Хотя я заметил, что рядом с тобой стал гораздо спокойнее. Ты даришь мне внутренний покой, Воробушек. Мой Воробушек. А ты даже не понятия не имеешь...

— А что случилось с твоим отцом? — она задаёт мне один из самых сложных вопросов, которые кто-либо, блядь, мог бы мне задать.

— Это долгая история. Мрачна история. Но я расскажу, если хочешь? — отвечаю я, хотя и не уверен, что смогу подобрать слова, чтобы дать ей настоящий ответ.

— Если ты уверен, то да. Я хочу знать. Я хочу узнать о тебе больше, Дима. Ты интригуешь меня, так же, как и я, знаю, интриговала тебя. Думаю, мы с тобой одного поля ягоды, — отвечает она с присущей ей грацией и улыбкой.

— Я не рассказывал об отце и о том, что случилось, с тех пор, как это лишило меня дара речи на целый год. Целый год я не мог говорить. Но я расскажу тебе... — я начинаю и допиваю остаток водки в стакане.

Она встаёт со своего места у окна и садится на ковёр перед камином.

— Садись ко мне, — она похлопывает по пушистому белому ковру, и я сажусь рядом с ней.

Я устремляю взгляд на пламя и начинаю рассказывать ей свою историю.

— Помнишь Того Мужика? Всё началось с него. После целого года, когда он принуждал меня. Заставлял делать те вещи. Заставлял нас делать это вместе, я сломался и рассказал... матери. Моей матери, хотя мне ненавистно называть её так. Слышишь, как я говорю «мать». Я часто отказываюсь добавлять «моя», если только не приходится, но это уже совсем другая история. После моего рассказа она, должно быть, передала это моему отцу. Они уже расстались, но через несколько дней он появился, требуя меня видеть. Я был, блядь, в ужасе, потому что боялся, что сделал что-то не так. Боялся, что он мне не поверит. Я гадал, не был ли Тот Мужик его другом. Я видел, как он покупал кур и яйца на этой ферме несколько раз до того, как совершил с нами то, что совершил, и даже после. Наш дом был рядом с вашим. Тот Мужик, наверное, жил неподалёку. Чтобы навещать нас так часто, как он это делал. Я был так напуган, что какое-то время перестал играть в нашем дворе. Казалось, будто он следил. Стоило мне выйти поиграть и он тут как тут. Короче, не в этом, блядь, суть. Вернёмся к моему отцу...

— Тот Мужик... это был… мой отец. Отчим, но единственный отец, которого я знала.

— Почему ты не сказала мне, когда мы трахались на днях? Когда мы во второй раз прожили наш грязный маленький секрет? — спрашиваю я её.

— Не знаю, — она качает головой.

— Ничего... не переживай. На чём я остановился... мой отец вломился в дверь нашего дома в приступе ярости и потребовал меня видеть. Не Павла – только меня. Мать открыла дверь и сказала ему уйти, потому что он был пьян. Он отказался и начал орать всякую хрень. Одну вещь я точно помню, то что он чуть не разбил стекло в гостиной, когда кричал в щель: «Верни моего сына. Хочу своего маленького ублюдка. Нашего маленького урода». Его слова вогнали меня в панику, и я побежал наверх, подальше от него. Мать, должно быть, достало его дерьмо, потому что я услышал, как дверь открывают и распахивают так, что она ударилась о стену. Я был так напуган, что чуть не обоссался, блядь. Не было ничего страшнее драки между отцом и матерью. Ничего ужаснее этого я в жизни не испытывал, если не считать Того Мужика.

— Мне жаль, Дим. Не нужно продолжать, если тебе слишком больно, — Наталия кладёт свою руку на мою и крепко сжимает пальцы.

— Всё нормально. Я хочу тебе рассказать, — успокоил я её.

Она улыбнулась мне в ответ, подняла мою руку к своим губам и нежно поцеловала.

— Моя мать ворвалась в мою комнату совершенно голая. Она швырнула в меня дорожную сумку: «Урод, собирай свои вещи, ты на время поедешь к отцу», прошипела она. Я отвернулся так быстро, как только мог, но успел разглядеть свежие порезы и красные следы по всему её голому телу. Я понял, что он избил её. Я знал, что должен был захотеть защитить её, но из-за того, какой матерью она была для меня, я почувствовал удовлетворение, что на этот раз он избил её, а не меня. Оба моих родителя были абьюзивными кусками дерьма – вербально, эмоционально, физически, ментально. Неудивительно, что я, блядь, не в себе. Никогда – с Павлом, но всегда – со мной. Короче, я собрал свои вещи так быстро, как только мог. Я знал, что, если замешкаюсь, они оба потеряют терпение, и их руки тут же найдут способ «воспитать» меня за медлительность. В тот вечер отец отвёз меня в отель. Он всё ещё пил, но был спокоен, что удивило меня. Он заказал нам китайскую еду на вынос, и её доставили в номер. Он разрешил мне выпить стопку водки – чего раньше никогда не позволял. Раскурил косяк и сказал: «Будь мужчиной, затягивайся как следует». Это была одна из лучших ночей, что я провёл с отцом. Я задавался вопросом, не был ли он жесток со мной только чтобы угодить матери. Чтобы та была довольна и не донимала его. Мы оба знали, что мать не выносила меня. Мы посмотрели фильм и оба отрубились. Это последнее, что я помню из той ночи. К утру я проснулся от неистовой рвоты. Это была боль, которую я никогда раньше не испытывал. Конечно, я болел и раньше, но так – никогда. Потом я понял, что лежу уже не на кровати. Я был на полу, а рядом – свёрток обрезанной верёвки. Я едва дышал, едва был жив. Когда я встал на колени, инстинктивно схватился за шею. На горле были вдавленные следы от удавки. Поэтому у меня вот эта татуировка, — я указываю на тату на своей шее.

— «Immortality defined4», — вслух читает мой Воробушек. — Мне нравится. И мне жаль, что твой отец так с тобой поступил, — она смотрит на меня с сочувствием в глазах. Я вижу, что её сердце болит за меня, за того мальчика, которым я был.

— Пока я стоял на коленях, я увидел ботинки, а за ними ноги, тело, руки, плечи и голову с петлёй на шее. Мой отец повесился. Я вскочил на ноги и попытался приподнять его, но у меня никогда бы не получилось. Даже если бы я не корчился от боли, я не смог бы поднять мужчину ростом под два метра и весом за сто килограммов. И вот, сидя там, сжимая свою шею, не в силах позвать на помощь, почти теряя сознание, это ударило по мне как поезд, несущийся со скоростью в полторы тысячи километров в час в ёбаную кирпичную стену. Это не было несчастным случаем – мой отец забрал меня из дома с одной целью: покончить со своей и моей жизнями. Мой собственный отец. Тот, кто должен был защищать меня. Тот, кто всегда защищал меня, когда ярость матери заходила слишком далеко. Конечно, он и сам меня бил, но никогда до таких крайностей, как она. Я не мог поверить, что это реально. Он попытался покончить с моей жизнью. Я не знаю, с какой, блядь, стати я не умер. И знаешь, что мать сказала мне, когда узнала? — я открываю душу своему Воробушку, она более чем заслужила моё доверие.

Она качает головой.

Я снова устремляю взгляд на пламя. Это единственный способ сосредоточиться и пережить свой рассказ.

— Мать сказала, что это моя собственная вина, и сказала, что хотела бы, чтобы это я умер вместо него, — мой голос срывается, и я признаю поражение.

Блядь, я никогда никому не показываю, что слова матери ранят меня. Я никогда никому не рассказываю об отце. Я даже Павлу не рассказывал в подробностях. Всё, что он знает – это то, что отец, блядь, пытался отравить меня, а когда это не сработало, решил поиграть в палача, но, видимо, в последний момент не смог довести дело до конца и перерезал верёвку. Хотя я гадаю, перерезал ли он её сам, или же какой-то работник стал свидетелем этой сцены, освободил меня и затем сбежал, опасаясь, что его уличат в нелегальной работе. Многие работники отелей – бедные мигранты. Мне жаль того бедолагу, что снял меня с петли, потому что я сомневаюсь, что мой отец стал бы прилагать все эти усилия, чтобы в последний момент просто сдаться.

— Дим, со мной ты в безопасности, — говорит мой Воробушек и притягивает меня к себе в объятия.

Я целую её в лоб, беру стопку одеял, аккуратно сложенных на стуле у камина, и накрываю нас обоих парой. Сегодня мы уснём у огня.





Глава 12




Я храню её телефон в своей дорожной сумке с кодовым замком. Я позаботился отключить те дерьмовые приложения для отслеживания, которые её бывший парень заставил её установить. Каждые несколько дней я включаю телефон, чтобы она могла убедить друзей, что с ней всё в порядке и она живёт своей собственной жизнью.

В момент, когда я включаю телефон, он вибрирует от дюжины сообщений, затопивших экран.

Все они от одного человека – её подлого бывшего парня, Николая.

Ник: Ты, мелкая сука, отвечай, когда я пишу тебе.

Ник: Что, блядь, происходит? От тебя нет вестей неделями.

Ник: Наталья!

Ник: Детка, пожалуйста, ответь.

Ник: Думаешь, ты хитрая, да? Я выпущу из тебя кишки, как из рыбы, когда ты попадёшься мне в руки.

Ник: У тебя есть двадцать четыре часа, после чего я пойду тебя искать.

Ублюдок не сдаётся. За последние недели он отправил сотни сообщений на её телефон. Это должно прекратиться. Это необходимо прекратить.

Я смотрю на его фото в профиле. На нём он с косяком в одной руке и стопкой водки в другой. Ничего особенного. Он – типичный русский мужик. Думает, что он альфа. Думает, что особенный. Думает, что владеет МОЕЙ девочкой.

— Как ты вообще связалась с таким куском дерьма, как он? — спрашиваю я свою прекрасную девочку, пока она отпивает глоток мангового сока из стакана, что я ей налил.

— Не знаю. Я была молодой. Наивной. Ты же знаешь, через что я прошла. Он появился, как рыцарь на ебучем белом коне в сияющих доспехах. Он убедил меня, что он другой, и я повелась на это.

— Он заставлял тебя работать у шеста в «Саша»? — я истязаю себя этим вопросом.

— Конечно, заставлял. Я не хотела этого. Я хотела жить той жизнью, которую выбрала сама. Я никогда не выбирала это. Я хотела вернуться в университет и учиться. Хотела писать. Путешествовать, — она смотрит на меня с тоской в глазах.

— Кусок ёбаного дерьма. Он не заслуживает того образа жизни, который имеет. Принуждать молодых девочек танцевать для старых извращенцев. Мужиков, которые трогают, хватают и не принимают «нет» за ответ.

— Их заставляют оказывать «дополнительные услуги». Многих.

— Тебя тоже? — я сглатываю, готовясь к её ответу.

Она кивает.

— Один из деловых партнёров Ника сделал предложение, от которого тот не смог отказаться. Он продавал меня ему несколько раз прошлым летом, — она одним глотком допивает остаток мангового сока.

Моя кровь закипает, и ярость внутри заставляет меня выплеснуть её, ударив кулаком в стену. Лето – это, блядь, наше время года. Лето всегда было нашим. Этот кусок дерьма продал нечто драгоценное. И за это ему придётся заплатить.

Я начинаю набирать ответ ему с её телефона.

Наталия: Я в домике у озера на мысе Ксавьера. Прости. Мне нужно было собраться с мыслями. Приезжай один, пожалуйста...

— У тебя есть... ласковое прозвище для него? Как ты подписываешь сообщения? — я ненавижу задавать эти, блядь, вопросы. Это делает её отношения с ним слишком реальными.

— Я просто подписываюсь «Нэт». Ты можешь посмотреть мои старые сообщения. Они все одинаковы, — отвечает она.

Я не знаю, радоваться мне за неё или быть совершенно разбитым. В ней нет ничего особенного для этого куска дерьма. Она просто Нэт.

Нахуй его.

Для меня она особенная.

Она мой Воробушек.

Я завершаю сообщение и жму «отправить». Статус «Доставлено» скрепляет первую часть моего плана по избавлению Наталии от этого отвратительного создания раз и навсегда.

Наталия нервничает, пока мы сидим и ждём стука в дверь. Её беспокойные руки и то, как она постоянно меняет позу, говорят достаточно.

Это меня бесит.

Это вызывает во мне ярость такую свирепую, что я с нетерпением жду его прибытия.

Его нужно наказать.

— Не нервничай, мой Воробушек, — я провожу пальцами вдоль её линии подбородка.

— Он опасный человек.

— Настолько опасный, что его друг пытался тебя изнасиловать?

— Его друзьям прощают их преступления. Вряд ли ему вообще было бы достаточно важно, чтобы поверить мне, — отвечает она.

— Прости. Я не должен был так говорить. Мне важно. Я бы поверил тебе. Я, блядь, видел его своими глазами. Никто не заслуживает такого. Боюсь спросить, но... с тобой такое случалось раньше? Кроме, ну знаешь... Того Мужика, — желчь подступает к горлу, и я не понимаю, зачем задал ещё один вопрос, ответа на который боюсь.

— Сам Ник.

Этого достаточно, чтобы мой разум заполонили мерзкие картины того, как он берёт её силой. Его отвратительный член входит в мою драгоценную девочку снова и снова, пока её болезненные крики «хватит» остаются без ответа. Она ни разу не попросила меня остановиться, а я бы остановился. Это заставляет меня задуматься – почему? Было ли это потому, что она настолько привыкла, что мужчины пользуются ею, что знала: слово «нет», слово «хватит» на самом деле не значат ничего для большинства из них?

— Блядь, Воробушек. Пожалуйста, скажи, что ты не видишь меня в том же тёмном свете, что и его?

— Нет. Не вижу.

— Обещаешь?

Она кивает.

— Пообещай мне, поклянись, что ты не воспринимаешь меня как его. Что все те летние ночи, когда я любил тебя... когда мы занимались любовью... ты хотела этого. Я всегда думал, что ты хотела. Ты никогда не говорила «нет». Ты никогда не просила остановиться. Ты знала, что это не твой монстр. Ты знала, что тебя любил мужчина, навещавший тебя во сне. Прошу, Воробушек. Прошу, поклянись, что тебе те ночи нравились так же сильно, как и мне, — я умоляю, как слабый человек.

— Обещаю тебе, Дима. Те летние ночи, когда ты приходил ко мне, заставляли меня чувствовать себя любимой. Они помогали мне сбежать от реальности. Когда я лежала с закрытыми глазами и повязкой на лице, не зная, кто ты, я могла представлять, что мужчина, занимающийся со мной любовью, – мой идеальный принц. Возможно, ты контролировал ситуацию, но я тоже чувствовала контроль. Осознание, что именно моё тело возбуждало тебя. Что это я делала тебя счастливым, настолько счастливым, что ты приходил каждую ночь на протяжении трёх месяцев – каждое лето. Сначала я беспокоилась, пока не поняла, насколько ты был нежен. Ты тоже был моим спасением, Дима. Иногда я изо всех сил старалась не заснуть, чтобы подглядеть в щель под повязкой твоё лицо, и однажды мне удалось разглядеть тебя, когда ты проникал через окно, но на тебе была маска. Я знала, что это не Тот Мужик. Я знала, что это был мужчина, которого я хотела. Моя таинственная летняя любовь. Я благодарна тебе за те ночи. В моих глазах ты был прекрасным принцем, — её голос выдаёт эмоции, переливаясь от высоких нот к низким, от ровного к срывающемуся.

— Скажи, ты была разочарована, когда узнала, что я – твоя таинственная летняя любовь? — я сглатываю, запихивая поглубже свою гордость, задавая этот убогий вопрос в жалкой попытке утешить своё эго, но также и из настоящего страха разочаровать тебя.

— О боже, нет, ты был всем, о чём я когда-либо мечтала, и даже больше. Тёмные волосы, глаза, татуировки, высокий, мускулистый, но без торчащих во все стороны вен. Звучит банально, но, когда я смотрю на тебя, я вижу перед собой мужчину своей мечты.

— Значит, я всё ещё твой принц? — спрашиваю я.

— Мх-м, — отвечает она, улыбаясь своими мягкими, идеальными губами.

— Тогда ты – моя принцесса, и чтобы ты знала, ты была и всегда будешь девушкой моей мечты. Женщиной моей мечты. Всем, о чём я мечтал, — говорю я ей, и каждое слово – правда.

Она позволяет моей руке опуститься на колени, и я сжимаю её.

Ты инициируешь близость?

Это застаёт меня врасплох, и мой член мгновенно твердеет.

Она наклоняется ко мне и прикасается своими мягкими нежными губами к моим. Её аромат ударяет в меня и напоминает о всех тех летних ночах.

— На тебе твои духи, — шепчу я.

— Чужие что ли мне носить? — она смеётся.

— Нет, глупышка. Те самые духи. Которые ты наносила теми летними ночами.

— Они до сих пор мои любимые.

— Как называются? Может, куплю тебе ещё.

— «Sapphire Stone Blue».

— Ты единственная девушка, на которой я чувствовал этот аромат. Знаешь, что это значит? — глажу её волосы, позволяю пальцам скользнуть по плечам и коснуться правой груди.

Она качает головой.

— Это значит, что ты уникальна. Большинство женщин носят одни и те же духи. Это не оставляет простора для фантазии, когда все пахнут одинаково. Но ты... твой аромат всегда сражал меня наповал, перехватывал дыхание, даже без духов. У тебя такой сладкий, природный запах. Он чувственный. Он возбуждает меня, — говорю, держа её волосы, вдыхая её, затем прижимаюсь ноздрями к её шее, снова и снова впитывая её запах.

Какого хуя?

Стук заставляет меня вздрогнуть.

Он добрался быстрее, чем я ожидал.

Сука.

Я перепроверяю окна – шторы всё ещё задёрнуты. Я был так поглощён своей драгоценной пташкой, что забыл, что вообще писал ему. Время пролетело гораздо быстрее, чем я осознавал.

— Ты откроешь дверь. Я буду прямо здесь, как тогда, когда мы навещали пациента медсестры, — шепчу я Наталии, прижимаясь спиной к стене и хватая монтировку, что припрятал за вешалкой.

Я задерживаю дыхание, пока она открывает дверь. Я не уверен, на чьей она стороне на самом деле. На его или на моей. Но после всех наших разговоров, всех наших занятий любовью и той ужасной истории, что связывает её с ним, в сравнении с нашей сладкой историей любви, несомненно, она никогда не выберет его – особенно после того, как мы доверили друг другу свои самые тёмные секреты и совершили вместе самые мрачные поступки. Нет ничего, что создавало бы более нерушимую связь, чем совместное убийство.

Дверь отворяется, и я вижу лишь тяжёлые ботинки, пересекающие порог.

— Нэт, ты возвращаешься домой со мной, — хриплый грубый голос с русским акцентом обращается к моей девочке.

— Не хочешь ли просто войти, пожалуйста, Николай? — тихо и несколько соблазнительно говорит она.

— Что ты тут делаешь, Наталья? Твоё место дома, со мной. Двадцатиминутная поездка заняла у меня почти час в этот, блядь, снегопад. Хватит, нахрен, дурака валять, бери свою сумку и тащи свою задницу на улицу в мою машину сию же минуту, пока я не поволок тебя за волосы силой! — требует он.

— Ник, пожалуйста, послушай. Нам нужно поговорить. Тут горит камин и овчинный коврик, будто специально для тебя приготовлен, — Наталия пытается его уговорить, но слушать, как она для этого использует флирт, вырывает моё грёбаное сердце прямо из груди.

— Какого чёрта ты сделала со своими волосами? Ты похожа на одно из тех жалких животных. На долбанного осла. Жалкого осла с убогой фермы, вроде той, к которой принадлежит этот домик у озера. Я думал, ты лучше этого. Ты моя девочка, или теперь ты, блядь, ослица, Наталья Петрова? — спрашивает он и затем громко смеётся.

С меня хватит. Нахуй этого типа.

Я хватаю монтировку и выползаю из домика через маленький проём, который дед построил для подачи дров, чтобы не таскать щепки по всему полу. Он выводит меня к задней части домика. Я крадусь бесшумно. Я слышу их голоса. Наталия не знает, что я снаружи, и продолжает пытаться затащить этого мерзкого зверя внутрь. Но всё нормально – ей больше не нужно заманивать его в дом. Он встретит своего создателя снаружи.

Я замечаю его машину. Этот тупой уёбок и вправду приехал один.

Я продвигаюсь медленно, тихо, шикая на собственные ноги, пока ступаю по свежему снегу. Он отказывается быть тихим и настойчиво хрустит под моими ботинками.

На заключительном этапе моего приближения он оборачивается и видит, как монтировка в моей руке взмывает вверх и обрушивается на его лысый череп. Кровь тут же хлещет потоком. Он разворачивается, чтобы бежать к своей машине, но я преграждаю путь и бью снова. Внезапная острая боль пронзает мой бок.

Я заношу руку и снова бью его по голове. Он бежит в лес. Я вижу это – блестящее лезвие в его руке отражает лунный свет. Боль в боку – от лезвия. С него капает кровь. Уёбок пырнул меня.

Теперь пора доставать тяжёлую артиллерию, в прямом смысле. Я шагаю обратно к задней стене дедова домика у озера и пытаюсь ввести код на кодовом замке, прикреплённом к стене. Свирепая зима заморозила цифры намертво.

Только не сейчас, сука. Твою мать.

Я вспоминаю трюк, которому научил меня дед, и прикрываю цифры ладонями. Делаю несколько глубоких вдохов, от которых рёбра болят, а кожа жжётся, как сволочь, но выбора нет. После нескольких выдохов горячего воздуха на цифры, я ввожу код, и ящик на стене открывается. Меня встречает вид ружья и патронов, которых хватит, чтобы уложить целую стаю волков, – пора на охоту.

Я бросаюсь в лес на поиски Николая. Выследить его нетрудно – дорожка крови с его головы выдаёт его местоположение. Хотя я уверен, что первые капли крови на снегу были моими. Должно быть, они капали с его лезвия.

— Беги, зайка, беги, беги, беги. А вот и охотник с, блядь, дедовым ружьём5, — я слишком громко смеюсь, и холодный зимний воздух врывается в открытую рану, посылая ударную волну боли по всему боку, но я продолжаю двигаться вперёд, прижимая рубашку к ране.

Рука на моём плече заставляет меня вздрогнуть, я разворачиваюсь, направляя ружьё на свою следующую жертву.

— Блядь, Воробушек. Какого хуя ты здесь делаешь? О чём ты, нахрен, думала? Я чуть не застрелил тебя нахуй, — я задыхаюсь, а во рту пересыхает при одной мысли, что мог причинить вред моему Воробушку.

— Ты истекаешь кровью. Дай мне помочь, — она задирает мою футболку, промокает ножевое ранение, надавливает и накладывает толстую хлопковую повязку. Закрепляет её медицинским пластырем.

— Спасибо. Я знал, что ты мой спаситель, — говорю я ей.

— Твой дед предусмотрел всё в том ящике на стене. Там сто бинтов рядом со сотней патронов.

— Ещё бы я не знал, — усмехаюсь я.

— Вот только Нику ничего не поможет, — говорит она, игриво подняв брови с дьявольской улыбкой.

— Осторожнее, — шепчу я.

— Буду, — она целует меня в щёку и убегает в лес впереди меня, следуя по кровавому следу Николая. Из-за раны на боку я не могу угнаться за ней. Я чувствую лёгкое головокружение, но не остановлюсь, пока не найду его – живым из этого леса он не уйдёт.

— Ник, ты в порядке? — я слышу, как она говорит это громко и чётко.

Ах ты, ёбаная грязная сучка, Наталья Петрова. Мой Воробушек.

— Тш-ш! Этот псих где-то рядом, — слышу, как Николай говорит своим хриплым басом, безуспешно пытаясь шептать ей.

— Да, он – грёбаный псих, — Наталья выходит из-за дерева, позволяя мне определить местонахождение Ника.

Я подкрадываюсь ближе, и он выскакивает, чтобы схватить её.

— Наталья! — я кричу, когда его рука тянется к ней.

Наши взгляды встречаются, я смотрю на землю и киваю, подняв три пальца. Мы оба знаем, что это значит. Я поднимаю палец на левой руке, одновременно прицеливаясь. Затем второй палец, и наконец – третий.

Наталья падает на землю, как будто в обмороке. Ник выскакивает из своего укрытия за деревом.

Хм, похоже, этому куску дерьма всё-таки было не плевать на неё.

Пошёл он нахуй.

Сейчас уже поздно.

Я разряжаю оба ствола ему в грудь.

Наталья достаточно умна, чтобы откатиться в противоположную сторону, пока я палю снова и снова.

Она просто, бля, умница.

— Теперь нам нужно оттащить его задницу обратно к домику у озера, — говорит мне Наталия.

— Посмотри-ка на себя, — я смеюсь.

— Он этого заслужил. Он был опасным, никчёмным, задиристым куском дерьма и насильником, — резко говорит она и плюёт на его окровавленное мёртвое лицо.

— Я верю тебе. Ты знаешь, я всегда буду верить тебе и всегда буду защищать тебя, — отвечаю я.

— Он ударил меня по лицу, потому что я отказалась уходить с ним. Я сама хотела пристрелить его.

— Он, блядь, ударил тебя? Кусок ёбаного дерьма. Если бы я мог убить его снова, я бы сделал это, — говорю это сквозь стиснутые зубы и бью по его голове, как по мячу, перезаряжая ружьё.

— Держи, — я протягиваю ружьё Наталии. — Осторожнее с отдачей. Не хочу, чтобы ты поранилась.

— Ты можешь помочь мне его удержать?

Ты растопила моё холодное, мёртвое сердце, блядь. Ты хочешь, чтобы я помог тебе его держать. Ты хочешь, чтобы я защищал тебя и оберегал. Ты заставляешь меня чувствовать себя настоящим, блядь, мужчиной. Таким, каким мужчина и должен себя чувствовать.

Я держу ружьё так, чтобы отдачу принял на себя я, а не Наталия, пока она получает удовольствие, разряжая стволы и всаживая пули в уже замёрзший труп Николая. Это быстрый процесс, но облегчение и удовлетворение на лице Наталии заставляют меня так ею гордиться.

— Ты сделала это, — хвалю я её.

— С твоей помощью, — отвечает она.

— Я бы не поймал его без тебя. Нет, я бы не поймал его без тебя.

— Вместе. Мы сделали это вместе.

— Вместе, — повторяем мы хором и затем оба смеёмся.

— Мы, блядь, ебанутые. Ты же знаешь это, да? — спрашиваю я, наполовину шутя, наполовину серьёзно.

— Знаю, — улыбается она и берёт меня за руку.

— Ты дрожишь, — я притягиваю её к себе.

— Это зима в Москве, Дима.

— Полагаю, да, — я снимаю свою толстовку и накидываю Наталии на голову.

— А как же ты? Твоя рана. Ты замёрзнешь здесь.

— Со мной всё будет в порядке. Мы перенесём тело завтра. Это частная территория, вход воспрещён. Зимой в эти леса никто не забредает, — говорю я и обнимаю её за плечи, стараясь согреть, пока мы возвращаемся к домику у озера.

— Его никто не хватится. Вернее, хватиться могут многие. Его ненавидят больше, чем любят. У него были враги по всей России, не только в Москве. Украинские банды тоже мечтали содрать с него кожу заживо, — она улыбается, рассказывая, насколько всё-таки ненавидели Николая.

— Чёрт. Содрать с него кожу заживо было бы куда веселее для нас и больнее для него. Полагаю, мы оказали ему услугу, — я смеюсь чуть громче, чем нужно, и затем вздрагиваю, вспомнив о ране на боку.

— Дай-ка мне как следует её обработать.

Я киваю.

Наталия распаковывает медицинскую сумку моего деда, собранную на уровне военных стандартов или для апокалипсиса – со стариком можно ожидать чего угодно. Она выкладывает всё необходимое, очищает мою рану, накладывает швы и закрывает её свежими бинтами, которые обматывает вокруг моей талии.

— Ты уверена, что всё это необходимо? — спрашиваю я.

— Ты не любишь, когда твои решения подвергают сомнению, так что не подвергай сомнению и мои, — она хихикает.

— Довольна собой, да?

— Чем именно?

— Во-первых, тем, что обработала мою рану. Во-вторых, тем, что развернула ситуацию против меня. Теперь никаких вопросов, иначе Воробушек станет свирепым, прямо как я. Я вижу тебя, Наталия. Я развращаю тебя.

— Возможно, мне нравится быть развращённой.

— Хорошо, в таком случае, однажды я могу дать своё разрешение тебе стать Наталией Рушлаковой... когда-нибудь.

— О-о. Когда-нибудь. Не сейчас? Ты заставляешь меня ждать? — она дразнит меня с той же силой, с какой дразню её.

Наша перепалка продолжается, даже когда мы забираемся в постель. Мы обнимаемся. Я чувствую, как подъёмы и спады её груди замедляются, когда она погружается в сон. Я убираю её руку и ненадолго выхожу на улицу. Я смотрю на луну в небе и размышляю, как же я оказался одновременно таким везучим и таким, чёрт побери, отброшенным судьбой.

Я клялся, что тёмные дни позади, однако за последние месяцы совершил больше мрачных дел, чем за весь прошлый год – правда, большую часть того времени я провёл в заточении, вдали от общества, в Хайспринг-Холл, распевая одни и те же песни снова и снова. Главным событием того периода стало спасение моего маленького друга – моей птицы, моего второго Воробушка. А сегодня я освободил своего единственного и неповторимого Воробушка от большого злого волка в её жизни. Спас её от кошмаров, что он ей принёс.

Я возвращаюсь в домик у озера и медленно, бесшумно открываю дверь, чтобы не разбудить её.

Рана болит, как сволочь. Кровь проступает на поверхности повязки, но это меня не остановит – я стягиваю с неё трусики, пока она спит, и ввожу свой член в её киску, как делал это сотни раз прежде.

— Тебе больно? — она шевелится и тут же спрашивает о моей ране.

— Не настолько, чтобы я перестал делать тебя своей.





Глава 13




Бок болит, но Наталья неплохо меня подлатала. Я знаю, что нам нужно избавиться от тела и бросить машину этого ублюдка. Я так хочу снова трахнуть её, но у нас куча дел, а впереди целая жизнь, чтобы трахаться и днём и ночью. Я сажусь в его тачку и подгоняю как можно ближе к лесу. Моя красотка, готовая на всё, сидит рядом в кресле пассажира.

— Вот же они. Я гадала, не оставила ли их здесь, — говорит она, пока копается в бардачке и достаёт оттуда целую кучу безделушек.

Мне не нравится, что ты это делаешь. Мне это категорически не нравится. Мысль о том, что ты сидела здесь раньше и обживала эту машину, делала её своей, вашей общей... Блядь. Готов поспорить, ты трахалась с ним на заднем сиденье…

Не сейчас, Дима.

Я отключаю свои навязчивые мысли и концентрируюсь на задаче.

— Мои браслеты. Он забрал их у меня. Он сказал, что буддистские чётки – это херня. Невежественный мудак. Я их обожаю. Я обожаю духовность, — она сияет от своей находки и накатывает браслеты на запястье. Каждая маленькая круглая коричневая бусина помечена письменами, которых я не понимаю. Но пока она счастлива, я счастлив. У меня нет причин ревновать к замёрзшему дохляку, особенно к тому, чей череп и внутренности были уничтожены дробовиком.

Я паркую машину и открываю багажник. Обхожу автомобиль и заглядываю внутрь.

— Да ты, блядь, должно быть, шутишь! — я запускаю руки в волосы.

— Что такое? — Наташа спрашивает с пассажирского сиденья, всё ещё любуясь обретёнными сокровищами.

— Иди сама посмотри, — отвечаю я.

— Скажи мне.

— Оставь, блядь, браслеты на пять минут и иди сюда взглянуть, — говорю я, начиная слегка беситься из-за того, что она игнорирует мою просьбу.

— Ладно, — она закатывает глаза.

— Я видел, как ты закатила глаза — хватаю её за запястья. — Смотри. Смотри, какой, блядь, бардак оставил нам твой бывший-мудак.

Она заглядывает в багажник. На нас смотрит бездыханное тело молодой девушки со связанными руками. Вся она в синяках. Ей вряд ли больше девятнадцати.

— Я знаю её, — задыхаясь, говорит Наташа, разворачивается и блюёт на снег.

Я подбрасываю на это немного свежего снега.

— Ты в порядке? — спрашиваю я и тру ей спину.

Она кивает.

— Кто она?

— Я знаю её только как Юпитер. Это сценический псевдоним. Она живёт в одном из общежитий. Ник как-то раз подвозил её домой, — рассказывает она.

— Она исчезнет вместе с Николаем. В багажнике ещё хватит места, чтобы бросить его сверху, — отвечаю я.

— Нет, мы отвезём её домой. Мы можем вернуть её семье. У неё есть дочь. Трёхлетняя. Девочка не может всю жизнь гадать, куда пропала её мама.

— О чём ты, блядь, говоришь, Наталья? Она мертва! Мы не можем просто подбросить её к дому! Так это не работает.

— Ты не станешь избавляться от неё, не так, как от Ника. Она не заслуживает этого. Она была хорошей девочкой. Она была хорошей девочкой... Пожалуйста, Дима. Я умоляю тебя.

Сука.

— Как я могу отказать, когда ты смотришь на меня так? Залезай обратно в машину, Воробушек. Но если нас поймают с трупом в багажнике, тебе лучше придумать хорошую историю, и быстро. Советую начать соображать прямо сейчас, на всякий случай, — я качаю головой и захлопываю багажник.

Я веду машину равномерно. Не слишком быстро, не слишком медленно. Эта тачка в розыске по всем базам. Николай – разыскиваемый всеми персонаж. Полиция – вероятно, наименьшая из наших проблем. Думаю, я бы лучше дал себя арестовать с трупом в багажнике, чем быть пойманным компашкой русской мафии, украинской мафии или даже, блядь, триадой – учитывая, насколько глубоко, по словам Натальи, он связан с криминальным миром. Или, вернее, был связан.

Нам повезло, снег всё ещё идёт, поэтому машин на дороге не слишком много. Я не видел ни одной полицейской машины, которая бы проехала мимо нас.

— Это слева, за этим поворотом. Там крошечный двор для всех, — направляет меня Наталья.

— Мы не будем, блядь, закапывать её в общем дворе.

— Там есть скамейка. Мы можем оставить её там. Может, они подумают, что она напилась по дороге домой, рухнула на скамейку и замёрзла в снегу.

— Она уже одеревенела. Но с какой, блядь, стати мы покрываем убийство ради этого отброса – ума не приложу.

— Не ради него. Ради неё. Ради её семьи. Они не знали, что она танцует у Саши. Она не хотела, чтобы они узнали. Хотела быть хорошим примером для своей дочки. Она говорила мне, что планировала танцевать всего год, а потом завязать и найти нормальную работу. Но в том месте всё устроено не так. Как только ты туда попадаешь – выбраться почти нереально. Тебя заманивают обещаниями лёгких денег, а потом, сам не понимая как, ты уже должен им, работаешь практически за бесплатно. Или же зарабатываешь так много, что обычная работа кажется современным рабством. Это замкнутый круг, — голос Натальи срывается.

Мой Воробушек такая отзывчивая – всегда была.

— Уверен, её дочь никогда не узнает. Но даже если бы узнала – я уверен, она гордилась бы своей мамой, которая делала всё возможное, чтобы платить по счетам и заботиться о семье, — отвечаю я. Для меня нехарактерно пытаться выдать дерьмо за конфетку, но я знаю, что моему Воробушку сейчас это нужно.

Я останавливаюсь у скамейки и достаю из бардачка шапку.

— Быстро надень.

Мы выходим из машины. Я открываю багажник, и мы бережно, учитывая её состояние, поднимаем одеревеневшее тело девушки. Это немного сложно, поскольку её суставы и конечности застыли в позе эмбриона. Мы укладываем её на скамейку, убеждаемся, что она лежит устойчиво, после чего захлопываем багажник, прыгаем обратно в машину и направляемся на ферму моих бабушки с дедушкой.

— Не могу поверить, что он сделал это с ней, — рыдает моя драгоценная девочка.

— Его ждёт участь похуже. Мы позаботились о том, чтобы он больше никому не мог навредить. Я точно знаю, что делать с такими чудовищами, как он.

Мы снова паркуемся как можно ближе к лесу и открываем багажник. Наши следы и кровавый след с прошлой ночи занесло свежим снегом, но его недостаточно, чтобы скрыть тело Николая. После нескольких минут ходьбы мы достигаем места, где он лежал, но его нет.

— Какого хуя?! Он был здесь. Я знаю, что он был здесь. Глянь на следы на деревьях, — я в растерянности оглядываюсь и пинаю снег на тот редкий шанс, что его выпало больше, чем я думал, и он укрыл тело.

Ничего.

— Он не мог пережить это, — моя девочка дрожит.

— Не волнуйся, Воробушек. Он мёртв. Он не выжил, даже робота бы на его месте разнесло в клочья. Думаю, звери устроили себе пир вчера ночью.

— Ты уверен? — спрашивает она.

— Ты что, мне не веришь? Я абсолютно уверен. Успокойся. Природа всё сделала за нас, — я обнимаю её и веду обратно к машине.

— Нам нужно срочно избавиться от тачки, — она кусает губу.

— Всегда можно скатить её в озеро. Оно достаточно глубокое, чтобы её не нашли. По крайней мере, лет следующие сто.

— Звучит как-то уж слишком просто.

— Иногда самый простой способ – и есть правильный. Цель оправдывает средства. Собери все свои побрякушки и кивни мне, когда будешь готова.

— Ты куда? — она смотрит с беспокойством, словно я собираюсь её оставить.

— Никуда. Мне нужно покурить. Я знаю, я обещал завязать. Я стараюсь. Одна сигарета в день, особенно когда я в стрессе, – это, блядь, рекорд. У меня хорошо получается, — оправдываюсь я, предвосхищая упрёки Наташи насчёт моего обещания бросить курить.

Я медленно и глубоко затягиваюсь, получая удовольствие – вероятно так же, как мой Воробушек любит вертеть браслеты на запястье и играть с маятником, который, по её словам, предсказывает ответы и определяет, говорит ли человек правду. Она, блядь, очаровательна.

Я делаю последнюю затяжку и бросаю окурок в снег. Хорошо, что деда нет рядом, чтобы видеть это. Он бы отчитал меня за мусор на его земле.

— Всё, что нужно, собрала? — спрашиваю я её. Её карманы полны её крошечными сокровищами.

Она кивает.

— Включи нейтралку, — говорю я ей.

— Готово, — отвечает она и хлопает дверью. — Теперь я могу хлопать этой дверью сколько влезет, да?

— Безусловно, — я улыбаюсь ей.

Она несколько раз открывает и закрывает дверь, каждый раз захлопывая её изо всех сил

— Пошёл ты, Ник, и твоя тачка тоже.

— Если честно, тачка ничего, — подкалываю я.

— Да пошла она нахуй, эта тачка. Топим её.

— Что прикажешь, то и сделаю, Воробушек, — я упираюсь в задний бампер и начинаю толкать машину вниз по спуску, который мой дед построил для своих байдарок, каноэ и рыбацкой лодки.

— Что ж, теперь у рыбок будет новый блестящий дом, — с удовлетворением говорит она.

Я смотрю на неё по-новому, понимая, что она – идеальная женщина для меня. Моя пара. Мой идеальный партнёр в преступлении.

Мыслями я возвращаюсь к Николаю. Я блядь надеюсь, что его утащили животные, а не кто-то другой. Но кому сдался труп мужика?

Я отмахиваюсь от этой мысли и сосредотачиваюсь на красоте передо мной, подавая ей руку, чтобы взяться под руку, и мы направляемся по тропинке обратно к ферме моих бабушки с дедушкой.

Когда мы прибываем, Павел и дед уже на улице, укладывают последние камни старой стены.

— Погоди здесь, пожалуйста, — я жестом предлагаю своему Воробушку присесть на скамейку, на то же место, где она сидела вчера.

Она делает, как я прошу, и садится.

Я знаю, что мать уже должна была проснуться. Павел никогда ничего не делает, пока мать не накормлена, когда он привозит её с визитом. Она его гордость и радость, так же как и он – её.

— Мама, — говорю я, глядя в её обычные бездушные глаза.

Она не реагирует. Даже малейшего намёка на движение век. Совсем ничего.

— Мама! — я со всей силы бью ладонью по столу перед ней.

Никакой реакции. Она могла бы быть мёртвой, и разницы бы не было.

— Скажи мне, почему. За что ты так, блядь, сильно меня ненавидела? Что я тебе такого сделал, чтобы ты меня так ненавидела? Как тогда. Как сейчас. Я знаю, ты всё ещё ненавидишь меня. Я вижу это в твоих глазах. Скажи, скажи мне, блядь, что ненавидишь меня, — я почти умоляю, как жалкий пёс.

На мгновение её взгляд встречается с моим. Она сейчас что-то скажет. Я уверен.

— Ты... — бормочет она.

— Я? Я что? Ты? Что, мама? Говори! — я настойчиво требую, в отчаянной попытке получить какой-то ответ от женщины, которая, я знаю, презирает меня больше, чем кто-либо на свете.

— Ты. Ты. Ты, — повторяет она.

— Я просто хочу знать, почему ты меня ненавидишь. Это не так сложно. Скажи. Давай же. Ты и так ломала меня достаточно раз в детстве. Уверен, ты найдёшь удовольствие где-то внутри себя, в том, что ещё осталось, и снова получишь удовольствие. Я хочу ответов, мать.

— Ты убил его... Руслана. Это должен был быть ты. Ты. Ты. ТЫ! — её голос повышается с каждым словом, и вот она уже заходится в рыданиях.

— Тш-ш, мама, — спокойно говорю я ей.

Блядь.

Я не хочу этого делать. Не хочу. Но я должен. Я обязан. Я не могу больше это сдерживать. Это слишком долго разъедало меня. Разъедало мою душу. Моя тьма не может... она больше не останется в тени.

— Прости! — я кричу.

Она смотрит на меня. Совершенно, блядь, непонимающе. Не понимает моей ярости. Регресс во всей красе.

— Мне, блядь, жаль! Скажи, что тебе, блядь, жаль, и, может быть, я смогу это остановить. Просто, блядь, ответь мне. Скажи это. Пожалуйста, — я падаю на колени и умоляю, дёргая её бледно-зелёную ночнушку.

— Просто скажи, что тебе жаль. Признай это. Признай, что ты со мной сделала. Скажи это сейчас. Павла здесь нет. Здесь только ты и я. Ты и я, мам. И никто тебя не спасёт. Так же, как ты никогда не спасала меня. Ты не спасла меня ни от него, ни от кулаков, что ты на меня обрушивала. Ты избивала меня каждый день. Почему? Зачем ты это делала? Я прятался. Но потом я слышал, как ты зовёшь моё имя. Никогда – Павла. Я следил, чтобы его никто никогда не тронул. Твоя драгоценная, блядь, ваза, которую ты выдавала за семейную реликвию из Москвы. Клялась, что она передавалась из поколения в поколение. А под ней – штамп «сделано в Китае». Ты лгала. Сумасшедшая, безумная сука. Ты избила меня до полусмерти из-за вазы, которую купила за несколько рублей на рынке. И не думай, что я не слышал, как ты хвасталась этим подругам. Я вижу твои глаза. Они, блядь, двигаются. Да, ты ведь помнишь, да? У меня до сих пор шрам внизу спины, где ты бросила в меня осколки и порезала. Никакой больницы. Просто, блядь, бинт, который ты заставила Павла помочь тебе прилепить мне на спину. Блядь. Мать. Я, блядь, НЕНАВИЖУ тебя. Ты так ничего и не признала. Ни в чём из этого. То, что ты со мной сделала, оставило шрамы, мать. Ты сломала меня. Ты создала меня. Это – отражение того, кем ты была. Нет. Я не ты. Я лучше тебя. Я бы никогда... никогда не обидел ребёнка, — я встаю и подхожу к раковине.

У меня трясутся руки, когда я сжимаю стакан. Открываю воду, собираясь просто напиться. Но, блядь, к чёрту! Я откупориваю водку и осушаю стопку за стопкой. Швыряю стакан в раковину и приставляю бутылку к губам. Глотая жгучую влагу, я смахиваю грехи тыльной стороной ладони и с размаху ставлю бутылку на столешницу.

Посмотри на себя, сидишь в своём кресле. Ни о чём не беспокоишься. Не слышишь моих обвинений. В то время как я... я сражаюсь с демоном внутри меня, которого ты, блядь, создала. Ты позаботилась о том, чтобы тьма была в моих корнях. Я удлиняю свою татуировку этих корней, что вьются от запястья, каждый раз, когда тьма поглощает меня. И если я решу зататуировать тьму, что ты во мне поселила, мать, мне скоро придётся покрыть чернилами всё своё тело.

Я делаю вдох и смотрю на беспомощную старушку, сидящую в кресле и уставившуюся на украшенную красно-зелёными шарами настоящую сосну деда.

Она даже не понимает, какой сегодня день.

Зачем Павел привёз её сюда из дома престарелых – я никогда не пойму.

Он же знает, что Рождество никогда не было для нас счастливым временем в детстве. Единственные весёлые моменты были, когда мы приезжали сюда к деду.

Она всегда была странной, а ведь это меня она называет уродом.

Словно прочитав мои мысли, она снова произносит свои полные ненависти слова.

— Урод.

— Давай, скажи ещё раз. Назови меня уродом. Рискни, сука. Это будут твои последние слова.

— Урод, — говорит она, смотрит сквозь меня и тихо хихикает.

— Заткнись, блядь! — я резко бросаюсь к ней и снова зажимаю ей рот ладонью. На этот раз сильнее, чем прежде. Я держу её так, пока старая злобная сука не начинает пытаться оторвать мои руки.

— Не настолько же ты отъехавшая, чтобы не бороться за свою жизнь, да? Я, блядь, ненавижу тебя! Лучше бы ты не была моей матерью! — я сильнее давлю на её лицо, не сразу осознавая, что мои большие ладони закрыли ей и ноздри, и рот.

— Ты грёбаная злобная сука. Желала, чтобы я умер вместо моего дерьмового отца. Мужика, который пытался, блядь, меня убить. Ты больная псина, а это о чём-то говорит, особенно если исходит от меня. Это, блядь, честь. За что я был так проклят, чтобы иметь тебя в своей жизни? Не говоря уж о том, чтобы ты была, блядь, моей матерью. Зло, порождённое злом, похоже. Ты... ты, блядь, создала меня. Ты создала этого монстра, причём не в одном лишь смысле. Ты не остановила Мужика, когда я рассказал тебе, что он со мной делает. О, нет, вместо этого ты сама пригласила его в ту дыру, которую нам не оставалось ничего, кроме как называть домом. Я, блядь, умолял тебя позволить мне жить здесь, с дедом. Ты отказала, но привозила меня сюда каждое грёбаное лето. В надежде, что меня заставят работать в полях под палящим солнцем и адской московской жарой. Но ты, блядь, не знала правды, да? Дед, дед был ко мне добр. Он не заставлял меня работать, как ты велела. Вместо этого он научил меня разделывать свиней и работать на мясорубке. Я обожал быть здесь. Я ненавидел возвращаться к тебе. Ты была настолько больной, что даже забрала конфеты, которые дед давал мне за усердную работу на ферме. Ты отняла у меня всё, но позаботилась оставить мой ящик с лезвиями. Что ж, знаешь что, сука, мои шрамы теперь – птицы.

Я отпускаю её лицо. Оно безвольно падает, а я протягиваю свою зататуированную руку.

— Ненавижу тебя. Ты мне не мать. Чтоб ты, блядь, никогда не была моей матерью. За что ты меня ненавидела? Ещё до того, как отец повесился. Ты меня ненавидела. Самое первое моё воспоминание о тебе – это как ты бьёшь меня по лицу за пролитый сок. Мне было года два. Ты ненавидела меня всю жизнь. Я заслужил, блядь, ответы.

Я начинаю трясти её, но её глаза не двигаются, а взгляд застыл в одной точке.

— Дима, что ты делаешь? — спрашивает дед, возвращая меня к реальности.

— Она не отвечает мне! Мне нужно знать, за что она меня так ненавидит. Моя родная, блядь, мать всю жизнь меня презирала. Что я сделал не так, дед? Родиться – это не преступление. Это был не мой выбор – родиться. Если она не хотела меня, всегда можно было сделать аборт, — я падаю на колени и хватаюсь за ноги деда. Я пытаюсь сдержаться, но слёзы сами вырываются из моих глаз.

Я клялся, что больше никогда не буду из-за неё плакать, и вот я тут, как младенец, вцепился в штаны деда, заливая их горем взрослого мужика.

— Дима, мальчик мой. Вставай. Встань на ноги, — дед протягивает руку, чтобы помочь мне подняться.

Я хватаюсь за него и отталкиваюсь второй рукой от колена. Вытираю глаза тыльной стороной ладоней.

— Её нет, Дима, — говорит дед, но до меня не доходит.

— Я знаю, что её нет. Её нет уже годы. Деменция украла у меня все шансы на ответы, — отвечаю я.

— Нет. Дима. Её не стало. Она ушла на покой.

— Я, блядь, убил мать, и этим самым лишил себя возможности получить ответы. Теперь мне осталось прожить всю свою жалкую жизнь с не отвеченными вопросами, которые будут терзать меня день и ночь, как это и было всё моё существование.

Может, мне стоит покончить с этим жалким существованием.

— И даже не думай об этом, мальчик мой. Ты оказал этой старой суке услугу. Какая уж там качественная жизнь – всё, что она делала, это тупила в стену и несла бред. С этим покончено, — дед взъерошил мне волосы, как делал это всегда, с самого детства.

— Я так никогда и не узнаю, за что она меня ненавидела, так же как и не пойму, зачем отец пытался меня убить. Мать говорила, что всё из-за Мужика. Она сказала, что отец стыдился называть меня сыном после того, как меня абьюзили и насиловали. Она говорила, что отец считал, будто это сделало меня гомиком, а этих людей он презирал. Это правда, дед? Пожалуйста, избавь меня от этих мук, пока я не привязал те камни из твоей стены к своим лодыжкам и не опустился на дно озера, пока не превращусь в корм для рыб, — я говорю совершенно разбитым изнутри.

— Держи, выпей. Тебе это понадобится, — он протягивает мне стакан виски. Я делаю глоток и готовлюсь слушать.

— Говорить это непросто, поэтому я буду с тобой откровенен, мальчик мой. Не знаю, станет ли эта новость для тебя благословением или проклятием, но та мёртвая женщина на кухне, та, что звалась твоей матерью... она не твоя мать, сынок, — говорит дед и залпом допивает свой виски.

Его слова мозг отказывается понимать. Этого не может быть.

Он говорит это, чтобы мне стало легче. Наверняка это единственная причина, по которой он, блядь, мне это рассказывает. В этом не может быть правды.

— Что? Как? Я не понимаю, — я почти онемел.

— Её младшая сестра, Анна, была твоей биологической матерью. Она забеременела в пятнадцать.

— Что? Где она? Что с ней случилось? Почему я никогда её не знал? Почему я никогда не знал свою настоящую мать? Этого не может быть, — я отрицательно качаю головой, уверенный, что дед тоже страдает деменцией.

— Она умерла во время родов, Дима. Поэтому мы решили, что лучше сохранить это в тайне, чтобы ты рос с матерью и отцом.

— А я вырос с абьюзивной, злобной сукой. Твою мать. Значит, у меня могла быть нормальная мать? Нормальные родители? Но вместо этого меня отдали Сильвии и Руслану, чтобы они могли издеваться надо мной, избивая почти каждый день? Блядь, да это же готовый сценарий для кошмаров, дед. Ты это вообще понимаешь?

— Они издевались над тобой? — невозможно не заметить шок в голосе деда.

— Да. Каждый день. Когда отец пытался меня убить, я винил во всём себя. Погоди, если Сильвия не моя мать, значит и Руслан не был моим отцом?

— Мы думали, что он. И он сам так думал. Пока тебе не понадобился анализ крови для школьной медкарты. Твоя группа крови не сходилась, если отцом был Руслан. Он отказался в это верить и заказал дешёвый ДНК-тест. Он подтвердил его худшие опасения. Ты не был его сыном.

— И из-за этого он, блядь, попытался меня убить? Он всю жизнь скрывал от меня правду, а потом попытался меня убить из-за неё? Я рад, что этот ублюдок сдох. Я ненавидел Руслана почти так же сильно, как ненавижу мать... Сильвию. Чтоб её, блядь, чёрт побрал.

— Я больше никогда не стану называть её матерью, — с яростью выпаливаю я и осушаю остатки виски в стакане.

Дед берёт бутылку и доливает виски в оба наших бокала.

— И вот почему она позволила Мужику переехать к нам? Она велела мне не рассказывать тебе о нём, — говорю я и залпом выпиваю ещё один глоток виски.

— Я понятия не имел, что они были такими жестокими, и не знал, что твоя мать, эм... Сильвия, может быть настолько злой. Она говорила мне и твоей бабушке, что не знала, что эта свинья с тобой делала, пока ты не рассказал нам. Я помню тот разговор почти дословно. Я сказал ей, чем ты со мной поделился, а она всё отрицала. Утверждала, что ты никогда не рассказывал ей про Мужика.

— Она лгала, дед. Лгала, утверждая, что именно поэтому Руслан меня ненавидел... что я – причина его самоубийства, ведь я стал гомосексуалом, а отец ненавидел таких и не мог жить с мыслью, что я такой. Будь он спросил – я бы уверил, что до гомосексуала мне далеко, а будь я им – это не повод отнимать жизнь у собственного ребёнка. Всё это была одна сплошная, блядь, ложь, — я пытаюсь осмыслить всё это.

— Она лгала тебе, сынок. Так же, как лгала твоей бабушке и мне, — дед поднялся с места и подошёл к запертому шкафу.

— У меня есть для тебя подарок. Подожди минутку, — он достаёт ключ, отпирает шкаф, вынимает старый обшитый свинцом ящик и протягивает его мне.

Блядь. Какой же он тяжёлый. Что за хрень?

— Открой его, — дед передаёт мне ключ от ящика.

Я поворачиваю его, пока не слышу щелчок, затем медленно открываю крышку. Я смотрю на мрачный объект перед собой. Отверстие в центре, и трещина проходит посередине.

Это чуть больше, чем волосяная трещина.

Он настоящий? Если да, то чей он? Анны?

— Что это? — спрашиваю я.

— Достань его, — отвечает он и жестом показывает, чтобы я вынул его из ящика.

Череп – это просто череп, но зубы... вот что говорит мне всё, что нужно знать. Я узнаю эти зубы. Почерневшие от мета, серебряный зуб со времён его пиратских дней. Этот череп принадлежит Мужику.

Этот череп принадлежит моему насильнику. Насильнику Наташи. Нашему насильнику.

— Дед. Это Мужик. Тот грязный педофильный свин, который меня насиловал. Он насиловал и Наташу тоже.

Лицо деда омрачается печалью, прежде чем он улыбается.

— Позови её внутрь. Пусть разделит с тобой этот дар.

Я кладу череп обратно в ящик и выхожу позвать Наталью. Вижу, как она сидит, устремив взгляд вдаль, с крольчонком, устроившимся у неё на коленях.

— Мой Воробушек, заходи внутрь. Мой дед хочет тебе кое-что показать, — говорю я ей.

Я собирался позвать и Павла, но его нигде не было видно.

— Где Павел? — спрашиваю я её.

— Не знаю. Я отвлеклась на кролика, а когда снова посмотрела, его уже не было. Он ничего не сказал, — отвечает она и заходит вслед за мной. Она не заметила, что мать, эм... Сильвия, безвольно склонилась вперёд, потому что она – труп. Она всегда сидела в странных позах, уставившись в пустоту, так что теперь это кажется Наталье даже нормальным.

— Загляни внутрь, — говорю я и передаю ей обшитый свинцом ящик.

— Он настоящий? — её охватывает тот же мрачный интерес, что и меня.

Мы так, блядь, похожи, ты и я.

Я киваю.

Она охватывает череп ладонями с двух сторон и вынимает его из футляра. Поворачивает его челюстью ко мне, даже не рассмотрев как следует.

— Привет, морячок, — она пищит, пытаясь быть милой и смешной.

— Забавно, что ты это сказала... Поверни его. До конца, — я вращаю пальцем, показывая полный оборот, и она повторяет это движение с черепом.

— Узнаёшь? — спрашиваю я.

— Нет. Блядь, не может быть. Если это какая-то шутка, Дмитрий Рушлаков... — она восклицает в смеси возбуждения и шока.

Я, блядь, знал, что ей это понравится так же, как и мне. Если не больше. Я не сомневаюсь, что она страдала от его руки дольше и куда более жестоко, чем я.

— Он самый что ни на есть настоящий. Спроси у деда, — отвечаю я.

Она поворачивается к моему деду, но не говорит ни слова. Ухмылка на его лице говорит ей всё, что нужно знать.

— Как? Как он умер? Надеюсь, он мучился. Ради всего святого, скажите, что он мучился, — она ищет подтверждения его ужасной кончины.

— Он мучился. Не сомневайся в этом, моя девочка. Его ждала худшая из смертей. Быстрой и лёгкой ей не было и названия. Ты когда-нибудь слышала о Верёвках? — спрашивает дед.

Мы оба киваем.

— Скажем так, в мои годы я был знаком с парой-другой из их числа, и он принял ту же участь, что и те безумцы уготовили друг другу. Не ту, что они готовили для садистов-медбратьев... этого было бы маловато. Нет, нет. Этот свин с серебряным зубом принял смерть, достойную того, чтобы её приписали самим Верёвкам.

— Дед, ты был в той банде? В том безумном культе? В Верёвках? — моё любопытство берёт верх, и я не могу не спросить.

— Верёвка никогда не развязывает свой узел. Они никогда не рассказывают. Никогда. Но слухи в основном правдивы. Хотя они никогда не причиняли вреда невинным. Их главными мишенями были мужчины, причинявшие вред детям. Такие, как этот ублюдок, — он отвечает и указывает на череп.

— Я, блядь, так и знал. Ну же, дед, расскажи нам. Расскажи, что вы с ним сделали.

— Скажем так, всё уже подробно описано в книге, которую я пишу для тебя и твоего брата. Она содержит семейные тайны настолько мрачные… включая мою жизнь в Верёвках. Он получил смерть от Верёвок. Его пытали, избивали до тех пор, пока не добились признания. Затем снова пытали – уже ради забавы, и всё это время он был голым. Его останки пропустили через дробилку, и они стали частью питательной массы для соседних ферм. Я сохранил его череп в подарок тебе, Дима. Как трофей победы. Он мог думать, что победил, но проиграл. В тот момент, когда он тронул моего мальчика, он уже проиграл. Он заплатил своей никчёмной, жалкой жизнью.

— Ты так и не сказал мне, кто мой отец? Если не Руслан, то кто? Значит ли это, что я могу сменить фамилию, если захочу? — спрашиваю я деда.

— Тебе нужно снова присесть, мальчик мой, — говорит дед, и его тон смертельно серьёзен.

Он хлопает меня по спине и протягивает целую бутылку виски.



Конец.





Сноски


[

←1

]

Когнитивно-поведенческая терапия.





Зови Меня Уродом


[

←2

]

Рублю, рублю, рублю. Говядину, свинину и курятину. Неважно, что это, просто продолжаю рубить. Рублю, рублю, рублю. Мясник рубит, рубит, рубит…





Зови Меня Уродом


[

←3

]

Рублю. Рублю. Рублю. Кости и грудинку. Вырезку и стейк





Зови Меня Уродом


[

←4

]

Воплощённое бессмертие





Зови Меня Уродом


[

←5

]

Отсылка на строчки из трека «Run, Rabbit Run!» – Flanagan and Allen





