ЗЛОЙ ДЬЯВОЛ


БЕЗЖАЛОСТНЫЕ НАСЛЕДНИКИ

СИЕННА КРОСС

Перевод текста осуществлял телеграмм-канал "Mafia World" больше горячих и мафиозных новинок вы сможете найти на канале





Злой дьявол


Всем женщинам, которые считают вполне приемлемым влюбляться во врага. ~ Сиенна Кросс





Предупреждение о триггерах


"Злой дьявол"— это темный мафиозный роман, который затрагивает взрослые темы и чувствительные сцены. Эта книга предназначена для взрослых читателей и содержит сцены и отсылки, которые могут вызвать тревогу у некоторых читателей.

Пожалуйста, продолжай чтение с осторожностью, если что-либо из перечисленного ниже может причинить тебе беспокойство:

- Графическое насилие, перестрелки, кровь, смерть на страницах

- Физическое насилие и травмы (удушение, избиения, ножевые ранения)

- Похищение, угрозы с требованием выкупа, опасность для ребенка

- Вторжение в дом, угрозы оружием

- Горе и травма, смерть близкого человека

- Потеря беременности / потеря ребенка

- Аборт (упоминания/обсуждения)

- Откровенный сексуальный контент (секс на страницах)

- Принуждение, психологические манипуляции, контролирующие/собственнические отношения

Эта книга содержит темные элементы и эмоциональные взлеты и падения, но также исследует стойкость, исцеление, обретенная семья и любовь после пережитого насилия.

Твое благополучие превыше всего, так что читай в своем темпе.





Аннотация


Маттео

Я — технический гений Джемини и их наследник поневоле, который лучше разбирается в компьютерах, чем на поле боя.

Но убийца, который охотится за мной, — не просто угроза.

Это она.

Катриона МакКенна.



Моё запретное лето. Моя первая настоящая любовь. Девушка, которую я оставил позади...

И женщина, которая только что пыталась всадить в меня пулю.

Она хочет отомстить за смерть своего жениха.

Жениха, которого я убил.

Но та ночь была совсем не такой, как она думает...

И я скорее сожгу Манхэттен дотла, чем позволю ей умереть из-за лжи.



Катриона

Я приехала в Нью-Йорк, чтобы убить Маттео Росси...

Не вспоминать о том, как он когда-то прикасался ко мне.

Не колебаться.

Не ломаться.

Но каждый раз, когда я прицеливаюсь, прошлое бьёт сильнее.



А теперь моя семья поставила мне ультиматум.

Двадцать четыре часа, чтобы закончить дело…

Или это сделает мой брат.

В чём проблема? Я не уверена, что хочу смерти Маттео.

Я не уверена, что смогу пережить правду.

И порочная, отчаявшаяся часть меня всё ещё тоскует по парню, который меня погубил.



Тропы:

Второй шанс

Мафия

Тронь ее и ты труп

Первая любовь

От врагов к возлюбленным

Энергия черной кошки и золотистого ретривера





Злой дьявол





ПРОЛОГ




Маттео

В ту секунду, когда она входит, я чувствую это. Это не просто то, как меняется воздух, словно вот-вот разразится буря, а нечто более глубокое. Знакомое. Как песня, которую я когда-то знал, теперь искаженная временем и расстоянием.

Она — силуэт в дверях моего кабинета в Velvet Vault, обрамленный неоново-синим светом, сочащимся из коридора. Облегающее черное платье. Длинные голые ноги. Светлые волосы, стянутые в высокий хвост, и маска, закрывающая большую часть лица. Кружево и шелк, элегантная, изящная и опасная.

Все это необычно для Velvet Vault, роскошного, пышного ночного клуба, которым владеет мой кузен Алессандро. К нам постоянно приходят женщины в масках. Но ни одна из них еще не заставляла мой пульс сбиваться с ритма.

— Частное мероприятие наверху, милая, — бормочу я, убирая ноги со стола. Потом медленно встаю, разглаживая рукава темной рубашки на пуговицах. — Если только ты здесь не для приватного танца. В таком случае... — Я одариваю ее ухмылкой. — Ты только что сделала мой вечер.

Она не улыбается. Не двигается. Просто наставляет на мою грудь пистолет.

Ну черт.

Мой разум перебирает все возможные причины, по которым эта женщина могла бы желать моей смерти. Как сын Нико Росси, главы империи Gemini и одного из самых могущественных преступных синдикатов Манхэттена, возможности бесконечны. Самая последняя и примечательная — разборки с La Spada Nera, когда Алессандро устроил резню, назначив награду за половину их людей после того, как посчитал их ответственными за покушение на жизнь его жены. Что впоследствии оказалось ошибкой.

И есть вероятность, что я просто переспал с девушкой и никогда не перезванивал ей... Нет ничего хуже отвергнутой женщины.

Я поднимаю руки ладонями вверх, не от страха, а потому что хочу, чтобы она сохраняла спокойствие. Она дрожит, но едва заметно. Последнее, что мне нужно, — это хорошо стреляющая убийца.

— Осторожнее, bella1, — бормочу я. — Эта штука имеет свойство стрелять, когда ты взволнована.

Печальный смешок просачивается сквозь ее пухлые губы.

— Ты ведь не помнишь меня, да? — Ее голос словно гравий и мед. Мягкий, хриплый и злой. С едва уловимым ирландским акцентом.

И черт меня побери, это зажигает что-то в моей груди, чего я не чувствовал годами.

— А должен? — Я все еще смотрю на ствол пистолета, а не на ее лицо. Так проще. Безопаснее.

— Должен. — Она замолкает на бесконечно долгий миг. — Ты убил моего жениха.

Это привлекает мое внимание.

Мои глаза резко встречаются с ее, единственной частью лица, которую я действительно могу разглядеть под маской. Голубые. Сапфировые. С призраком в глубине.

И чертовски знакомые, но хоть убей, не могу их вспомнить.

— Много мужчин погибло от моих рук, — говорю я, голос теперь ровный. — Тебе придется быть конкретнее.

Ее челюсть сжимается.

— Он был правой рукой Коналла Куинлана.

Вот черт.

Еще одна пауза.

Мои мысли уносятся назад во времени, запах пороха заполняет ноздри. Три месяца назад в Белфасте. Ублюдок, который похитил жену Але, Рори.

Стена жара прорывается сквозь воздух, сбивая с ног некоторых гостей в первом ряду в поместье Коналла Куинлана. Земля подо мной ходит ходуном, словно живое существо. В ушах звенит, дым вьется по безупречно подстриженному газону, пока мы штурмуем комплекс.

Взрыв разносит восточное крыло дома, стена огня и дыма взмывает в небо, затем устремляется к садам. Раздаются крики. Хаос. Вокруг меня гремят выстрелы.

Мы лавируем среди перепуганных гостей, Алессандро возглавляет атаку, словно одержимый. Мы все одеты в черную тактическую экипировку, вооружены до зубов. Печально известная команда кузенов Валентино и Росси, силы Gemini, а также небольшая помощь от Феррара. Никто не крадет женщину, которую любит мой кузен, и не выживает после этого. А Але для меня как брат, так что я здесь, рядом с ним, вместе с Алиссией, его сестрой-близнецом, Сереной и ее женихом Антонио, Изабеллой и ее парнем-телохранителем Рафом.

Крики пронзают зимний воздух, как битое стекло, рваное и режущее тишину. Собравшаяся толпа впадает в анархию: стулья перевернуты, юбки путаются, люди Коналла Куинлана кричат, хватаясь за оружие. Чертова ирландская мафия. Дым заполняет сад, густой и быстрый, вьющийся, как призрак, вокруг алтаря.

Алтаря, на котором Коналл Куинлан пытался заставить девушку Але выйти за него замуж. Я едва могу разглядеть этого bastardo2, так называемого Мясника из Белфаста, а Рори всего в нескольких ярдах от него. Темный взгляд Але прикован к ним, когда Коналл заталкивает Рори за спину, выкрикивая приказы своим людям, словно он все еще контролирует ситуацию.

Я едва сдерживаю усмешку. Ничего не останется от Куинланов, когда мы с ними закончим.

Алессандро выкрикивает имя Рори, затем поворачивается ко мне, ярость вспыхивает в этих черных глазах. Прежде чем он успевает сказать хоть слово, я кричу:

— Иди за своей девушкой. Я прикрою.

Он кивает, тысяча невысказанных слов повисает в воздухе между нами.

Я иду сбоку от него, за нами следуют Серена и Изабелла, часть Валентино из нашей команды кузенов, одетые для убийства в самом прямом смысле слова. Братья Феррара приклеены к ним с обеих сторон, защитники до мозга костей. Люди Gemini вливаются, как чертова кавалерия, пробиваясь сквозь солдат Коналла, будто это очередная суббота.

— Вперед, вперед, вперед! — кричу я, пока Алессандро бежит через лужайку, и я осыпаю воздух пулями, обеспечивая прикрытие. Когда Рори наконец в безопасности в его руках, я выдыхаю воздух, который сдерживал. После обжигающего поцелуя, которого мне не нужно было видеть, он хватает ее за руку и бежит к нам.

Какой-то ублюдок выскакивает из-за безупречной колонны, тянется к Рори, и я не теряю ни секунды, нажимая на курок. Пуля попадает точно, прямо в голову, и парень падает на землю.

Снова вспыхивает стрельба, Коналл кричит своим людям перегруппироваться. Поместье превращается в размытое пятно криков, крови и осыпающегося камня, пока команды Gemini и Феррара уничтожают остатки империи Мясника.

— Назад к внедорожнику, — кричу я Серене и Изабелле, Феррара рядом с ними.

Мы мчимся по задней тропинке к машине для побега. Куинланы пытаются перестроиться, но мы застали их врасплох, превосходя численностью и имея лучшее оружие. Они ждали свадьбу, а получили резню. Но они все еще продолжают наступать. Пока Коналл не умрет, во всяком случае.

Але и Рори достигают внедорожника как раз в тот момент, когда я огибаю высокие кусты.

— Двигаемся!

Серена, Антонио, Изабелла и Раф уже запрыгивают в машину.

Вспышка движения на краю особняка привлекает мой взгляд. Черт, Коналл. Он окровавлен и рычит, с пистолетом в руке.

Он поднимает его и целится в Алессандро.

Нет. Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, Рори бросается перед моим кузеном, отталкивая его с пути, как раз когда раздается выстрел. Она сильно падает на землю, и из моей груди вырывается вздох, когда кровь расцветает на ее белом кружевном платье.

Черт.

— Рори! — Алессандро на земле рядом с ней, держит ее в объятиях, глаза дикие от ужаса.

Але поворачивается к Коналлу, но с свободными руками я быстрее. Я стреляю один раз, и Мясник падает в грязь, как кусок дерьма, которым он и является. Затем Алессандро выпускает еще дюжину пуль, пока этот bastardo не затихает.

Тишина. Всего на секунду.

— Уходим!

Резкий вдох возвращает меня в настоящее. Сцена размывается, запах дыма и крови возвращается в темные закоулки моего разума. Я снова в своем кабинете в Vault, и пистолет теперь нацелен мне в голову.

— Человек, которого ты убил, — рявкает она, — его звали Имон.

Имя бьет, как молот, которого я не ожидал. Имон Куинлан. Он был правой рукой Мясника... его кузен, насколько я помню.

Один из ублюдков, которых я…

А.

Я выдыхаю, медленно и размеренно, но внутри, блядь, идет война. Я непринужденно опираюсь на стол, просчитывая следующий шаг. Я до сих пор не знаю, кто эта женщина, но теперь я знаю, почему она здесь. И точно не для танцев.





ГЛАВА 1


МЕСТЬ



Катриона

Маттео не узнает меня. Ни моего голоса. Ни имени, которое я выплюнула, как яд.

Даже та часть, где я сказала ему, что он убил моего жениха.

Как он мог не помнить меня после всего? Укол боли пронзает грудь, глубокий и неумолимый.

Боже, как я ненавижу его.

Я наблюдаю за проблеском осознания, промелькнувшим на его слишком красивом лице. Медленный, просчитанный переход от самоуверенности к контролю. Его зеленые глаза темнеют на оттенок, словно он раскладывает по полочкам мои слова в этом опасном уме, готовый собрать пазл.

Но я — недостающий кусок. И он понятия не имеет кто я.

— Я сказала, его звали Имон, — повторяю я, голос теперь резче. — Ты убил его в Белфасте три месяца назад, в поместье Коналла Куинлана. Это о чем-то тебе говорит?

Маттео откидывается назад, прислоняясь к краю стола, медленно скрещивая руки, словно отдыхает у бассейна, а не стоит перед женщиной с пистолетом. Самодовольный ублюдок.

— Верно, — тянет он. — Один из людей Куинлана. Высокий, блондин, с характером?

Моя челюсть сжимается.

— Он пытался убить жену моего кузена. Ты знала это о своем драгоценном женихе?

Мои зубы скрежещут. Он просто пытается отвлечь меня, как всегда умел. Я сохраняю концентрацию, ствол нацелен ему в голову.

— О, не смотри на меня так, Тригг. — Его голос понижается, ленивый и смертоносный. — Я прикончил много ублюдков, но этот? Это просто бизнес. Не связываешься с кем-то из наших, если хочешь жить. Не то место, не та famiglia.

— Ты, самоуверенный сукин…

Он двигается. Быстро.

Я нажимаю на курок, но он уже внутри траектории моей руки, одной рукой отбивая пистолет в сторону, а другой прижимая меня к столу. Выстрел уходит в потолок, осыпая штукатурку. У меня перехватывает дыхание, ярость и паника сталкиваются, когда его вес прижимает меня к столу.

— Не надо... — рычу я, выворачиваясь и толкая его, но он — неподвижная стена, раздражающе сильный.

— Закончила? — шепчет он мне на ухо, его теплое дыхание посылает мурашки по рукам. Его хватка крепко сжимает мое запястье, когда пистолет с грохотом падает на пол. Он прижимается ближе, его колено втискивается между моих бедер. Я в ловушке между его отвратительно твердым торсом и столом.

У меня перехватывает дыхание.

— Слезь с меня, — шиплю я.

— Нет, пока не буду уверен, что ты не собираешься снова в меня стрелять.

Его голос низкий, дразнящий. Словно это игра. И, возможно, так оно и есть.

Потому что каким-то образом я оказалась прижатой под ним, спиной к столу, его тело вплотную к моему. Бедром к бедру, грудь к груди, дыхание к дыханию.

Каждая клетка моего тела кричит. Борись. Беги. Но моя кожа предает меня, вибрируя от осознания. Его запах — виски, кедр и жар — обволакивает меня, как воспоминание, даже спустя столько лет. На мгновение я снова на Сицилии с мальчиком, который держал мое лицо в своих ладонях и давал обещания, которые никогда не собирался сдерживать.

От него все еще пахнет точно так же. И я ненавижу то, что знаю это.

— Отпусти меня, — цежу я сквозь зубы.

Его глаза скользят по мне, что-то нечитаемое мелькает в этом горячем взгляде. Словно он ищет что-то или кого-то.

— Мы встречались?

Смех вырывается из моего горла, горький и резкий.

— Боже, ты правда не помнишь, да?

Он моргает, сбитый с толку.

— А должен? Если ты забыла, на тебе маска. Это затрудняет возможность видеть твое лицо.

— Однажды ночью ты смотрел мне в глаза и поклялся, что никогда не забудешь меня.

Он колеблется, губы изгибаются.

Скольким женщинам он поклялся в том же?

Я использую открывшуюся возможность и резко выворачиваюсь, ударяя его коленом в бедро, и выбиваю его из равновесия. Он ворчит, но не отпускает, и мы падаем боком на ковер, сплетаясь конечностями и проклятиями.

Маттео приземляется на спину. Я сижу на нем верхом, запыхавшаяся и с дикими глазами, пряди недавно перекрашенных светлых волос выбились из хвоста. Его руки все еще на моих бедрах, на шелковой ткани, облегающей мои изгибы.

Секунду ни один из нас не двигается. Его глаза впиваются в мои, и между нами что-то происходит. Жар. Воспоминание. Замешательство. Он, возможно, не узнает меня, но его тело узнает.

Его зрачки расширяются. Его пальцы сжимаются на моих бедрах. И я тоже чувствую это. Магнитное притяжение чего-то, что я никогда не хотела чувствовать снова.

Желание. Тоска. Нужда.

Затем я чувствую кое-что еще. Его член твердеет между моих ног, посылая огненный жар вверх по моему центру.

Нет, нет, нет. Я отталкиваю его руки, вскакиваю на ноги и хватаю пистолет с пола.

Маттео наблюдает, как я стою, все еще лежа на спине, грудь вздымается и опадает. Чертова кривая усмешка расползается по его губам. Та же самая проклятая усмешка, о которой я мечтала годами...

— Ты всегда так тактильна со своими врагами? — тянет он.

Я смотрю на него сверху вниз.

— Ты не имеешь права со мной флиртовать.

— Трудно не флиртовать, когда ты только что сидела на мне вот так.

Я снова взвожу курок.

— Только попробуй.

Его улыбка исчезает.

— В следующий раз, — шиплю я, голос твердый, несмотря на войну, бушующую внутри меня, — я не промахнусь.

И с этими словами я вылетаю за дверь, оставляя его ошеломленным, задыхающимся и совершенно в неведении.

Точно так же, как он оставил меня.





Резкий весенний воздух бьет меня, как пощечина, когда я выбегаю из Velvet Vault. Я не останавливаюсь. Пока не обогну два угла и не проскальзываю в тенистое узкий переулок в Мясницком районе, зажатого между закрытым кафе и разрисованным граффити гаражными воротами.

Его запах все еще на мне. В моих волосах. Под моей кожей.

Мое сердце все еще колотится в груди. Дыхание прерывисто. Моя рука болит от того, как крепко я сжимала пистолет. Кожа все еще покалывает там, где его тело прижималось к моему.

Проклятие.

Я прислоняюсь к сырой кирпичной стене и издаю низкий, гортанный звук разочарования. Звук, который когда-то мог бы быть криком, если бы я не провела последние четыре года, учась проглатывать их целиком.

Я должна была нажать на курок.

У меня был шанс. Я была так близко.

Маттео Росси, прямо здесь. Самодовольный. Безоружный. Полностью в моей власти. И я замерла.

Не потому, что испугалась. Не потому, что не могла этого сделать. Потому что на одну глупую секунду мое тело вспомнило, каково это — быть под ним, и не в драке.

Потому что даже сейчас, после всей пролитой им крови и всего, что он у меня отнял, от него все еще пахнет сицилийскими пляжами, кедром и выдержанным виски. Мой предательский мозг слишком медлителен, чтобы отделить этот запах от ощущения безопасности.

Боже. Я жалкая. Я ударяюсь затылком о стену. Сильно. Темнота наплывает на края зрения, пока я цежу проклятие.

Все эти годы тренировок, закаливания себя, тяжелой работы, чтобы избавиться от акцента и превратить свое тело в оружие — все насмарку. Один взгляд на него — и я снова та глупая, слабая восемнадцатилетняя девчонка.

— Ты больше никогда не подберешься так близко, — шепчу я себе, мои пальцы зудят желанием дотянуться до медальона, спрятанного под рубашкой. — Никогда.

Он даже не знает, кто я. Кто бы мог подумать, что сексуальная черная маска и покраска могут сотворить такое чудо?

Тот факт, что он меня не помнит, должен облегчить задачу, верно? Ничуть. Только усугубляет.

Я поднимаю руку, чтобы сорвать маску с лица, сгорая от желания вздохнуть свободно, перестать притворяться, снова быть собой хотя бы на одну гребаную секунду, но шорох позади меня заставляет кровь застыть в жилах.

— Не двигайся. — Голос. Низкий, плавный и смертоносный. Маттео.

Я замираю, пульс взлетает до небес, когда слышу металлический щелчок взводимого курка за спиной.

— Я не думал, что у тебя хватит наглости торчать поблизости, Тригг, — бормочет он, и я практически чувствую его самодовольную ухмылку. — Ты не показалась мне сентиментальным типом.

Мой разум лихорадочно просчитывает варианты. Я могла бы обернуться и попытаться выкрутиться разговором. Но это значит дать ему лучше рассмотреть мое лицо.

Маска. Губы. Голос. И тогда все кончено.

Хуже всего то, что часть меня хочет, чтобы он вспомнил. Как он может не помнить? Как я могла значить для него так мало?

Я бросаюсь вперед.

— Черт… эй! — кричит Маттео.

Сапоги стучат за мной, пока я бегу по переулку, сердце бешено колотится. Я перепрыгиваю через опрокинутый мусорный бак, ныряю под прикованный цепью мотоцикл и мчусь через лабиринт бетона и теней, словно за мной гонится дьявол.

Потому что так и есть. Злой дьявол по имени Маттео Росси.

— Стой! — кричит он позади. — Кто ты, черт возьми, такая?

Я не отвечаю. Не оглядываюсь.

Звук его шагов близко, слишком близко, но я всегда была быстрее.

Я ныряю в боковую улочку и перепрыгиваю через низкий забор в крошечный дворик, проскальзывая между веревками для белья и мусорными баками. Мое дыхание обжигает легкие. Мои ноги ноют. Но я не останавливаюсь, пока не перестаю слышать позади ничего, кроме отдаленного гула транспорта.

И наконец, бесконечные минуты спустя — тишина.

Только тогда я падаю на корточки за припаркованным велосипедом, задыхаясь и дрожа. Я медленно стаскиваю маску и позволяю ей упасть мне на колени.

Прохладный ночной воздух касается моей кожи, и это похоже на обнажение шрама. Словно рана, которую я зашила годы назад, только что снова разорвалась.

Я потерпела неудачу. Месяцы планирования коту под хвост.

И если я хочу получить еще один шанс добраться до него, мне придется быть умнее. Хладнокровнее.

Безжалостнее.

Потому что Маттео Росси не даст застать себя врасплох дважды.

Поэтому я клянусь: в следующий раз я не промахнусь.





ГЛАВА 2


ПОСЛЕДСТВИЯ КУИНЛАНОВ



Маттео



Запись с камер видеонаблюдения в Velvet Vault не врет, но она также не говорит мне ни хрена из того, что я хочу знать. Вот и все мои невероятные хакерские навыки. Много толку от них сейчас.

Я наклоняюсь ближе, облокотившись на стол, перематываю зернистый ракурс камеры в восьмой раз за сегодняшнюю ночь. Потеряв свою потенциальную убийцу где-то в Мясницком районе, я вернулся в Vault. И сижу здесь уже несколько часов. Главный коридор клуба мерцает черно-белым на экране, отметка времени мигает красным в углу. Я снова и снова смотрю, как все разворачивается:

21:07 — Она проскальзывает мимо вышиба́л, как дым.

21:09 — Входит в мой кабинет.

21:10 — Пистолет наизготовку. Противостояние.

21:13 — Она сбегает.

Я перематываю вперед к камере в переулке. Это только частичный ракурс и низкое качество. Я едва могу разглядеть край ее хвоста, когда она бежит. Блондинка. Стройная. Быстрая. Маска все еще на ней.

Но то, как она двигается, зацепило меня. Словно она делала это раньше. Словно ее обучали. Кто, черт возьми, послал бы убийцу за мной? Еще и красивую...

Меня заводили некоторые извращенные вещи, но убийца в маске, сидящая на мне сверху? Это что-то новенькое. И все же я не мог отрицать жар, который прилил к моему глупому члену.

И нет никаких сомнений в том, что она это почувствовала. Должна была. Именно тогда она и сбежала. Только отвращения, которое я ожидал, не было на ее лице.

А потом был тот момент. Это колебание. Она могла убить меня, когда только вошла в мой кабинет и застала врасплох. Должна была. Но не убила. Почему?

И это не перестает меня мучить.

Я снова перематываю до того момента, как она наставляет пистолет мне на грудь. Моя реакция была быстрой, быстрее, чем у нее. Но даже до этого была вспышка. Пауза в ее глазах. Голубые и холодные. Но там есть и что-то еще.

А потом была манерность, с которой она произнесла мое имя.

Голос. Акцент, едва уловимый ирландский акцент. Словно она пыталась его скрыть, но он все равно просочился наружу.

Это бьет куда-то, куда я не хочу признавать. Мои внутренности сжимаются, нет, это слишком высоко для желудка. Этот узел завязывается выше, в груди, там, где ему не место. Я не помню, когда в последний раз женщина так на меня действовала. Уж точно не та, что держала пистолет у моей головы.

Мягкий стук прерывает мои навязчивые мысли и тихое жужжание записи с камер.

— Маттео? — Голос Рори пробивается первым, осторожный. — Что ты все еще делаешь здесь в такой час?

Я ставлю видео на паузу и поворачиваю голову, когда дверь кабинета со скрипом открывается. Она заходит, одетая в мешковатую толстовку, которая, вероятно, принадлежит Але, и ее зеленые глаза устремляются прямо на экран.

Алессандро следует за ней, рубашка расстегнута у ворота, шрамы полностью на виду. То, в чем он никогда не был бы комфортен до появления Рори в его жизни. Очевидно, ни один из них не был сегодня в клубе, иначе они бы услышали шум. Должно быть, зашли по другому делу. Они оба подозрительно смотрят на меня, видя, как я сгорбился над столом, полусумасшедший от навязчивой идеи.

— Merda3, — бормочет Але. — Пытаешься довести камеры до нервного срыва? — Затем его взгляд останавливается на зернистом изображении на экране.

— Какого черта здесь произошло? — выпаливает Рори, ее ирландский акцент — полная противоположность тонкому намеку, когда она замечает россыпь штукатурки на полу. — У тебя на хвосте женщина-сталкер, Мэтти? — Ее тон легкий, но в голосе слышна нотка беспокойства.

Я тру лицо обеими руками, откидываясь на спинку стула.

— Не сталкер. Она была вооружена. Она наставила на меня пистолет, прямо здесь, в моем кабинете пару часов назад. Прошла прямо через парадные двери Velvet Vault.

Але вскидывает бровь.

— И ты только сейчас нам говоришь?

— Я справился, — бормочу я. — Не было смысла беспокоить счастливых молодоженов. — Черт, это была горечь в моем тоне?

— Ясно. Очевидно. — Он скрещивает руки, затем снова разводит их и обнимает Рори за плечи. — Что ты сделал, зафлиртовал ее до подчинения?

— Почти. Мне удалось застать ее врасплох и обезоружить до того, как ее выстрел достиг цели. Но потом она убежала.

— Через мой ночной клуб? — рычит он. — Cazzo4, мне не нужна такая плохая репутация сейчас.

— Расслабься, она выскользнула через черный ход. Твои VIP-клиенты не подвергались опасности. Она знала планировку этого места. Это было спланировано...

Рори медленно делает шаг вперед, хмурясь на застывший кадр на экране.

— Ты знаешь, кто она?

— Нет. — Я колеблюсь. — Пока нет.

Алессандро прищуривается, разглядывая меня.

— Но думаешь, что видел ее раньше? — От моего кузена ничего не ускользает. Он слишком хорошо меня знает.

— Я думаю... — Я выдыхаю, расстроенный. — Я думаю, я знаю ее. Или знал. Что-то в ней — ее голос, то, как она двигалась. Было... Не знаю. Притяжение. Напоминание, от которого не могу отмахнуться. Плюс, она довольно настойчиво утверждала, что я должен был ее помнить.

Рори наклоняется ближе.

— Что за голос?

Я встречаю ее взгляд.

— Ирландский. Мягкий акцент. Контролируемый, но он был.

Это привлекает ее внимание. Ее выражение лица становится достаточно напряженным, чтобы я заметил. Алессандро тоже. Вся его манера меняется, тело напрягается.

— Рори? — спрашивает он, притягивая ее ближе к себе, страх в его глазах вырывается на поверхность. — Ты узнаешь ее?

Они прошли через ад всего три месяца назад из-за Куинланов. Появление еще одного ирландского гангстера, пусть и женщины, нельзя было игнорировать, особенно когда она начинает разбрасываться именем Куинланов. Именно поэтому я не сказал Але, когда это случилось. Нет, пока не получу ответы.

Она быстро качает головой.

— Нет. Возможно, это ничего.

— Нет. Говори, — настаиваю я. Это лишь вопрос времени, когда правда все равно выйдет наружу. Лучше им знать, что Куинланы замешаны, чтобы они могли принять необходимые меры предосторожности. И я хотел бы услышать ее мнение о ситуации. Ее отец, Кормак О'Ши, был тесно связан с Куинланами, и если она вспомнит что-то, что могло бы нам помочь, сейчас самое время.

Она смотрит на нас обоих, затем скрещивает руки.

— Не много найдется женщин из ирландских мафиозных семей, которые подобрались бы так близко к Росси на Манхэттене незамеченными, если только у них нет чертовски веской причины. Или желания умереть.

Выражение лица Але немедленно мрачнеет.

— Думаешь, это последствия Куинланов?

— Думаю, и, черт возьми, это все моя вина, — медленно говорит Рори. — Я никогда не должна была впутывать вас всех. Это кто-то связанный с Коналлом, я уверена. После резни в поместье… — Ее слова обрываются.

— Это не твоя вина, — выпаливаю я. — Мы все там были. Мы сами выбрали быть там, ради тебя и Але. Мы все убили много людей Куинлана и О'Ши, и еще черт знает кого. Кроме того, речь об Имоне Куинлане.

Челюсть Але дергается.

— Кузене Коналла?

Я киваю.

— Она его невеста. Видимо, я убил его в хаосе перестрелки. И сексуальная убийца пришла мстить.

— Черт, — цедит Але сквозь зубы. — Почему ты просто не сказал?

Я пожимаю плечами.

— Я не хотел ее пугать. — Я киваю на Рори.

— Я не какая-то слабая, никчемная девчонка, ты, болван. — Она качает головой, глядя на меня, затем грозит пальцем. — Точно... Я помню, что Имон был помолвлен.

Я сажусь прямее.

— На ком?

— Я не помню ее имени. — Рори хмурится, брови сведены. — Только то, что она была тихой. Я видела ее однажды, на моей первой свадьбе с Коналлом, которая так и не состоялась. — Она снова смотрит на экран. — Она выглядела молодой. Блондинка, не осветленная, а натуральная, с рыжеватым оттенком.

Это заставляет что-то сжаться в моей груди. Воспоминание.

Солнечный свет. Смех. Соль в воздухе. Голубые глаза. Огненно-рыжие волосы.

Нет. Это было много лет назад. Та девушка исчезла. А эта женщина была холоднее. Острее.

Верно?

Алессандро кладет руку мне на плечо.

— Мы разберемся. Я велю Лео удвоить охрану в Vault. Если кто-то нацелился на тебя, мы выясним, кто это, и разберемся.

— Уже запустил сеть распознавания лиц Gemini, — бормочу я, взгляд снова прикован к застывшему изображению. — Пока ничего. Маска скрывала большую часть лица.

— Тебе стоит завтра зайти в Gemini Corp и подключить к этому некоторых технарей. Больше глаз могло бы помочь.

— Уже думал об этом, спасибо, кузен.

— И ты можешь остаться у нас на ночь, если хочешь, — предлагает Рори. — Нам бы не хотелось, чтобы эта стреляющая девица проследила за тобой домой и застала врасплох.

— Ценю предложение, но стены в вашем пентхаусе слишком тонкие, и мысль о том, чтобы слушать, как вы, ребята, трахаетесь всю ночь, делает пулю в голове раем.

— Эй! — Рори замахивается на меня, ее щеки розовеют.

— Как хочешь, Мэтти. — Але целует Рори в голову, прежде чем бросить мне ободряющую улыбку. — Мы найдем твою таинственную убийцу.

Я медленно киваю, но не уверен. Потому что что-то подсказывает мне: она не хочет, чтобы ее нашли. Пока не будет готова закончить то, что начала.

И хуже всего то, что я не до конца уверен, что смогу нажать на курок, когда она это сделает.





ГЛАВА 3


ЕГО НЕВЕСТА



Катриона



Неделей ранее

В Белфасте дождь не прекращался уже несколько дней. Это напоминает мне, почему я покинула этот унылый город много лет назад. Я пыталась оставить все позади, сбежать от своего прошлого, от той мягкой девушки, которой я была, от всего. Беспрестанные капли барабанят по окнам кабинета моего отца, словно тикающие часы, каждое из них — напоминание о том, что время уходит.

В камине тихо потрескивает огонь, отбрасывая оранжевые тени на дубовые панели стен, но тепло не достигает меня. Я сижу на краю жесткого кожаного стула, спина прямая, руки сцеплены на коленях, как послушная дочь, которой меня ожидают видеть. Но внутри я — сплошной лед.

Напротив меня Papà, печально известный Шеймус МакКенна, потягивает односолодовый виски из стакана. Его обветренное лицо высечено из гранита. Мой старший брат, Донал, развалился справа от него, ноги широко расставлены, пальцы рассеянно постукивают по рукояти ножа на поясе. Это он научил меня быть убийцей. А рядом с ним сидит Тирнан Куинлан, отец Имона, одетый в черное, словно все еще в трауре.

Но это не визит соболезнования к его скорбящей невесте. Это приказ.

— Она была его невестой, — выплевывает Тирнан, его голос пропитан дымом и злобой. — Если кто и заслуживает пустить пулю в голову этого ублюдка, так это она. Пора проверить девчонку на прочность.

— Она пойдет. — Голос моего отца ровный. Окончательный. — Не так ли, Катриона?

Я встречаю его взгляд, твердо.

— Да, Papà.

Донал фыркает под нос.

— Уверена? Росси и Валентино — это тебе не отбросы, с которыми ты привыкла иметь дело на этой стороне Атлантики.

Я не вздрагиваю. Мой брат просто зол, потому что ученица превзошла учителя. Я готовилась к этому моменту больше года. Никто не подозревает, что у милой, хорошенькой девушки хватит смелости стать убийцей. Но последний год я убирала врагов моего отца, одной пулей в голову за раз. Они называют меня Ангелом Смерти. Я стала настоящей легендой в наших кругах.

— Тогда пора переходить к чему-то покрупнее и получше.

Проблеск гордости, или, может быть, одобрения, мелькает в глазах отца. Но он мимолетен.

— Это дело крови. Мести. Верности. Ты едешь туда не задавать вопросы, Катриона. Ты собираешься закончить то, что остальные из нас не могут. И ты не вернешься домой, пока он не умрет. Ты меня поняла?

Или я. Угроза ясна. Мне не рады дома, если я не привезу с собой окровавленный труп Маттео Росси. Тошнота подступает к горлу при яркой картине, которую я представила в своем воображении.

— Да, Papà. — Мой ответ на этот раз тише. Потому что все, что громче, может выдать то, что я действительно чувствую.

Не горе. Не страх. Стыд.

Потому что чего никто из них не знает, что я похоронила глубже любой могилы, так это того, что я любила человека, которого они хотят, чтобы я убила. Он был моим первым... всем.

Не Имон. Упокой Господь его душу. Он, может, и не был моим выбором, наша помолвка была деловой сделкой, но когда я была молода, я думала, может быть... И кто знает, возможно, со временем я могла бы действительно полюбить его.

Маттео, с другой стороны.

Гребаный Маттео Росси.

Принц-плейбой мафии Gemini.

Мальчик, который целовал меня под сицилийской луной и шептал то, что никто никогда не осмеливался говорить мне раньше. Который оставил меня на пирсе в Таормине с рукой на моем животе и секретом, который я никогда никому не рассказывала.

Я даже не знала, что именно он убил Имона. Сначала нет. Пока не увидела отчеты с поместья Куинланов, фотографии, имена. Тела.

Мои мысли возвращаются к тому дню, когда я узнала, что это был он.

Я развернула досье Куинланов на своем кухонном столе. Фотография его лица лежала в центре, словно вызов. Мой большой палец провел по уголку, пока бумага не размякла. Маттео Росси. Мое горло сжалось. Кто-то воскресил имя призрака, которого я носила в своем чреве.

Имон Куинлан был мертв. И Маттео Росси был тем, кто нажал на курок.

Каковы, черт возьми, шансы?

Я не могла дышать, когда увидела это. Это был первый раз, когда я видела его фотографию за много лет. Я смотрела на досье час, пытаясь найти какую-то ошибку. Какую-то альтернативную правду. Но отрицать было невозможно. Эта самоуверенная улыбка. Зеленые глаза. Старше, жестче, но все еще он.

Я проглотила крик, подступивший к горлу. И я проглатываю его с тех пор. Я не высовывалась, усердно тренировалась, сосредоточившись на всем, чему научилась за годы, с тех пор как решила присоединиться к рядам МакКенна.

— Не подведи нас, — рычит Тирнан, голос хриплый от горя. — Этот кусок итальянского дерьма забрал у меня моего сына. Будет справедливо, что смерть придет к нему от тебя.

Я снова киваю.

Он прав. Я была его невестой. Это мой долг... тогда почему это ощущается как очередная обуза? Очередное наказание, очередная угроза...

Что-то меняется в выражении лица Тирнана, горе уступает место чему-то более темному.

— Ты должна это Имону, девочка. Кровь за кровь. — Вот оно. Он хватает мое запястье, сжимая. — И если ты провалишься, я прослежу, чтобы долг был закрыт иначе.

Мой подбородок опускается, но в голове я нахожусь в другом месте. Мне снова восемнадцать, я стою босиком на раскаленной каменной мостовой. Губы Маттео прижаты к моей ключице, его шепот обжигает мою кожу. Морской бриз доносит его смех, и я была достаточно молода, чтобы поверить, что это навсегда. Я оплакивала потерю Маттео глубже, чем потерю Имона. И эта вина разрывает меня на части.

— Тебя невозможно забыть, Кэт. — Голос Маттео, глубокий и теплый, эхом отдается в моем сознании.

Лжец.

— Твой рейс на рассвете, — говорит Донал, поднимаясь на ноги и хлопая меня по плечу. — В Манхэттене тебя встретит контакт из клана Мерфи. Они помогут тебе не высовываться, пока ты работаешь.

— Где мне найти Росси?

— Он проводит большинство ночей в каком-то ночном клубе, которым владеет его чертов кузен Алессандро. Что-то вроде Velvet.

Я уже знаю название. Я знаю его неделями. Я просто хотела услышать, как его произнесут вслух. Чтобы сделать это реальным.

Velvet Vault.

То самое место, где я видела его смеющимся на прошлой неделе на стоп-кадре с камеры наблюдения. Живой и невредимый. Ни единой трещины в его броне золотого мальчика.

— Я до сих пор не могу поверить, что вы отпускаете Алессандро Росси на свободу, — шипит мой брат на Тирнана. — Это он украл женщину Коналла. Он заслуживает пулю в голову так же, как и его кузен.

— Это не наше дело, — рявкает Papà.

Тирнан молчит долгую минуту.

— Имон был моим сыном, — хрипит он. — Коналл сам вырыл себе могилу.

Кроме того, все ближайшие родственники Коналла мертвы. Не осталось никого, кто мог бы требовать мести за него. Очевидно, Тирнан слишком убит горем из-за собственного сына, чтобы заботиться о мести за племянника. Но если я преуспею... кто знает, чью жизнь они потребуют следующей.

— Не возвращайся, пока его кровь не будет на твоих руках, — рычит Papà, допивая остатки виски.

Я встаю, почтительно киваю Тирнану и ухожу без единого слова.

Снаружи воет ветер, и дождь хлещет по щекам. Я приветствую эту боль. Пусть проникнет внутрь. Пусть напомнит мне.

Это не работа. Это епитимья.

И когда я уложу Маттео Росси в землю, это будет за Имона.

Но также и за ту девушку, которой я когда-то была.

Ту, которую он бросил.





Я прохожу через автоматические двери аэропорта JFK, мои ботинки беззвучно ступают по полированному полу. Прядь моих новых обесцвеченных светлых волос падает на лоб, и я быстро убираю ее за ухо. Не уверена, что когда-нибудь привыкну к новому цвету, хотя уже прошли месяцы, как я закрашиваю свой ярко-рыжий. Убийца не должна выделяться, не должна привлекать ненужного внимания... Меня учили быть призраком. Мои глаза скрыты за огромными солнцезащитными очками, стройная фигура — под мешковатыми спортивными штанами, мой медальон спрятан под рубашкой. Не то чтобы кто-то обращал внимание. В городе с миллионами жителей такая девушка, как я, исчезает быстро.

Затемненный внедорожник урчит на обочине, двигатель мурлычет, как сытая пантера. Мне не нужно гадать, я знаю, что это моя машина. Мужчина, прислонившийся к водительской двери, мгновенно засекает меня. Молодой, может, около двадцати пяти, всего на пару лет старше моих двадцати двух. Темные волосы коротко острижены, кожаная куртка расстегнута поверх облегающей черной футболки, рукава закатаны, обнажая татуировки, вьющиеся по предплечьям. Одна бровь приподнимается, когда я приближаюсь, ленивая усмешка кривит губы.

— Ты, должно быть, МакКенна.

Я киваю.

— Катриона.

Он отталкивается от машины и открывает для меня пассажирскую дверь, как джентльмен.

— Шон Мерфи. Но можешь называть меня как хочешь, красавица.

Бросив на него хмурый взгляд, я закидываю свою сумку на заднее сиденье и молча скольжу на свое место. Он захлопывает за мной дверь, забирается на водительское сиденье, переключает передачу и вливается в поток. Мы некоторое время едем молча, и я впитываю все это. Из-за смены часовых поясов я едва могу держать глаза открытыми, но все равно стараюсь.

Если я хочу, чтобы эта миссия увенчалась успехом, я должна быть на высоте в каждый момент. Даже малейшая оплошность может стоить мне жизни. Только потому что у нас с Маттео общее прошлое, не значит, что он не убьет меня, когда узнает, зачем я здесь.

Это его жизнь или моя.

Нотка беспокойства закручивается внутри меня, расширяясь с каждым затрудненным вдохом, но я подавляю ее, как делала каждый день с тех пор, как мне поручили миссию убить человека, которого я когда-то любила.

Закрывая глаза, я напоминаю себе, что мне плевать на Маттео Росси. Сделав вдох, я переключаюсь на настоящее вместо того, чтобы зацикливаться на прошлом, которое все пытается утащить меня на дно.

Даже в начале весны воздух густой от выхлопных газов, запаха хот-догов и чего-то отдаленно цветочного из соседней бакалейной лавки. Это далеко от зеленых холмов Белфаста или сицилийского соленого воздуха, который все еще преследует мои сны. Но грубость города знакома мне так, как я ненавижу признавать. Это сыро, наэлектризованно и живо.

Соответствует буре внутри меня.

Я здесь не впервые и, конечно, надеюсь, что не в последний.

— Итак, — наконец говорит Шон, — ты правда та, кто в прошлом году пустил пулю в череп Конора Уорда?

Я смотрю на него краем глаза.

— Это то, что говорят?

Он усмехается.

— Говорят много всего. Красивая, смертоносная, призрак, когда нужно. Ты вроде как легенда для той, кто исчез после смерти Имона.

Моя челюсть сжимается.

— Ты слишком много болтаешь. — Сколько информации Papà вообще дал этому парню обо мне? Не похоже на него.

Шон смеется, ничуть не обидевшись.

— Да, ну, я не думал, что ты будешь такой тихой. Или красивой. Я думал, ты будешь более кровожадной.

— Подожди, пока я не выпью кофе.

Еще один смешок.

— Ты остановишься у меня, — добавляет он после паузы, теперь более серьезно.

Я не уверена, как к этому отношусь, но пока держу язык за зубами. Papà не поселил бы меня у парня, если бы не доверял ему.

— Это на верхнем этаже, Вест-Виллидж, — продолжает он. — Там безопасно, тихо и незаметно. У тебя будет одноразовый телефон, коды доступа и все, что нужно. Хочешь есть?

— Нет.

— Захочешь. Ты слишком худая, чтобы совершать убийства.

Я бросаю на него взгляд, способный убить менее стойкого мужчину.

— Потише, девица. — Он усмехается. — Просто наблюдение.

Остаток поездки проходит в тишине, нарушаемой лишь низким гулом двигателя и резким стаккато клаксонов в пробках. Снаружи Манхэттен пролетает мимо размытой полосой. Сверкающие башни, мигающие рекламные щиты, пар, поднимающийся из люков. Красивый хаос. Прямо как я его запомнила.

— Тебе здесь понравится, — говорит Шон спустя какое-то время.

Я не нахожу нужным говорить ему, что это не мой первый визит. Лучше, если он будет меня недооценивать, как они все обычно и делают. Это то, что делает меня хорошей в своей работе.

— Просто береги спину. Город кишит людьми Росси, и большинство из них слишком самоуверенны, чтобы оглядываться через плечо. Особенно Маттео.

Я не отвечаю, но моя рука сжимается в кулак на колене.

Он косится на меня.

— Ты убьешь его, да?

Этот парень проверяет меня или просто оценивает? Я встречаю его взгляд сквозь солнечные очки.

— Таков план.

Его улыбка слегка гаснет.

— Хорошо. — В его голосе появляется что-то жесткое. Что-то личное.

— У тебя проблемы с Маттео Росси?

— Мой кузен попал в ту перестрелку в поместье Куинланов. Пуля Маттео или, может, кого-то из других Росси задела его позвоночник. Он больше никогда не будет ходить.

От этого мой пульс сбивается.

Потому что, как бы я ни создавала образ Маттео как монстра в своем сознании, я прекрасно знаю, что кровь, пролитая той ночью, была не с одной стороны. Росси тоже потеряли людей. В конце концов, это Коналл похитил девушку, и она чуть не умерла. Это была война.

Война, о которой я не просила, но которую теперь должна закончить. Как хороший солдат.

Шон заезжает в узкий кирпичный переулок, затем в частный гараж, железные ворота с лязгом закрываются за нами. Здание наверху элегантное и тихое, спрятанное на улице из таунхаусов из бурого камня и бутиков-кафе.

— Верхний этаж твой, — говорит он, ведя меня вверх по узкой лестнице. — Я этажом ниже. Здесь ты будешь в безопасности.

Он отпирает дверь и отступает в сторону. Квартира минималистична и современна, вся из стали, шифера и теней. Чисто. Тихо. Холодно.

Мне нравится. Полная противоположность моей теплой, уютной и яркой квартире в Сицилии тем летом.

— Если что-то понадобится, звони мне. — Он протягивает мне одноразовый телефон. — И когда будешь готова нанести удар в Vault...

— Я дам тебе знать. — Ложь. Я работаю одна. У меня нет намерения брать Шона с собой, когда я сделаю свой ход. Но ложь таким мужчинам, как он, — это то, что сохраняет мне жизнь.

Он задерживается в дверях, взгляд скользит по мне, словно он пытается разгадать загадку.

— Только не влюбись в этого парня.

Мои глаза резко встречаются с его.

— Что ты сказал?

Он пожимает плечами.

— Ничего. Просто не подходи слишком близко. Он не просто так в списке самых завидных женихов Манхэттена. У этих мальчиков Росси есть способ заставить даже обученных убийц колебаться. Все они - очаровательные слова и быстрые усмешки.

Я выдавливаю улыбку.

— Поверь мне, это не будет проблемой. Я не буду колебаться.

Он кивает один раз и исчезает. И когда дверь за ним закрывается, я наконец позволяю себе дышать. Потому что он прав. Одной ошибки достаточно.

И я никогда больше не позволю Маттео Росси быть моим.





ГЛАВА 4


ВЗРЫВ БЛЕСТОК



Маттео

Настоящее время



Квартира Изабеллы выглядит как после взрыва блесток. По обеденному столу разбросаны ленты, на стойке шатко громоздятся стопки журналов о свадьбах, и полупустая бутылка просекко оставляет влажное кольцо на подставке в форме обручального кольца.

Алиссия устроилась на диване с ноутбуком, тараторя о цветовых палитрах так, будто ведет враждебное поглощение для Gemini Corp, а не помогает планировать свадьбу, в то время как Серена и Рори спорят о цветах с энтузиазмом, обычно приберегаемым для кровной мести.

А Антонио, бедный bastardo, просто сидит в кресле, позволяя своей невесте давить на него. Он потягивает виски с тихой обреченностью человека, который знает, что его все равно победят. Некогда гроза Рима, похитивший Серену ради мести, он теперь низведен до кивания над цветочными композициями. Если бы его отец мог видеть Антонио сейчас, он бы умолял о той пуле в голову.

Раф, его брат, конечно же, подливает масла в огонь, нашептывая предложения на ухо Изабелле, от которых она закатывает глаза так сильно, что я удивляюсь, как она их еще не потеряла. Для этих двоих — это лишь вопрос времени. Скоро вся печально известная команда кузенов переженится.

Я откидываюсь на кухонный остров, покачивая янтарную жидкость в бокале, наблюдая за всем этим разворачивающимся действом, словно за личным комедийным шоу.

— Мэтти, ради бога, скажи ей, что оранжевые розы — это безвкусица, — требует Серена, указывая на Рори взмахом наманикюренной руки.

Рори, босая и раскрасневшаяся от смеха, парирует:

— Они осенние. Свадьба в...

— Мае! — рявкает Серена. — А не осенью. У вас в Белфасте что, времен года нет? Это имеет смысл, если ты выходишь замуж за тыкву, а не за Феррара.

Антонио поднимает бокал, его акцент становится сильнее после нескольких напитков.

— Я бы женился на тыкве, если бы это заставило тебя перестать кричать на меня из-за складывания салфеток.

Комната взрывается смехом, даже Алиссия криво улыбается за экраном.

Вот что значит быть в команде кузенов. Шумно. Свое мнение. Невыносимо до чертиков. Но сплоченно. Всегда сплоченно.

Алессандро скользит на кухню рядом со мной, хватая с прилавка бутылку воды. Его шрам на челюсти напрягается, когда он прислоняется к острову, взгляд на секунду скользит по мне. Этот взгляд едва уловим, отработан. Такой, который говорит: нам нужно поговорить.

Не здесь. Не сейчас. Я делаю еще глоток виски и едва заметно качаю головой. Не сегодня, когда девушки по уши в пионах и просекко. Не когда Серена смеется, щеки розовые, а Антонио выглядит так, будто наконец пережил всю ту вину, связанную с началом их отношений. Словно он наконец понял, как дышать рядом с ней.

Я не продвинулся в расследовании насчет роковой женщины из Velvet Vault той ночью, так что обсуждать все равно нечего.

Але не настаивает. Он просто хлопает меня по плечу, прежде чем присоединиться к Рори на диване, выхватывая ручку из ее руки и рисуя что-то нелепое на ее таблице с цветами, за что она бьет его подушкой.

Интересно, жалеет ли Рори об их поспешной свадьбе. У них не было большой вечеринки, подарков или всей той шумихи, которая сопровождает свадьбу Валентино или Росси. Зная эту маленькую тираншу и моего угрюмого кузена, думаю, их это устраивает. Но кто знает? Может, после большой вечеринки Серены и Антонио они устроят свою собственную.

На минуту я просто сижу и смотрю на них всех.

Мои кузены, mi famiglia, один за другим нашли пару, словно это какая-то космическая шутка. Изабелла и Раф, практически приклеенны друг к другу. Серена и Антонио, спорят на пути к вечности. Алессандро и Рори, король и королева этого сумасшедшего дома, со всеми их шрамами, все еще умудряющиеся выглядеть так, будто сошли со страниц темной сказки. Даже Алиссия, при всем ее холодном притворстве и хаосе, я знаю, что она недолго будет одна. Она встречается с каким-то парнем, достаточно безумным, чтобы поспевать за ней.

Все они. Остепенились. Нашли свой якорь. Любимы.

Кроме меня.

Я снова взбалтываю напиток, наблюдая, как янтарная жидкость ловит свет. Может, так лучше. Я никогда не был создан для отношений. Слишком безрассудный, слишком обаятельный для моего же блага, слишком занят сжиганием ночей и женщин, как спички.

По крайней мере, я так себе говорю. Но правда… правда в другом.

Потому что была одна.

Одна девушка, которая имела значение. Одно лето, от которого я не могу отмахнуться, сколько бы женщин ни встречал. Ее волосы горели, как медь, на солнце, воздух был соленым от ее смеха, а эти глаза, синие, как море, в котором мы плавали, видели каждый изъян, который я пытался скрыть. Эта девушка забралась мне под кожу и никогда не уходила.

Кэт.

И, как идиот, я бросил ее.

Я допиваю остатки виски, тепло обжигает горло, пока снова раздается смех Рори.

Любовь, семья, вечность. Это дерьмо для них.

Я? Я просто злой дьявол, все еще танцующий на грани.

В гостиной Серена щелкает пальцами перед лицом Алессандро, привлекая и мое внимание.

— Земля вызывает Але. Ты вообще меня слушаешь или слишком занят тем, что рисуешь сердечки со своей женой на моих цветочных композициях?

Рори фыркает.

— Не искушай его. Он уже предлагал черепа в качестве центральных элементов.

— Я по-прежнему считаю эту идею верной, — бормочет Але, усмехаясь. Затем поворачивается к нашей кузине. — В чем дело, Сир?

— Девичник. — Она закатывает глаза, словно это должно быть очевидно. — На следующей неделе. В Vault. Все готово?

В другом конце комнаты Алиссия ахает.

— Погоди, ты позволяешь моему брату планировать девичник? Боже, помоги нам всем.

— Конечно, нет, Алиссия. Я не полная идиотка. Мы просто используем клуб как площадку. Я приведу команду, которая займется всеми деталями.

— Для моей будущей жены ничего не жалко. — Антонио обнимает Сир за талию и целует в макушку.

— Эй, — протестую я, ставя бокал с легким звоном. — Velvet Vault — самое шикарное заведение на Манхэттене. Мы с Але можем справиться. У вас будут люстры, шампанское фонтаном, может, даже шоколадный, если будешь хорошо себя вести.

Серена щурится, впечатления ноль.

— Если я увижу хоть одного стриптизера, Мэтти, клянусь…

Ее голос затихает в моих ушах, потому что Але снова смотрит на меня. Всего лишь мимолетный взгляд, быстрый, как бросок лезвия в темноте. Тот безмолвный обмен, которым мы обменивались с той ночи. С той женщины.

У меня завязывается узел в животе. Устроить большой семейный цирк в клубе Але, пока убийца все еще дышит мне в спину? Блестящая идея.

Но Але отвечает плавно, голос твердый.

— Да, Сир. Все улажено. Тебе понравится.

Она сияет и возвращается к обсуждению цветочных композиций с Беллой. Але ждет, пока они отвлекутся, затем сгибает два пальца, подзывая меня. Я вздыхаю и следую за ним в коридор, подальше от смеха.

— Что, хочешь потренировать на мне свой хмурый взгляд? — бормочу я.

— Ты знаешь что. — Его голос падает до шепота, словно сталь под спокойствием. — Мы должны сказать им.

— Нет. — Я скрещиваю руки. — Не сегодня. И никогда, если смогу этого избежать.

Челюсть Але напрягается.

— Мэтти, кто-то… нет, не просто кто-то, убийца, связанная с Куинланами, наставила на тебя пистолет в твоем собственном кабинете. В моем клубе. Это не пустяк. Они заслуживают знать…

— Я сказал, что держу все под контролем.

— Нет, не держишь…

— Держу, — огрызаюсь я резче, чем хотел. Его глаза вспыхивают, но я продолжаю наступать. — Я не собираюсь портить свадьбу Серены. Они запаникуют, и тогда у меня будет три кузины, дышащих в спину, а Раф будет настаивать на том, чтобы повсюду таскаться за мной с гребаной снайперской винтовкой. Нет уж, спасибо.

Але проводит рукой по своей покрытой шрамами челюсти, выдыхая через нос. Секунду кажется, что он будет давить сильнее. Затем он бормочет:

— Ладно. Но я удваиваю охрану в Vault на время девичника. Без возражений.

Я поднимаю руки в шутливом жесте капитуляции.

— И не мечтал.

— Так какой план? Ты просто будешь продолжать пытаться избегать свою убийцу или что?

— Нет... — шиплю я.

— Тогда что ты собираешься делать?

— Cazzo, если бы я знал, она была бы уже мертва. — Я провожу руками по лицу и выдыхаю. Dio5, ну и лжец же я. Даже если бы я нашел свою красивую убийцу, смог бы я нажать на курок? Нет, пока не узнаю, кто она и почему от нее у меня закипает кровь. Отмахнувшись от бесполезных мыслей, я продолжаю: — Программа распознавания лиц — дрянь из-за этой чертовой маски. Она не смогла ничего обнаружить. Девушка — гребаный призрак.

— Замечательно, значит, у нас на свободе убийца и на следующей неделе девичник с целой кучей особо ценных целей. Просто, блядь, идеально, Мэтти.

— Все будет хорошо, поверь мне. — Бросив ему ухмылку, я разворачиваюсь на каблуках обратно в коридор.

Когда мы возвращаемся в гостиную, шум снова накрывает нас. Серена смеется над чем-то, что сказал Раф, а Изабелла шлепает его, пока Алиссия требует еще просекко.

Серена замирает на полусмехе, глаза прищуриваются.

— Что у вас двоих происходит?

— Ничего, — плавно говорит Але.

— Абсолютно ничего, — вторю я, сверкая самой невинной ухмылкой.

Она не выглядит убежденной, но Антонио отвлекает ее, притягивая к себе на колени и бормоча что-то, от чего она краснеет.

Кризис предотвращен. Пока. Но когда я опускаюсь обратно на диван, не могу избавиться от тяжести в груди.

Потому что Але прав. Это не пустяк.

И чем дольше я скрываю это от них, тем сильнее будет взрыв, когда правда наконец выйдет наружу.





ГЛАВА 5


СЛЕЖКА



Катриона



В квартире слишком, черт возьми, тихо, стены давят на меня. Прошло три дня с тех пор, как выстрел ушел в потолок вместо моей цели, три дня затишья. Ожидания. Бесконечного прокручивания момента в Velvet Vault снова и снова. Я все еще чувствую фантомную отдачу в плече.

Я все еще слышу эхо голоса Маттео в голове, низкого и дразнящего, будто на этого ублюдка не наставляли пистолет. Воспоминание горит под кожей, цепляется, как дым, который не смыть. Я подавляю его и натягиваю кожаную куртку. Если я просижу в этой квартире еще хоть минуту, я вылезу из собственной шкуры.

Поэтому я заставляю себя двигаться.

Замок щелкает, когда я выхожу на узкую лестничную клетку, слабый запах масла и пыли ударяет в нос. И вот он, Шон Мерфи. Прислонился к перилам, словно ждал меня, руки скрещены, усмешка уже на месте.

— Куда-то собралась, МакКенна? — Его дублинский акцент мягче белфастского, легче для слуха. Он весь — самоуверенная ухмылка и ленивая поза, но глаза острые и быстрые. Они пытаются разобрать меня на части.

Я придаю лицу спокойное выражение.

— Просто перекусить.

Затем я скольжу ладонью в куртку, пальцы касаются упаковки с моим микронаушником и дешевой зажигалкой, которой я никогда не воспользуюсь. Я наблюдаю, как Шон смотрит на лестничную клетку секунду, проверяя пути отхода, пока делаю вид, что поправляю рукав. Это привычка, сделать обыденное прикрытием для опасного.

Одна бровь изгибается.

— Перекусить, да? Одна?

— Да. — Коротко. Отрывисто. Чем меньше я говорю, тем лучше.

Шон отталкивается от перил, сокращая расстояние между нами так, как всегда делают такие мужчины как он. Достаточно непринужденно, чтобы можно было отмахнуться, но достаточно намеренно, чтобы сделать заявление. Его кожаная куртка поскрипывает, когда он скрещивает руки, голова склонена набок, словно он пытается прочесть правду за моими солнечными очками.

Я ничего ему не даю.

— Ты в Нью-Йорке уже несколько дней, а я ни разу не видел, чтобы ты что-то ела. — Его усмешка становится шире. — Или ты уже тайком от меня выбиралась?

Я выдавливаю смешок.

— Не льсти себе. Мне не нужна нянька.

— Хорошо, что я и не предлагал. Я предлагал свою компанию. — Он снова сверкает своей хищной ухмылкой. — И, возможно, лучший сэндвич на Манхэттене.

— Нет. — Мой ответ немедленный, возможно, слишком резкий. — Я лучше работаю одна.

Его улыбка слегка меркнет, показывая, что я задела за живое, но он быстро приходит в себя.

— Как хочешь, красавица. Только не потеряйся.

Я обхожу его, ботинки стучат по ступеням.

— Прошла почти неделя с твоего приезда, МакКенна. Когда ты собираешься действовать?

Верно. Я почти забыла, что он не знает о моей первой неудачной попытке.

— Не торопи меня, Мерфи, — кричу я через плечо. — Я знаю, что делаю. — Я не оглядываюсь, потому что если сделаю это, он увидит слишком много.

Потому что правда в том, что я иду не за едой.

Я иду смотреть на Маттео.

Слежка, говорю я себе. Просто наблюдение. Чтобы нанести на карту его маршруты и изучить его перемещения. Это логичная подготовительная работа убийцы. Но правда закручивается глубже. Темнее. Мне нужно увидеть его снова.

Чтобы напомнить себе, кто он есть, — самоуверенный, опасный, недосягаемый. Не тот мальчик, который целовал меня под сицилийскими звездами.

Потому что если я не буду держать эту картину четкой в своем сознании, если продолжу соскальзывать в воспоминания, я никогда не нажму на курок. А если я не нажму на курок, пощады не будет, второго шанса не будет. Тирнан Куинлан убьет меня сам.

Поэтому я иду быстрее, выхожу в шум и грубость Манхэттена, мой пульс уже тикает, как обратный отсчет.





К тому времени, как я добираюсь до центра города, послеполуденное небо разделено между стеклянными башнями и весенней дымкой. Мидтаун гудит своей обычной суматохой: гудки клаксонов, пар из решеток, мужчины в костюмах, движущиеся, как стая акул. Я вливаюсь в поток, голова опущена, просто еще одна тень.

И тут я вижу его.

Маттео Росси.

Мое сердце спотыкается. Я прижимаю руку к предательскому трепетанию и представляю себе татуировку, выбитую на моей плоти. Цветок апельсина. Красивые, витиеватые буквы. Затем делаю глубокий вдох.

Он выходит из вращающихся дверей Gemini Tower, зеркальное стекло сияет за ним. Его высокая фигура разрезает толпу, словно он владеет этим тротуаром. Может, и владеет. В его мире, Росси владеют всем.

Я мысленно наношу на карту выходы из здания: вращающиеся двери, две зоны стоянки такси с северной стороны, велопарковка, закрывающая проход к переулку. Если мне нужно проверить, нет ли хвоста, я куплю что-нибудь в угловом магазинчике; если понадобится пуля, я могла бы спрятать пистолет в выемке скамейки за кафе.

Мои глаза скользят по нему с отстраненностью профессионала. Или я заставляю себя так думать. Это просто работа, Кэт. Как и любая другая.

Я продолжаю тщательное наблюдение, каталогизируя все детали, как учил Донал.

Рост: около шести футов одного-двух дюймов, широкие плечи, сухие мышцы под безупречным темно-серым костюмом.

Походка: легкая уверенность, но целеустремленная. Голова поворачивается ровно настолько, чтобы заметить окружение, не привлекая внимания.

Привычка: его правая рука один раз дергается на поясе, прежде чем он засовывает ее в карман. Нетерпение. Беспокойство.

Маттео Росси. Двадцать три года. Сын Нико Росси и племянник Марко Росси, соруководители Gemini Corp. Официально Маттео занимает должность технического директора корпорации. Неофициально — он наследник престола. Потому что Алессандро, старший, не займет трон. Не хочет. Что оставляет все Маттео.

Он компьютерный гений семьи. Он построил их системы безопасности и обеспечивает движение денег через тени, за которыми ни один коп никогда не сможет уследить. Когда он не за экраном, он помогает Алессандро управлять этим притоном греха, Velvet Vault.

Хакер. Тусовщик. Мафиозный принц.

И моя цель.

Натянув кепку пониже на лоб, я легко следую за ним, сливаясь с толпой, пока он направляется на запад. Его шаг неторопливый, словно он знает, что никто не посмеет тронуть его средь бела дня. Самоуверенный ублюдок.

Он заходит в кафе на углу, одно из тех модных заведений со стеклянными стенами, суккулентами на окнах и непомерно дорогой выпечкой. Я пересекаю улицу по диагонали, держа между нами грузовик доставки, и скольжу на стул на террасе напротив входа.

Сквозь широкое окно я наблюдаю за ним. Он делает заказ, затем выбирает кабинку в глубине. Сначала один. Проверяет телефон, откидывается назад, проводит рукой по волосам. Непринужденно. Слишком непринужденно.

Затем приходит она.

Женщина. Блондинка, хвост и козырек. Длинные ноги, в модных леггинсах для йоги и топе с открытым плечом, двигается так, будто она здесь своя. У меня мгновенно завязывается узел в животе. Я подаюсь вперед на стуле, пульс учащается.

Она скользит в кабинку напротив него, и его лицо озаряется. Не деловая встреча. Личное. Он наклоняется, говорит и улыбается той улыбкой, которую я когда-то знала в другой стране, в другой жизни. Приблизившись, его большой палец касается уголка ее рта, стирая какие-то крошки. Меня мгновенно переносит в ту gelateria, мой любимый магазин мороженого в Таормине. Первый поцелуй Маттео начался с похожего движения: он стер пальцем пятнышко шоколадного gelato.

Горячая волна чего-то... коктейль из ревности и стыда, подкатывает к горлу и имеет привкус желчи. Мои пальцы сжимаются в кулаки, пока ногти не впиваются в ладони. Он собирается трахнуть ее и тоже бросить? Черт бы его побрал. Он мой, чтобы убить. Мой. А он тем временем смеется с какой-то куклой-блондинкой, будто жизнь — это гребаная сказка.

Я меняю ракурс, прищурившись, пока свет не освещает ее лицо под козырьком.

Не незнакомка, ты, идиотка. Это Серена Валентино, его кузина.

Облегчение обрушивается на меня с такой силой, что почти выбивает воздух из легких. Моя ревность сворачивается в стыд, горько скручиваясь в горле. Я должна была знать. Маттео не настолько глуп, чтобы встречаться с любовницей здесь, не средь бела дня, когда знает, что он цель.

Тем не менее, то, что я вижу дальше, выбивает меня из колеи.

Они говорят... о свадебных планах? Большая свадьба Валентино-Феррара осенью — не секрет. Все самые печально известные семьи Манхэттена и окрестностей приглашены. Я плохо слышу сквозь стекло, но мне и не нужно. Серена размахивает образцами тканей, указывает на телефон, жестикулирует, как генерал, руководящий битвой. И Маттео слушает. Не просто слушает. Вовлечен. В отличие от моего собственного жениха, который не хотел иметь ничего общего с планированием нашей свадьбы.

Я подавляю предательскую мысль, закапывая ее глубоко. Ничто из этого больше не имеет значения.

Маттео все еще кивает, ухмыляется и время от времени дразнит ее так, что она шлепает его. Он... милый. Терпеливый.

Он не безжалостный головорез Росси, которым меня учили его ненавидеть. Не тот самоуверенный киберпреступник, который убивает без колебаний.

Это дезориентирует меня.

Потому что я знаю безжалостного Маттео. Я знаю самоуверенного Маттео. Я прокручивала эту его версию в голове как мантру, злодея, которым он должен быть, чтобы я могла пустить пулю между его зеленых глаз.

Но это? Это мальчик из того лета. Моя первая любовь. Мое первое все. Тот, кто шептал обещания под луной. Тот, кто поцеловал мой живот и сказал, что я никогда не буду одна.

Мой пульс сбивается. Я вцепляюсь в край стола, пока костяшки не начинают болеть.

Это не он, напоминаю я себе. Это игра. Фасад. Да, он обаятельный. Это то, что делает его опасным. Мой отец, Донал, Тирнан, все они были правы. Такие мужчины, как Маттео, — это яд, завернутый в шелк.

Он замолкает на полуслове и поднимает взгляд. Не на меня, а вдоль тротуара. На долю секунды наши взгляды не встречаются, но его голова поворачивается так, что я задаюсь вопросом, не увидел ли он меня на самом деле.

Тем не менее, я не двигаюсь. И пока я наблюдаю, как он смеется со своей кузиной, моя решимость колеблется.

И это самое опасное, потому что я больше не уверена, кто я, когда смотрю на него.





ГЛАВА 6


ВОСПОМИНАНИЕ О НЕЙ



Маттео



Визг качелей и металлический лязг турников прорезают свежий весенний воздух в Центральном парке. Дюжина детей носится по детской площадке, как рой банши, подпитанных сахаром, но мое внимание приковано к маленькому рыжему дьяволенку, карабкающемуся по горке задом наперед.

— Рекс, — зову я, прислонившись к ограде, засунув руки в карманы. — Нужно съезжать вниз, а не забираться наверх.

Мой семилетний брат просто скалится мне через плечо, щербинка там, где раньше был передний зуб, из-за чего он выглядит так, будто проиграл бой Зубной фее. Моя сестра, Мэдисон, должна была сегодня утром сидеть с ним, но Papà наконец-то освободился для урока вождения, который обещал, так что малыш остался со мной. Честно говоря, я не против присмотреть за этим маленьким чертенком, он очень напоминает мне меня самого в его возрасте. Из всех моих братьев и сестер мы больше всего похожи. Джексон тихий и сдержанный, а Софию волнует только мода, как Серену и нашу тетю Джиа, а Мэдисон... ну, она просто Мэди, немного занудная, как моя мама, но за этими очками скрывается дикая натура под россыпью веснушек.

— Так быстрее! — кричит он, привлекая мое внимание, пока карабкается вверх по горке.

— Я почти уверен, что физика работает не так, малыш.

— Физика — дура! — Он подтягивается с решимостью солдатика маленького роста.

Я не могу сдержаться и смеюсь. Громко и беззаботно. Только он у меня это вызывает. Как младший в семье Росси, он был неожиданным сюрпризом. Все относятся к нему как к хрусталю, как к хрупкому сокровищу. Я же просто отношусь к нему как к младшему брату.

— Ладно, — ворчу я, вскидывая руки. — Бросай вызов гравитации. Сломай себе шею. Мама все равно обвинит меня.

Мэйси Росси тихая и неприметная, в жизни не сказала ни одного ругательства, но она единственная женщина на планете, способная держать Papà в узде. Некоторые назвали бы моего отца невменяемым, но они бы недолго прожили после этого.

Рекс улюлюкает, привлекая мое внимание, прежде чем пулей скатывается с горки, волосы развеваются, кроссовки шлепают по резиновому коврику внизу. И снова бежит вверх по лестнице. Бесстрашный ребенок. Не знаю, хорошо это или плохо. Я смотрю на него, тепло разливается в груди, несмотря ни на что.

Затем покалывание пробегает по затылку. Это шестое чувство, с которым рождаются все мы, Росси. Оно необходимо для самосохранения, когда растешь в такой семье, как наша.

Я медленно выпрямляюсь, сканируя парк из-за солнечных очков. Мамочки сгрудились на скамейках, сплетничают. Бегунья растягивается у дерева. Какой-то старик кормит голубей. Обычно. Все обычно.

Но ощущение не проходит.

Она. Это должна быть она.

Мой пульс учащается, дыхание становится тяжелее.

Таинственная женщина из Vault. Пистолет. Маска. Глаза. Я не могу отделаться от воспоминания о ней. Я не могу перестать прокручивать это ночью, когда должен спать.

Я держу руки расслабленными по бокам, подавляя желание потянуться к пистолету, спрятанному под курткой. Вскидываю глаза и вижу Рекса снова наверху горки. Этого не может случиться. Не здесь. Не с моим маленьким братом в нескольких футах.

Где ты? Я оглядываю деревья вдоль ограды вокруг парка. Ничего.

— Мэтти! Смотри! — Рекс теперь на вершине шведской стенки, раскинув руки, словно собирается взлететь.

— Иисусе, — бормочу я, заставляя голос звучать ровно. — Ты не супергерой, Рекс. Слезай, пока у меня инфаркт не случился. — Если кто-то следит за мной, мне нужно увести отсюда младшего брата. Последнее, чего я хочу, чтобы он стал свидетелем того, как меня застрелят. Перед моим взором вспыхивает картина — я, изрешеченный пулями, кровь расплывается по груди.

Прекрати. Ты не умрешь сегодня, Росси.

— Супергерои не слезают, — кричит он, скалясь как маньяк.

— Супергерои также должны слушаться своих старших братьев, — парирую я. — Хочешь, позвоню Маме и скажу, что ты плохо себя ведешь? Будешь есть брокколи на ужин вместо пасты.

Это действует. Он карабкается вниз, бормоча о том, какой я несправедливый.

Я приседаю, понижая голос.

— Эй, приятель. Спасибо, что послушался. Однажды ты станешь отличным супергероем.

Он снова ухмыляется. Я указываю на тротуар, где ждет наш водитель.

— Видишь, где Джо припарковал черную машину?

Рекс кивает.

— Хорошо. Почему бы тебе не пойти составить ему компанию на минутку? Скажи ему, что хочешь gelato. Я сейчас подойду.

Подозрение мелькает в его темных глазах. Ребенок слишком умен для своего возраста, прямо как я в его годы.

— Ты уходишь?

— Ни в коем случае. — Я взъерошиваю его волосы. — Просто нужно быстро позвонить, и даже супергероям нужен кто-то, кто присмотрит за ними, когда они пытаются летать.

Он изучает меня, словно не совсем верит, затем наконец вздыхает и трусит к машине.

— Я хочу с лесным орехом! — кричит он через плечо.

— Возьми два шарика, — кричу я в ответ, хотя в животе у меня все сжато, как барабан.

Когда он в безопасности у машины, я позволяю улыбке исчезнуть. Мой взгляд снова обшаривает парк, на этот раз медленнее. Все еще ничего. Все еще никого.

Но я знаю, что она где-то там. Наблюдает. Ждет.

Где же ты, Тригг? Прозвище вызывает неожиданную улыбку на моем лице.

Вот. Вспышка движения на краю парка за деревьями. Я замечаю прядь светлых волос, быстрый шаг, голову, опущенную ровно настолько, чтобы сказать не замечай меня. Мой пульс подскакивает.

Это она.

Я двигаюсь, прежде чем осознаю это, проскальзываю мимо ограды, рука касается рукояти моего «Глока». Мой взгляд прикован к взмаху ее хвоста, когда она вплетается в толпу, направляясь к улице.

— Cazzo, — шиплю я под нос, переходя на быстрый шаг, а затем на бег.

Она быстрая. Слишком быстрая для человека в ботинках. Профессиональный темп. Но я быстрее. Мои ноги съедают расстояние между нами, каждый нерв настроен на преследование. Люди ругаются, когда я протискиваюсь мимо них, клаксоны гудят, когда я выбегаю на улицу. Весь город исчезает, остается только она.

Убийца. Тайна. Призрак, о котором я не могу перестать думать.

Я достаю пистолет, держа его низко, у бедра, матово-черный скрыт курткой. Я не рискую. Не здесь, средь бела дня, если только нет крайней необходимости. Но если она повернется с оружием, нацеленным на меня, я не буду колебаться.

Тихий голос в моей голове называет меня лжецом.

Еще десять футов. Пять. Я почти могу дотянуться до нее.

— Мэтти! — Крик прорывается сквозь пузырь. Высокий. Знакомый.

Я резко останавливаюсь и разворачиваюсь. Рекс вышел из машины, размахивая обеими руками, как сумасшедший, на краю тротуара. Его улыбка широкая, беззаботная, и его маленькое тело слишком, черт возьми, маленькое на фоне размытых такси и грузовиков доставки, проносящихся мимо.

Черт. Мое сердце бьется сильнее, чем когда я преследовал ее.

— Рекс, какого черта ты делаешь? — рявкаю я, засовывая пистолет обратно под куртку, разворачиваюсь и бегу к нему. — Назад!

Чертов, Джо. Почему, блядь, наш водитель не смотрит за ним?

Когда я наконец добираюсь до Рекса, что кажется тысячей лет спустя, я хватаю его за плечи и прижимаю к себе, заслоняя от движения.

— Не делай так больше, приятель. Когда я говорю тебе оставаться в машине, ты должен это сделать.

— Ладно, — ворчит он.

Затем мой взгляд снова мелькает через улицу.

Ее нет.

Просто так. Блондинка-призрак исчезла в венах Манхэттена. Снова.

Рекс запрокидывает голову, недоумение морщит его лицо.

— А почему ты гнался за той симпатичной блондинкой?

Я замираю, горло сжимается. Он видел ее.

Как, черт возьми, объяснить это семилетнему ребенку? Что за его старшим братом охотится женщина, которая может быть самой опасной вещью, когда-либо входившей в мою жизнь?

Я выдавливаю кривую усмешку, взъерошивая его волосы.

— Она... э-э, должна мне денег.

Он хмурится.

— Не похожа она на такую.

— Поверь мне, малыш, никто никогда не выглядит так.

Прежде чем он успевает надавить, я обнимаю его за плечи и веду обратно к машине.

— Пошли. Ты вроде говорил что-то о gelato с лесным орехом?

Его лицо мгновенно озаряется, все заботы забыты.

— С посыпкой!

— Ага, ага. Все, что пожелаешь.

Мое сердце наконец перестает колотиться о ребра, когда мы оба устраиваемся на заднем сиденье машины. Когда водитель отъезжает, я смотрю в окно на размытую массу пешеходов, выискивая проблеск светлых волос. Но вижу только свое собственное отражение в стекле, челюсть сжата, глаза жесткие.

Она где-то там. И в следующий раз, клянусь, я не позволю ей ускользнуть.





ГЛАВА 7


КОГДА-НИБУДЬ



Катриона



Папа: Чего ты так долго, девочка?

Я смотрю на слова на экране одноразового телефона, большой палец зависает над клавишами. Сообщение давит на меня, как заряженный пистолет, приставленный к виску.

Это должно быть легко. Я должна ответить скоро или я держу все под контролем и двигаться дальше. Так поступила бы убийца во мне, та, которую я построила, тренировала и оттачивала. Никаких колебаний. Никакой слабости.

Но девушка под маской не позволяет мне двигаться.

Потому что говорят, что первую любовь не забывают, верно?

И теперь каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу Маттео на детской площадке. Не самоуверенного киберпринца. Не безжалостного Росси, каким его расписали мой отец и Тирнан. Просто мужчину в кожаной куртке, низко присевшего, чтобы семилетний мальчуган мог забраться к нему на спину и визжать от смеха. Его рука твердо лежит на пояснице мальчика, защищая даже в игре. Терпеливый и теплый.

И, черт меня побери, мой разум делает остальное. Он заменяет рыжие волосы мальчика на темно-каштановые. Его зеленые глаза на синие, как Средиземное море. Ребенок, у которого были бы мои веснушки и его улыбка. Ребенок, который мог бы быть нашим, если бы он нас не бросил.

Воспоминание терзает меня... остров, соленый воздух, тяжелый от ночи, его губы касаются моего виска, а его рука опускается ниже, мягко, благоговейно прижимаясь к моему животу.

— Когда-нибудь, — шепчет он, голос хриплый от надежды, которую я была слишком молода, чтобы понять. — Когда-нибудь, Кэт, это будем мы. Семья.

Мое горло горит. Это обещание разбилось, не успев начаться, и вот я здесь, годы спустя, с приказом убить того самого человека, который когда-то клялся, что я никогда не буду одна.

Я с силой прижимаю основание ладони к груди, словно могу затолкать боль обратно, туда, где ей место. Я хотела онемения. Я бесконечно тренировалась ради него. Я истекала кровью, пока не стала онемевшей, пока не поверила, что я Ангел Смерти, неприкасаемая и бесчувственная.

Год после ухода Маттео был самым тяжелым в моей жизни. Я не могла есть, не могла спать, черт возьми, я едва могла дышать. Я потеряла себя. Я потеряла все. Я больше не хотела быть Катрионой МакКенна, потому что она была частью его и ребенка, которого мы никогда не вырастим вместе. Моя рука движется непроизвольно к татуировке над сердцем. Зажмурившись, я прогоняю темные мысли о прошлом.

Следующий год я потратила на то, чтобы стереть каждый свой след, путешествуя по Европе, проходя онлайн-курсы в колледже и работая на случайных работах, чтобы выжить. К тому времени, как я вернулась в Белфаст, прошло почти три года с того лета на Сицилии. Папа настаивал, что я не могу вечно бегать, и на этот раз я согласилась. Именно тогда мой отец заключил брачный договор с Тирнаном Куинланом. А вскоре после этого Донал предложил тренировать меня.

Воспоминания нахлынули, знакомый запах старого подвала заполняет ноздри.

Помещение пахнет оружейным маслом и сырым камнем, место, где, как всегда говорил Папа, делается мужская работа. Но Донал все равно манит меня вниз по ступенькам, злая усмешка расползается по его лицу, когда он сует мне в руки пистолет.

— Давай. — Он кивает на ряд стеклянных бутылок на дальней стене. — Нажми на курок. Покажи мне, что ты не просто хорошенькая маленькая принцесса Папы.

Его вес шокирует меня, тяжелее, чем я ожидала. Холодный. Настоящий. Мои ладони влажные, но глаза Донала на мне. Они насмешливые, провоцирующие, и я отказываюсь отступать.

— Думаешь, я не смогу? — огрызаюсь я.

— Докажи, сестренка.

Поэтому я поднимаю пистолет, руки дрожат, и нажимаю на курок. Треск разрывает воздух, в ушах звенит, когда осколки стекла разлетаются по полу. Одна бутылка готова.

Это не первый раз, когда я стреляю из пистолета.

Донал тихо присвистывает.

— Неплохо, Кэт. Совсем неплохо. — Он становится позади меня, поправляя мой хват, его рука твердо лежит на моей. — Но ты должна выровнять дыхание. Целься глазами, а не гневом.

Я сглатываю, прицеливаюсь для следующего выстрела и стреляю. Вторая бутылка разбивается, затем третья. С каждым треском что-то внутри меня меняется. Страх, стыд и горе — все это становится острым, контролируемым.

— Видишь? — Голос Донала почти гордый. Почти. — У тебя в жилах лед. Вот что нужно. Однажды ты скажешь мне за это спасибо.

Я не благодарю его. Я просто продолжаю стрелять, пока все бутылки не исчезают, стекло усыпает каменный пол, как звезды. И когда затихает последнее эхо, я понимаю, что я уже не та девушка, которая покинула песчаные пляжи Италии много лет назад.

Или, по крайней мере, тогда не была. Но одна встреча с Маттео Росси, и он раскалывает меня, словно снова наступило то лето четыре года назад.

Телефон вибрирует, возвращая мои мысли в настоящее.

Папа: Не заставляй меня спрашивать снова.

Мой пульс учащается. Я заставляю пальцы двигаться, набирая слова.

Я: Я наблюдаю за ним. Жду подходящего момента.

Ответ мгновенный.

Папа: Прошла почти неделя. Больше никакого ожидания. Куинланы не шутят. Если не справишься в ближайшее время, я пошлю Донала закончить работу.

У меня перехватывает дыхание. Мой брат, Донал, который не колеблется, который не промахивается. Если он придет, Маттео не увидит следующего дня.

Мои пальцы сжимаются вокруг телефона, так сильно, что я удивляюсь, как он не треснул. На долю секунды я представляю, как говорю отцу правду, что я колеблюсь, что не могу примирить цель с мальчиком, который когда-то держал мое лицо так, будто оно из хрупкого стекла. Но эта правда стала бы концом для меня. Для нас обоих.

Я выдавливаю ложь сквозь стиснутые зубы.

Я: Не нужно. Я справлюсь.

Справлюсь. Убью его. И похороню то, что осталось от меня, в процессе.

Телефон замолкает. Мой отец верит мне. Пока что.

Я швыряю телефон на тумбочку, падая обратно на матрас в стерильной гостевой квартире Шона Мерфи. Потолок смотрит на меня сверху вниз, пустой и белый, словно бросая вызов: сломайся.

Но я не ломаюсь. Я не могу.

Потому что если я сейчас дрогну, Маттео Росси будет не единственным, кто окажется в могиле.





Город гудит от беспокойной энергии, когда я снова выхожу на улицы, капюшон низко надвинут, шаг твердый. Мой план прост: найти Маттео, наблюдать за ним и узнать больше. На этот раз я продолжу с того места, где остановилась. Изучу маршруты, людей вокруг него, охрану, которую, как ему кажется, я не замечаю. Каждая деталь приближает меня.

К его убийству.

Темный голос ревет на задворках сознания, каждое слово как нож в сердце. Заталкивая предательские ощущения поглубже, я ускоряю шаг, полная решимости выполнить миссию. Но на полпути по Шестой авеню волоски на затылке встают дыбом. Шепот шагов, слишком ровных на один вдох, следует за мной.

Я достаю телефон из кармана и поворачиваю его так, будто проверяю сообщение, черный экран отражает размытое движение прямо за моим плечом. Широкая фигура. Кожаная куртка. Целенаправленность в походке.

Дерьмо.

Не люди Росси. Пока нет.

Шон Мерфи.

Я перехожу на светофоре, затем скольжу в узкую боковую улочку. Как только сворачиваю за угол, я двигаюсь быстро, делаю крюк через служебный проезд, перелезаю через низкий забор и возвращаюсь обратно. Мой пульс ровный, сказываются месяцы тренировок. Когда его силуэт поворачивает за мной, я уже там.

За два шага я настигаю его. Несмотря на его гораздо более крупные габариты, я застаю его врасплох и толкаю к кирпичной стене, эхо удара разносится по переулку. Мое предплечье сильно давит ему на грудь, прижимая, а другой рукой я приставляю холодную сталь своего пистолета ему под подбородок.

Его усмешка не дрогнула.

— Черт возьми, девица. Ты быстрая.

— Почему ты следишь за мной? — Мой голос низкий и опасный.

Он усмехается, даже прижатый.

— Расслабься, красавица. Я здесь не чтобы остановить тебя. Просто убеждаюсь, что ты действительно сделаешь работу. — Его глаза блестят, острые, несмотря на ленивую ухмылку. — Тирнан тебе не доверяет. Велел мне приглядывать за тобой.

Моя челюсть сжимается. Конечно, Тирнан не стал бы ждать терпеливо. Конечно, он послал бы свою ищейку.

Шон наклоняется ближе, несмотря на пистолет у горла.

— Ты здесь уже неделю, Катриона, а Росси все еще дышит. Почему же?

— Я жду подходящего момента, — отрезаю я, оправдание звучит слабо даже для моих собственных ушей.

— Подходящего момента? — Он склоняет голову набок, усмешка ширится. — Больше похоже на то, что ты колеблешься.

Я давлю пистолетом сильнее, ярость бурлит в груди.

— Осторожнее, Мерфи.

Он понижает голос, усмешка исчезает ровно настолько, чтобы показать сталь под ней.

— Сама осторожнее. Тирнану плевать на твои оправдания. Как и твоему папаше. Если ты не разберешься с ним в ближайшее время, они пошлют Донала закончить работу, и мы оба знаем, что он и глазом не моргнет.

Угроза ясна. И, что хуже, она правдива. Papà уже подтвердил это.

Если придет Донал, я мертва.

Шон изучает мое лицо, и на секунду в его глазах мелькает что-то более мягкое. Затем оно исчезает, сменяясь хитрой усмешкой.

— Мне бы очень не хотелось пускать пулю в такую хорошенькую девушку, как ты. Так что сделай нам обоим одолжение, МакКенна. Сделай свою работу.

Я толкаю его назад в последний раз, достаточно сильно, чтобы его череп стукнулся о кирпичи, затем резко отворачиваюсь, кровь кипит во мне.

Потому что, если быть честной? Он прав. Я колеблюсь. И если я не пойму, как покончить с этим, колебания убьют меня задолго до того, как Маттео Росси вообще получит такой шанс.





ГЛАВА 8


Удар под дых



Маттео



Приглушенный звук стонов заполняет темный коридор Velvet Vault. Какого черта? Я удлиняю шаг и толкаю дверь в свой кабинет, готовый захватить пару контрактов со стола перед советом директоров Gemini Corp, но застываю на пороге.

— Merda, — бормочу я, хлопая ладонью по косяку. — Серьезно? В моем кабинете?

Рори развалилась на моем столе, как будто это гребаный номер для молодоженов. Юбка задралась, рубашка наполовину снята, ее ноги крепко обвивают голый зад Алессандро. А мой кузен, угрюмый, покрытый шрамами Але, погружен в нее так глубоко, что его голова запрокидывается, будто он вот-вот увидит Бога. Он продолжает вбиваться в нее, звук их прерывистого дыхания явно заглушил мое появление.

— Не могли использовать свой кабинет? — рявкаю я, вскидывая руки. — Или, не знаю, любую другую поверхность во всем этом клубе?

Але просто усмехается через плечо, ублюдок, будто его застукать по самые яйца в собственной жене — мелкое неудобство. Рори взвизгивает, одергивает юбку, затем соскакивает со стола, щеки пылают, и вылетает за дверь.

— Вы оба придурки! — кричит она, поправляя блузку, исчезая в коридоре.

Дверь захлопывается за ней, оставляя нас с кузеном. Але откидывается назад, прислоняясь к моему столу, засовывает член обратно в штаны, затем застегивает джинсы с ухмылкой, настолько широкой, что это преступление.

Я хмурюсь.

— Какого хрена ты такой счастливый? Кроме очевидного.

Он не отвечает сразу. Просто позволяет ухмылке расползтись и дает мне покипеть в моем гневе. И зависти.

— Ну? — рявкаю я. — Я знаю эту улыбку. Что-то случилось.

— Я правда не могу говорить об этом...

Но я вижу, что он хочет. Мой кузен обычно стоический и угрюмый, но сегодня он выглядит так, будто вот-вот лопнет от волнения.

— Просто скажи мне, придурок. Ты мне должен. — Я указываю на свой стол, кривя губы от отвращения. — И даже не пытайся уйти, не продезинфицировав весь мой кабинет.

Печальный смешок слетает с его губ. Затем он наконец шепчет:

— Рори беременна.

Моя усмешка гаснет. Слова врезаются в меня, как удар под дых.

Беременна.

Это не должно выбивать меня из колеи. Это не должно заставлять грудь ныть или желудок скручивать. Но все, о чем я могу думать, это о Кэт. Ее смех в темноте. Ее губы, шепчущие мое имя. Обещания, которые мы дали, и будущее, от которого я ушел, как абсолютный coglione6. Ребенок, которого у нас никогда не было.

Я сглатываю и натягиваю кривую улыбку на лицо.

— Ну, блядь. Думаю, тебя можно поздравить.

— Ни слова никому, Мэтти, — предупреждает Але, хотя его ухмылка не исчезает. — Ей всего шесть недель. Мы пока держим это в секрете.

— Обещаю, — бормочу я, поднимая стакан в призрачном тосте. Но я изо всех сил стараюсь удержать улыбку на месте. Внутри я разбиваюсь на куски.

Тишина затягивается на мгновение, тяжелее, чем любой из нас хочет признать. Затем Але прочищает горло, словно почувствовал мою внутреннюю бурю.

— Есть новости о твоей маленькой... сталкерше?

Я качаю головой, слишком быстро.

— Нет. Ничего. Вероятно, разовая акция.

Ложь. Она плавная и отточенная. Я не говорю ему о детской площадке. О Рексе. Или о том, как близко я подошел к тому, чтобы поймать ее. И уж точно не о том, как она снова исчезла, как дым, оставив меня гоняться за тенями и вопросами, которые я не хочу задавать.

Але изучает меня, словно знает, что я что-то скрываю, но позволяет этому соскользнуть. Пока что.

Дверь снова скрипит. Рори задерживается в дверях, ее волосы наспех завязаны, щеки все еще раскрасневшиеся. Она отказывается встречаться со мной взглядом, объявляя:

— Свадебный организатор Серены здесь. Она хочет согласовать все детали на завтра.

Але выпрямляется, поправляя рубашку, сама картина самодовольного ублюдка.

— Идеальное время.

Я стону, проводя рукой по лицу.

— Боже, помоги нам всем.





Velvet Vault этим утром не похож на Velvet Vault. Исчезли неоновые огни, дымка и опасный гул искушения. Вместо этого место утопает в цветах, башнях из шампанского и розово-золотых украшениях, от которых клуб Алессандро выглядит так, будто напился на свадебной выставке.

Серена сияет, будучи в своей стихии. Она восседает в центре бархатной банкетки, как королева, тиара сверкает, белая лента через грудь с надписью Будущая Невеста, украшенная стразами. Она держит судейство с Рори, Алиссией и Изабеллой по бокам, все четверо хохочут достаточно громко, чтобы дребезжали люстры. Чуть дальше внутреннего круга — целая куча одиноких подруг Серены, с доброй половиной из которых я в свое время переспал. Сегодня я стараюсь их всех избегать.

Тети тоже здесь, естественно. Тетя Стелла, уже выпившая два бокала просекко, сплетничает о том, как один из братьев Валентино однажды голышом бегал по фонтану в Риме. А мама Серены, тетя Роуз, заливается смехом, вспоминая их похождения в колледже. Они со Стеллой лучшие подруги с незапамятных времен. Тетя Джиа, с другой стороны, листает телефон, одновременно отвечая на вопросы Рори, как генерал в боевом штабе. А моя мать, Мэйси, смеется так громко, что фыркает, пугая одного из официантов. Затем своим самым чопорным и правильным тоном требует объяснить, почему шоколадный фонтан еще не работает.

Если бы я не был так напряжен, я бы смеялся вместе с ними. Вместо этого я стою в стороне с Але, оба в черных костюмах, больше похожие на телохранителей, чем на кузенов. Что недалеко от истины. Он непринужденно опирается рукой на высокий столик, но его глаза остры, обшаривают комнату с той хищной настороженностью, которую он не может отключить.

Я делаю то же самое, только мой взгляд задерживается дольше на выходах, затем на вооруженных охранниках у дверей и на толпе хорошо одетых женщин, проходящих мимо бархатных канатов. Ничто не ускользает от охраны Gemini, но все равно моя кожа зудит. Словно она здесь.

Она.

Шепот воспоминания вырывается вперед. Ее запах, цитрус и солнечный свет. Эти пухлые губы. Ярко-синие глаза, как Средиземное море.

Кэт?

Мысль приходит резкая, незваная, и я почти смеюсь над собой. Нет. Невозможно. Кэт была мягкой, застенчивой, едва исполнилось восемнадцать, когда я знал ее. Она даже не позволяла мне учить ее езде на Vespa, вцепившись в мою рубашку от страха. Не может быть, чтобы та девушка превратилась в ту хладнокровную убийцу, которая наставляет пистолет на человека.

И все же... Кэт была ирландкой. Она мало говорила о своей семье, но что, если?

Нет. Я отмахиваюсь от этого глотком виски, позволяя жжению отвлечь меня. С тех пор как Але обрушил бомбу о беременности, я не могу собраться с мыслями. Образ Але, ухмыляющегося как самодовольный ублюдок, и сияющей рядом Рори ударил по мне сильнее, чем должен был. Это всколыхнуло то, что, как я думал, похоронил.

А именно, ее.

Кэт пробиралась в мой разум месяцами, царапаясь, выбираясь из темных углов, куда я ее засунул. С тех пор как Рори ворвалась в нашу жизнь со своим густым ирландским акцентом.

Но у моей роковой женщины не было такого акцента. Он был едва уловим, почти незаметен. Не как у Кэт. Я все еще вижу ее клубнично-светлые волосы, ловящие солнце, все еще слышу ее смех, все еще чувствую ее шепот обещаний на моей коже.

Я ругаюсь под нос и заставляю себя сосредоточиться на настоящем. Девушки уже вскрывают подарки. Серена взвизгивает, открывая коробку с нелепым бельем, которое выбрала Рори.

— Антонио упадет в обморок, когда увидит тебя в этом, — дразнит Изабелла.

— Я бы ни за что на свете не надела такое. — Алиссия касается пальцами шелкового, кружевного лоскутка одежды, но ее усмешка выдает ее.

Тети хлопают, смеются и опрокидывают шампанское, как воду. Это хаос. Громкий, беспорядочный, сверкающий хаос. Наш хаос, Росси и Валентино.

Я пытаюсь наслаждаться, но все это время не могу избавиться от ощущения, что на меня смотрят.

Але наклоняется ближе, голос низкий.

— Ты тоже это чувствуешь?

Я киваю один раз, сканируя балкон над танцполом, где пара охранников стоят, как статуи.

— Ага.

Але выпрямляется, челюсть сжата, но не устраивает сцен. Мы не можем напугать женщин, не сегодня. Не когда Серена улыбается от уха до уха, купаясь в лучах славы, которой жаждала с тех пор, как научилась ходить.

Поэтому мы ждем. Наблюдаем. Притворяемся.

И я потягиваю виски, сохраняя невозмутимое выражение лица, пока внутри все бурлит. Потому что, даже говоря себе, что мне это кажется, часть меня знает.

Она здесь. Где-то рядом.

Я потягиваю виски, а в воздухе витает нотка цитруса, и на кратчайшее мгновение по балкону, как мотылек, мелькает светлая вспышка. Кэт?

Или я просто сошел с ума?

Хуже всего, теперь я не знаю, хочу ли поймать Тригг... потому что часть меня боится, что я уже это сделал.





ГЛАВА 9


ПУСТОЕ ЭХО



Маттео



Але крепко обнимает Рори за талию. Он что-то шепчет, и она шлепает его нелепым букетом из туалетной бумаги, который Серена заставила ее взять, смеясь так, будто она достаточно легкая, чтобы взлететь. Он выглядит так, будто на вершине гребаного мира, взрыв, который чуть не разрушил его жизнь, давно забыт. С тех пор как Рори ворвалась в его жизнь, шрамы больше не делают его взгляд затравленным. Они заставляют его выглядеть живым.

Cazzo, а теперь они беременны.

Это слово гложет меня, как ржавое лезвие. Он и Рори вот-вот вступят во что-то новое, что-то постоянное. Семья. Этот ребенок родится в хаосе и опасности, но если кто и может построить крепость из любви, так это Але.

Я должен радоваться. И я рад. Вроде как. Но это также задевает меня, пустое эхо в моей собственной груди. Единственная женщина, которой я когда-либо действительно дорожил, давно исчезла, и мне нечем похвастаться, кроме пустых ночей и слишком большого количества виски.

Я допиваю остатки и бросаю взгляд на балкон, опоясывающий клуб. И тут меня снова накрывает. Движение. Просто край фигуры, светлые волосы на секунду ловят сияние люстры, прежде чем исчезнуть в тени.

— Мэтти? — зовет Рори, возвращая меня в настоящее. — Ты куда? — Она сияет в этой суматохе, бумажная тиара криво сидит на голове, а изумрудные глаза светятся смехом. Рука Але лежит на ее бедре, защитно и собственнически, но прежде всего гордо. На секунду мне интересно, чувствует ли она уже эту искру жизни внутри себя.

Я выдавливаю ухмылку.

— Просто проверяю, не проник ли кто сюда со стриптизером.

Серена взвизгивает, Алиссия чуть не давится просекко, и шумная анархия снова усиливается. Они покупаются. Острый взгляд Але встречается с моим. Он знает лучше.

Я отмахиваюсь, одариваю его своей лучшей беспечной усмешкой и отхожу от стола.

Ступени на VIP-балкон поскрипывают под моими шагами, приглушенные гулом поп-музыки и кудахтаньем теть, требующих еще шампанского. Я двигаюсь медленно, ровно, рука касается внутренней стороны куртки, где чувствуется тяжесть пистолета. На всякий случай.

Балкон пуст, если не считать одного охранника в дальнем конце. Но его взгляд прикован к гостям внизу. Ничего необычного. Но волоски на затылке встают дыбом, а я научился никогда не игнорировать этот инстинкт.

Я сканирую каждый угол, каждую тень. Ничего. Ни блондинки. Ни убийцы.

И все же зуд не отпускает меня.

Может, я параноик. Может, это была просто случайная гостья, или, может, я действительно вижу ее повсюду, потому что не могу выкинуть ее из головы.

Кэт.

Ее имя отдает на языке виски и сожалением.

Я опираюсь руками на перила балкона, глядя вниз на команду кузенов. Але смеется, а Рори сияет. Серена демонстрирует очередное откровенное белье, пока Белла и Алиссия хохочут, а тети делают вид, что возмущены, хотя на самом деле мы все знаем, что в нашем возрасте они были в десять раз хуже. Должно быть, так и было, чтобы прибрать к рукам наших безжалостных отцов.

Это должно ощущаться как дом. Должно ощущаться безопасным. Но что-то в моем нутре говорит об обратном.

И как бы я ни убеждал себя, что невозможно, чтобы милая, застенчивая Катриона превратилась в убийцу, которая теперь меня преследует, я не могу отделаться от этой мысли.

Я зажмуриваюсь, когда воспоминания о прошлом угрожают всплыть на поверхность. Сейчас не время, coglione. Я должен сосредоточиться, а не теряться в том идеальном, залитом солнцем лете.

Сделав вдох, я отключаюсь от звуков смеха и звона бокалов с шампанским. Здесь, на VIP-уровне, тихо. Слишком тихо.

Повернув голову через плечо, я замечаю охранника Gemini, стоящего у лифта напротив меня. Он слегка кивает мне, когда наши взгляды встречаются.

Я улавливаю запах цитруса прежде, чем что-либо вижу, малейший след чего-то в воздухе. Мои легкие сжимаются. Это не последний парфюм от D&G, не какая-то новая элитная лимонная водка. Это что-то более острое, более темное и знакомое так, что я не могу определить. Или мой мозг не хочет, чтобы я определял. Это соленый воздух и летнее солнце, переплетенные с едва уловимой цитрусовой ноткой адреналина.

Моя рука тянется к пистолету на поясе, пульс учащается.

Вот.

Звук. Едва слышимый. Мягкое шарканье кожи по полированной плитке. Я резко поворачиваюсь к углу, где тени самые густые, на полпути между мной и охранником у лифта.

Мое сердце подпрыгивает к горлу.

Это она.

Она одета в черное с ног до головы, та же элегантная маска скрывает лицо. Мой призрак. Моя стреляющая сталкерша. Долю секунды мы просто смотрим друг на друга. Воздух между нами натягивается до предела, как оголенный провод, готовый воспламениться. Комната сужается до пространства между ее маской и моим пистолетом.

Затем она сбегает.

— Merda... — Я уже двигаюсь. Я должен позвать охрану, вызвать подмогу, но по какой-то необъяснимой причине мне нужно поймать ее самому.

Она быстрая и бесшумная, отдаю ей должное. Она перепрыгивает через бархатный канат и ныряет к окну в дальнем конце. Я оглядываюсь через плечо на бегу, и охранник на другой стороне балкона даже не заметил суматохи. Хорошо.

Я работаю руками быстрее, мои туфли шлепают по плитке. К тому времени, как я пробиваюсь плечом через груду составленных стульев и ящиков для хранения, она уже отжала защелку и выскользнула на пожарную лестницу.

Я выдергиваю «Глок» и поднимаю его, прицел ловит ее стройную фигуру, когда она карабкается.

— Стой! — кричу я.

Она игнорирует меня.

— Тригг!

Это привлекает ее внимание.

Она поворачивает голову через плечо, и уголок ее губ приподнимается, обнажая слабую ямочку. Неожиданное зрелище уносит мой разум назад во времени. Эта улыбка...

Она снова двигается, вырывая меня из незваных образов прошлого.

Мой палец дергается на курке. Всего одно нажатие.

Воспоминание вклинивается между моим взглядом и стволом: соль на ее губах, смех, рука на моем предплечье. Мой палец дрожит.

У меня перехватывает дыхание, горло сжимается. Перекрестье прицела расплывается. Пульс колотится. И по причине, которую я, блядь, не могу объяснить, я колеблюсь.

Она оглядывается один раз, голубые глаза вспыхивают в темноте между краями маски. Зрелище выбивает воздух из моих легких.

Затем она вылезает в окно.

Я рычу проклятие и бросаюсь за ней. Схватившись свободной рукой за край окна, я смотрю вниз, но она уже на полпути к земле. Merda.

Ночной воздух холодом бьет в лицо, когда я выбегаю на пожарную лестницу, протискивая свое тело через крошечное отверстие. Металл стонет под моим весом, когда я добираюсь до лестницы.

Черт, это плохо кончится. Она ржавая и хлипкая, черт возьми.

— Стой, cazzo, или я буду стрелять! — снова кричу я, наставляя на нее пистолет, но она слишком, черт возьми, быстрая.

Ругаясь, я осторожно ступаю на первую ступеньку. Она угрожающе скрипит, но держится. Я молюсь Dio, чтобы пожарная лестница Velvet Vault у Але была по стандарту. Всего четыре этажа вниз... Когда я почти уверен, что выдержит, я мчусь вниз по шаткой лестнице через две ступеньки.

Тригг теперь далеко внизу, спускается так, будто рождена для этого, ее ботинки едва шепчут по железу.

— Стой! — снова реву я, но это лишь заставляет ее двигаться быстрее.

Я прыгаю с последней ржавой платформы на финальную лестницу, и болты издают резкий визг. Вся конструкция трясется, будто готова оторваться от стены. Мои ботинки слишком сильно ударяются о металл, слишком сильно.

Треск. Резкий звук заставляет мой пульс взлететь до небес. Ржавый кронштейн ломается, и лестница уходит у меня из-под ног.

— Черт!

На секунду я невесом, паника и онемение накрывают меня в самые долгие секунды моей жизни. Я приземляюсь на асфальт плашмя на спину, удар выбивает воздух из легких. Боль пронзает ребра. Секунду я могу только хватать ртом воздух.

Справа от меня слышен отрывистый лязг ботинок. Черт, она уже на земле, уже идет ко мне.

Вот оно. Конец.

Я лежу на спине, едва дышу и совершенно беспомощен. Мой пистолет упал всего в нескольких футах, но кажется, что до него целая вечность. Я краем глаза ищу ее надвигающуюся тень, дуло пистолета у моего лица. Только этого не происходит.

Шлепанье шагов по переулку удаляется. Не приближается.

— Хватит дразнить меня, Тригг, — хриплю я, мои легкие все еще не работают на полную после удара. Я даже не могу собраться с силами, чтобы пошевелить рукой, не говоря уже о том, чтобы думать о прицеле.

— Все это часть веселья, Росси, — кричит она в ответ, но ее голос едва слышен.

Что-то в этом знакомом тембре наконец заставляет мое тело реагировать. Мое сердце ускоряется, и я поднимаюсь на колени. Но к тому времени, как я, шатаясь, встаю на ноги и нахожу свой пистолет, ее уже нет.

Просто дым. Тишина. И эхо моего собственного сердцебиения, стучащего в ушах.

Я просто стою здесь, как придурок, целую минуту, ее голос задерживается в неподвижном воздухе. Наконец я делаю глубокий вдох, прежде чем ударить кулаком о стену, ярость кипит во мне.

Когда я разражаюсь серией проклятий, от которых Nonna перевернулась бы в гробу, я вижу это. Наполовину спрятанный у основания пожарной лестницы, зацепившийся за ржавый болт. Клочок черного. Я бросаюсь к нему, мои пальцы двигаются сами по себе. Ее маска.

Я провожу пальцами по атласному, кружевному материалу и переворачиваю ее в руке. Ткань все еще теплая от ее кожи, слабо пахнет цитрусом и дымом. Мой пульс снова учащается.

Она была прямо здесь. В моем прицеле. Я должен был покончить с этим.

Но я не сделал этого. Я не смог.

И в глубине души я точно знаю, почему. Потому что вспышка океанской синевы в прорезях этой маски была того же оттенка, что и глаза, которые когда-то смотрели на меня на пляжах Сицилии.





ГЛАВА 10


НАЗАД К НАЧАЛУ



Катриона



С крыши через улицу Velvet Vault выглядит почти безобидно. В лучах заходящего солнца люстры светятся сквозь высокие окна третьего этажа, розовый и золотой свет льется на тротуар внизу, словно последнее эхо разнузданного девичника внутри. Затихающие звуки смеха, музыки и звона бокалов с шампанским все еще просачиваются в прохладный вечерний воздух.

Я сижу на корточках на гравийной крыше, стараясь оставаться вне поля зрения дюжины охранников, сопровождающих Росси и Валентино к их шикарным машинам. Городской ветер треплет мою куртку, поэтому я засовываю озябшие пальцы в карманы. В поисках знакомой атласной ткани моей маски я ничего не нахожу.

Дерьмо.

Я засовываю пальцы глубже в карманы, словно могу каким-то образом найти то, чего там явно нет. Уже на грани паники, я обыскиваю карманы брюк, но тоже безрезультатно. Проклятие, как я могла потерять свою маску? Должно быть, уронила, когда убегала, как трусиха.

Ну и Ангел Смерти из тебя выходит, Кэт. Голос Папы, глубокий и хриплый, скребется в черепе.

В груди все еще саднит, измотанной адреналином и виной. Я должна была покончить с этим сегодня. У меня был шанс. Он был прямо там.

Треск металла все еще звучит в ушах с того момента, как нога Маттео наступила на ту ступеньку лестницы. Он упал, как мертвый груз, его тело с глухим стуком ударилось о бетон. И мое сердце рухнуло в такт с его знакомой фигурой.

На протяжении одного удара сердца он был беззащитен: нога вывернута под странным углом, грудь вздымается, глаза дикие. Мой палец находит курок, холодный металл под кожей. Затем что-то щелкает внутри меня. Это вспышка соли на его губах, смех из того лета, которое я должна была сжечь в памяти, и моя рука внезапно становится бесполезной. Пистолет остается безмолвным, тяжелым и грязным в моей руке. Я опускаю его.

Я замерла. Все мое чертово тело замерло. Все, что я могла видеть, — то лето, он ныряет в воду, выныривает с ухмылкой, стряхивая соль с волос. А сегодня, распростертый на асфальте, хватающий ртом воздух, он выглядел слишком человечным. Слишком уязвимым.

Теперь отчаянный клубок ярости и замешательства бурлит во мне, острый и едкий. Не на него. На себя. Потому что колебание — это смерть в нашем мире. Донал вдалбливал это в меня сотню раз в том сыром подвале в Белфасте. Замешкаешься — проиграешь. Моргнешь — истечешь кровью.

И вот я здесь, снова терплю неудачу.

Движение внизу привлекает мое внимание. Кузены все еще задерживаются, высыпая из Vault своей шумной, хаотичной толпой. Серена все еще в блестящей тиаре, и теперь появился ее жених, чтобы забрать свою будущую невесту. Рука Антонио Феррара крепко лежит на ее талии. Изабелла смеется, шлепая Рафаэле, другого Феррара, который пытается схватить подарочные пакеты. Оба брата были там в тот день в поместье Коналла, когда Маттео убил Имона. Все они были там, вся команда Валентино-Росси. Я должна ненавидеть их всех.

Алессандро держит руку на спине Рори, его объятия откровенно защитные. Как бы я ни хотела ненавидеть старшего кузена Росси, крошечная часть меня впечатлена тем, на что он пошел, чтобы сохранить любимую женщину. Чтобы пойти против Куинланов и О'Ши на вражеской территории нужны яйца. Сделал бы это Имон ради меня? Ради гордости — конечно.

А Маттео?

Эта незваная мысль пробивается вперед, несмотря на все мои попытки ее затолкать. Он бросил тебя, помнишь? — поднимается этот темный голос, заглушая все остальные.

Маттео задерживается в дверях, пиджак расстегнут, галстук ослаблен. Его голова запрокинута, словно он все еще пытается отдышаться. Он сканирует улицу, взгляд острый, выслеживая тени. Выслеживая меня.

Мои ногти впиваются в край крыши. Я могла бы покончить с этим прямо сейчас. Мой пистолет у бедра, заряжен и готов к бою. Один чистый выстрел отсюда — и наследник Росси готов. Мой отец доволен, Тирнан отомщен, и я могу ехать домой.

Но мои руки не двигаются. Не после того, как я увидела его на земле, борющегося за дыхание. Не после того, как его живые зеленые глаза встретились с моими, прежде чем я бросилась наутек.

Я жалкая.

Я прижимаюсь лбом к руке и сглатываю боль. Я должна быть Ангелом Смерти, девушкой со льдом в жилах. Вместо этого каждый раз, когда я навожу прицел на Маттео Росси, та девушка, которой я была, выцарапывает себе путь наружу, напоминая мне обо всем, что я потеряла.

Завтра, говорю я себе. Завтра я сделаю это.

Но в глубине души я не знаю, лгу ли я самой себе.

Затянувшиеся прощания и продолжительные объятия с поцелуями расплываются вдалеке. Я их уже почти не вижу. Мой разум отказывается оставаться здесь, в настоящем. Он тащит меня назад, как прилив, утягивая под воду. Назад к началу.

Назад на Сицилию четыре года назад.

Сицилийское солнце палит так, будто пытается поставить на мне клеймо. Плечи горят, соленый воздух липнет к коже, и я тереблю кельтский узел на серебряной цепочке на шее, чтобы не ерзать. Я не должна была выделяться. Я не должна была хотеть этого.

Я приехала на этот остров, чтобы сбежать, чтобы убежать от жизни, в которой родилась, точно так же, как Мама сделала в прошлом году, когда бросила нас.

Но потом появился он.

Маттео Росси. Темноволосый с опасной ухмылкой, загорелый и в татуировках, пробирающийся по пляжу так, будто он им владеет. Будто море и песок преклоняются перед ним.

— Ciao, bella. — Он сверкает той самоуверенной ухмылкой, которая, вероятно, действует на всех девушек в радиусе мили.

— Оригинально, — парирую я, вскидывая бровь. Я должна была отшить его. Должна была повернуться обратно к волнам и сделать вид, что не слышала его. Но когда эти зеленые глаза впиваются в меня, слово «нет» застревает в горле.

Его рука, шершавая от песка, когда он протягивает ее.

— Маттео. — Черт бы побрал этот голос... он глубокий и теплый, и от него внутри все бунтует.

— Кэт, — шепчу я в ответ.

Он повторяет это, мягче, словно пробует на вкус. Словно оно уже принадлежит ему.

— Сокращенное от…?

— Катриона. — Я отвожу взгляд, вырывая свою руку. — Ты, судя по всему, не отсюда.

— Нью-Йорк. — Он пожимает плечами. — Но я наполовину итальянец. Здесь на лето, пытаюсь вспомнить, как замедлиться.

— Удачи с этим, — бормочу я, но по какой-то необъяснимой причине мои губы изгибаются в улыбке.

Он склоняет голову набок, изучая меня.

— А ты? Тоже явно не отсюда. С таким-то акцентом.

— Нет. — Я вздыхаю при этом напоминании, снова глядя на волны. Однажды, клянусь, я избавлюсь от этого акцента навсегда. — Белфаст. Работаю летом в одном из баров в городе.

— И ты стоишь здесь, в таком виде, на этом пляже, и тебя еще никто не подцепил? — дразнит он, приближаясь.

Я здесь всего неделю, а уже бесчисленное количество итальянских парней ко мне клеилось. У меня не было проблем отшить любого из них. Мои губы сжимаются, но снова, по какой-то причине, которую я не могу объяснить, я не отступаю.

— Может, я не хочу, чтобы меня подцепили.

Смех слетает с его губ, теплый и настоящий.

— Я не пытаюсь тебя подцепить, Кэт. Просто... пройтись с тобой.

— Пройтись со мной? — Я почти смеюсь. Я не гуляю по пляжу с незнакомыми мужчинами. Я не делаю ничего, что могло бы привязать меня к кому-то другому.

— Ага. — Его голос смягчается, тихий и уверенный. — Вон там. — Он указывает туда, где пляж огибает скалистый мыс, подальше от шума, зонтиков и шумных игр в calcio7.

Я колеблюсь и смотрю на свою новую подругу, Ноэль, американку, с которой снимаю квартиру здесь, в Таормине. Она стоит по щиколотку в воде и показывает мне большой палец вверх.

Я прикусываю нижнюю губу, затем вздыхаю.

— Только прогулка.

— Это все, о чем я прошу. — Он снова протягивает руку, и, вопреки всем доводам рассудка, я позволяю ему переплести свои пальцы с моими. — Итак, Кэт, расскажи мне, что такая красивая девушка, как ты, делает в Таормине? — Его голос плавный, глаза искрятся весельем, и почему-то я сразу чувствую себя непринужденно.

— Я уже сказала, работаю в баре.

— Но зачем? — Озорство вспыхивает в этих драгоценных глазах.

Чтобы сбежать. Чтобы покинуть дом, который все еще слишком напоминает о Маме. Потому что я больше не выношу плача моей младшей сестры Шивон и того, что Papà тонет в бутылке виски.

— Просто ради развлечения, — отвечаю я вместо этого.

Его усмешка становится откровенно порочной.

— Что ж, тебе повезло, что ты встретила меня, Кэт, потому что, если я что-то и умею, так это веселиться.

Я едва сдерживаю смех.

Его рука сжимает мою, когда он тянет меня дальше по пляжу. Песок теплый под нашими ногами, когда мы уходим от суеты. Море волнуется у наших щиколоток, прохладное и пенное. Он задает мне еще вопросы в этой дразнящей манере, но никогда не давит слишком сильно. И все это время он украдкой поглядывает на меня, будто не может поверить, что я реальна.

Я тоже не могу.

Потому что впервые за много лет я не Катриона МакКенна, дочь Шеймуса и Мойры, которая бросила свою семью, и которая была вынуждена подхватить то, что бросила наша мать. Я просто девушка с огнем в волосах, идущая с мальчиком, который смотрит на меня так, будто я повесила солнце.

Воспоминание пронзает меня, жестокое и сладкое одновременно.

Теперь, сидя на корточках на крыше в Манхэттене, мои руки покалывает от призрака его хватки вокруг моей ладони. Я сжимаю пальцы в кулаки, возвращая себя в настоящее. Тот мальчик исчез. Та девушка мертва. И все то лето превратилось в пепел.

И все же каждый раз, когда я вижу его, каждый раз, когда навожу на него прицел, тот же самый мальчик просачивается сквозь трещины и снова разрушает меня.





ГЛАВА 11


ЖАЛКИЙ



Маттео



В Velvet Vault сегодня тише, что должно успокаивать нервы, но не успокаивает. Кажется, в последнее время я не могу держаться подальше от клуба. Просто быть здесь напоминает мне о ней... Как бы это ни было паршиво, я не могу дождаться следующего раза, когда появится Тригг. Я смотрю на один из зернистых компьютерных экранов передо мной, отвлекаясь от текущей задачи всего на мгновение. Але сидит за VIP-баром со стаканом бурбона, делая вид, что улыбается, разговаривая с самодовольным придурком мэром.

Я не решаюсь посвящать его в свое последнее открытие, но, судя по всему, окажу ему услугу. Поэтому я беру телефон и быстро отправляю ему сообщение.

Я заперся в офисе, уставившись на два других компьютерных монитора, которые не перестают кричать на меня красным.

— Cazzo, — бормочу я, проводя рукой по волосам.

Все началось достаточно незаметно. Просто сбой в файерволе Gemini, задержка в трансляции с камер безопасности Vault, но этого было достаточно, чтобы включить сигнал тревоги. Когда я пришел проверить, я предположил, что это просто глюк, пока не отследил источник. Кто-то рылся в наших системах. Прощупывал слабые места. Для меня это как нож у горла. Кто-то нас проверяет. И если они могут проскользнуть мимо меня, они могут проскользнуть мимо всех.

Это то, что заметил бы только настоящий хакер. То, что я должен был заметить раньше. Но я был так, черт возьми, занят своей роковой женщиной, что пропустил это.

— Что теперь? — Голос Але прорезает пелену, когда он врывается в мой кабинет. Он плечом закрывает дверь и прислоняется к косяку, весь — спокойная угроза. Покрытая шрамами сторона его лица в тени, нечитаема.

Я поворачиваюсь к нему, челюсть сжата.

— Было вторжение.

Его глаза сужаются.

— Какое вторжение?

— Не полноценное. Это больше похоже на стук в дверь или попытку взломать замок. Но это намеренно. Скоординировано. И это не любительское дерьмо. — Я указываю на код, прокручивающийся на среднем экране. — Видишь эти сигнатуры? Они прыгают через прокси-серверы в Милане. Южном Бруклине. Черт, даже в Марселе. Но базовый код?

Але качает головой.

— По-английски, Мэтти.

— La Spada Nera, — ровно говорю я.

Челюсть Але дергается, один раз. Это имя все еще свежая рана для нас обоих.

— Я думал, мы разобрались с этим.

— Ты разобрался, — напоминаю я ему, поворачиваясь обратно к экрану. — Ты пустил пулю в половину их команды после Рождества. Но, может быть, просто может быть, им это не понравилось. Раз это не они стреляли в тебя и Рори.

Тишина затягивается. Але не нравится, когда ему напоминают, что он принял решение в пылу крови, которое может вернуться и укусить нас всех за задницу. Он скорее понесет это бремя сам, чем признает, что последствия касаются всей Gemini Corp.

Наконец он выдыхает носом.

— И чего они хотят?

— Мести, возможно. Давления, скорее всего. Если они внутри моей системы, они могут видеть все: поставки, зарплатные ведомости, черт, даже списки охраны Vault. Им не нужно штурмовать ворота, если они могут ослепить нас изнутри.

Але подходит ближе, кладет обе руки на стол и смотрит на прокручивающиеся данные, словно может заставить код подчиниться силой.

— Сколько времени тебе нужно, чтобы закрыть брешь?

— Я уже закрыл. Но с гидрой... — Я нажимаю клавишу, вытаскивая другую попытку взлома. — Отрубишь одну голову, вырастают две новые.

— Что значит?

— Значит, они вернутся. И в следующий раз они не просто поскребут по поверхности.

Але бормочет проклятие под нос, выпрямляясь.

— Значит, усиливаем все. Удвоим охрану, снова. Сменим пароли. Сиенна сегодня не работает, но я поговорю с ней утром. Может, наконец-то сможем использовать ее.

— Думаешь, это мудро? Твоя официантка не совсем подходит на роль крота.

— Она в долгу за то, что мы кормили ее никчемного парня информацией о La Spada Nera в прошлом году. — Он делает вдох. — Я поговорю с Papà о том, чтобы привлечь ресурсы от Gemini, если потребуется. Теперь, когда Рори беременна, все изменилось.

— Верно... как будто ты бы не прикончил их раньше только за то, что они странно на нее посмотрели.

Мрачный смешок слетает с его губ.

— Черт, да, конечно, прикончил бы. Ты поймешь, когда придет твоя очередь, Мэтти. Когда дело будет не только в защите ее тела, но и в защите всего, что растет внутри нее.

Я киваю, но беспокойство скручивается в животе. Не только потому, что Але понятия не имеет, что я точно знаю, о чем он говорит, но и потому, что это не похоже на очередного врага, испытывающего наши границы. Это кажется целенаправленным. Личным.

И на долю секунды я не могу отделаться от мысли, что все это связано. Что, если я действительно сошел с ума и это не имеет никакого отношения к Кэт? Что, если светловолосая девушка в маске, преследующая меня, лестница, сломавшаяся под моим весом, и призрак, которого я не могу заставить себя убить, — все это из-за La Spada Nera? Они могут работать с Куинланами...

Но я не говорю этого Але. Пока нет.

Я просто пододвигаю ближе стакан с виски и делаю большой глоток, мое отражение разбито в темном экране.

— Похоже, дьявольский танец стал намного более многолюдным.





Двери лифта разъезжаются на тридцать седьмом этаже, и тишина моего роскошного здания в Верхнем Вест-Сайде чуть за полночь встречает меня, как удар. Никакого грохота басов, никакого смеха, никаких спорящих кузенов с полдюжиной акцентов. Просто тишина.

Я провожу ключ-картой и захожу в квартиру. Слишком большая. Слишком вылизанная. Панорамные окна заливают лунным светом элегантные мраморные столешницы и холодную кожаную мебель. Отсюда Центральный парк простирается, как темный океан под сиянием города, но даже это не снимает напряжения.

Я бросаю куртку на спинку дивана и сбрасываю туфли, позволяя им упасть, где попало. Место кажется стерильным без кого-либо еще в нем. Квартира Але на несколько этажей выше, и я почти могу представить смех Рори, разносящийся по коридору. Держу пари, они сейчас свернулись калачиком вместе, ее голова на его покрытом шрамами плече, а его рука на ее животе, будто он уже чувствует ребенка, растущего внутри. Как я когда-то чувствовал.

Там, наверху, жизнь умножается. Здесь, внизу, только я и тишина. Что-то темное, горькое и неожиданное скручивается в моем животе при яркой картине, которую создает эта мысль.

А я здесь. Один.

Направившись к бару в гостиной, я хватаю стакан, наливаю два пальца виски и опускаюсь на диван. Тишина давит сильнее. Слишком громко.

Мне нужно отвлечение, желательно женского пола. Cazzo, когда я в последний раз трахался? Явно слишком давно. Я достаю телефон из кармана и пролистываю контакты.

Недостатка в именах нет. Модели, танцовщицы, светские львицы, половина из них сохранена с эмодзи, которые я даже не помню, когда присваивал, ,, . Черт, большинство женщин в этом городе в моем телефоне, все ждут, когда я зажгу спичку. Обычно я бы зажег и прожег ночь, не думая дважды. Но сегодня? Каждое имя кажется неправильным. Каждая улыбка — не того оттенка. Каждый смех слишком пустой по сравнению с ее.

Я зависаю над случайным именем, затем набираю сообщение, прежде чем останавливаюсь как вкопанный, большой палец над кнопкой отправки.

Я: Не спишь?

Мысль о бессмысленном сексе, о какой-то незнакомке в моей постели оставляет кислый привкус во рту. Мой желудок скручивает сильнее. Обычно это было легко. Быстро, грязно и забываемо. Но не сейчас. Не с ее чертовым постоянным присутствием, преследующим меня.

Кэт.

Ее имя — яд и спасение одновременно. Я закрываю глаза, и все это нахлынывает.

Сицилийское солнце золотом заливает скалы, ее клубнично-светлые волосы путаются в моих пальцах, когда она смеется, этим низким, хрипловатым звуком, который не подходит восемнадцатилетней девушке. Мы сплелись друг с другом всего в нескольких ярдах от берега, вода достаточно глубокая, чтобы скрыть грудь, которую я освободил из ее бикини. Соленая вода капает с ее шеи, когда я целую ее, и она шепчет мое имя мне в ухо, будто это секрет, который она боится хранить, но отказывается отпустить.

— Кэт, — шепчу я, проводя языком по ее шее. Стон застревает у нее в горле, и, cazzo, я такой твердый, что, кажется, взорвусь, если не вылезу из этих плавок. Но мы не торопимся, слово, которое мне совершенно незнакомо, потому что она, черт возьми, девственница. Я думал, таких в восемнадцать уже не бывает. И я уже так, блядь, пропал из-за нее, что готов ждать столько, сколько потребуется.

Ее голова запрокидывается, ее кожа пахнет кокосовым маслом и морским бризом, и еще один стон срывается с моих губ, когда я играю с ее соском.

— Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, — шепчу я, мой голос хриплый и прерывистый.

Она смотрит вверх, голубые глаза мерцают.

— Может, и представляю.

Я сглатываю, возвращая себя в настоящее. Стакан потеет в моей ладони, телефон в другой руке тяжелый. Черновик сообщения мигает мне, я в двух словах от бессмысленной ночи секса.

Я удаляю их с проклятием.

Что, черт возьми, со мной не так? Я мог бы иметь любую женщину в этом городе, но ни одна из них не она. Ни от одной из них грудь не сжимается при одной мысли об их улыбке. Ни одна не преследует меня так всецело, что я колеблюсь с пальцем на курке.

Я бросаю телефон на журнальный столик и провожу рукой по лицу. В квартире все еще слишком тихо. И единственное, что громче тишины, — это эхо ее смеха, звучащее в моей голове.

Поэтому я делаю единственное, что может сделать респектабельный и, возможно, безумный мужчина. Я засовываю руку в штаны, сжимаю свой член, зажмурившись, и преследую призраков. Это ее я вижу с каждым движением, ее теплую, тугую киску, обхватывающую меня, и ее смех, пузырящийся у моего горла, когда она оседлала меня на нагретом солнцем каменном причале. Ее волосы — ореол огня и соли, ее веснушки поцелованы звездным светом. Мое тело помнит каждый ее дюйм, каждый вкус и каждое чертово обещание, которое я нарушил.

Но как бы крепко я ни сжимал кулак и как бы ни пытался утонуть в физическом, этого никогда не достаточно. Огонь ревет в венах, оргазм уже близко. Никто не заставлял меня кончать так, как Кэт. Может, дело было в новизне всего этого, в ее готовности, в ее желании угодить, но даже сейчас одна только мысль о ней заставляет меня балансировать на грани безумия. Я крепко держусь за образы, которые живут в моем сознании. Потому что, когда наконец приходит освобождение, оно пустое. Опустошающее.

Прямо, как я.

Стакан отражает меня, потного, измученного и жалкого. Все, что я вижу, — это мужчина, дрочащий на призрака, и задающийся вопросом, почему единственная женщина, которая когда-либо имела значение, — это та, которую я потерял.





ГЛАВА 12


БРАНДМАУЭР



Маттео



Вестибюль Gemini Tower сияет, как деньги, которые никогда не спят. Я вхожу, маска надежно на месте, несмотря на дерьмовую ночь без сна. Минка на ресепшене засекает меня в ту секунду, как двери с шипением открываются, ее губы складываются в ту улыбку, которая когда-то была моим любимым видом спорта.

— Мистер Росси. — Ее взгляд медленно скользит по мне. — Вы выглядите... занятым.

Я помню ночь на ее диване, ее духи и смех после закрытия, но это воспоминание вспыхивает и гаснет. Она — одно из имен в моем списке, одно из ничего не значащих лиц, которым я звонил, чтобы хорошо провести время. Теперь все, что я вижу, — это медные волосы и залитый солнцем пляж. Все, что я чувствую на вкус, — слово «почти».

— Ни с кем не соединяй, Минка. — Я опускаю глаза и с росчерком расписываюсь в журнале, не чувствуя этого.

— Всегда, — мурлычет она, касаясь рукой моей. Она касается кости, а не крови. Я вижу, как она хлопает ресницами, но игнорирую это.

К счастью, секунду спустя из лифтов появляется Але, весь в черном и более острый, чем мрамор на полу. Он бросает один взгляд на мое лицо и направляет меня к частному лифту.

— Нужно подключить наших отцов, — говорит он тихо. — Не только насчет La Spada Nera, но и насчет стрелка, который у тебя на хвосте. И Серена…

— Я знаю. — Я прикладываю ключ-карту, двери закрываются. — Просто не сейчас.

Его брови сдвигаются.

— Почему нет?

Потому что я не хочу, чтобы они превратили мою роковую женщину в задачу и решили ее. Нет, пока я сам этого не сделаю. Потому что, как только Нико и Марко Росси почувствуют запах крови, они сровняют город с землей.

— Назовем это интуицией, — шепчу я. — Дайте мне сорок восемь часов.

— Мэтти... — Он трет челюсть, будучи одновременно лидером и старшим братом. — Ты просишь меня сидеть на гранате без чеки.

— Она не взорвется. — Я встречаю его взгляд. — Нет, если я держу ее.

Он изучает меня, ему это не нравится, но он все равно кивает.

— Сорок восемь часов, кузен.

Я резко киваю в ответ.

— Ты точно в порядке? — Он смотрит на меня так, как умеет только он.

— Я в порядке.

Я не произношу больше ни слова, пока через несколько минут исполнительный ассистент Papà не открывает двери в зал заседаний. Он вырезан из того же камня, что и судейская скамья. Панорамные окна. Горизонт, как витрина с трофеями. Наши отцы сидят по разные стороны стола — Нико Росси, мой Papà, в сером костюме, холодный, как зима, и Марко Росси в темно-синем, тепло с острыми краями. Капо Gemini и Валентино выстроились по бокам. Антонио стоит в углу, как слух с пульсом, а Раф листает планшет, нарочно скучая. Феррара недавно присоединились к нашим рядам, и должен признать, они хорошее пополнение.

— Наконец-то, — ворчит дядя Марко. — Мы уже собирались начинать без вас.

— Мы почти так и сделали, — отвечает Papà, глядя на меня. — Садись.

Я скольжу на свое место и подключаюсь: ноутбук, телефон и тихая сеть, которая подчиняется только мне. На настенном экране расцветает тепловая карта нашей инфраструктуры: порты, склады, компании-пустышки и созвездие легальных предприятий, которые сохраняют чистоту остального.

Джорджио, глава нашей цифровой безопасности, тощий мужчина с душой сейфа, постукивает ручкой.

— Мы зафиксировали всплеск в 02:13. Четыре отдельных зонда. Одна и та же сигнатура в узлах в Трайбеке, на складе в Ред-Хук и в лондонском офисе на Мэйфэр. Кратковременно. Ювелирно.

— Проверка на живучесть, а не ограбление, — вставляет один из других технарей, скрестив руки.

— La Spada Nera. — Я произношу имя раньше, чем комната успевает вздохнуть. — Это попахивает ими.

Алессандро рядом со мной напрягается, его беспокойство излучается даже сквозь острый черный костюм.

По столу прокатывается ропот. La Spada Nera, Черный Клинок, был восходящим преступным синдикатом, пока Алессандро почти не уничтожил их ряды несколько месяцев назад, когда подумал, что они стреляли в Рори. Как оказалось, это были Куинланы. Мы все ждали ответной реакции, и теперь, похоже, она наступила.

Стефано, один из людей Марко, отслеживающий европейские разговоры, пожимает плечом.

— Мы следили за ними с Рождества. Та же дисциплина. То же терпение. Их парень на Лонг-Айленде замолчал на прошлой неделе, что обычно означает, что он работает. Или мертв.

— Они проникли на какие-нибудь наши маршруты? — спрашивает Марко.

— Портовые манифесты чистые, — вступает Раф. — Таможня ничего необычного не зафиксировала. Либо они обошли инспекторов, либо им нужны были не наши грузы.

— Финансы? — Papà.

— Чисто. Наши платежные каналы не показывают утечки, — говорит Джорджио. — Если это была разведка, они картографировали коридоры, а не хранилище.

— Они ищут двери, — заключает Але. — И тех, кто их открывает.

Я должен сказать что-то умное об эксплойтах нулевого дня, о смене IMEI, об одноразовых телефонах, которые, как мотыльки, пищат вокруг нашей собственности. Вместо этого воздух отдает мокрым бетоном и ружейным маслом. Переулок давит, голубые глаза убийцы...

— Земля вызывает Маттео. — Голос Papà остается на нормальной громкости, что никогда не бывает хорошим знаком. — Ты с нами, figlio, или ты снова пишешь строки кода у себя в голове? — Эта рябь веселья почти не касается его глаз.

— Здесь. — Я сажусь прямо и оживляю курсор. Я вытаскиваю захваченные пакеты данных и замораживаю сигнатуру. — Это трехэтапный щуп. Внешний пинг с одноразового VPS в Бухаресте, переброс на Tor-выход в Амстердаме, затем финальное рукопожатие с жилого квартала в Нью-Джерси. Вероятно, взломанный роутер. Они хотели, чтобы мы видели их тень, а не лицо. Мы установим ловушки на всех путях, которых они касались, и переместим драгоценности королевства в холодное хранилище. Тем временем я подброшу учетные данные-приманку и позволю им украсть ее.

— И когда они это сделают? — спрашивает дядя Марко.

Я позволяю себе улыбнуться.

— Это укажет на песочницу, которая выглядит как наше лондонское казначейство. Они будут думать, что у них есть рычаг, а у нас будет их рука.

— Хорошо, — говорит мой отец с быстрым и сдержанным удовлетворением. Затем он наклоняется вперед, опираясь локтями на красное дерево. — Но я задал другой вопрос. Ты справишься?

Комната сужается до одного удара сердца. До медных волос. До выбора, который я еще не сделал, но который уже все изменил.

— Я занимаюсь этим. — Я впечатлен твердостью своего тона. — Я заблокирую вторжение, запутаю следы и принесу вам имя.

Але смотрит на меня так, будто знает, что я прячу за спиной два ножа. Марко и Нико обмениваются одним из тех древних взглядов, которые строили империи и хоронили врагов. Антонио бросает на меня взгляд, говорящий, что он поддержит мою игру, даже если она ему не нравится. Раф зевает и пишет своему любимому кондитеру, чтобы тот принес канноли для разбора полетов, потому что парень моей кузины решает проблемы с помощью сахара.

— Тогда иди, — приказывает он. — И Маттео…

— Да, Papà?

Он задерживает комнату одним пальцем.

— Не позволяй этому превратиться в упражнение для гордости. Если нужны будут люди — бери. Если нужно будет позвать дядю Данте разобраться с La Spada — зови. Я не собираюсь хоронить чьи-то трупы, тем более моего сына, потому что ты хотел красиво победить.

Слово «сын» ложится, тяжелое и теплое. Оно должно приземлить меня. Но нет. Оно лишь делает боль громче.

— Capito8, — отвечаю я.

Я собираю свою технику, призраков в груди и встаю. Совещание расплывается в движении: стулья скрипят, планы дробятся. Нужно заблокировать порты, проверить маршруты, использовать связи. Але пристраивается рядом со мной у двери.

— Сорок восемь часов, — тихо напоминает он. — Тогда семья узнает всю историю.

— Сорок восемь, — вторю я, уже просчитывая ловушки для незнакомцев и одну для девушки с пистолетом, которая не нажала на курок.

Минка все еще на ресепшене, когда мы выходим из лифта. Она склоняет голову, ожидая. Я дарю ей вежливую улыбку, которой не чувствую, и иду дальше. В городе есть клинок с моим именем и тень, которая пахнет морской солью и девятнадцатью годами. Вторжение я могу исправить.

Голод же — я не знаю, как от него отгородиться.





ГЛАВА 13


ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ЧАСА



Катриона



Где-то после полуночи я просыпаюсь от звука открывающейся двери, заглушаемого шумом волн. Мягко. Осторожно. Как вор.

В комнате темно, воздух тяжелый, и Маттео стоит там с наполовину снятой рубашкой и кровью, расплывающейся по боку. Одну ужасную секунду мой мозг отказывается осмысливать это. Это Сицилия. Это лето. Это мы. Крови не место в этой комнате.

— Маттео? — Мой голос вспыхивает, как свет. Он вздрагивает.

— Я в порядке, — говорит он сразу, слишком быстро.

Он не в порядке. Его покачивает. У него порез на ребрах, кровавый мазок на бедре, а руки выглядят разбитыми, будто он упал на гравий.

— Что случилось? — Я уже встаю с кровати. Уже рядом с ним. Мое сердце сжимается в кулак..

— Ничего. Просто какой-то отброс пытался украсть мой бумажник. Они не ожидали, что я дам сдачи.

Это глупая ложь, которая не вяжется с тем, как его глаза отказываются встречаться с моими. Я все равно проглатываю ее, потому что не знаю, что еще делать. Две недели назад моя жизнь раскололась из-за одной крошечной полоски бумаги.

Беременна.

Он обещал мне, что все будет хорошо, что мы разберемся, и я поверила ему.

Я обрабатываю его дрожащими руками и стараюсь не плакать, потому что плакать — значит признать, что я могу его потерять. Он смотрит на меня все это время, молчаливый, слишком тихий и слишком напряженный.

Когда я целую порез, будто удачу можно выторговать, его челюсть дергается, и он закрывает глаза, словно ему больно.

— Я в порядке, — повторяет он, но это звучит так, будто он пытается убедить себя.

Когда я заканчиваю, я забираюсь обратно в кровать и притягиваю его к себе, заставляя его руку лечь на мой живот. Он позволяет. Какое-то время я думаю, что мы в порядке.

Затем я снова просыпаюсь на рассвете.

Маттео у окна, сидит на краю стула, будто боится, что кровать поглотит его. Море снаружи серебристое, солнце едва встало.

Его плечи напряжены, взгляд устремлен в никуда. Словно он прислушивается к шагам, которых нет.

— Эй. — Мой голос мягок. Я соскальзываю на край кровати и тянусь к нему, касаясь его руки.

Он снова вздрагивает. Затем поворачивает ко мне лицо, и я словно смотрю на незнакомца в его обличье. Его глаза слишком темные. Его рот слишком жесткий.

— О чем ты думаешь? — шепчу я, и мои пальцы скользят вверх по его предплечью к запястью, туда, где его пульс бешено колотится, будто убегает от чего-то.

Он смотрит на меня так, будто слова — это ловушка. Затем отводит взгляд.

— Я не могу, — бормочет он.

Сначала я даже не осознаю. Это слишком расплывчато. Слишком абсурдно.

— Что? — Я сажусь, простыня соскальзывает с груди. — Ты не можешь что?

Его кадык двигается. Он сглатывает, и я вижу, как работают мышцы, будто он что-то проглатывает насильно.

— Я не готов быть отцом.

Слова бьют прямо в сердце, будто их сказали в другой комнате, в другой истории.

Я моргаю, глядя на него. Потом смеюсь один раз, задыхаясь и резко, потому что мой мозг отказывается верить ему.

— Ты просто напуган, — шепчу я. — Все в порядке. Мы оба напуганы. Нам не нужно решать все прямо сейчас.

Он качает головой. Не в отчаянии. Окончательно.

— Я не решаю. — Его голос ровный. — Я говорю тебе, что не могу этого сделать.

Моя кожа холодеет, весь воздух уходит из легких.

— Не можешь, — хрипло выдыхаю я, пробуя слова на вкус. — Или не хочешь?

Его глаза вспыхивают, и в них есть что-то, похожее на жалость. Будто я уже та, кого бросили.

— И то, и другое.

Комната наклоняется. Я прижимаю ладонь к груди, глупый рефлекс, словно могу физически удержать сердце, не давая ему разбиться.

— Есть кто-то другой? — Вопрос вырывается из меня, потому что должно быть в этом проблема. Должно быть что-то.

— Нет. — Он даже не колеблется. — Это я, Кэт. Это... моя жизнь.

— Какая жизнь? — Мой смех ломается пополам. Я сажусь прямее, ярость нахлынывает, потому что это единственное, что удерживает меня от распада. — Ты работаешь на пристани и воруешь лимоны у старушек. Ты чинишь скутеры, варишь кофе, флиртуешь с туристами и говоришь о том, что однажды вернешься на Манхэттен. Какая жизнь слишком велика для этого?

Я хватаю его руку и прижимаю к своему животу достаточно сильно, чтобы он резко вдохнул. Я хочу, чтобы он почувствовал правду, которую пытается бросить.

— Для нас? — Мой голос ломается на этом слове, как стекло.

Он замирает. Его пальцы инстинктивно сжимаются, защитно, будто его тело все еще знает то, что его рот отрицает. Секунду мне кажется, что я его поймала. Затем он вырывает руку, будто обжегся.

— Прости, — шепчет он.

Я смотрю на него. Просто смотрю на синяк, распускающийся на его ребрах, который я обрабатывала несколько часов назад. Потом смотрю на его руки, разбитые и ободранные. Что-то случилось. Что-то, о чем он мне не скажет. И теперь он прячется за этой трусливой фразой.

— Ты просил меня доверять тебе... Ты сказал, мы разберемся.

— Я ошибался.

Ошибался. Словно я была неверной догадкой. Словно наш ребенок — это ошибка на странице, которую он может вычеркнуть.

Мое горло горит. Я киваю один раз, потому что кивать легче, чем кричать. Я выскальзываю из кровати и одеваюсь, руки трясутся так сильно, что я едва могу надеть сандалии. Мои ключи лежат на столе. Я хватаю их, скорее, чтобы занять руки, а не для того, чтобы уйти. Я даже не знаю, куда бы я пошла.

Я поворачиваюсь, и он смотрит на меня так, будто уже не заслуживает права смотреть.

— Скажи это, — требую я, голос повышается. — Скажи, что бы это, черт возьми, ни было. Потому что ты не можешь просто... просто обрушить это на меня и смотреть на океан, будто это он разбивает мне сердце.

Он не двигается. Не объясняет. Не борется за меня. Он просто стоит там с таким раненым выражением, будто он жертва.

И что-то во мне взрывается.

— Ты издеваешься надо мной? — выдавливаю я. — Ты приходишь сюда прошлой ночью весь в крови, позволяешь мне залатать тебя, позволяешь мне целовать тебя, будто я могу это исправить, а потом просыпаешься и решаешь, что с тебя хватит?

Его челюсть сжимается. Все еще никаких объяснений. Все еще никакой правды.

Мои глаза щиплет. Я сильно моргаю, злясь на себя за то, что вообще могу заплакать перед ним.

— Когда уйдешь, — шиплю я, и я слышу, как мой голос становится острым и злобным, как лезвие, — не возвращайся.

Он снова вздрагивает. Хорошо.

— Не смей возвращаться, Маттео.

Он делает шаг ко мне, и на одну глупую секунду мое тело тянется к нему, инстинктивно, отчаянно и предательски.

Затем он делает то, от чего мне хочется сжечь весь остров дотла. Он целует меня в макушку. Мягкий, нежный поцелуй. Прощальный поцелуй.

Мои руки сжимаются в кулаки по бокам. Я не толкаю его, потому что боюсь, что если прикоснусь к нему, то начну умолять. А я не буду умолять.

Он проходит мимо меня, и я чувствую его запах, знакомую смесь солнца, соли и кофе. Меня тошнит от этого.

Я разворачиваюсь к нему, не в силах сдержать себя.

— И это все? — Мой голос ломается. — Это все, что ты можешь сказать? Я не могу? Прости? После всего, что ты говорил?

Он замирает у двери, но не оборачивается.

Он не смотрит на мой живот.

— Я делаю то, что должен.

И затем он уходит. Щелчок двери — самый громкий звук, который я когда-либо слышала. Мгновение я просто стою, ключи сжаты в кулаке так сильно, что металл впивается в кожу.

Мой разум мечется, пытаясь все осмыслить. Пытаясь найти ошибку, спусковой крючок, момент, который я упустила.

Это из-за ребенка?

Из-за меня?

Это не важно. Чем бы это ни было, он все равно решил уйти от меня. От нас.

Одноразовый телефон вибрирует, как шершень, в впадине дивана, вырывая меня из темных мыслей о прошлом. Я позволяю ему жужжать. Потом жужжать снова и снова. Номер Папы вспыхивает на треснувшем экране, каждый раз посылая новую волну вины в грудь. Но я не отвечаю.

Потому что я уже знаю, что он скажет.

А воспоминания слишком свежи, слишком реальны сейчас. Я делаю глубокий вдох и заталкиваю их обратно. Сильно.

Еще один пропущенный звонок.

Я точно знаю, почему папа звонит. Он спросит, почему я тяну время. Он скажет, что я опозорила его. Он скажет мне то, что скажет любой другой в нашем деле, если я не потороплюсь: колебание — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Что если я не закончу это, кто-то другой закончит за меня. Он назовет Донала своим преемником с той отрывистой окончательностью, от которой волосы на затылке встают дыбом.

Я расхаживаю по крошечной гостиной, как зверь на короткой цепи, ботинки шаркают по полу. Дешевые шторы не заглушают город: гудок такси где-то вдалеке, лай собаки. Весь город громкий и живой, а я — чужак в собственной тишине. Я падаю на диван, чтобы заставить себя прекратить это бесконечное кружение, но мои руки вместо этого теребят край подлокотника. Мой большой палец машинально гладит контур медальона на груди.

Телефон продолжает звонить. Я позволяю ему. Я позволяю, потому что если я отвечу, я услышу Папу, и как только его слова польются, я стану еще одной нитью, натянутой слишком туго, пока не лопну. Если я отвечу, я солгу. Если я отвечу, я скажу то, что он хочет: Я близко. Я все закончу. Не волнуйся. И ложь проживет еще час, а потом последует следующий звонок, и все начнется заново.

Я снова встаю, потому что просто не могу усидеть на месте, и прижимаюсь лбом к прохладному стеклу окна, позволяя городскому гулу размыть панику до чего-то управляемого. Я должна составлять план. Я должна расставлять прицелы и пути отхода, просчитывать углы. Вместо этого я думаю о лице Маттео, когда сломалась лестница, о том, как он ударился об асфальт, такой живой и хрупкий. И я чувствую вкус соленой воды, и на мгновение мне снова восемнадцать, стою на пристани, а не убийца с приказом над моим именем. Больше чем приказ, это мой долг как невесты Имона. Я должна хотеть мести... Но я ничего не чувствую. Эта директива от Куинлана — просто очередная клетка.

Непрекращающееся жужжание наконец прекращается. Я выдыхаю воздух, который, как оказалось, задерживала. И на минуту я снова могу дышать.

Затем щелкает замок входной двери, и тяжелый металл распахивается. Шон врывается внутрь, прежде чем я успеваю пройти половину пути к входу. Он двигается так, будто владеет воздухом в комнате, куртка перекинута через одну руку, а другая крепко сжимает телефон. Его ухмылка головореза исчезла, сменившись чем-то тонким и целеустремленным. Он бросает телефон передо мной, как оружие.

— Это он, — рявкает Шон. Ни приветствия, ни светской беседы. — Ответь.

На вдохе я обдумываю, не швырнуть ли телефон через всю комнату. Рука, которая хочет это сделать, дергается. Вместо этого я сжимаю пальцы вокруг трубки и подношу ее к уху. Голос Папы раздается еще до того, как я нажимаю принять, как река в половодье.

— Где тебя черти носят? — выплевывает он. Ни привета. Ни мягкости. Только гром.

Я сжимаю челюсть.

— Здесь.

— Неделя. Гребаная неделя, Катриона. Мы дали тебе неделю, а ты устроила бардак. Ты болтаешься по Манхэттену, как какая-то туристка. Тебя видели, и люди говорят. — Слова сыплются, как камни. Он не удосуживается понизить голос из-за Шона, который стоит, скрестив руки, молчаливый и невозмутимый. — Что ты там делаешь?

— Наблюдаю, — огрызаюсь я в ответ.

Наблюдение — не вся правда, но и не полная ложь. Правда в том, что я видела, как он упал, и не нажала на курок. Правда в том, что воспоминания ворвались обратно в мою грудь и заморозили меня на месте. Правда в том, что я не та бесчувственная машина, которую, как они думали, они построили.

— Папа, — шепчу я. Мой голос — ниточка. — У меня был шанс…

— У тебя был шанс, и ты замерла. — Обрушивается молот. — Ты замерла, и теперь Тирнан дышит мне в спину, а Куинланы жаждут крови. Они думают, что мы позволили Маттео уйти безнаказанно. Они думают, что мы слабы. Ты понимаешь, что это делает? С семьей? С нашим именем?

Челюсть Шона дергается. Я вижу, что он не из тех, кто позволяет семейным делам сходить с рук. Его глаза вспыхивают нетерпением и расчетом. Он прислоняется к окну и смотрит на меня, как на головоломку, которую пытается разгадать, прежде чем Тирнан получит все части.

— Донал говорит, что поедет сам, — продолжает папа. — Его сумки уже собраны и готовы. Но ты дала обещание Куинлану. Он был твоим женихом, черт возьми. Не заставляй меня посылать твоего брата, девочка. Убей Маттео Росси за двадцать четыре часа, или твой брат закончит дело, и это принесет позор печально известному Ангелу Смерти и всей нашей семье.

Имя моего брата бьет в грудь, как кулак. Донал с винтовкой в руках, с холодными глазами, которые никогда не моргают. Мой брат, который не стал бы колебаться ни на секунду дольше необходимого. Он пустит пулю в череп Маттео, не моргнув глазом, и заберет с собой каждую частичку меня.

Мое горло сжимается от всех слов, которые я не могу сказать. Двадцать четыре часа. Это не крайний срок. Это ловушка. Это обратный отсчет, который начинается в ту секунду, как мой отец кладет трубку.

Квартира плывет, моя рука дрожит.

— Папа... — Я пытаюсь надавить. Умолять. Объяснить.

Слышен статический шорох, когда кто-то говорит на другом конце... Тирнан? Рык Папы заглушает его, но я слышу кровь в его словах. Это больше, чем я. Больше, чем месть. Больше, чем какая бы то ни было личная война, которую я, как мне казалось, вела.

— Все кончено. — Он обрывает меня, краткий, как лезвие. — Я не хочу слышать твой голос, пока дело не будет сделано.

Щелчок.

Линия замолкает. Квартира внезапно кажется слишком большой, а воздух давит на легкие. Двадцать четыре часа. Донал. Угрозы Тирнана, как тень у двери. Вес медальона на шее внезапно кажется наковальней.

Шон задерживается еще на мгновение, затем подходит ближе. Он позволяет тишине затянуться, пока я не смотрю на него.

— Он сказал, Тирнан угрожает обрушить все это на нас. Если ты не сделаешь это, он пойдет за всей семьей, и это дойдет до тебя, до меня. Он заберет то, что хочет.

Его тон не добрый. И не жестокий, это инстинкт выживания.

— Я сделаю это, — цежу я сквозь зубы.

Шон смотрит на меня долгим взглядом, словно взвешивает мою правду. Затем выдыхает со звуком, который может быть смешком или проклятием.

— Лучше бы так. Ради всех нас.

Я киваю, губы плотно сжаты.

— Тебе не обязательно это должно нравиться. — Его слова тихие, как запоздалая мысль. — Ты просто должна закончить работу. Донал — машина. Он сделает это и не будет волноваться, кто пострадает в процессе. Это твой выбор. Его выбор приведет к гибели большего числа людей.

Он подходит ближе, вторгаясь в маленькое пространство между нами, пока я не чувствую слабый запах табака на его коже. Я инстинктивно делаю шаг назад.

Двадцать четыре часа. Мир сужается до крошечной точки, и единственное, что я вижу, — лицо Маттео. Эти зеленые глаза, то, как они смотрели на меня той ночью в офисе с эмоцией, которую я не могла назвать. Образ сотрясает меня сильнее любой угрозы.

— Двадцать четыре часа. — Я повторяю страшные слова вслух, пробуя каждый слог на вкус, будто глотаю стекло.

Челюсть Шона сжимается.

— Я не нянькаюсь с тобой, — бормочет он. — Но я буду рядом.

— Ты не приблизишься к месту покушения. — Это выходит резче, чем предполагалось. Он смотрит на меня, удивленный.

Он фыркает один раз.

— И не мечтал. Это твоя проблема, МакКенна. Донал и я — просто команда зачистки.

Я думаю о Донале в подвале много лет назад, о холодном пистолете в моей ладони, о бутылках, разбивающихся под моими первыми выстрелами. Я представляю лицо Папы, когда он думает о чести семьи, которую топчут. Я думаю о горе Тирнана, превратившемся в ненависть и месть, как рука, тянущаяся в чужие жизни.

А затем я думаю о Маттео. Это непреодолимое чувство, которое я годами пыталась искоренить. Глупая, невозможная нежность, которая стоит поперек горла.

— Я уже сказала, что справлюсь, — повторяю я. Может, больше для себя, чем для него.

Слова тонкие, но они достигают цели. Шон наблюдает за мной еще мгновение, затем один раз кивает, как солдат, отдающий честь. Он достает из куртки пачку сигарет и зажигает одну, вспышка спички на миг яркая. Он выдыхает, и дым вьется к потолку.

— Хорошо. Не облажайся. — Почему-то эти слова звучат резче, чем угроза.

Когда дверь за ним закрывается, я остаюсь одна с гулом в ушах и обратным отсчетом. Дыхание семьи на моей шее.

Мое собственное отражение в темном окне смотрит на меня: сжатая челюсть, золотой медальон ловит свет. Я чувствую ту прежнюю девушку под убийцей, ту, что когда-то позволила себе влюбиться в неподходящего мужчину. Я чувствую обеих, переплетенных и невозможных, и не знаю, кто из них победит.

Я сажусь, достаю из кармана новую маску, которую приобрела, и прижимаю черную ткань к лицу, как благословение или исповедь. Ткань слабо пахнет чем-то ярким, лимоном, наверное, и на одну крошечную секунду я вижу Маттео с теплыми лучами солнца на коже и улыбкой, которая сломала меня.

Затем я встаю, плечи прямые, руки твердые, и начинаю планировать.





ГЛАВА 14


МОЙ МИР ЛЕТИТ В БЕЗДНУ



Маттео



Вращающиеся двери моего здания в Верхнем Вест-Сайде выпускают нас троих в прохладный ночной воздух. Але — тень Рори, его рука крепко лежит на ее пояснице. Что-то сжимается в моей груди от этого нежного жеста. Я не мог вынести еще одну ночь один в своей пустой квартире, и так как я все еще не мог заставить себя набрать один из моих обычных поздних номеров для секса по вызову, я выбрал киновечер с моим кузеном и его женой.

Жалко, я знаю.

Старый Маттео умирал бы со смеху с того человека, которым я стал за последнюю неделю. Забавно, как призрак из прошлого может нанести непоправимый урон. Внезапно я ставлю под сомнение все: свой жизненный выбор, свои манеры игривого плейбоя, свою карьеру... ничто больше не кажется достаточно хорошим.

Рори хихикает, ловя мой взгляд. Она сияет, Алессандро тоже, и мне интересно, как долго они еще будут ждать, прежде чем сообщить новость остальной семье. Они с ума сойдут. Первый внук в семье Росси-Валентино. Первый новый член команды кузенов.

Треск разрывает ночь. Резкий. Отдающийся эхом.

Пуля проносится мимо моего уха, задевает плечо и врезается в бетонную колонну позади нас.

— Вниз! — реву я, толкая Рори, прежде чем Але успевает даже пошевелиться. Она вскрикивает, падая, ее колени ударяются об асфальт, прежде чем она заваливается на бок и ударяется головой о тротуар. Черт. Але теряет свой гребаный рассудок. Он уже на земле рядом с ней, закрывая своим телом ее живот, глаза дикие и полны убийственной ярости.

— Рори, Рори, поговори со мной, — заикается он. — Dio, тебя задело?

— Я... я в порядке, — выдыхает она, но ее лицо пепельно-серое, руки вцепились в живот, будто она может удержать жизнь внутри одной лишь силой воли.

Голова Але резко поворачивается ко мне, покрытое шрамами лицо искажено яростью, которая не имеет ко мне никакого отношения, все дело в пуле, посмевшей приблизиться к его жене. Он выглядит так, будто он в одном ударе сердца от того, чтобы сжечь Манхэттен дотла.

И это моя вина.

Потому что это из-за меня, черт возьми. Я должен был сказать ему, что моя убийца все еще на свободе. Мне никогда не стоило приглашать их сегодня вечером. Merda, как я мог быть таким глупым, чтобы подвергнуть Рори такой опасности?

Быстро взглянув на свое плечо — только царапина, слава Dio, — я сканирую внезапно затихшие улицы. Я вижу ее раньше, чем охрана. Она — лишь мелькнувшая тень на краю переулка. Маска. Светлые волосы, выбивающиеся из-под края, как пламя. Тригг.

— Мэтти! — рявкает Але, но я уже двигаюсь, несмотря на боль в плече.

Мир сужается до ее тени, убегающей по улице. Мой пульс — военный барабан в ушах. Мои ноги грохочут по асфальту. Я преследую, как одержимый, потому что я и есть одержимый.

На этот раз она не уйдет. Не в этот раз.

Она ныряет в узкий переулок, но я быстрее, подпитываемый виной, яростью и чем-то, что я отказываюсь называть. Она карабкается на проволочный забор в конце улицы, когда я хватаю ее за талию и со всей силы прижимаю спиной к кирпичной стене. Пистолет с грохотом падает из ее руки. Она отчаянно бьется против меня, совершенно дикая, но я прижал ее своим телом. Мои пальцы срывают маску, поскольку ярость нарастает с каждым прерывистым вдохом.

Я наконец срываю ее.

И мой мир летит в бездну.

Золотисто-светлые волосы рассыпаются. Голубые глаза горят, глядя на меня снизу-вверх, широкие, дикие и душераздирающе знакомые. Веснушка прямо под левым глазом. Губы, которые я целовал тысячу раз в воспоминаниях.

— Кэт? — Ее имя — не больше, чем рваный шепот.

Катриона. Моя Кэт.

Удар ядерный.

Сицилия.

Пристань, ее заливистый смех, когда я обрызгал ее.

Вкус соли на ее шее.

Ее маленькие руки, вцепившиеся в мои плечи, когда она шептала «когда-нибудь» мне в кожу.

Ее лицо, когда я сказал, что никогда не уйду.

Ее слезы в ночь, когда я ушел.

Картины прошлого проносятся сквозь меня, каждое воспоминание, как лезвие по груди, пока я не могу дышать. Пока я не задыхаюсь от невозможной правды, что призрак, убийца, девушка, в которую я чуть не выстрелил дюжину раз...

Это она.

Моя хватка дрожит, но я не отпускаю. Я не могу. Я смотрю в глаза единственной женщины, которую когда-либо любил, и все, что я могу сделать, — это держаться крепче, в ужасе, что она снова исчезнет.

Ее губы приоткрываются.

— Маттео... — Звук моего имени в ее голосе разрушает меня.

И прежде чем я успеваю остановить себя, неправильные слова вываливаются наружу, надломленные и сырые.

— Она беременна.

Мир наклоняется. Она замирает, голубые глаза расширяются, борьба уходит из ее конечностей, будто я вспорол ее живот этими двумя словами.

И, Dio, помоги мне, я понимаю слишком поздно, что, возможно, так и сделал.

Но я не могу остановиться сейчас, боль и гнев сливаются вместе и скручиваются во что-то более темное.

— Женщина, которую ты чуть не убила там, когда целилась в меня, блядь, беременна, — шиплю я. — Ее зовут Рори, и она жена моего кузена Алессандро.

Она не двигается, просто смотрит на меня, рот изогнулся в идеальную букву «О».

Звук моего собственного голоса кажется нереальным, будто принадлежит кому-то другому. Ее рот снова делает это маленькое «О», и на одно мгновение она выглядит той молодой девушкой на пляже, широкоглазой и безмолвной, прежде чем все резко возвращается в настоящее.

— Пошел ты, — рычит она. Слеза медленно скользит по ее щеке. Она блестит в свете уличного фонаря, как крошечная, предательская вещь.

Немедленный прилив стыда пронзает меня. Такой горячий, что у меня зубы сводит. Мои руки все еще сжаты в кулаки там, где я держал маску, костяшки побелели. Вся злость, что погнала меня за ней, уже сворачивается во что-то другое: сожаление, ужас, горе, такое огромное, что у него нет имени. Как это мог быть тот же самый человек, которого я оставил с обещанием, которое нарушил? Как она стала ножом у моего горла?

— Кэт... — начинаю я, но имя умирает у меня во рту, когда она внезапно бросается вперед.

Ее рука врезается мне в грудь, хук, который болит сильнее любого удара. Она бьет меня снова и снова, каждый удар отчаянный и несет вес слов, которые она не скажет. Она маленькая, но яростная, ногти царапают мою рубашку, слезы брызжут на мой воротник. Ее лицо обветренное, опухшее, и там так много ненависти. Это годы боли, заточенной в оружие.

— Ты ушел, — выплевывает она между ударами. — Ты бросил меня. Ты бросил нас. Ты ушел.

Я не пытаюсь поймать ее руку. Я не притягиваю ее ближе. Я просто стою, как идиот, принимая каждый удар, чувствуя, как каждое хлопанье врезается в те части меня, которые, как я думал, давно загрубели. Я должен быть в ярости. Я должен кричать в ответ.

Вместо этого звук, который вырывается из моего горла, — это хрип.

— Как, черт возьми, ты стала такой? — Мне нужно знать «почему» так же, как нужен воздух. — Кто сделал это с тобой?

Затем я знаю ответ. Куинланы... ирландская мафия. Черт меня побери.

Она снова бьет меня, а затем внезапно ее трясет, все ее чертово тело дрожит. Ярость ломается, и горе нахлынывает, огромное и уродливое. Она не хочет плакать. Она сжимает челюсть, но звук, который вырывается, — это всхлип, который она не может проглотить. Он вырывается из нее. На секунду она просто отчаянная маленькая девочка.

Я не знаю, что делать. Я не должен утешать ее. Я не должен прикасаться к ней. Но, merda, как я хочу. Она пыталась убить меня. Она пустила пулю в дюйме от беременной жены моего кузена.

Поэтому я делаю единственную эгоистичную вещь, которую могу придумать. Я наклоняюсь, поднимаю пистолет с земли и вкладываю его в ее ладонь. Мои пальцы задерживаются вокруг ее, будто могут удержать нас обоих о разрушения.

— Стреляй. — Слово выходит ровными, безжизненными. — Ты пришла мстить, верно? Так сделай это. По крайней мере, тогда это закончится. По крайней мере, тогда мы покончим с ложью и призраками.

Она смотрит на оружие, будто видит его впервые. Ее рука сжимается, мышцы предплечья напрягаются. Одну безумную секунду я думаю, что она действительно может это сделать. Ее пальцы дрожат, и пистолет между нами внезапно становится тяжелее мира.

— Нет. — Она выдыхает это, как проклятие. Ее большой палец с щелчком переводит предохранитель, будто она может заставить все это исчезнуть. — Нет, я…

Слезы текут по ее лицу еще сильнее. Вой в ее груди прорывается рваными, уродливыми рыданиями. Она прижимает бок пистолета к животу, и ее тело сотрясается, будто она пытается использовать его, чтобы удержать равновесие, а не целиться. Она внезапно выглядит такой маленькой, будто оружие никогда не предназначалось для ее рук.

Я опускаюсь перед ней на колени, не думая, потому что стоять кажется каким-то непристойным отказом от ответственности. Я держу ее предплечье там, где лежит пистолет, но держу лицо низко, потому что не могу смотреть в эти голубые глаза, которые когда-то плавили меня, и не признаться во всем.

— Не надо, — шепчу я, и я имею в виду это дюжиной способов. Не стреляй в меня. Не бросай себя. Не позволяй им превратить тебя в то, чем они хотели. Не делай меня человеком, который снова теряет тебя, позволив тебе умереть.

Она вздрагивает, издавая звук, похожий на всхлип и смех одновременно. Это сломанная вещь. Ее кулаки сжимаются на моей рубашке, и впервые с тех пор, как я сорвал маску и мир перестроился, она позволяет себе рухнуть на меня. Она на коленях передо мной, и пистолет падает, бесполезно звякнув об асфальт.

Город вокруг нас внезапно замолкает, если не считать прерывистого дыхания между нами. В моих руках она — маленькая, ужасная исповедь. Я держу ее и чувствую, как ее дрожь замедляется, а затем дыхание выравнивается. Часть меня хочет задать тысячу ужасных вопросов: Почему ты не сказала мне? Почему ты не убила меня? Но слова только сорвут свежие раны.

Все, что я могу, — попытаться быть рядом так, как никогда раньше.

— Я никогда не должен был уходить, — шепчу я наконец, признание, идущее из самой глубины. — Я был трусом. Я бросил тебя, когда должен был остаться. Я думал, что поступаю правильно. Я думал... Я думал, что защищаю тебя. От этого.

Она смеется один раз, но в этом нет юмора.

— Защищал меня, — бормочет она. — Оставив меня с секретом, ребенком и ни с чем? Исчезнув, когда я нуждалась в тебе больше всего?

Правда этого обрушивается на меня сильнее любого кулака. Мои руки дрожат на ее руках.

— Я знаю. Я знаю, Кэт. Прости. Я... — Мой голос ломается. Я не могу вернуть годы. Я не могу зашить пустоту. Не словами. Не каким-либо обещанием сейчас.

Она смотрит на меня, голубые глаза опухшие, и на мгновение вспыхивает старая вызывающая искра. Все еще острая и опасная.

— Ты хоть представляешь, сколько раз я думала о том, чтобы убить тебя?

Повисает секунда тишины.

— Думаешь, это что-то бы исправило? — добавляет она.

— Нет, — отвечаю я. — Я больше ничего не знаю.

Еще один бесконечный миг тишины.

— Но я точно знаю, что не могу позволить Куинланам использовать тебя. Ты намного больше, чем их палач, чем их оружие мести.

Ее рука впивается в мою рубашку, как коготь, а все остальное в ней, все ее лицо, открывается. Я вижу это сейчас, не только ярость, но и сырую, кровоточащую боль. Она стала инструментом, настроенным на чужое насилие, и сегодня ночью струна рвется.

Она отталкивает меня, вытирает лицо тыльной стороной ладони и встает.

— Ты не можешь это исправить, Маттео. Ты не можешь просто появиться и ожидать, что я упаду в твои объятия в минуту слабости и магическим образом прощу тебя.

Я бы не ожидал меньшего. Тем не менее, я тянусь к ней, потому что альтернатива — пустота, а я к этому не готов.

Она отталкивает мою руку, сильнее, чем раньше.

— Не трогай меня. — Ее голос тихий, но яростный.

Я повинуюсь. Я отступаю, руки подняты, будто сдаюсь воспоминанию. Смятение и боль кружатся во мне, уродливый коктейль, который на вкус как провал.

Она выпрямляется, вытирает последнюю слезу со щеки, и на одну яростную, вызывающую секунду она — вся таже женщина, которую я любил. Храбрая, яростная, еще не сломленная.

— Иди, — рявкает она, голос хриплый. — Возвращайся к своей идеальной жизни. Возвращайся к своему кузену, своему клубу и своим новостям о ребенке.

Слово «ребенок» жжет сильнее любого удара. Имя Рори было лезвием; теперь это приговор. Моя грудь сжимается. Какая-то глупая часть меня хотела, чтобы это закончилось пониманием. Чем бы мы ни стали дальше, я думал, может, боль будет достаточно честной для этого.

Вместо этого она сует маску мне в руку, поворачивается на каблуках и уходит в ночь с грацией, которая пьяна от ярости.

Я стою на улице с маской в ладони и дюжиной разрушенных воспоминаний, каскадом сыплющихся, как битое стекло. В конце концов, она тоже выскальзывает из моих пальцев и падает рядом с пистолетом. Она лежит холодная на асфальте, где упала, бесполезная теперь для всего, кроме улик. Мое сердце — сырая, пустая вещь, и все, что я могу сделать, это крикнуть:

— Катриона.

Она не оглядывается. Не для меня. Не для человека, которому когда-то доверяла. Не для мальчика, который ушел. Моя Кэт исчезает в темноте, и звук ее шагов — единственное, за чем я могу последовать.





ГЛАВА 15


ЛИЧНАЯ ВЕНДЕТТА



Маттео



Але появляется из ниоткуда. Его ботинки грохочут по асфальту, тяжелые, как гром. Один взгляд на его лицо — и весь остальной мир сужается до тона его дыхания. Он держит пистолет так, будто уже решил, кто умрет сегодня ночью.

— Маттео! — рявкает он, одно слово — одновременно и приказ, и обвинение.

Черт.

— Где эта pezzo di merda9? Она ушла? — Его глаза дико обшаривают переулок позади меня.

— Где Рори? — отвечаю я вопросом. — Она в порядке?

Он кивает, губы сжаты в мрачную линию.

— Она с фельдшерами.

— Тогда забудь пока о стрелке, пойдем к твоей жене. — Мне нужно убраться к черту из этого переулка, подальше от воспоминаний, которые грозят разорвать меня на части.

Как только мы оказываемся на другой стороне улицы, Але расталкивает кучку людей в форме и падает на колени рядом с Рори. Его пальцы все еще ощупывают ее тело, проверяя на наличие крови, которой я не вижу.

Только тогда я думаю проверить свою собственную рану. Она почти не кровоточит, куртка приняла на себя основную часть пули.

Улица в смятении. Носилки уже выкатили, фельдшеры работают со спокойствием, от которого у меня зудит кожа. Рори бледна, но в сознании, сжимает пальцы моего кузена, пока он стоит рядом с ней на коленях. Эта проклятая вина снова выползает на поверхность. Она могла умереть из-за меня... она могла потерять их ребенка из-за меня.

И все же я здесь, молчу и защищаю ее.

Медики говорят клиническими, отрывистыми фразами.

— Пулевого ранения нет, — говорит один.

— Жизненные показатели стабильны, — вторит другой.

С каждым подтверждением из меня вырывается вздох облегчения.

— Так какого хрена случилось? — рычит Але, на мгновение отвлекаясь от жены, чтобы уставиться на меня.

— Она ушла. — Ложь по вкусу лучше, чем правда, когда он просит именно мою правду. Это мелочь, но она дает мне секунду.

— Давайте доставим ее для наблюдения. — Другой голос. — У нее может быть сотрясение.

— Я в порядке, Але, правда. — Рори смотрит на мужа, и она внезапно выглядит такой хрупкой, огненная рыжеволосая девушка, ставшая частью нашей семьи, исчезла, сменившись кем-то мягким и испуганным.

— Абсолютно нет. — Он качает головой, мотая ей взад-вперед. — Ты едешь в больницу, и мы убедимся, что с ребенком все в полном порядке.

Она кивает, неохотно, и снова начинается суета, когда фельдшеры осторожно поднимают ее и фиксируют носилки.

Схватив Але за плечо, шепчу:

— С ней все будет хорошо. Она сильная, как и ты, и ваш ребенок тоже.

— Я знаю. — Его голос хриплый от чего-то вроде облегчения, смешанного с яростью. — Ее отвезут в больницу Святого Винсента. Мы должны поехать с ней. — Он смотрит на меня еще мгновение, глаза горят. — Ты едешь?

Я киваю.

— Да, конечно. Встречу вас там. — Меня тошнит от того, как жалко звучит мой голос.

Але сует пистолет в руки одному из своих охранников. Только сейчас я понимаю, что мы окружены ими. Дюжина людей Gemini уже заполонила тротуар. Але выглядит так, будто хочет разорвать город на части, затем поворачивается к охране.

— Блокировать все выходы. Прочесать периметр. Никого не выпускать. И найти камеры, каждую запись, каждый переулок, каждый маршрут такси. Мне нужны глаза повсюду.

Он встречает мой взгляд, и на секунду в нем появляется выражение, которое раздевает меня догола. Не просто взгляд кузена-брата. Это взгляд мужчины, защищающего свою жену, и он бьет сильнее любого удара.

— Мы должны найти ее.

— Найдем. — Остальное я держу в себе, как горячий уголь. Я чувствую, как ее имя вертится на языке. Кэт. Это граната без чеки, которую я отказываюсь бросить в него. Не сейчас. Не в эту особую ярость. Не когда в животе Рори, возможно, был шок, и риск, который я не могу вынести объяснять.

Не говоря уже о том, что я никогда не говорил ему о ней. Я рассказываю Алессандро все... но никогда об этом.

Челюсть Але дергается.

— Я знал, что нам нужно было пойти за той женщиной в маске, черт возьми. — Он выплевывает это, будто неприятный привкус. — Я сделаю это своей работой — найти ее. — То, как он это говорит, не оставляет места для возражений. — И когда я найду, Маттео, клянусь Богом…

— Я знаю, что найдешь, — снова бормочу я, что бесполезно, потому что он знает меня так же, как я знаю его руки на пистолете. Ему не нужно обещать. Он найдет ее. Он разнесет город, пока кто-нибудь не признается, а она не превратится в прах. Таков Але.

Он отворачивается, достает телефон и выкрикивает приказы в трубку. Затем снова смотрит на меня, и взгляд теперь другой: расчетливый, немедленный.

— Мы перенаправляем все операции Gemini на поиски. Главный приоритет. Джимми начнет. Я хочу, чтобы мои лучшие люди занялись этим, и чтобы они следили за доками, туннелями, обычным дерьмом. Никаких упущений. Никаких компромиссов.

В моей груди пустота. В горле застревает горький звук, который может быть смехом или рыданием.

— Если я... если я могу помочь…

— Поможешь, — рявкает он, мягче. — Ты используешь все, что у тебя есть, чтобы выкопать Куинланов и их убийцу. Технологии. Контакты. Вынюхай их или отрежь. Никто не смеет выступать против моей семьи, не заплатив кровью. — Его лицо — каменная стена, но рваный край паники вокруг глаз говорит мне, как близко он к тому, чтобы выйти за эту стену.

Я почти напоминаю ему о другой вещи. О вторжении в Velvet Vault, о зондах, которые пялились на наши брандмауэры днями, о коде, который подозрительно напоминал La Spada Nera. Я почти говорю ему, что сегодняшняя попытка могла быть их рук делом. Что все может быть связано, что за нами охотится не единичный акт мести, а хор врагов.

Но я не говорю. Я прячу эту мысль обратно в темноту, потому что произнести ее вслух означало бы разбросать вину, как кровь. Это могло бы навешать ярлыки на мотивы, что только усложнило бы охоту. А правда, которую я скрываю, намного хуже: я знаю эту женщину. Я знаю ее смех. Я знаю очертания ее подбородка. Я знаю о ребенке, которого она когда-то носила. Сказать ему — значит сделать меня тем, кто натравит его ярость на женщину, которую он будет преследовать до края земли.

Але смотрит на меня достаточно долго, чтобы у меня перехватило дыхание. Он верит мне так, как только кровь может заставить верить маленькой лжи.

— Хорошо, — бормочет он наконец. — Сделаем это чисто. Сделаем это быстро и найдем ее.

— Ага. — Слово — камень во рту. Вина гложет меня, как кислота. Если Але направит всю мощь Gemini на охоту, у Кэт будет на хвосте вся семья, Росси и Валентино, и все ресурсы за ними. Хуже того, скоро у нее на хвосте будут и Куинланы. Когда они услышат о еще одной неудачной попытке, ирландцы не будут терпеливы.

Мои мысли снова крутятся вокруг нее, то, как она бежала, как она смотрела на меня, когда маска упала. За шоком и узнаванием было что-то вроде предательства. Мои руки дергаются, воображаемое воспоминание о ее голубых глазах все еще как клеймо. Я внезапно чувствую себя очень маленьким и очень чудовищным.

Телефон Але жужжит, но он отключает звук. Он на секунду сжимает мои плечи в жестком, братском захвате.

— Мы начинаем действовать. Сегодня ночью идем по камерам. Завтра — прочесываем. Ты дашь мне что-нибудь, любую зацепку — и мы идем. Если она попадется нам на глаза, второго шанса у нее не будет.

Он отпускает и уходит, чтобы собрать своих людей. Как только все приходят в движение, его выражение смягчается, и он поворачивается к машине скорой помощи.

Рори уже внутри, подключена к дюжине разных мониторов. Когда он садится рядом с ней, она одаривает меня слабой улыбкой, прежде чем фельдшеры закрывают двери. Сирена завывает, и они исчезают, поглощенные городом, как затаенное дыхание.

Когда ночь наконец успокаивается вокруг меня и последние люди в форме растворяются в темноте, я просто стою там с пустыми руками и всем остальным, полным до краев. Вина разъедает каждый тщательно продуманный план. У меня нет пути вперед, который не закончился бы тем, что кто-то из тех, кто мне дорог, разорвет на части другого.

Я должен быть тем, кто обеспечивает безопасность семьи, кто находит бреши и видит за углами. Вместо этого я приблизил опасность. Я устроил своему кузену такой испуг, который мог бы стать смертным приговором для его ребенка. А теперь я навлек опасность на женщину, у которой может не быть ресурсов, чтобы защищаться.

Я должен пойти в больницу. Я должен посидеть с Рори и Але и сказать им, что сожалею, что подверг их опасности. Я должен рассказать им все. Я должен сказать им правду и принять то, что последует.

Но я не иду. Потому что есть секрет, который, будучи произнесенным, сделает меня монстром в их глазах. Это правда, которая превратит месть в личную вендетту и поставит Кэт на путь, с которого она не вернется.

Поэтому я ухожу от своего здания в городские огни, опустошенный, израненный и абсолютно ни в чем не уверенный, кроме одного: что бы я ни выбрал дальше, кто-то умрет. И это знание — единственное, что я не могу стереть со своей кожи.





ГЛАВА 16


ПЛАНИРОВАНИЕ



Катриона



Я становлюсь маленькой в изгибе парапета на крыше, колени подтянуты к подбородку, я тихонько покачиваюсь. Город дышит вокруг меня, как живое существо. Внизу Манхэттен сияет, слишком яркий и слишком громкий, как и люксовая высотка Маттео через улицу, но здесь, наверху, воздух разреженный и честный. Он позволяет панике оставаться там, где я ее вижу, как нечто, что можно измерить. Я ненавижу, что должна ее измерять. Я ненавижу, что умею это делать.

Мне нужно убираться к черту отсюда. Это лишь вопрос времени, когда Маттео вернется или, что хуже, его кузен. Но я не могу заставить свои проклятые ноги двигаться.

Мои руки все еще дрожат. Я засовываю их под бедра и заставляю дыхание замедлиться и выровняться. Маска лежит рядом со мной, как мертвая вещь. Я даже не уверена, зачем вернулась за ней. Мне все время хочется взять ее, прижать к лицу и притвориться, что черная ткань может скрыть то, кто я есть. Но я знаю, что не может.

Сегодня ночью маска оказалась в пальцах Маттео, и весь мир перестроился вокруг одного имени.

Кэт.

Я потерпела неудачу не раз, не два, а трижды. В Vault я замерла. На крыше, когда его нога проломила лестницу, я смотрела, как он падает, и чувствовала, как мое сердце сворачивается, вместо того чтобы прицелиться ему в грудь. А затем, потому что я глупая, безрассудная и, вероятно, безумная, я посмотрела на него и увидела все, что не было целью: мальчика, который был моим первым всем, мужчину, который поцеловал в меня, и остаток моей жизни выпал у меня из рук.

А сегодня, Боже, прости меня, я дала выстрелу уйти в сторону. С Маттео в перекрестье прицела я замерла. Я не смогла погасить свет в этих ярких зеленых глазах, тех самых глазах, что однажды удерживали меня под собой, яростные и непреклонные, полные бури эмоций, когда он впервые назвал меня своей.

Мое горло сжимается, давно похороненные воспоминания грозят вырваться на поверхность.

Одноразовый телефон жужжит в кармане, как запертое насекомое, вырывая мое внимание в настоящее. Я позволяю ему ныть. Мне не нужно отвечать. Пока нет. Я уже знаю голос Папы: холодная оценка, горькое разочарование. Я слышу Донала на заднем плане, молчаливого и эффективного, его скудные пожитки упакованы и готовы. Донал не колеблется, он исполняет.

Если папа узнает, что я провалилась сегодня, Донал будет в пути. Если Донал прибудет, пощады Маттео не будет. Не будет медленной, хирургической охоты. Будет один выстрел и труп, и это будущее, с которым я не могу столкнуться. Не потому что я люблю Маттео... Боже, нет. А потому что когда-то любила. Потому что он был причиной, по которой я носила в себе жизнь. Потому что мысль о том, что он умрет из-за меня, опустошит меня так, как ничто другое никогда не сможет.

Я должна предупредить Маттео, как-то. Потому что если я не убью его, то я знаю, что Донал убьет. А затем Тирнан придет за мной… за провал.

Поэтому я делаю единственную рациональную вещь, что осталась: я планирую свой побег.

Планирование успокаивает меня. Этому научил меня Донал в том сыром подвале, когда сунул мне в руки пистолет и велел выровнять дыхание. Планирование делает мир измеримым. Оно превращает ужас в шаги.

Достав телефон, я создаю контрольный список.

● Запутать следы: мне нужны следы, ведущие в другое место. Шон будет зол, возможно, опасен. Он уже близок к сети Тирнана, но он также тот, кого я легко могу использовать как прикрытие. То, как он на меня смотрит... дрожь пробегает по спине. Я могу использовать такого мужчину: громкого, заметного и легко поддающегося манипуляции.

● Наличные: в конверте под шатким кирпичом справа от меня. Никаких карт. Никаких переводов. У меня припрятан аванс Тирнана плюс несколько тысяч, которые я нашла под шаткой половицей у раковины в квартире Шона. Достаточно, чтобы купить билет на самолет, комнату, машину, курьера для паспорта, быстрый отход. Не навсегда, но достаточно, чтобы добраться до безопасного дома.

● Паспорт / удостоверение личности: это будет самая сложная часть. Я могу попросить об одолжении Брайана дома. Может, у него есть контакт здесь. Это опасно и съест большую часть моих наличных. Но это единственный выход, который не закончится смертью Маттео или моей.

● Маршрут: я прокладываю в голове безопасные маршруты — избегать аэропорта, если смогу. Слишком много камер. Слишком много отпечатков. Паром в Джерси, затем автобус в Ньюарк, затем рейс под другим именем из меньшего терминала. Или поезд на юг в портовый город и паром.

● Контакты: ни одного надежного в Манхэттене. Но, может, я могу рассчитывать на доброту незнакомцев. Мне нужно место маленькое и незначительное, те, что вне поля зрения общественности.

● Стратегия отхода: сжечь все, что связано со мной. Телефон, бумажный след, маску, одежду. Сменить куртку в угловой прачечной за пределами маршрута, которым я пришла, и выбросить очевидное. Идти так, чтобы не привлекать внимания. Если буду быстрой и точной, к завтрашнему полудню я могу стать призраком.

Это методично, холодно. Убийца во мне успокаивается.

Но планирование — это не смелость. Планирование не может заглушить ту часть меня, что помнит лето, и ребенка, и то, как обещание может звучать как пророчество, пока кто-то не нарушит его. Планирование не останавливает колебания или вину. Могу ли я действительно бежать и оставить Маттео на волю любой руки, которая его выберет, или мне остаться и позволить тому, что грядет, обрушиться на меня?

Я закрываю глаза и прокручиваю время назад к переулку. Его пальцы сомкнулись на маске, будто он поднимал вуаль со святой. Дыхание, покинувшее мои легкие тогда, было не страхом быть замеченной; это было сырое, глупое, человеческое узнавание. Увидеть, как он наконец видит меня, было раной, о которой я не знала.

Если я побегу, я побегу от этой раны. Если я останусь, я отдам ей все. В любом случае остаток моей жизни станет чьим-то чужим решением. Тирнан не примет ничего, кроме результатов. Донал не будет терпелив. Гордость моего отца поглотит меня целиком, если я вернусь без крови на руках.

Я никогда не вернусь в Белфаст, никогда не увижу то, что осталось от моей семьи, никогда не увижу мою младшую сестру Шивон. Она единственная, кто мне там дорог. Моя сестра, слишком мягкая, чтобы выжить в этом мире.

Чего я не планирую, так это лицо, которое будет будить меня в темноте, если я побегу: сжатая челюсть Маттео, пустые глаза, линии горя, вырезанные на нем, как карта. Я не могу представить это и быть свободной.

Какая-то маленькая, предательская часть меня боится не за свою шкуру, а за его. Это не любовь. Я не могу все еще любить его. Это что-то рыхлое, сырое, похожее на ту девушку, которой я была, — мягкую, злую и сломленную. Когда-то это могла быть преданность. Это все еще может быть чем-то совершенно иным.

Я сажусь, мои кости громко хрустят в тишине. Мои руки перестают трястись, потому что план успокоил их. Список прокручивается в моей голове. Сжечь телефон. Упаковать наличные. Организовать паспорт. Сесть на паром, если аэропорт опасный. Уйти на рассвете или уйти в полночь. Время зависит от дюжины движущихся частей.

Черт возьми, прими решение, Кэт!

Я не могу сосредоточиться. Мои мысли, кажется, ходят по бесконечному кругу.

Если я побегу сейчас, я рискую тем, что Донал отследит меня сквозь ярость и кровь. Побегу позже — рискую тем, что силы Gemini прочешут город и найдут меня запертой в дешевом мотеле с именем, которое мне не принадлежит. Я могла бы остаться и попытаться исправить то, что сломала. Я могла бы объяснить, признаться, рискнуть гневом семьи и возмездием Тирнана. В любом случае исход на вкус как кровь.

Мое горло сжимается, я прижимаю кулак ко рту, пока запах моей собственной кожи не успокаивает меня. Я ненавижу себя за то, что думаю об этом, но я проверяю последний вариант, как вызов.

Что, если я сдамся сама? Упаду к ногам Папы и скажу, что провалилась? Нет, это не вариант. Это выпустит Донала на свободу и все равно оставит Маттео трупом. Тирнану не нужны извинения. Ему нужна уверенность и кровь.

Крыша остывает, пока город движется сквозь ночь. Где-то далеко завывает сирена и затихает. Мои мысли возвращаются к беременной женщине, в которую я чуть не выстрелила... к Рори. Ее ребенок выжил? Слезы жгут уголки глаз, но я быстро моргаю, заталкивая их обратно. Сейчас не время.

Одноразовый телефон в кармане снова жужжит, медленный, угрожающий пульс. Я позволяю ему звонить в темноту. Что бы я ни сделала дальше, я сделаю это на своих условиях. Не потому что кто-то другой приказал, не потому что сапоги Донала загрохочут по коридору.

Я складываю маску в ладонь, сжимая шелковую ткань. Я забираю наличные, спрятанные под шатким кирпичом, и встаю. Методично, будто я рождена для этого и будто завтра могу умереть.

Я могу бежать. Я могу стать тенью и призраком. Или я могу остаться и встретиться лицом к лицу с тем, что сломала.

Я подхожу к краю крыши и смотрю вниз на улицу, где Маттео оставил беременную жену своего кузена на носилках, где руки Алессандро дрожали от ярости, которую будет нелегко утолить. Я представляю, что Маттео, должно быть, тоже выглядит так сейчас, и все же часть меня, помнящая мальчика с дикими, мокрыми волосами, вздрагивает.

Я должна быть точной. Я должна быть эффективной. Я должна быть несокрушимой.

Вместо этого я — женщина с пистолетом в кармане, списком в голове и невозможным выбором в груди.

Я натягиваю капюшон, прячу маску глубже в куртку и двигаюсь. Я еще не готова бежать, но и оставаться не могу. Мне просто нужно двигаться, потому что движение не дает панике перерасти в страх. У меня осталось двенадцать часов моего обратного отсчета. У меня есть план, и услуги, которые нужно попросить, и список, который станет длиннее.

И даже когда я иду по крыше, одна мысль следует за мной, как тень.

Если Тирнан придет за мной, меня не поймают.





ГЛАВА 17


ТЯЖЕЛО, КАК ГРЕХ



Маттео

Я оказываюсь в больнице сразу после полуночи, после добрых двух часов блужданий по верхнему Манхэттену. Я не мог не приехать. Как бы я ни был сломлен, разбит и с больной головой, я не мог так поступить с Але. Или с Рори.

Плюс было то язвительное сообщение от Серены с угрозой отрезать мне яйца, если я немедленно не притащу свою задницу сюда.

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь унять бешеное биение сердца. Приемный покой пахнет одинаково в любом городе: смесь антисептика и горелого кофе, с этим жужжанием неоновых ламп над головой. Кузены сгрудились в зоне ожидания, слишком тихие.

Серена на дальнем конце дивана с телефоном в руке, неоновый свет делает ее скулы мрачными. Антонио молча сидит рядом, рука обнимает ее за плечи, он рассеянно гладит ее по руке. Белла свернулась калачиком у Рафа, ногти впиваются полумесяцами в ладони. Алиссия расхаживает у двойных дверей. Они все поднимают взгляды, когда я опускаюсь на стул, и обе девушки сразу замечают, потому что как они могут не заметить? Я выгляжу так, будто не спал неделю, а я и не спал. Тени под глазами тяжелые, как грех. Мои руки все еще дрожат после поездки.

— Маттео, — шепчет Серена, прежде чем я успеваю снять куртку. В ее голосе острая тревога и что-то еще, чему я не могу дать названия. — Ты выглядишь ужасно. Что случилось? Ты в порядке?

Я натягиваю усталую, привычную усмешку на лицо и фиксирую ее, как маску.

— С похмелья. — Пожимаю плечами. — Поздний ночной перепихон. Сама знаешь. — Ложь по вкусу как яд во рту, но она ближе к чему-то честному, чем альтернатива. Я понятия не имею, как объяснить, что женщина, пытавшаяся меня убить, женщина, чье лицо уже врезано в ту часть моего сознания, до которой я не могу добраться, — это та же женщина, о которой я не перестаю думать.

Серена закатывает глаза.

— И ты выбрал ночь после моего девичника, чтобы оторваться? — Она не верит мне. Белла тоже.

— Тебе не обязательно быть coglione, Мэтти, — говорит Белла. — Поговори с нами. Что бы ни случилось, мы можем помочь.

Я хочу сказать им. Я хочу рассказать им все... о переулке, о перекрестье прицела, о том, чего я не позволил себе сделать, о том, как дрожали пальцы Кэт, когда она промахнулась, о том, как я узнал, что она — убийца, и как это знание ощущается как кулак внутри ребер.

Я всегда рассказываю им все. Молчание кажется предательством.

Но там, за стеной, Рори с ребенком в животе, из-за которого врачи до сих пор суетятся, и Алессандро не должен сейчас слышать все это, когда его и так разрывает на части.

Поэтому я сворачиваю правду и держу ее под языком, как осколок стекла.

Раф сползает на край стула и пристально смотрит на меня.

— Есть зацепки по стрельбе?

— Алессандро сровняет весь гребаный город с землей, если этого ублюдка не найдут, — добавляет Антонио.

Мои внутренности скручивает.

— Ну? — Алиссия останавливается в своем хождении ровно настолько, чтобы спросить.

— Это... сложно, — бормочу я. — Похоже, у кого-то вендетта.

— La Spada Nera? — Ее глаза широко распахиваются.

— Нет, это связано с Куинланами.

Все разговоры замирают на секунду слишком долго. Челюсть Серены отвисает, рука Беллы летит ко рту. Даже братья Феррара выглядят ошеломленными.

Никто не забыл этого имени. Прошло всего несколько месяцев, и оно все еще слишком свежо в нашей памяти.

— Что? — шипит Серена. — Откуда ты знаешь?

— Это была не первая попытка...

Серена замахивается на меня, ее шлепок сильно приземляется мне в живот.

— Ты, блядь, шутишь, Мэтти? Ты знал, что Куинланы вернулись, и ничего не сказал?

— Все не так просто, — цежу я сквозь зубы. — Был твой девичник. Я пытался... — Мой голос ломается, будто я прикусил больной зуб. — Я пытался не выносить это наружу. Чтобы никто не паниковал.

— Как мы могли не паниковать? После всего, через что прошли Але и Рори…

— Они знали, — выпаливаю я.

— Отлично, значит, мы единственные, кого держали в неведении насчет возвращения Куинланов? — Белла выглядит искренне оскорбленной, и эта чертова вина снова поднимается.

Они все начинают кричать одновременно, о Куинланах, старых счетах, о том, кто мог бы выиграть, кто был целью, кто хотел бы увидеть, как линия Росси истекает кровью. Но все, что я слышу, — это мягкий, повторяющийся писк монитора, играющий снова и снова в моей голове, и одна мысль, которая не выходит из головы: Кэт. Кэт уходит. Кэт дышит. Кэт там, одна.

На секунду я снова думаю рассказать им правду, резко сорвать пластырь. Но правда — это другой зверь. Сказать им значит выдать Кэт. Это значит выдать то, кто она и откуда, и, черт возьми, что она значит для меня сейчас. Это значит война, которой я не хочу, но которую, возможно, уже развязал.

Но я должен сказать им что-то.

— Согласно разведданным, стрелок может быть связан с Имоном Куинланом. Он был кузеном Коналла, и, видимо, я убил его в той кровавой бане в поместье. Я понятия не имел, кто он.

Серена не ждет продолжения. Она встает и начинает ходить, сжимая руки.

— Ты должен был сказать нам, Мэтти. Мы могли бы следить за Vault. Мы могли бы... — Она останавливается, потому что рука Антонио сжимает ее.

Я сглатываю.

— Знаю, — бормочу я. — Знаю, что должен был. Простите. Я облажался и подверг всех риску. — Cazzo, они даже не знают, что Рори беременна. Это не мой секрет, чтобы разболтать.

— Значит, стрелок охотился за тобой? — Белла смотрит на меня так, как умеет только она, будто каталогизирует все возможные способы, которыми я могу сломаться, и оценивает, какие части можно спасти.

Я киваю, скрежеща зубами.

— Больше одного раза.

— Merda, — рычит Раф.

— Але знает об этом? — тихо спрашивает Белла.

Я качаю головой, как полный coglione.

— Он знает только о первом разе.

— Святое дерьмо, Мэтти, почему ты не сказал ему? — рявкает Алиссия.

Потому что. Потому что то, что я знаю, я не могу просто вручить ему тайны и ожидать, что он сохранит их. Потому что если я скажу ему, что Кэт — стрелок, первое, что он сделает, — начнет охотиться на нее так же, как охотится на все, что движется против наших людей. И я не могу этого допустить. Не если есть хоть какой-то шанс на... на что? Жить с ней долго и счастливо? Dio, я такой гребаный идиот. Но что, если есть шанс, что она промахнулась нарочно? Имеет ли это вообще значение?

— Потому что я не хотел снова подвергать его всей этой Куинлановской херне, — наконец шиплю я, что одновременно и ложь, и правда. Я не хотел подвергать его этому, но я также не хотел подвергать Кэт всему, что последует. Я не говорю остального: что женщина по ту сторону ствола казалась призраком какой-то другой жизни, которая могла бы у меня быть, как фитиль, который я боюсь зажечь.

Смех Серены — сырой, лишенный юмора звук.

— Конечно, ты не хотел подвергать его этому. Сезон «Маттео всех спасает». Только ты никого не спас.

Ее слова справедливы. Они как ножи, но они также правдивы. Я должен был сказать им, всем им. Я подвел свою семью, промолчав.

Выходит врач, в стерильной одежде, усталый. Его спокойный голос высасывает кислород из комнаты.

— Миссис Росси сейчас стабильна, но мы продолжим наблюдать за ней всю ночь. У нее легкое сотрясение, но ничего слишком тревожного.

Хор слава Dio раздается вокруг.

А ребенок?

Вопрос жжет в горле.

Моя голова опускается. Слово «ребенок» рикошетит в черепе, как пуля, и под кожей жар, как от виски, вылитого на открытое пламя. Моя грудь сжимается так сильно, что, кажется, я тресну.

Я хочу встать и сказать: Кэт пыталась убить меня, но промахнулась нарочно. Кэт одна и опасна. Я хочу сказать, что видел ее глаза, и в них было что-то, не принадлежавшее той девушке, в которую я был влюблен много лет назад. Я хочу сказать, что не могу, я не позволю Але ввязаться в драку, с которой он не справится.

Вместо этого я просто сижу, пластиковый стул поскрипывает подо мной, и дышу так, будто воздух нужно экономить.

Рука Серены находит мою. На секунду это ощущается как якорь.

— Ты облажался, кузен, — говорит она тихо, — но мы все иногда совершаем ошибки. Так что в будущем просто не скрывай от нас такое дерьмо.

Я смотрю на нее. На Беллу. На Феррара. Затем я представляю Але и отчаяние в его глазах, прежде чем он сел в скорую. Он выглядел совершенно опустошенным. Затем я представляю Рори на носилках, потный лоб, поверхностное дыхание, ореол трубок и жизнь, которая внезапно так хрупка, что меня тошнит.

— Не буду, — обещаю я. Это самое безопасное обещание, которое я могу дать сейчас, потому что оно дает мне время. Время найти Кэт. Время решить, смогу ли я предать то, что чувствую, когда думаю о ее пальце на курке и о том, как она не нажала на него.

— Вы можете заходить к ней по одному ненадолго, — объявляет врач. На секунду я совсем забыл, что он здесь. — Но вам нельзя задерживаться. Ей нужно отдыхать. — Затем врач подходит ближе ко мне. — Вы Маттео?

Я киваю.

— Ваш кузен попросил видеть вас первым.

Merda.

— Пойдемте со мной.

Подошвы моих ботинок прилипают к плитке, ноги не хотят следовать за мужчиной через эти распашные двери.

— Иди, — подбадривает Серена, прежде чем слегка подтолкнуть меня.

— И поторопись, — добавляет Алиссия. — Мы тоже все хотим зайти.

Я заставляю ноги двигаться вперед, стерильные коридоры проносятся мимо размытой полосой. Минуту или, может, десять спустя врач останавливается перед дверью. Предложив кривую улыбку, я опускаю голову и вхожу.

Алессандро у постели Рори; его плечи опущены так низко, как я никогда раньше у него не видел. Он выглядит... маленьким. Уязвимым. Это скручивает что-то внутри меня, и мне хочется вырвать себе грудь, лишь бы остановить боль.

Наконец его взгляд поднимается ко мне, и глубина ярости, бурлящей под темной поверхностью, ощутима.

— Ты нашел убийцу?

— Нет, — бормочу я, опустив голову, вина хлещет по внутренностям. Каким-то образом я подвел их всех. Взглянув на него и Рори, я наконец заставляю онемевшие губы сформировать слова. — Ребенок?

— Врачи внимательно наблюдают за ними обоими. Нет непосредственных причин для беспокойства, но пока рано говорить…

Моя голова снова опускается, потому что я не могу проглотить огромный ком, застрявший в горле. Поэтому вместо этого я разворачиваюсь на каблуках без единого слова, как полный coglione. Я смутно слышу, как кузены зовут меня по имени, когда я прохожу мимо комнаты ожидания и вылетаю в ночь.

Пока мои ноги грохочут по тротуару в бешеном ритме, я думаю о женщине, которая может исчезнуть в переулке и жить, и о семье, ради которой я готов на все, чтобы защитить. И я должен найти способ, чтобы они оба пережили это.





ГЛАВА 18


ЖИВИ



Катриона



Рассвет прорывается над гребнем крыши буйством слишком ярких желтых и оранжевых тонов, пока я расхаживаю по террасе, как женщина в клетке. Город внизу оживает с шипением резких гудков, грузовиком пекаря, который звучит как барабан, и непрекращающимся отбойным молотком, долбящим соседнее здание. Постоянный, равнодушный гул Манхэттена дышит, просыпаясь, но я все еще застыла.

Я должна была уйти.

Я говорила себе это дюжину раз прошлой ночью, и каждый раз план затягивался, как жгут, а затем соскальзывал, когда я представляла лицо Маттео, опустошенное местью, которую моя семья решила ему вручить.

Мой телефон — горячий камень в ладони, поверхность одноразового телефона поцарапана с тех пор, как я швырнула его на землю и планировала разбить прошлой ночью. Только я не довела дело до конца.

Сообщения — уродливый хор, который я не могу забыть.

Папа: Где ты?

Донал: ТЫ ПРОВАЛИЛАСЬ. НЕ СОВЕРШАЙ ОШИБКИ. Я ЕДУ.

Тирнан: Не усложняй все больше, чем нужно.

Шон: Позвони мне. Сейчас. Ты должна мне объяснение.

Имя моего брата снова загорается на экране, и я почти смеюсь, сдавленным, бесполезным звуком. Он уже в воздухе на частном самолете, разрезающем путь к JFK. Время его прибытия обладает той ужасающей определенностью, от которой весь мир наклоняется. Ему нужна кровь. Ему нужны ответы. А у меня нет ни того, ни другого.

Черт возьми, я должна уйти. Блядь, уходи, Кэт. Я должна сжечь все и раствориться в ничто. Логика ясна, но смелости двигаться нет.

Мелькание движения привлекает мой взгляд через улицу.

Маттео выходит из здания, пальто плотно запахнуто, и утренний свет ловит резкую линию его челюсти. Мое сердце спотыкается. На вдохе крыши исчезают, и в мире остается только он, то, как он держит себя, как человек, которому всегда позволяли занимать пространство.

Мои ноги отвечают прежде, чем мозг дает разрешение. Привычка — более громкая команда, чем страх. Я следую за ним, держась крыш, перепрыгивая через маленькие дымоходы, как призрак. Мое тело — машина и предатель. Оно движется со старой точностью, натренированными шагами, которые когда-то приносили меня домой с деньгами и без вопросов. Но сегодня моя грудь — барабан, который нельзя заглушить.

Он не смотрит вверх; конечно, нет. Он не мог знать, что на крыше напротив него женщина, прижатая к камню, всю ночь напролет думала об ужасных, нежных вещах. Он поворачивает за угол, ненадолго исчезая из виду, и я бегу к пожарной лестнице, прежде чем могу себя остановить.

Когда я добираюсь до улицы, я задыхаюсь, грудь вздымается не от бега, а от страха потерять его. Каким-то образом, чудом, я замечаю макушку его темной головы среди толпы и следую за ним. Я осторожна и бесшумна, город поглощает мои шаги миллионом просыпающихся шумов.

Каждый инстинкт кричит мне бежать в укрытие, исчезнуть в толпе и никогда не оглядываться. Но когда он останавливается, ненадолго прислоняясь к фонарному столбу, чтобы проверить телефон с этим рассеянным, опасным спокойствием, во мне расцветает что-то вроде стыда или, может быть, горя. Меня учили убивать без чувств. Что чувства — это именно то, что приводит к смерти. Может, папа и Донал были правы.

Профиль Маттео — это карта мальчика, которого я любила, и мужчины, которого я почти предала. Морской воздух путает мои волосы; он смеется рядом со мной, обещая будущее с уверенностью, которую я когда-то называла судьбой. Воспоминание расцветает, мягкое и незваное. Я прижимаюсь спиной к холодной кирпичной стене и считаю: три, четыре, пять. Я здесь не для того, чтобы смотреть, как он вспоминает меня. Я здесь не для того, чтобы рухнуть в прошлое. Я здесь, потому что провалилась, и потому что если я не двинусь, другие люди будут двигаться за меня, и пощады от них не будет.

Маттео продолжает идти по Централ-Парк-Вест, и я надеюсь, что он не поймает такси, иначе я точно потеряю его. У него такая аура, что такси появляются, когда они ему нужны. К счастью, он не ловит, и я продолжаю следить на безопасном расстоянии. Толпа — это благословение в любое время суток в моей профессии. Я поглощена волной деловых людей и собачников, туриста с камерой и курьера, ругающегося на свою накладную. Мои шаги — это шаги невидимки: размеренные, синхронизированные, ритмичные.

Каждый раз, когда он оглядывается через плечо, я замираю за фонарным столбом, делая вид, что поправляю шарф, перекладываю сумку или проверяю телефон. Мои руки тверды, но в животе — гнездо из стекла.

Маттео останавливается у фургона с едой и заказывает два кофе голосом, хриплым от недостатка сна. Я прячусь за ряд мусорных баков напротив и делаю вид, что завязываю шнурок. Когда он расплачивается, его рука касается дешевого пластика кофейного стаканчика, и мне хочется протянуть руку и прикоснуться к этой теплой руке. Желание детское и опасное, и оно на вкус совершенно запретное.

Мой телефон жужжит.

Донал: САМОЛЕТ ПРИЗЕМЛИЛСЯ.

Я сжимаю устройство в руке, пока не становится больно. Паника — это прилив, и я не переживу шторм.

Маттео идет, беспечный и человечный, не подозревая о буре, застилающей мою периферию. Он сворачивает на более тихую улицу, и ритм города редеет. Мое дыхание становится серией маленьких, обдуманных действий. Я могла бы позвонить Доналу и сказать ему отступить. Я могла бы устроить сцену, остановить Маттео, ворваться в его жизнь и надеяться, что правда купит мне пощаду. Эти пути ведут к разным руинам.

Часть меня, наивная, глупая часть, представляет, как я хватаю Маттео за руку и шепчу: «Не позволяй им забрать тебя». Другая часть, старше и жестче, шепчет, что это последняя надежда женщины, которая все еще верит в сказки со счастливым концом.

Он останавливается на переходе, и загорается зеленый свет. Он ступает на проезжую часть с нетерпением человека, которого никогда не просили ждать. Такси позади него визжит тормозами, и водитель кричит, его голос разрезает утро. На долю секунды город становится очень громким, а затем снова очень тихим. Я вижу, как напрягаются мышцы его шеи, как сжимается его челюсть.

Тяжесть принятия решений — ужасная вещь. Это первый раз за долгое время, когда я позволила себе сделать выбор: двинуться к Маттео и разрушить все, что запланировала, или позволить ему уйти и передать исполнение моей семье.

Мои ноги двигаются прежде, чем голова успевает приказать им снова быть терпеливыми. Я перехожу на красный, движение — размытое пятно. Я снова падаю в шаг в нескольких шагах позади него, в тени его пальто. Близость — это новый вид опасности, потому что теперь я чувствую запах его одеколона, слабый оттенок кедра и чего-то сладкого. От этого у меня ноет грудь так, что почти кажется адом. Мне хочется произнести его имя. Мне хочется предупредить его так, как матери предупреждают детей на детской площадке: Стой. Не надо. Возвращайся внутрь. Живи.

Вместо этого я держу рот на замке и смотрю, как он движется, и каждый его шаг — это шаг к неизбежному возмездию. Снова я подвергаю сомнению все. Бежать и выжить или остаться и встретиться лицом к лицу с руинами, которые я создала из жизни, которая когда-то обещала мне все?

Ответ должен быть очевидным.

Маттео поворачивает за другой угол, в сторону от главной дороги. Толпа редеет. Мой пульс барабанит о внутреннюю сторону горла. Переулок с тупиком. Он идет с той же небрежной самоуверенностью, которая когда-то одновременно и завораживала меня, и приводила в ярость.

Зачем ему загонять себя в угол, как загнанного животное?

Мой рот открывается, та молодая девушка во мне, та, что хранила то лето и ребенка живыми в своем сердце, как контрабанду, пытается сформировать слова. Что бы я ни сделала дальше, изменит больше, чем мои планы. Это изменит то, чем закончится мир для многих людей.

Маттео внезапно разворачивается, по стаканчику кофе в каждой руке, и его дикие глаза впиваются в мои.





ГЛАВА 19


КОШКИ - МЫШКИ



Маттео



Я чувствовал, что Кэт следует за мной последние несколько кварталов. Тем не менее, я продолжал идти, занимаясь своими обычными делами по пути в Gemini Tower. Я даже взял ей чертов кофе. Потому что каким-то образом я знал. Я знал, что она не выстрелит мне в спину. Не тогда, когда я давал ей каждую возможность нажать на курок прямо мне в лицо.

Но я не глуп, и я знаю, что эта игра в кошки-мышки не может продолжаться вечно. Поэтому я веду ее в тихий переулок, разрываясь между лояльностью к своей семье и женщиной, которая могла бы быть моей. У меня нет плана, понятия не имею, что делать дальше. Мой пистолет в кобуре на поясе, но я знаю, что не воспользуюсь им. Не против нее.

Когда я наконец разворачиваюсь к ней лицом, мой мир снова рушится.

Она там, с капюшоном, из-под которого выбиваются влажные медные пряди, дождь проявляет знакомый золотистый оттенок. Вид ее бьет ниже ребер. Она выглядит разрушенной. Опустошенной. Под глазами темные круги от ночи, не позволившей ей моргнуть. В том, как она держится, словно удерживает свои кости вместе одной лишь силой воли, есть что-то, что ломает меня в месте, которое, как я думал, все еще было мягким.

— Кэт, — шепчу я, и это звучит как молитва, которой я не горжусь. Затем я протягиваю стаканчик, потому что не знаю, что еще делать. — Кофе?

— Не надо, — бормочет она. Ее голос острый, как стекло. — И не называй меня так.

Мы смотрим друг на друга через десять футов мокрого бетона и четыре года руин. Я медленно ставлю два стаканчика кофе на землю, затем выпрямляюсь. Моя рука близка к пистолету на поясе, но он может быть приварен к стене. Я не буду целиться в нее. Не сегодня. Никогда.

— Говори все, что пришла сказать, — наконец шепчу я.

Ее горло работает. Ветер подхватывает бумажный пакет и гонит его между нами, едва не сбивая кофе.

— Мой брат едет за тобой.

Я моргаю. Не этого я ожидал. Я не ожидал пощады, но предупреждение достаточно близко, чтобы что-то в моей груди дрогнуло.

— Донал, — бормочу я, его имя всплывает из глубин памяти. — Когда?

— Он только что приземлился в JFK. — Ее рот кривится. — Он придет прямо за тобой. Он не играет в игры. Я провалилась, так что он разгребает мой бардак.

В слове «разгребеат» нет дрожи, но я слышу порез под ним. Ее гнев вспыхивает, глупый и направленный не туда, потому что мир, заставивший ее сказать это, — тот же самый, что продолжает направлять ее в мое сердце.

Тень двигается в начале переулка. Черная толстовка с капюшоном, черная маска и уже поднятый пистолет. Направленный на нее. Мое тело отвечает прежде, чем мозг. Я выхватываю оружие и целюсь через плечо Кэт, ствол неподвижен за вырезом ее капюшона. На полсекунды она думает, что я целюсь в нее. Я вижу это в ее глазах, и, черт возьми, это больно. Ее дыхание сбивается. Я смещаю дуло на волосок и нажимаю на курок.

Кирпич выплевывает пыль над ее плечом и в дюйме от виска незваного гостя. Он дергается назад, спотыкается, и я прицеливаюсь для настоящего выстрела.

— Тронешь ее — и я закопаю тебя, — шиплю я, спокойный, как часы. — Попробуй только, придурок.

Мужчина замирает, щурясь сквозь маску. Постановка его плеч знакома так, что я не могу определить. Он из Gemini? Алессандро с меня шкуру спустит, если это так. Но я не могу... я не могу позволить ему убить ее. Merda, я не позволю никому прикасаться к ней.

— Убирайся отсюда, — рычу я. — Я сам разберусь.

Мужчина склоняет голову, глядя на меня, затем на Кэт. Затем он срывается с места, ударяя рукой об угол, ноги грохочут, выбегая на свет.

Может, он не из Gemini?

Я бросаюсь за ним, три шага, затем четыре, понятия не имея, что буду делать, если действительно поймаю его, пока пальцы Кэт не смыкаются на моем запястье.

— Не надо, — рявкает она, голос низкий и яростный. — Если это один из людей Куинлана…

— У него был пистолет, направленный на тебя.

— А ты его спугнул. Если ты погонишься за ним, ты навлечешь на нас весь город. — Ее хватка усиливается. — Пожалуйста.

Я держу ее взгляд, тяжело дыша, затем убираю пистолет в кобуру. В переулке гудят далекие сирены, а остывает кофе у наших ног. Где-то за углом хлопает дверь, и стрелок исчезает.

— Полагаю, тогда у нас обоих нет времени. — Я смотрю, как ее глаза слегка сужаются. — Этот coglione только первый из многих.

Она ждет.

Я выдыхаю.

— У Алессандро каждый человек из Gemini, каждый друг, каждая услуга прочесывает Манхэттен. Они все ищут тебя.

Ее плечи поднимаются, плотная, тихая дрожь.

— Конечно, ищут.

— Ты стреляла в его жену, — цежу я сквозь зубы, на этот раз нарочно опуская часть про беременность. — Чего ты ожидала, Кэт?

Она принимает это как пощечину, и это заставляет меня ненавидеть собственный рот. Переводя дыхание, она на смотрит мимо меня вверх на полоску выцветшего неба. Когда ее взгляд возвращается, он чист и опасен.

— Я ожидала быть уже мертвой, — просто говорит она, прижимая руку к сердцу. — Либо от твоей руки, либо от их.

— Никогда от моей, — парирую я.

Что-то сложное пробегает по ее лицу, изгиб скептицизма, боли и, может быть, воспоминания.

— Я ненавижу тебя, помнишь? Ты должен был уже выстрелить в меня. — Она делает шаг ближе. Переулок, кажется, сжимается под нее. — Ты должен был прижать меня к стене и пустить пулю между глаз. Так делают такие, как мы.

— Я не буду прижимать тебя ни к чему твердому, если ты сама меня об этом не попросишь, — выпаливаю я, прежде чем могу себя остановить.

У нее перехватывает дыхание. У меня тоже. Dio, я идиот.

— Маттео... — Просто мое имя, но оно вырывает то лето с корнем. Морской воздух, теплые руки и обещания, которые мы были слишком молоды, чтобы понять. Она делает еще шаг. Расстояние между нами — семь футов, затем пять. Я вижу обветренное место на ее нижней губе, едва заметную дрожь в уголке левого глаза. От нее пахнет холодным воздухом, мылом из прачечной и ноткой ружейного масла. Это смешивается с кедром на моем пальто и ударяет прямо в голову.

— Уходи отсюда, Кэт, — шепчу я, мой голос не мой. — Я скажу Але, что упустил тебя. Я заставлю их искать в верхнем городе, пока ты будешь уходить вниз по реке. — И черт возьми, одни эти предательские слова чуть не убивают меня. Они стоят мне всего, но я все равно продолжаю говорить. — Садись на паром в Джерси, арендуй машину на мертвое имя…

— Замолчи. — Она качает головой, снова подходя ближе, достаточно близко, чтобы мое тело нагрелось от одной лишь мысли о ее тепле. — Ты не можешь спасти меня от своей семьи так же, как не можешь спасти от моей собственной. — Она делает паузу на мгновение, и правда ее слов проникает вглубь. — И ты точно не можешь спасти себя, солгав своим. — Еще один укол вины.

— Я могу попытаться. — Пытаться — единственное, в чем я когда-либо был хорош, когда дело касается ее.

Она фыркает, почти смеясь.

— Тогда мы придумаем что-то еще, — рявкаю я. — Пойдем со мной, поговорим с Але. Мы заставим его выслушать. Я... — Даже когда слова слетают с моего рта, я знаю, насколько они глупы. Мой кузен жаждет крови, и никакие мольбы этого не изменят.

— И что ему сказать? — вмешивается она, мягко, как лезвие. — Что я пощадила тебя? Что я не хотела стрелять в его жену? Что я принадлежу человеку, который приказал тебя убить?

Слова ложатся, как гравий, в мой рот. У меня нет ответа, который не был бы войной.

Через секунду мы уже дышим одним холодным воздухом. Три фута между нами. Два. Ее зрачки расширены, но не от страха. Мой пульс — барабан, который я не могу утихомирить. Я должен отступить, но не отступаю. Я не могу. Каждый инстинкт, хранивший меня живым все эти годы, гаснет, когда она рядом.

— Скажи мне, почему ты промахнулась. — Слова вырываются из моего рта без моего одобрения. — Почему ты не нажала на курок, когда у тебя был шанс в переулке? — Или в моем кабинете, или на улицах...

Она сглатывает, и на секунду мне кажется, что она скажет мне правду. Затем ее подбородок поднимается на долю дюйма.

— Это имеет значение?

— Для меня имеет.

Звук срывается с ее губ, полусмех, полуобида.

— В этом твоя проблема, — шипит она, и влажный блеск в ее глазах почти разрушает меня.

Она прямо передо мной, носки ее ботинок касаются моих. Ее дыхание касается моей щеки. Мир сужается до изгиба ее рта и миллиона раз, когда я мечтал попробовать его еще хоть раз. Ее рука поднимается, будто она собирается коснуться моей челюсти, большой палец зависает в дюйме от едва заметного шрама, пересекающего мою левую щеку, с тех пор как я прыгнул со скалы на Сицилии и приземлился слишком близко к камням.

Я наклоняюсь, несмотря на все правила, которые написал для себя. Жар пробегает по позвоночнику. Ее губы касаются моих. Почти. Намек на поцелуй, электричество, горе и четыре года плохих решений, слились воедино.

— Кэт, — шепчу я, и это капитуляция.

— Прости, — шепчет она в ответ. — Кэт не может быть глупой дважды.

Извинение достигает цели за полсекунды до удара. Что-то твердое, металлическое, вероятно, рукоять ее пистолета, разбивает основание моего черепа. Белая вспышка взрывается на краю зрения, яркая, как фотовспышка. Мои колени подкашиваются, и переулок заваливается набок.

Ее дыхание внезапно у моего уха, слова льются потоком.

— Не следуй за мной и не позволяй им найти меня первой.

Должно быть, у меня галлюцинации, потому что я мог бы поклясться, что чувствую, как ее рука касается моей задницы. Я пытаюсь поймать ее куртку, ее запястье, что угодно, но мои пальцы не слушаются. Мир сужается в туннель.

— Cazzo, — выдыхаю я, или думаю, что выдыхаю. Затем остается только холодный укус мокрого бетона на моей щеке и ее запах, ускользающий по переулку, а затем ничего.





Два часа спустя я сижу в своей квартире с пакетом льда, прижатым к шишке размером с мяч для гольфа на затылке. Не могу поверить, что моя маленькая Кэт вырубила меня. Намек на улыбку изгибает уголок моих губ.

Я горжусь ею.

Она дрожала в том переулке, темные круги под глазами, и все же двигалась, как лезвие. Девушка, которая когда-то клялась, что не хочет иметь ничего общего с миром своего отца, научилась в нем выживать. Черт возьми, преуспевать. Но как она попала отсюда туда?

Ответ приходит низко и подло.

Ты сделал это, coglione.

Ты ушел. Ты позволил ей нести обломки одной. Ты взял мягкосердечную девушку и научил ее, что любовь — это оружие с предохранителем, который не найти. И все же, даже превращенная в инструмент Куинланов, даже имея чистый выстрел, она не прикончила меня.

Так что нет, она не хладнокровная убийца. Не там, где я все еще живу внутри нее.

И эта мягкость может оказаться ее гибелью. И моей. Куинланы не шутят. Если она провалилась, они пошлют кого-то, кто не будет колебаться. Ее брата, полагаю. И они заставят ее заплатить за милосердие. Страх разворачивается во мне, медленный и неумолимый, пока шишка на голове выбивает правду: моя Кэт может позаботиться о себе, но она все еще у них на прицеле.

Мой телефон жужжит на журнальном столике.

Але: Что-нибудь о стрелке?

Укол вины пробивает туман. Я должен был быть сегодня утром в Gemini, по уши в городских записях, просеивая номера машин и ракурсы камер, пока не выявится закономерность. Вместо этого я прикладываю лед к ушибу и прокручиваю в голове, как ее дыхание коснулось моих губ перед тем, как погас свет.

Dio, я хотел попробовать ее на вкус. Я все еще умираю от желания.

Я барабаню пальцами раз, два. Я не могу держать Але в неведении, не с Доналом в Манхэттене. Но как мне умолять о жизни женщины, которая целилась в его жену и их ребенка?

Ты не умоляешь. Ты исправляешь это, coglione. Голос в моей голове ужасно похож на голос моего отца.

Я набираю один ответ.

Я: Иду по следу. Дай мне час.

Затем я бросаю телефон на диван, будто он горит.

Я точно знаю, что должно произойти. Я направлю все камеры на юг и создам из нее призрака. Я создам ложные сигналы, записи с парома и чужое лицо, направляющееся на Статен-Айленд. Я подкину Але след, который заставит семью охотиться за призраком, пока я сделаю себя видимым для единственного Куинлана, который имеет значение.

Пусть Донал сначала найдет меня.

Приманю чистильщика и выиграю ей время.

Если я сам не могу вызволить ее из этого, я могу по крайней мере встать между ней и лезвием, которое я привел в движение.





ГЛАВА 20


БЕССЛЕДНО



Катриона



Я жду, пока Шон не покинет здание в своей серой толстовке, бейсболке и с той же небрежной походкой, которую он использует, когда думает, что невидим. И в этом есть что-то знакомое... Не он ли был тем человеком в переулке? Он снова следил за мной? Покачав головой, я отбрасываю эту мысль. Это уже не важно. Я считаю до шестидесяти, дважды, затем выскальзываю из лестничной клетки на крыше и как тень проникаю в квартиру.

Тишина давит тяжело. Жалюзи отбрасывают на пол тени, похожие на тюремные решетки. Я дышу поверхностно и ступаю легче мысли. Если один из людей Тирнана уже наблюдает за мной, припарковавшись где-то через улицу, они увидят, как зажжется свет, и начнут подниматься. Поэтому я не трогаю выключатель. Я двигаюсь по памяти.

Сначала я иду к своей спортивной сумке. Одежда скатана плотно, чтобы поместиться. Затем я ищу ножны с ножом, примотанные скотчем под комодом, и прячу их в ботинок. Наличные из-под шаткого кирпича на подоконнике на кухне. Старый паспорт, которым я не могу воспользоваться, и фотография моего брата, сестры и меня, когда мы были счастливы, которую мне не следует хранить, — и то, и другое отправляется в мусорку. Сентиментальность весит больше любого оружия.

Затем я иду за дополнительным одноразовым телефоном, главной причиной, по которой я вернулась. Последний умер жестокой смертью, раздавленный моим ботинком в переулке с Маттео. Я поддеваю крышку вентиляции в ванной масляным ножом и выуживаю сверток со скотчем: телефон, сим-карты и флешка. Хорошо. Я прячу все три в карман, затем открываю бачок унитаза и высыпаю туда содержимое своих карманов. Все мое пребывание в Манхэттене исчезает бесследно.

Теперь — паром в Джерси. Голос Маттео призраком проносится в голове: уходи вниз по реке. Я ненавижу, что этот план успокаивает меня. Если он говорил серьезно, он уведет свою семью на север и даст мне окно. Если нет, я побегу прямо в сеть, и я заслуживаю того, что там ждет. В любом случае, не Росси меня беспокоят. Моя семья.

Я натягиваю черную ветровку, затягиваю капюшон и прячу под нее пистолет. Предохранитель снят, палец на рамке, дуло вниз. Знакомый вес успокаивает меня.

Я перекидываю сумку через плечо и замираю у двери, прислушиваясь. Уличный шум. Радио двумя этажами ниже. Усталые тросы лифта пощелкивают. Ничего на этой площадке. Поэтому я выхожу.

Ручка поворачивается под моей ладонью, и дверь с силой открывается внутрь, достаточно сильно, чтобы цепочка врезалась в косяк. Я отпрыгиваю назад, вскидывая пистолет.

В проеме — Шон. Черт. Его толстовка темная от пота на вороте, глаза слишком яркие, челюсть сжата. Он плечом распахивает дверь до конца и скалится, как пес, готовый укусить.

— Ну, ну. — Его взгляд скользит по сумке, пистолету, затем по моему лицу. — Глядите-ка, кто решил вернуться домой.

Я не опускаю оружие.

— Отойди.

— После прошлой ночи? — Он смеется, тонким, нервным смехом. — Новости быстро расходятся, Кэт. Ты промахнулась. Дважды. Донал в городе, и Тирнан сидит у меня на хвосте.

Лед ползет вверх по позвоночнику и оседает у основания черепа. Я держу рот на замке, потому что разговоры дают таким мужчинам, как Шон, идеи.

Он делает шаг и захлопывает дверь пяткой, непринужденно, как старый друг. Но этот мужчина далек от непринужденности. Его правая рука в кармане, и не потому что ему холодно.

— Осторожнее, — рычу я. — Подойдешь ко мне с таким видом, и обратно ты уйдешь хромая. Если я вообще решу, что ты будешь ходить.

Он вытаскивает руку, показывая пустую ладонь, но другая остается на месте.

— Расслабься. Я не глуп. — Его взгляд перескакивает на мой пистолет. — Ты не будешь в меня стрелять. Если бы собиралась, уже сделала бы это.

— В этом-то и проблема, — бормочу я, и это звучит как что-то другое, что я не хочу рассматривать.

Он ухмыляется.

— Тирнан хочет держать тебя на поводке, милашка. Он говорит, ты слишком мягкая внутри. Думает, что тобой нужно руководить.

Гнев вспыхивает ярко и чисто.

— Открой рот еще раз, и я перекрашу стену за тобой в хороший багровый оттенок.

Он поднимает обе руки в шутливой капитуляции, глаза блестят.

— Легко. Я здесь, чтобы помочь тебе, помочь нам. Ты в беде, Кэт. Такой, что кончают на дне реки. Но есть способ это исправить.

Я не дышу.

— Говори.

— Все просто. Ты закончишь работу. Сегодня. — Он пожимает плечами, будто предлагает мне сигарету. — Я скажу Тирнану, что ты снова в игре, и Донал отступит. Мы с тобой прокатимся до шикарного здания Маттео, и я подведу тебя поближе. С такой хорошенькой мордашкой у тебя не должно быть проблем с тем, чтобы подойти к парню. Тогда ты сделаешь то, что должна была сделать на крыше.

Мой большой палец сжимается на рукояти. Комната наклоняется, самую малость. Он думает, что может мной управлять; он думает, что слова «мы с тобой» делают его частью любого плана, который не закончится для меня мешком для трупов.

— Нет.

Он моргает.

— Нет?

— Я ухожу.

— Куда? На паром? — Его улыбка обнажает слишком много зубов. — Думаешь, Росси не будут следить за каждым пирсом отсюда до Байонна после того, что ты сделала? Ты стреляла в обоих их наследников.

— Отойди от двери, Мерфи.

Он упирается плечом в дверь и кивает подбородком на мою сумку.

— Если ты побежишь сейчас, это назовут тем, чем оно является. Дезертирством. Ты знаешь, что Тирнан, да черт, даже твой брат, делает с дезертирами.

Знаю. Я вижу это вспышками: ступени в подвал, запах отбеливателя, черный мешок, как точка в конце предложения. Я держу пистолет твердо, а лицо холодным.

— Какого черта ты хочешь, Шон?

Он облизывает губы, ухмыляясь.

— Я хочу долю, когда ты сделаешь работу, и я хочу услугу, когда вернешься. И больше всего я хочу быть тем, кто позвонит Доналу и скажет, что удержал тебя от глупости.

Услуга. Доля. Право собственности, замаскированное под помощь.

— Ты хочешь жить, — перевожу я.

— Я хочу, чтобы мы оба жили. — Он медленно отходит от двери, будто делает одолжение. — Положи сумку, милашка. Идем сейчас. Ты сделаешь еще один выстрел, покончишь с этим, и мы в шоколаде.

Он верит в это. Он искренне верит, что путь назад лежит через грудь Маттео. Хотела бы я, чтобы это было так просто.

Мой телефон вибрирует в кармане. Это одинокий жужжащий звук, новый одноразовый телефон оживает с номером, который когда-то означал безопасность. Это было глупо, так глупо. Я никогда не должна была этого делать, но не могла удержаться, когда нацарапала те цифры и сунула их в карман Маттео прямо перед тем, как он отключился. Я не проверяю его. Я не могу. И теперь этот звук — доказательство того, что я замешкалась на удар слишком долго.

— Кто это? — Шон склоняет голову.

— Не твое дело.

— Все, что касается тебя, сегодня мое дело. — Он кивает на пистолет. — Если бы ты собиралась в меня стрелять, ты бы сделала это, когда я открыл дверь. У тебя нет времени, МакКенна. Сделай умный выбор.

С умными выборами так: сначала они обычно выглядят как капитуляция. Я убираю палец со спускового крючка на рамку и опускаю дуло на дюйм. Его плечи расслабляются. Мужчины видят то, что хотят видеть.

— Ладно, — говорю я ровным голосом. — Сделаем по-твоему.

Его рот расплывается в ухмылке, которая однажды его убьет.

— Умница.

— При одном условии.

— Назови.

— Ты звонишь Тирнану и говоришь ему, что я с тобой. Включи громкую связь. Сейчас.

Подозрение мелькает, затем жадность сжигает его. Он правой рукой достает телефон, оружия там нет, и прокручивает большим пальцем.

Я двигаюсь, пока он смотрит вниз.

Два шага, и я в пределах его досягаемости. Левая рука берет его запястье и заламывает назад, пока он не вскрикивает, правая подносит пистолет под его подбородок, прижимая к мягкой коже. Он мычит и роняет телефон. Тот скользит по полу и загорается именем, от которого у меня скручивает желудок: Донал.

— Попробуй закричать снова, — шепчу я, — и я позабочусь, чтобы последним звуком, который ты услышишь, был хруст твоих собственных зубов.

Его дыхание вздрагивает на моих костяшках.

— Иисусе, Кэт…

— Ты попятишься назад и откроешь эту дверь. Медленно. Ты пойдешь со мной по лестнице, а не на лифте. Затем, когда мы выйдем на первый этаж, продолжай идти. Если ты повернешь налево или полезешь в карман, я прикончу тебя, и твой приятель Тирнан будет вылавливать твой труп из Ист-Ривер.

Он сглатывает, глаза стекленеют. Впервые с тех пор, как он вошел, он выглядит как человек, понимающий физику: мягкое горло, твердый ствол и полное отсутствие права на ошибку.

— Ладно, — шепчет он. — Ладно.

— Хороший мальчик. — Я толкаю его к двери, пистолет не отрывается от его кожи.

Мы выходим в коридор. Я заталкиваю его в металлическую дверь мусорной комнаты и захлопываю за ним, задвигая засов. Это должно задержать его ненадолго. Мои руки трясутся три секунды. Затем я заставляю их остановиться. Мой одноразовый телефон снова жужжит.

Неизвестный: Расписание парома изменилось. Не иди на юг.

Маттео спасает меня или ловушка. Мой пульс колотится.

Я взваливаю сумку на плечо, убираю пистолет в кобуру и направляюсь к запасному выходу. Опустив голову, я ускоряю шаг, когда прохладный весенний воздух касается разгоряченной кожи. Город — это лабиринт, и я уже бродила по нему вслепую. Если Росси охотятся за дымом, хорошо. Если Донал на Манхэттене, лучше двигаться, пока он не нашел дорогу сюда.

На углу я останавливаюсь и вдыхаю прохладный воздух, давая себе мгновение обдумать выбор. Лицо Маттео материализуется перед мысленным взором, не измученная, настороженная версия, которую я видела сегодня, а та из того лета. Та, что с мягкой улыбкой и яркими зелеными глазами, полными надежды.

И затем я поворачиваю на север.





ГЛАВА 21


ВОЛК



Маттео



Послеполуденное солнце разливается по огромному стеклу атриума на первом этаже Gemini Tower, как сигнальная ракета. Я стою здесь, перед прозрачными стенами, уже полчаса, как мишень в тире.

Где же ты, Донал? Я не мог сделать твою работу проще, придурок.

Сунув руку в карман, достаю телефон. Высокотехнологичный трекер Gemini показывает, что одноразовый телефон Кэт движется на север. Облегчение ослабляет что-то тугое в груди.

— Умница, — шепчу я.

То, что я нашел ее номер телефона в своих брюках через несколько часов после того, как она оставила меня в том переулке, было подарком, которого я никак не ожидал. И я не могу размышлять о том, что это значит. Не сейчас. Или я потеряю цель и все испорчу для нас обоих.

Голос трещит в моем наушнике. Это Лео, один из охранников Gemini. Когда-то он был моим личным телохранителем в детстве.

— Мы прикрыли крыши к востоку и западу. Две машины у тротуара. Ты выходишь на улицу и мы на месте.

— Принято, — бормочу я, затем выхожу через вращающуюся дверь в яркий срез послеполуденного дня.

Городской шум обрушивается: гудки, каблуки, автобус с усталым вздохом. А под ним я чувствую давление. То знакомое покалывание вдоль позвоночника, которое говорит, что кто-то уже пишет твой некролог.

Я не оглядываюсь. Я двигаюсь на юг в толпе, телефон в одной руке, куртка расстегнута — картина человека, который верит, что он неуязвим. Отражение в витрине ресторана показывает то, что я хочу увидеть: высокая тень идет за мной в полуквартале позади. Темное пальто. Не торопится. Не пытается быть незаметным.

Донал МакКенна.

Я сворачиваю с авеню в служебный проезд, который упирается в тупик между гостиничным доком и бетонной стеной. Ловушка классическая: один выход, строительные леса наверху и двое моих ребят, уже выставленных как рабочие, каски надвинуты низко. Черный фургон стоит с заглушенным двигателем. Лео внутри с транквилизатором и брезентом на случай, если дело станет грязным.

Я дохожу до дальней стены, убираю телефон в карман и жду.

Донал сворачивает за угол, и температура падает. Он шире, чем я помню, борода густая, с рыжеватым отливом, и глаза плоские, как прудовой лед. Шрам тянется по костяшкам пальцев, словно знак препинания. Он окидывает взглядом сцену: сначала меня, глухую стену, дверь дока, строительные леса. Затем улыбается, словно мы собираемся сыграть в карты.

— Росси, — шипит он.

— МакКенна.

Мы разглядываем друг друга, как старые коллеги на поминках. Хотя я видел этого человека всего раз в жизни... четыре года назад. Или, по крайней мере, я так помню. Возможно, он был в тот день в поместье Куинланов, но там был полный хаос.

— Что привело тебя на Манхэттен в этот прекрасный весенний день?

— Думаю, ты знаешь, зачем. — Его глаза темнеют.

— Почему бы тебе не просветить меня?

— Скажу тебе одну вещь, ты определенно любишь быть на виду. — Он бросает взгляд на стеклянную башню позади меня. — Это делает охоту такой цивилизованной, даже вежливой.

— Я решил избавить тебя от хлопот стрелять мне в спину.

Он цокает, забавляясь.

— В моей профессии мы не называем это хлопотами.

— Тогда пожалуйста.

Он небрежно пожимает плечом.

— Давай без лишних слов, Росси. Первый стрелок не справился, так что я здесь, чтобы все исправить.

Я позволяю ухмылке скользнуть по лицу.

— Не будь так строг к своей маленькой сестренке. Убить меня не так-то просто.

Что-то злобное вспыхивает в его глазах. Удивление и гнев.

— Не маленькая сестра. Моя кровь, да, и мое дело, всегда.

— Значит, дело послало тебя прибирать за ней.

— Дело послало меня покончить с тобой. — Он расправляет плечи, взгляд на мгновение скользит к линии крыш. Он замечает каски, затем снова смотрит на меня так, будто это не имеет значения.

Голос Лео — тонкая ниточка в моем ухе.

— Он один. Твое слово.

Я держу руки расслабленно по бокам.

— Ты проделал такой путь, чтобы пожать мне руку, Донал?

— Нет, чтобы кое-что сказать тебе, прежде чем мы закончим.

— Прошу.

Он подходит ближе, ботинки шепчут по гравию. Вблизи от него пахнет несвежим пивом.

— Пока ты устраивал свой маленький театр в атриуме Gemini Tower, я накрыл стол в другом месте.

— В смысле?

— Я не знаю, что ты с ней сделал и как забрался ей в голову... Но это теперь не важно. — Он хмыкает. — Тирнан не доверял тому, что ты будешь сидеть на месте. — Его улыбка становится шире, теперь волчьей. — Куинлан не терпеливый человек и не склонен легкомысленно относиться к неудачам. Он идет по ее следу уже сейчас.

Холод падает в мой живот, как камень сквозь лед. Пульс бьет так сильно, что по краям сужается зрение.

— Чушь собачья, — рычу я, но это не достигает цели. Точка Кэт на моей карте мигает перед глазами.

Донал наблюдает, как расчет пробегает по моему лицу, и беззвучно смеется.

— Ты думал, что умен. Заставить меня смотреть в одну сторону, пока она ускользает в другую. Теперь мне интересно, почему? Зачем тебе все эти хлопоты, чтобы попытаться спасти ту, кого прислали тебя убить? — Он смотрит на меня, вена пульсирует на лбу. — Я пока не могу понять, но пойму.

— Ты настолько далек от истины, что это жалко, — рявкаю я.

— Как я и сказал, для меня это теперь не важно. Но такой человек, как Тирнан, не поручает семейные проблемы другим. Он действует сам. — Он снова переводит взгляд на крышу. — Если я не позвоню ему и не подтвержу, что ты мертв, в течение следующих пяти минут, моя маленькая сестренка будет мертва.

— Ты гребаный кусок дерьма, Донал, — шиплю я.

Снова Лео, на этот раз срочно.

— Маттео, хочешь, чтобы я стрелял или нет? Говори.

— Жди, — цежу я сквозь зубы.

Донал поднимает ладони, словно благословляя.

— Беги за мной, если это заставит тебя чувствовать себя героем. Но пока ты гоняешься за старой собакой, волк уже наступает ей на пятки.

Я делаю один шаг. Он не делает ни одного. Дверь фургона тихо открывается за рампой дока, затем тень смещается наверху на лесах. Мы в секунде от ловушки.

Он все это видит и все равно не моргает.

— Последний шанс, мальчик.

— Для чего? — снова рычу я.

— Решить, кого ты спасаешь.

Слово «мальчик» поджигает фитиль, но паника быстро заглушает гнев. Я представляю Кэт, поворачивающую на север, ветер в ее капюшоне, ее телефон жужжит. Я вижу в голове Тирнана с его хищной улыбкой и старой закалкой, сжимающего руку. Я вижу узкую улицу, пахнущую мусором и старым бельем, и женщину с медными волосами, которая думает, что может перехитрить династию.

Я поднимаю подбородок, будто собираюсь броситься, и Донал переносит вес, готовясь к этому. В микросекунду, когда его взгляд скользит к моему плечу, я опускаю руку и тянусь к пистолету. Его рука находит кобуру, и мой выстрел раздается. Он попадает ему в руку; он вздрагивает, самую малость, но этого достаточно. Мои люди двигаются.

Донал быстрее.

Он отскакивает назад к стене, большой палец уже нажимает на черный брелок. Замаскированная служебная панель поднимается из кирпичной стены, металл визжит, и двое рабочих склада, которых я не заметил — его, не мои, — сбрасывают дымовые шашки, словно репетировали это. Переулок наполняется серым дымом.

— Назад! — кашляю я, задыхаясь, глаза жжет, прежде чем я падаю на землю. Мир сводится к силуэтам и кашлю, ботинкам на асфальте и залпу выстрелов. К тому времени, как темное облако редеет, Донал исчезает. Он либо перелез через стену, либо поднялся через лабиринт погрузочных доков.

Лео появляется у моего локтя, на его челюсти застыла хмурая гримаса, глаза злые.

— Прости, capo. Он пришел с подкреплением, которое мы не заметили. Мы упустили его.

— Я слышал, — хриплю я, вытирая пыль с губ.

— Что прикажешь? Але захочет…

— Нет. — Мой голос твердеет. Неправильное решение здесь стоит мне всего. Донал — угроза. Тирнан находится на грани вымирания.

Я выдергиваю телефон из кармана рукой, которая не перестает дрожать, и открываю точку Кэт. Все еще на севере, движется. У меня нет доказательств, что Донал сказал правду, но у меня нет роскоши сомневаться.

— Сними с меня часть команды, — кричу я Лео. — Разделитесь. Одна группа следит за известными ирландскими барами, хазами и пирсом у Гансеворт. Остальные продолжают поиски женщины-стрелка на юге. Тихо. Никакой формы, никаких знаков Gemini.

Лео хмурится.

— Но Але…

— Я сам разберусь с Але. — Я уже двигаюсь к выходу из переулка, легкие все еще горят. — Тирнан и Донал теперь в игре, и поверь мне, они намного хуже.

Лео ругается под нос.

— Понял.

Свет снаружи стал жестким и узким между зданиями. Транспорт течет, не подозревая о панике, бурлящей у меня в животе. Я ныряю в хаос, палец летает по экрану, вычисляя маршрут, чтобы перехватить мигающую точку.

Я: Тирнан здесь. Он идет за тобой.

Я жду ответа, мое сердце — бешеный барабан, колотящий по ребрам. Ничего.

В голове звенит там, где ее рукоять поцеловала мой череп. Это отбивает ритм с мыслью, которую я не могу заглушить: если Тирнан доберется до нее первым, я потеряю ее. Навсегда.

Мидтаун открывается передо мной, лабиринт деловых костюмов, который я всегда умел обходить. Я беру первый поворот бегом.

Держись, Кэт, я иду.





ГЛАВА 22


ОТВЛЕКАЮЩИЙ МАНЕВР



Катриона



На север. Просто продолжай двигаться на север, Кэт.

Я пересекаю город с надвинутым капюшоном и сердцем, пытающимся выпрыгнуть из горла. В воздухе запах выхлопных газов и приближающегося дождя. Пробирающийся солнечный свет бликует на ветровых стеклах и режет глаза. Я не оглядываюсь. Оглядываться — значит замедляться.

Мой телефон жужжит один раз в кармане.

Неизвестный: Тирнан здесь. Он идет за тобой.

Паника вспыхивает острая и ослепляющая. Тирнан? Донала я ожидала, но не отца моего мертвого жениха. Я делаю глоток воздуха, и тренировка захлопывается, как крышка.

Дыши. Оцени обстановку. Действуй.

Я проскальзываю мимо бакалейной лавки с пирамидами апельсинов перед входом, запах яркий и неуместный в контрасте со льдом в венах. Мои пальцы находят край татуировки под курткой — тот цветок апельсина, выбитый над сердцем, буквы Ливия маленькие и уверенные. Я нажимаю туда раз, обещание, и продолжаю двигаться.

Я не отвечаю на сообщение, хотя пальцы чешутся. След есть след, даже если он предназначен, чтобы спасти тебя.

Коламбус-авеню переходит в Амстердам. Где-то на востоке раздаются сирены, затем где-то на западе — церковный колокол. Я сворачиваю на боковую улицу с лесами и защитными сетками, любимым украшением города, потому что сетки работают в обе стороны, если знаешь, куда ступить. Ребенок на самокате проносится мимо меня со свистом, и женщина тащит терьера, который отказывается идти в одном направлении с чем бы то ни было.

На полпути квартала я чувствую это. Ледяной холод распускается между лопатками и кричит: кто-то у меня за спиной.

Не оборачивайся.

Дверь фургона захлопывается. Шаги ускоряются. Старая я улыбнулась бы. Новая я проверяет углы и расстояния, высчитывает, сколько времени займет поворот, и выдержит ли козырек магазина мой вес.

— МакКенна. — Ирландский, но не Шон и не Донал. Голос звучит как дурная привычка.

Я продолжаю идти.

— Стой.

Я не останавливаюсь.

Кто-то дергает меня за капюшон сзади.

Импульс становится оружием, и я позволяю рывку развернуть меня, оседлав его. Затем я бросаю сумку и приставляю дуло пистолета под ребра мужчины. Он крупный, крупнее Донала. На нем толстая куртка, шрам над одной бровью, глаза цвета пивного стекла. От него пахнет ментолом.

— Плохая идея, — рычу я.

Он скалится сквозь разбитую губу, будто я сделала его день. Его свободная рука хватает меня за запястье, слишком быстро, и пистолет отскакивает по грязному бетону, исчезая под припаркованной машиной.

— Тирнан передает привет. — Затем он замахивается.

Первый удар я принимаю на предплечье, и края зрения вспыхивают. Я отвечаю пяткой в колено. Он мычит, но этого недостаточно, чтобы остановить его. Он боец с хорошим равновесием, из тех, кто не падает, пока кто-нибудь не украдет у него воздух.

Хорошо.

Я делаю обманное движение к его глазам, затем ухожу влево под леса. Мы сталкиваемся с металлом. Женщина вскрикивает и поспешно уходит с пуделем, крича на нас по-испански. Я хватаю кусок арматуры, привязанный бечевкой, и выдираю его. Узел поддается с мягким, предательским вздохом.

— Давай же, — насмехается он, глаза вспыхивают восторгом.

Я подчиняюсь. Прут трещит по его предплечью. Он шипит проклятие, и я разворачиваюсь, чтобы ударить его по виску. Он уклоняется, затем толкает плечом, прижимая меня к зеленой фанере. Щепки впиваются в кожу. Я снова замахиваюсь, но на этот раз он ловит прут, выворачивает, и прут выкручивает мое запястье, пока оно не поет. Я отпускаю его, шагаю в его зону досягаемости, словно собираюсь его поцеловать, и резко поднимаю колено.

Он поворачивается в последнюю секунду, и я попадаю ему в бедро вместо паха. Черт возьми. Он наказывает меня за попытку ладонью в горло, прижимая меня к стене. Белые пятна расцветают, и мир теряет равновесие.

— Не такая уж ты и нежная, а? — бормочет придурок, наслаждаясь.

Я тянусь к его глазам. Он прижимает мое запястье к фанере и наваливается всем весом. Дыхание становится разменной монетой, которую я быстро теряю. Мои легкие судорожно хватают воздух. Инстинкт посылает руку к груди, пальцы находят край цветка через ткань.

Ты не сдашься. Странно, но на этот раз голос в голове звучит как голос Маттео.

Я выворачиваюсь, опускаю вес, и его хватка ослабевает на волосок. Я перекатываюсь, проведя пяткой ботинка по его голени, пока он не ругается словом, которого я даже не знаю. Воздух врезается обратно в горло, боль на вкус как электричество.

Он наступает сильнее. Его кулаки летят в мои ребра, затем локтем в челюсть. Второй удар размывает мир, третий складывает меня пополам. Четвертый я ловлю на сгиб руки и умудряюсь обхватить его ногами, скрестить и свалить на одно колено. Он чертовски силен. Он также терпелив, а терпеливые мужчины опасны. Он находит мои волосы под капюшоном и оттягивает голову назад, пытаясь разбить мой череп о фанеру.

Небо сужается до крошечной щели, сетка лесов качается туда-сюда, как мои отчаянные легкие. Мой пистолет под машиной. Мой нож застрял в ботинке. Я тянусь к нему, но он читает мое движение, прижимая мою руку коленом.

— Тирнан будет доволен. — Он достает канцелярский нож из рукава, как подарок. — Он сказал привести тебя живой, но не сказал, насколько опрятной.

Он наклоняется, лезвие скребет по моему горлу.

Звук режет улицу, резкий, разрывающий уши треск.

Головорез дергается вперед, и красное расцветает у него ниже плеча. Он моргает, глядя на рану, словно не решил, его ли она. Второй выстрел складывает его набок. Его вес обрушивается на мои ноги, и я едва сдерживаю крик. Кости и мясо тяжелы так, как ничто другое. Он пытается произнести слово, которое начинается с моего имени и заканчивается ничем.

Я сталкиваю его, затем наполовину перекатываюсь, наполовину отползаю прочь. Мир возвращается кусками: запах горячего металла, гудок, кто-то кричит, что звонит в 911, а затем мой собственный хрип. Ботинки грохочут ко мне, и знакомая тень разрезает свет.

— Кэт. — Маттео. Я узнаю голос, не поднимая глаз, и та часть меня, которая знает лучше, все равно откликается на то, как он это говорит.

Он темная фигура под лесами, куртка расстегнута, пистолет опущен, но не убран, и дикие глаза, как надвигающаяся буря. Маттео просто стоит там долгое мгновение, вглядываясь в каждый мой дюйм, поток эмоций бурлит под глянцевой поверхностью.

Я поднимаюсь. Переулок кренится, и я заставляю его выровняться. Он не прикасается ко мне, слава богу. Если он прикоснется, я забуду, что каждый, кто знает мою фамилию, хочет меня либо наказать, либо убить.

— Ты в порядке? — наконец шепчет он, все еще сканируя меня взглядом в поисках крови. Его взгляд цепляется за мое горло, где лезвие канцелярского ножа полоснуло кожу. Это просто неглубокая линия, больше жжение, чем опасность, но все же его челюсть работает. — Кто это сделал с тобой? — Его взгляд становится абсолютно смертоносным, когда он пинает труп мужчины. — Этот придурок?

— Не важно. В любом случае, я в порядке. — Мой голос — ложь, которая едва сходит за правду. Я проглатываю остальное, закидываю сумку на плечо и заталкиваю канцелярский нож носком ботинка в ливневку.

Он снова переводит взгляд на мертвого, затем на улицу. Сирены теперь ближе, слишком близко. Он делает шаг, чтобы заслонить меня от тротуара, не касаясь, просто пряча меня за своей фигурой.

— Есть признаки Тирнана? — спрашиваю я тихо и ненавижу легкую дрожь в голосе.

— Пока нет, но он, вероятно, близко. — Мышца прыгает у него на щеке. — Тебе не стоило возвращаться за телефоном.

— Я не принимаю приказов от Росси, — шиплю я, потому что так легче, чем спасибо, которое рвется наружу. Если бы он не пришел... я закрываю глаза и отталкиваю мрачные мысли.

Что-то похожее на смех проскальзывает сквозь его зубы и быстро умирает. Он смотрит на мои руки, на дрожь, которую я не могу полностью сдержать, и отводит взгляд. Милосердие опасно, и он прячет его, как оружие.

Я втягиваю воздух через горло и прижимаю основание ладони к цветку под курткой, всего один раз. Частное обещание себе, моей девочке-малышке. Он не замечает жеста, потому что смотрит на тени, на входы в ближайшие переулки, на движения незнакомцев. Хорошо. Пусть продолжает видеть угрозы, а не память, вырезанную на моей коже.

— Мы должны двигаться, — цедит он. — Камеры все засняли. Полиция будет здесь первой, затем кто-то похуже.

— Кто-то похуже уже здесь. — Я поднимаю подбородок в сторону мертвого. — У Тирнана есть друзья в городе.

— Я никогда не позволю Тирнану заполучить тебя, — рычит он. И на мгновение я хочу поверить ему. Мы просто стоим и смотрим друг на друга бесконечное мгновение, застыв во времени.

— Пошли, — наконец шепчет он. Он приподнимает край моего капюшона на долю дюйма и морщится, когда его пальцы осторожно касаются моей линии роста волос. Они становятся красными и липкими. Жар пронзает меня от прикосновения, память и адреналин зажигают проблеск чего-то, что я не могу себе позволить.

— Не надо, — шепчу я.

Он немедленно опускает ткань.

— Мы движемся на северо-запад. Можем пройти через кампус, но сначала я отделюсь и увлеку их за собой.

— Мы? — шиплю я. — Мне не нужен эскорт.

— Нет, но тебе нужен отвлекающий маневр. — Его глаза снова встречаются с моими, что-то нечитаемое проносится в этом драгоценном взгляде. — Позволь мне делать то, что у меня хорошо получается.

Сирена завывает за углом. Женщина с пуделем уже говорит по телефону, и трое детей застыли, жаждая драмы. Город просыпается к этой маленькой войне.

Я киваю один раз. Не потому, что доверяю ему, а потому что у меня нет, черт возьми, вариантов.

Маттео отступает обратно в начало квартала, снова тот человек, перед которым город расступается.

— Две минуты, затем встречаемся на следующей улице. Если меня там не будет, ты продолжаешь идти. — Его взгляд впивается в мое лицо. — Не будь храброй ради меня, Кэт. — Мелькает усмешка.

Я не отвечаю. Не могу. Я наклоняюсь, достаю под седаном свой пистолет за рукоятку. Моя рука наконец-то тверда.

— Маттео, — выпаливаю я, прежде чем могу остановить себя.

Он оборачивается.

— Спасибо.

Его кадык ходит ходуном по горлу, и он дарит мне крошечный кивок, словно благодарность — это язык, на котором он не заслуживает говорить. Затем он исчезает.





ГЛАВА 23


КОГДА Я УБЕЖАЛ



Маттео



Струйка пота змеится по спине, пока я стою, прижавшись к кирпичной стене узкого переулка у Амстердама. Мое сердце колотится неровно, пока я отсчитываю секунды до того, как Кэт появится из-за угла.

Две минуты с тех пор, как я оставил ее. Девяносто секунд с тех пор, как сирены наводнили квартал позади нас. Сорок с тех пор, как я потерял ее капюшон из виду.

Мой телефон снова жужжит в кармане. Мне не нужно его вытаскивать, чтобы знать, кто это. Але звонит без остановки. И я игнорировал каждое текстовое сообщение, голосовую почту, даже электронные письма.

Какого черта ты творишь, coglione? Голос Papà эхом отдается яростным хором, отскакивая от черепа. Я иду против всего, чему меня учили. Семья превыше всего. Затем Кэт врывается обратно в мою жизнь, размахивая пистолетом у моего лица, с губами, у которых на языке все еще вкус "девятнадцати", и все летит прямиком в ад. Никогда в жизни я не был так разорван решением — нет, это неправда.

Тот день на Сицилии, когда я сбежал от нее...

Мы спим на пляже, потому что воздух слишком горяч для стен. Каждое утро на вкус как соль и апельсины. Она поворачивается ко мне с песком в волосах и будущим в глазах, и на вдохе я молюсь, чтобы мир простил грехи моей семьи еще раз.

Прошлой ночью кто-то пытался меня убить.

Это произошло быстро: узкая улица, подо мной кашляет Vespa, дверь машины открывается там, где не должна. Двое мужчин. Один с мерзкой улыбкой, другой с посланиями, вырезанными на руках. «Твой отец передает привет», — скалится он. Ложь. Это враги моего отца напоминают мне, что неважно, как далеко я убегу...

Я дерусь, потому что мы так делаем. Я истекаю кровью, потому что мне девятнадцать, я глуп и думаю, что войны стариков не коснутся меня, если держаться на окраинах. Нож полосует по ребрам, асфальт сдирает кожу с ладоней, и я вижу свое имя в завтрашней газете. Но я быстр и не хочу умирать сегодня. Поэтому я бегу и каким-то образом выживаю.

После полуночи я вваливаюсь в ее комнату с кровью на рубашке и извинениями на языке. Руки Кэт дрожат, пока она обрабатывает меня. Она целует порез, будто я для нее драгоценность.

— Что случилось? — Ее глаза полны беспокойства.

— Ничего, — лгу я. — Просто какой-то отброс пытался украсть мой бумажник. Они не ожидали, что я дам сдачи.

Она кивает, прикусывая нижнюю губу. Почему-то мне кажется, она не верит.

Когда меня зашивают, я сворачиваюсь калачиком рядом с ней и прижимаю руку к ее животу. Она беременна. Мы знаем об этом всего две недели, и за это время все изменилось.

Тишина. Затем я на мгновение вижу это. Кривой домик с лимонным деревом, которое мы не можем сохранить живым. Ее смех на кухне, которая принадлежит только нам. Ребенок с ее ртом и моим характером. Жизнь, в которую пули не приглашены.

Затем холодное дыхание ночи снова ложится на мои ребра. Реальность встает в углу.

Я не сплю. Я сижу у окна и смотрю, как рассвет превращает море в серебро. Я прокручиваю, как те люди нашли меня и как легко они нашли бы нас. Вы не станете строить детскую кроватку в комнате, которая одновременно служит мишенью.

Она просыпается и касается моего лица, будто уже простила меня за тишину.

— О чем ты думаешь? — шепчет она.

Что я не могу защитить тебя.

Что я не заслуживаю ничего из этого.

Что я сын своего отца, наследник Gemini, как бы далеко ни убежал.

Вместо этого я лгу.

— Я не могу, — бормочу я и чувствую, как первая трещина паутиной расходится по груди. — Я не готов быть отцом.

Выражение ее лица застывает, затем меняется.

— Нам не нужно решать все прямо сейчас.

— Я не решаю, — выдавливаю я. — Я говорю тебе. Я не могу этого сделать.

— Не можешь или не хочешь?

— И то и другое. — Это хуже, чем глотать стекло. — Оба.

Она садится, простыня падает. Ее ладонь ложится ниже ключицы, будто она пытается удержать сердце от разрыва.

— Есть кто-то другой?

— Нет. — Эта часть правдива. — Это я, Кэт. Это... моя жизнь.

— Какая жизнь? — Ее смех ломается. — Ты работаешь на пристани и воруешь лимоны у старушек. Ты варишь кофе, чинишь скутеры и говоришь о том, что однажды вернешься на Манхэттен. Какая жизнь слишком велика для этого? — Она прижимает мою руку к своему животу, и мои кости становятся мягкими. — Для нас?

Я запираю правду за зубами. Потому что я трус или придурок, может, и то и другое. Я не могу рассказать ей о мужчинах, появившихся в темноте с именем моего отца, и что «мы» — это карта, как причинить ей боль. Я говорю себе, что люблю ее, выбирая версию себя без пистолета. Я говорю себе, что уход спасет ее, спасет их.

— Прости, — шепчу я, каждое слово разрывает меня на части.

Она смотрит на меня так, будто я стал чужим, пока она спала.

— Ты просил меня доверять тебе, — говорит она тихо. — Ты сказал, мы разберемся.

— Я ошибался.

Она кивает один раз. Резкое движение — такое используют, чтобы вспомнить, как дышать. Она одевается, не глядя на меня. Сандалии. Ключи. Затем наступает ярость.

— Когда уйдешь, — шипит она, швыряя в меня ключи, — не возвращайся. — Ее глаза блестят, будто что-то внутри только что сгорело дотла. — Не смей возвращаться, Маттео.

Я встаю и ворую поцелуй в макушку в последний раз, когда она проходит достаточно близко. Я чувствую вкус соли и выхожу на сицилийское солнце, чувствуя, что оставил ребро.

Я говорю себе, что спас ее. Я говорю себе, что ребенок никогда не узнает жизнь, от которой я его избавил. Я рассказываю себе сказки, пока бронирую рейс и перевязываю рану на боку.

То лето мы были детьми, строящими замки на пляже, делая вид, что прилив не по расписанию.

Уйти от нее — худшее, что я сделал. Жить с этим — на втором месте.

Свист возвращает меня в реальность. Затем шаги. Капюшон появляется из-за угла, а затем и вся она. Щеки Кэт раскраснелись, горло отмечено чистой линией лезвия, которое скользнуло и промахнулось. Слава Dio. Ее глаза находят мои, как магниты, которые все еще работают, даже когда клянешься, что сломал их.

— Ты опоздала, — бормочу я, потому что если я снова скажу прости, то не смогу остановиться.

— Ты громкий, — парирует она, дыхание замерзает в воздухе. Она оглядывает улицу у меня за спиной, прежде чем снова смотрит на меня. — У него были друзья.

— Я встретил одного. — Я киваю подбородком в противоположную сторону, где лежит скрюченное тело. — Ты ранена?

— Нет. — Она касается горла, затем пожимает плечами. — Просто царапина.

Линия алого на ее шее размывается, и все, что я вижу, — это красный цвет. Мое зрение сужается, пальцы сжимаются в кулаки. Я хочу снова убить этого pezzo di merda за то, что он заставил ее истекать кровью, за то, что посмел причинить боль тому, что мое. Я мог уйти от нее в тот ужасный день много лет назад, но она всегда будет моей Кэт.

Мой взгляд падает на молнию ее куртки, и под лучами солнца блестит медальон. Я отвожу взгляд, прежде чем увидеть больше, чем мне позволено. У нее есть привычка прижимать ладонь плоско под ключицей, будто она опирается на что-то, чего я не вижу. Это заставляет мою грудь ныть по всем неправильным причинам.

— Тирнан? — спрашивает она.

— Пока без вестей. — Слова падают камнем. — Но он и Донал не могут быть далеко.

Она кивает один раз, словно ожидала, что гибель будет пунктуальной.

— Что теперь?

Теперь — момент, когда умный человек сдал бы ее. Теперь — момент, когда хороший кузен позвонил бы Але и рассказал все. Теперь — момент, когда человек лучше меня не хочет прикасаться к ней так сильно, что ему приходится сжимать пальцы в ладонях, пока голод не пройдет.

— Теперь мы двигаемся, — цежу я вместо этого. — Северо-запад. Через кампус, на Бродвей, затем вверх мимо семинарии. Я отвлеку внимание от тебя и встречу у входа в парк.

— А если нет?

— Продолжай идти.

Ее рот кривится, хотя это не совсем улыбка.

— Ты часто это говоришь.

— Каждый раз серьезно.

Мы стоим так одно мгновение дольше, чем нужно, город швыряет в нас звуки, будто хочет, чтобы мы забыли о личной войне, в которой участвуем. Где-то сирена поворачивает за угол. Где-то телефон звонит слишком резко.

— Маттео, — шепчет она, и мое имя звучит так, как она произносила его раньше, будто это был и вызов, и дом.

— Что?

Она качает головой.

— Ничего.

Она поворачивается, чтобы уйти, но моя рука двигается, прежде чем я успеваю ее остановить. Я ловлю край ее капюшона и натягиваю его выше на голову, маленький глупый жест, который кажется чем-то гораздо большим. Мои костяшки касаются ее горла, глаза замечают тонкую золотую цепочку, но все, на чем я могу сосредоточиться, — это ярость, снова прокатывающаяся по мне. Хорошо, что я уже убил того ублюдка за то, что он тронул ее. Жар пронзает меня, и она вздрагивает, будто порез все еще жжет, а не оттого, что я ее коснулся.

— Иди, — выдавливаю я слово, голос низкий.

Она уходит. Я смотрю, как ее светлые волосы исчезают под капюшоном и в толпе, и говорю себе, что тогда поступил правильно. Я говорю себе, что мир, от которого я уберег ее и ребенка, — это именно тот, который сейчас за ней охотится.

Ложь на вкус такая же, как и годы назад.

Я отталкиваюсь от стены и выхожу на улицу, выбирая тот вид греха, с которым смогу жить: выиграть ей еще несколько минут, еще один квартал и еще один шанс.





ГЛАВА 24


ДОРОЖНЫЕ ИГРЫ



Катриона



Мы встречаемся на краю Риверсайд-парка, где дорожка сужается, а шум транспорта заглушает бешеный военный барабан, бьющий под грудиной. Маттео идет рядом, не касаясь. Мы движемся как люди, забывшие, как ходить вместе.

— Я ушел от них. — Он поворачивает голову через плечо, оглядываясь назад. — Пока что.

— Пока что, — эхом повторяю я.

— Я знаю одно место. — Он говорит тихо. — Там безопасно. Але никогда не догадается искать тебя в убежище Gemini.

Каждая мышца во мне напрягается.

— Gemini... значит, в твоем мире. — Мои мысли уносятся назад, к тому мальчику, которого я встретила на пляже, к тому, у которого не было фамилии и империи. Я до сих пор помню шок, который испытала, когда узнала, кто он на самом деле, годы спустя.

— В моем, — бормочет он. — Не в их.

Одно и то же, думает какая-то бесполезная часть меня. Остальная часть считает пешеходные дорожки из парка, собак, детей, чужие лица.

— Я не прячусь там, откуда не смогу уйти.

— Ты сможешь уйти. — Его челюсть дергается. — Если захочешь.

Я ненавижу, что если захочешь звучит мягко. Я ненавижу, что я ему верю. Я ненавижу его...

— Ладно, — наконец шепчу я. — Но за рулем я.

Он поднимает бровь.

— Ты четыре года ездила по левой стороне, Кэт. Мы пересекаем границу штата по правой. Ты хочешь, чтобы нас арестовали до того, как нас поймает Тирнан?

— Я справлюсь.

— Справишься. С пассажирского сиденья.

Я закатываю глаза, но все равно иду за ним. Мы находим квартал, где машины выстроились у обочины, как возможности. Он выбирает пыльный седан с церковным бюллетенем на торпеде и встает на колени у рулевой колонки с тихой сосредоточенностью, которая была бы благородной в другой жизни.

— Нужна помощь, Росси? — Я приседаю рядом с ним.

— Не-а, я справлюсь.

Секундой позже провода шипят и искрят, затем двигатель кашляет и наконец заводится.

— Очаровательно, — бормочу я. — Наша машина для побега идет с четками и встроенной исповедальней?

Он жестом указывает на пассажирскую дверь, намек на усмешку подергивает уголок его губ.

— Садись.

Мы смотрим друг на друга, просто стоя, пока тишина не начинает зудеть. Я сдаюсь первой, потому что время — наш враг, а Джерси не становится ближе. Я скольжу внутрь, сумка у ног, и натягиваю капюшон ниже. Маттео вливается в поток, будто владеет дорогой.

Поездка через мост беспощадна, вытягивая последние нити моего терпения. Манхэттен наконец оказывается позади, стальной горизонт упирается в серую облачность. Я касаюсь края цветка под курткой и нажимаю, пока боль не успокаивает мои руки. Затем я поворачиваю вентиляционное отверстие; теплый воздух пахнет старой водой. Мое горло саднит там, где лезвие прошло и едва не убило меня.

Мы едем в тишине, которая тяжелее любого спора. Он проверяет зеркало, как привычку, усвоенную в колыбели, а я считаю машины позади нас.

На середине реки я больше не выношу молчания.

— Почему ты помогаешь мне?

Он не смотрит на меня.

— Ты знаешь почему.

Это звучит, как оголенный провод. Я не отрываю взгляда от воды, черной и бурной, очень похожей на мое текущее настроение.

— Скажи.

Он выдыхает.

— Не здесь.

— Удобно.

— Необходимо.

Я перекатываю слова в голове. Еще миля. Горизонт редеет и становится плоским. Нью-Джерси поднимается за торпедой, и я выдыхаю с облегчением. Радио выключено. Слышен только двигатель и все, что мы не говорим.

Он пытается первым.

— Ты все еще ненавидишь оливки?

Я моргаю.

— Это твой следующий вопрос?

— Пытаюсь разрядить обстановку. — Он пожимает одним плечом. — Да или нет.

— Да. — Я делаю паузу. — Зеленые — преступление против природы.

Он торжественно кивает.

— Наконец-то общая почва.

— А ты все еще топишь пасту в хлопьях красного перца, будто пытаешься сжечь вкусовые рецепторы?

— Это терапевтично. — Он бросает взгляд. — Все еще тайком добавляешь сахар в эспрессо, когда никто не видит?

— Это называется сделать его напитком.

— Варвар. — Пауза. Уголок его рта приподнимается, затем опускается, будто ему не разрешают сохранять это выражение. — Любимый завтрак?

— Зависит от обстоятельств. Если я борюсь за свою жизнь, то все, что можно есть одной рукой. Если нет... — Я останавливаюсь. Слово нет звучит гипотетически. — Содовый хлеб. Теплый с настоящим маслом.

— Конечно, ирландская девушка говорит о хлебе. — Он постукивает по рулю. — Я готовлю яйца лучше любого мужчины в этой стране.

Я фыркаю, прежде чем успеваю остановиться.

— Яйца, да? Насколько я помню, ты сжигаешь тосты.

— Это было один раз.

— Три. — Мои мысли пытаются унестись назад во времени, но я удерживаю их в настоящем.

— Назовем это экспериментальным углем.

Тишина после этого не такая тяжелая. Дорога расширяется, и небо решает стать голубым, назло себе. Я смотрю на его руки на руле, твердые и точные, такие же, как тогда, когда он удерживал меня отдельно от мира. Словно мы могли помешать приливу утащить нас на дно.

— Где это место? — спрашиваю я.

— Карни. Старый кирпич, но новые замки. Мы купили его как запасной вариант для сложных клиентов. Никаких знаков Gemini, никакой документации, ведущей ко мне, и Але им не пользуется, в этом суть.

— А твои люди?

— В двух кварталах. Если я скажу. — Он смотрит на меня. — Но я не сказал.

— Потому что не доверяешь мне.

— Потому что даю тебе то, что, по твоим словам, ты хотела. Дверь, из которой ты можешь выйти.

Это не должно звучать мягко, но звучит. Я ненавижу, что это так.

Мы съезжаем на съезд, который выглядит как все здесь: обочины из битых бутылок и гастроном, который был двадцатью разными гастрономами. Он ведет нас по сетке улиц, которые все слабо пахнут фритюрным маслом. Машина грохочет по выбоине, и мое сердце подпрыгивает к горлу.

Он не замечает. Или притворяется, что не замечает.

— Что ты сделаешь в первую очередь, если переживешь это? — Его голос непринужденный, будто мы играем в двадцать вопросов, а не убегаем от двух мафиозных семей.

— Сменю имя, — отвечаю я. — Затем куплю новые кроссовки. Знаешь, Nike очень дорогие за границей. Затем просплю четырнадцать часов без снов о том, как истекаю кровью в переулке.

— А потом?

— Не знаю. Может, вообще брошу эту жизнь. Найду работу, где не придется носить пистолет в туалет. — Я склоняю голову. — А ты?

Он думает на секунду дольше, чем нужно.

— Я бы хотел уехать на поезде куда-нибудь. Например, в Мэн. Без плана. Читать книгу в мягкой обложке, которую кто-то оставил на сиденье, и есть ужасную еду на всех остановках.

— Очень гламурно, Росси.

— Я простой человек.

— Это ложь.

— Иногда я практикуюсь, — отвечает он. — Для большего.

Он сворачивает на более узкую улицу с рядами домов, стоящих плечом к плечу. Мурал с изображением девушки с голубыми волосами смотрит на нас с кирпичной стены, будто знает каждый секрет на этом квартале. Он сворачивает налево снова, затем останавливается у крыльца, которое точно видело вещи, которых не должно было видеть.

— Это здесь?

Он кивает.

— Припаркуемся сзади. Камеры мои, но на всякий случай. — Он заезжает в переулок настолько узкий, что едва заслуживает этого названия, затем глушит двигатель и прислушивается так, как это делают все хищники. Всем телом, не моргая.

Ни голосов. Ни шагов. Собака лает в двух кварталах. Мое сердце продолжает свой бешеный ритм, а затем вспоминает, что наконец может замедлиться.

Маттео обходит машину и открывает мою дверь. Он не протягивает руку. Хорошо. Я не знаю, что бы сделала, если бы он это сделал. Я закидываю сумку на плечо и следую за ним к стальной двери, утопленной в кирпич. Он вводит код в панель, которая выглядит так, будто принадлежит какому-то гораздо более современному зданию, и замок щелкает.

— Внутрь. — Он склоняет голову.

— Никаких сюрпризов, — предупреждаю я. — Если из шкафа выскочит один из твоих кузенов, я выстрелю ему или ей в ногу.

— Они это заслужат, — сухо отвечает он и распахивает дверь.

Убежище пахнет свежей краской поверх старых секретов. Простирается широкая комната с разношерстной мебелью, светонепроницаемыми шторами и кухонным уголком, который выглядит слишком современно на фоне старины. На стенах ничего нет. Сзади две двери, одна приоткрыта, одна закрыта. Он заходит первым, быстро осматривается, затем кивает мне через порог.

Я стою чуть внутри и прислушиваюсь к тишине, оседающей вокруг. Странная вещь — тишина, за которую не нужно бороться. Мое тело ей не доверяет. Я тоже.

Маттео запирает дверь, переустанавливает сигнализацию, затем поворачивается и изучает меня, как задачу со слишком большим количеством переменных.

— Ты голодна?

— Нет.

— Врешь.

— Ладно, воды, — позволяю я.

Он идет к раковине. Я смотрю на линию его плеч и ненавижу, что мои руки дрожат. Я сжимаю их в кулаки, и они слушаются. Порез на горле пульсирует в такт со старым шрамом на сердце. Я прижимаю ладонь к татуировке под курткой, всего раз.

Маттео протягивает мне стакан, и я осторожно слежу, чтобы наши пальцы не коснулись. Я боюсь того, что это может зажечь. Он замечает, но, к счастью, делает вид, что нет.

С минуту мы просто стоим, два призрака, бесцельно парящие в пустой комнате.

— В кладовке куча еды. — Он бросает большой палец через плечо. — Могу соорудить пасту.

— Не голодна.

— Тогда тебе стоит поспать. — Его голос мягче, чем ситуация заслуживает. — Ты практически вибрируешь.

— Я плохо сплю в клетках.

— Тогда не запирай дверь.

Я смотрю на него.

— Ты правда думаешь, что я останусь здесь?

— Я думаю, ты сделаешь то, что поможет тебе выжить. — Он опирается бедром о стойку. — И я думаю, что сейчас это значит позволить мне позаботиться о тебе, пока страсти не утихнут.

— Ты всегда любил играть в героя.

— Я всегда любил, чтобы ты дышала.

Слова ложатся между нами и не уходят. Я смотрю в стакан, вижу свой рот, сжатый как рана, затем опрокидываю воду и чувствую, как она попадает в пустые места.

— Ладно, — ворчу я, ставя стакан в раковину. — Несколько часов сна. Затем я ухожу.

Он кивает, как будто это причиняет меньше боли, чем на самом деле.

— Как скажешь.

Я поворачиваюсь к задней комнате. Моя рука поднимается по привычке прижаться к груди и к маленькому имени, которое она защищает. Я должна пережить это ради нее.

Позади меня Маттео прочищает горло и снова пытается быть легким, будто может сшить нас обратно изношенными шутками.

— Прежде чем отключишься, последний жизненно важный вопрос. — Его глаза искрятся намеком на веселье. — Ты все еще отказываешься смотреть фильмы с субтитрами?

Я замираю в дверях.

— Я отказываюсь смотреть твои фильмы с субтитрами. Ты читаешь слова вслух.

— Это злобная клевета.

— Ты комментируешь.

Он вздыхает, почти смеясь.

— Иди. Я посторожу.

— Постарайся не спалить убежище, готовя яйца мирового класса.

Проблеск чего-то очень похожего на надежду мелькает на его лице.

— Это значит, ты остаешься до утра?

Я пожимаю плечами. Я не должна.

— Иди, — повторяет он, мягче.

Я закрываю дверь наполовину и прижимаюсь лбом к дереву на три медленных вдоха, которых не заслуживаю. Когда я открываю глаза, комната маленькая, чистая и безликая, именно то, что мне нужно. Я ставлю сумку и запираю окно. Затем сажусь на край узкой кровати и позволяю спокойствию прийти, как приливу, который я не могу остановить.

Всего несколько часов. Затем прилив повернет.





ГЛАВА 25


СПЕКТАКЛЬ



Катриона



Я просыпаюсь от гула моего телефона, пытающегося уползти с тумбочки. Я задыхаюсь, сердце подпрыгивает в груди. Секунду я не понимаю, где я. Потолок слишком чистый, воздух слишком неподвижен. Затем убежище возвращается на место: старый кирпич, новые замки и тишина, которая, кажется, душит.

Оттолкнувшись от жесткого матраса, я беру телефон. На экране — стопка уведомлений.

Донал (12 пропущенных)

Новые сообщения наводняют экран, прежде чем я успеваю сглотнуть.

Донал: Ответь на звонок.

Донал: Я нашел Шона.

Донал: Он говорит, ты сбегаешь. Говорит, ты собиралась уехать.

Донал: Я ему не верю. Скажи мне почему, Кэт.

Донал: Где ты? Я приеду за тобой.

Донал: Ты не в безопасности.

Донал: Тирнан в ярости. Двери выбивают.

Донал: Если ты не перезвонишь мне через пять минут, полетят головы. Буквально.

Донал: Я не смогу его остановить.

Донал: Позвони. Мне. Сейчас.

Мой большой палец зависает над кнопкой вызова. Любовь — удобное слово, пока не измеришь его такими мужчинами, как Тирнан. Я кладу телефон экраном вниз, будто он не может звонить, если я его не вижу.

Они могут позаботиться о себе сами, говорю я потолку. Папа и Донал с рождения по колено в крови. Им не нужно, чтобы я сейчас держала их за руку. С ними все будет в порядке. Мне нужно позаботиться о себе.

Я касаюсь пальцами медальона, теплого и знакомого, затем прижимаю ладонь к цветку апельсина под рубашкой. Ливия. Всего раз, как проверяют рану, чтобы убедиться, что она все еще там.

Приглушенные голоса просачиваются сквозь дверь. Низкие. Мужские. Маттео. И кто-то еще.

Какого черта?

Я крадусь к двери и прижимаюсь ухом к дереву.

— ...в двух кварталах. Никакой формы. — Маттео. — Если Але спросит, ты ее не видел. Если кто-то еще спросит, ты меня не видел.

Ответ, который я не разбираю сквозь дверь, и затем снова он.

— Да, она у меня. Еще спит. Я подожду, пока ты…

Моя грудь леденеет. Она у меня. Я подожду, пока ты — Кто? Росси? Gemini? Мысль взрывается во мне так быстро, что я почти смеюсь. Конечно. Конечно, безопасное место идет с замком.

Я представляю, как Алессандро входит в эту дверь с целой чертовой семьей на буксире. Я представляю Донала на другом берегу реки и Тирнана, облизывающего губы. Я представляю себя, раздавленной в лепешку между ними. Моя рука сжимается в кулак поверх цветка, пока не становится больно.

Мне нужно двигаться. Мне нужно пройти мимо него. Но он не позволит.

План начинает формироваться в моем сознании. Он уродлив, но эффективен, и он заставит его отпустить меня.

— Будь умна, — сказал бы Донал. — Используй то, что у тебя есть. — Я ненавижу, что голос в моей голове принадлежит ему.

Я раздеваюсь быстро, черные джинсы отбрасываю под кровать, ботинки прячу в сумку. Рубашку оставляю, застегивая ее до ключиц, чтобы скрыть татуировку и боль под ней. Подол едва прикрывает верхнюю часть бедер. Я смотрю на пистолет, затем оставляю его. На таком расстоянии я не промахнусь. Нет, если использую другое оружие.

Я смотрю на себя в зеркало и не узнаю выражение лица. Соблазнение как лезвие.

Когда я открываю дверь, гостиная пахнет кофе и свежей краской. Маттео стоит ко мне спиной, плечо опирается на стойку, телефон у уха. Его куртка снята, рукава закатаны до предплечий, и я ненавижу, что не могу оторвать взгляд ни на секунду. Боже, в мужских предплечьях есть что-то невероятно сексуальное. Похоронив совершенно неуместную мысль, я сосредотачиваюсь на пистолете на столе в пределах досягаемости.

— Я сказал час, — бормочет он. — Нет, я сам поговорю с Але.

Имя бьет как пощечина.

Маттео оборачивается на шорох моих босых ног по полу. Ему нужно мгновение, чтобы осознать, что он видит. Я в одной рубашке. Он опускает телефон, и удивление стирает с его лица все.

— Доброе утро…

Я прислоняюсь к дверному косяку, вся расслабленная, с ртом, который точно помнит, какой у него вкус.

— Ты громкий, — шепчу я сквозь зевок. — А я пыталась спать.

Он сглатывает.

— Извини, я созванивался с ребятами. — Его глаза пытаются быть вежливыми, но у них не получается. Они совершают медленный, беспомощный тур от моего горла до подола, затем к ногам и возвращаются к моему рту, будто это безопасно.

Хорошо.

Пусть смотрит. Пусть забудет, что должен быть осторожен со мной.

Я сохраняю ленивую позу, но мой разум уже работает, сканируя комнату так, как я всегда делаю. Черный ход. Стойка между нами. Его пистолет в кобуре на поясе. Телефон на стойке. Ключи рядом с вазой с фруктами.

— Мы одни? — спрашиваю я, позволяя словам прозвучать мягко, почти застенчиво.

— Да. — Пауза, его взгляд скользит мимо меня, будто он по привычке проверяет комнату. — А что?

Я медленно улыбаюсь и делаю шаг ближе, ровно настолько, чтобы воздух изменился.

— Просто проверяю.

Его взгляд опускается снова, голод и осторожность борются в нем.

— Кэт... — Это предупреждение. Мольба. Напоминание, что бы это ни было, это плохая идея.

Мне нужно, чтобы он перестал думать. Мне нужно, чтобы он был Маттео, злым дьяволом, а не Gemini.

Я склоняю голову, позволяя волосам упасть на одно плечо.

— Ты не спал, — шепчу я, будто беспокоюсь. Будто я милая.

Будто не планирую сбежать в ту секунду, как он даст мне окно.

— Я в порядке. — Но он слишком насторожен, чтобы быть в порядке.

Я делаю еще шаг, медленный, осторожный, и позволяю взгляду скользнуть по нему, будто решаю, чего хочу. Синяки под глазами. Напряжение в челюсти. Слабый след крови на костяшке.

Такой мужчина, как он, не устает. Он становится опасным.

Мой пульс, тем не менее, учащается. Не потому, что я боюсь. Потому что мое тело — идиотка.

Я тянусь к кружке с кофе на стойке, беру ее, затем снова ставлю, будто забыла, зачем она была мне нужна.

Маленькое отвлечение. Маленькое движение. Пусть следит за моими руками, а не за своими.

— Ты спас мне жизнь... — Я позволяю благодарности звучать искренне, и это самая легкая часть, потому что она искренняя. — Я еще не до конца осознала, что произошло.

Его выражение становится жестче, твердость мерцает.

— Ты еще не совсем в безопасности.

— Знаю. — Я позволяю взгляду опуститься на его рот, затем снова подняться. — Но я хочу перестать чувствовать, что тону, каждый раз, когда закрываю глаза.

Это правда, искаженная ровно настолько, чтобы быть полезной.

Он меняет позу, вес смещается, будто он борется с инстинктом приблизиться. Его пальцы сжимаются на краю стойки. Я вижу, как он просчитывает. Время. Риск.

Идеально.

Я делаю шаг, затем останавливаюсь прямо вне его досягаемости, будто я не уверена. Будто колеблюсь. Что в основном правда.

Он наблюдает за моим колебанием, будто это трещина, в которую он может просунуть руки.

— Кэт, — снова говорит он, тише. — Что ты делаешь?

Я мягко выдыхаю, будто мне неловко. Будто я в чем-то признаюсь.

— Пытаюсь решить.

— Решить что?

Будет ли тебе легко. Буду ли я ненавидеть себя потом.

Я пожимаю плечами.

— Могу ли я хотеть чего-то.

Его глаза вспыхивают, зеленый становится расплавленным.

— Ты можешь хотеть чего угодно.

В этом и проблема, Маттео.

Я приближаюсь, намеренно делая воздух электрическим. Позволяя рубашке чуть приподняться, когда двигаюсь, — проблеск бедра, который я знаю, он увидит.

Его внимание захвачено, дыхание сбивается.

Я чувствую мрачное удовлетворение, расцветающее в груди. Затем я касаюсь его запястья, и его пульс подскакивает под моими пальцами, быстро и сильно.

Он замирает, борясь с собой.

— Кэт, что ты... — начинает он, но слова уже распадаются.

Я провожу пальцами вверх по его предплечью, достаточно медленно, чтобы быть невинной, достаточно уверенно, чтобы быть намеренной.

— Был долгий день, — шепчу я. — И я просто хочу забыть...

Моя вторая рука движется к стойке, небрежно, ладонь плоско. Его взгляд падает на мою руку, затем на мой рот, затем снова на мою руку, будто он пытается закрепиться в безопасном месте. Он сглатывает.

— Кэт. Это... неразумно.

— Я не прошу разумного, — мягко говорю я. — Я прошу минуту, когда я не чувствую себя жертвой.

Его челюсть сжимается от этого слова. Оно попадает в цель. Хорошо. Потому что Маттео Росси не может устоять перед тем, чтобы быть мужчиной, который заставляет тебя чувствовать себя в безопасности. И если он сосредоточится на этом, он не заметит, когда я возьму то, что мне нужно.

Я подхожу ближе, пока пространство между нами не схлопывается в жар. Я позволяю ресницам опуститься, голосу стать тише.

— Ты смотришь на меня так, будто сдерживаешься, — шепчу я. — Почему?

Его кадык двигается.

— Потому что я знаю, что ты злишься на меня. Потому что ты имеешь полное право злиться.

Мои губы изгибаются.

— Я могу злиться и все равно... хотеть.

Правда. Не вся правда.

Я наклоняюсь, останавливаясь в миллиметре от его рта, позволяя напряжению затянуться достаточно туго, чтобы порваться.

Он не двигается. Он ждет, будто пытается дать мне выбор. Будто он порядочный.

Порядочных мужчин легче всего отвлечь.

— Ты спас мне жизнь, — повторяю я, позволяя словам осесть, позволяя им смягчить его. — И я не сказала спасибо.

— Ты мне ничего не должна…

— Я должна, — настаиваю я, и на этот раз позволяю пальцам скользнуть с его запястья на его руку, переплетая их с его, будто это интимно, будто это доверие.

Его хватка автоматически сжимается, и я чувствую это. Момент, когда его тело выбирает меня, даже пока его мозг протестует.

Я поднимаюсь на цыпочки.

Он напрягается, дыхание становится грубым, взгляд впивается в мой рот, будто это единственная вещь в комнате. Наши губы в одном ударе сердца.

Поцелуй должен быть спектаклем. Отвлечением. Но он ведет себя иначе.

Он встречает меня на полпути, будто падал четыре года и наконец нашел землю. Его губы захватывают мои, и жар пронзает меня так быстро, что колени подкашиваются. Его рука ловит мое бедро, не грубо, не нежно, просто необходимо, чтобы удержать меня на ногах, и притягивает ближе. Мир сужается до его рта и того, как я все еще идеально в него вписываюсь.

Черт. Я хочу бушевать. Я хочу кричать.

Я забываю, зачем это начала.

Он на вкус как опасность, молодлсть и сожаление. Я раскрываюсь ему и ненавижу, как это легко. Старый ритм включается, как лампа. Мои пальцы в его волосах, его ладонь на пояснице, тихий звук, который я не могу сдержать, когда его язык касается моего.

Звук срывается с его губ. Разрушенный и благоговейный, и он разрезает меня надвое. На вдохе я позволяю себе утонуть. Я позволяю той части меня, что прижимает ладонь к выбитому цветку, поверить в версию мира, где мы не враги, не жертвы охоты, не превращены в оружие.

Затем я слышу его голос в голове — она у меня. Я подожду, пока ты — и вода становится черной.

Я прерываю поцелуй и раскачиваюсь, голова кружится как от удара хлыстом. Его лоб прижимается к моему, глаза закрыты. Словно он читает молитву, в которую не совсем верит.

— Кэт, — шепчет он. — Скажи мне остановиться.

Я почти говорю.

Вместо этого я улыбаюсь ему в губы, медленно и грешно, и позволяю кончикам пальцев скользнуть вверх по его затылку и найти нежное место у основания черепа, где кость встречается с нервом. Он вздрагивает, глаза открываются, зрачки расширены.

— Не останавливайся, — выдыхаю я и снова захватываю его рот.

Он не останавливается.

Его защита падает до конца, его член твердый и прижимается к моему животу. Это подвиг — игнорировать растущий жар между моих ног. Его пистолет забыт, телефон лежит на стойке экраном вниз. Каждый инстинкт, хранивший его живым, смягчен женщиной, от которой он должен был бежать. Снова.

Мои руки исследуют линию его плеч, скользят в его волосы, тянут, затем опускаются ниже. Одна ладонь ложится на его грудь, чтобы почувствовать гром там, а другая скользит вниз к его члену.

Он издает стон, его бедра прижимаются к моей ладони. Он слишком занят поцелуями, чтобы заметить смещение.

Я двигаюсь.

Мое колено касается его голени, и его вес переносится вперед. Мои пальцы меняют угол, не для ласки, но для удара. Я наношу удар основанием ладони по тому месту, которое только что размягчила за его шеей, точно и жестоко.

Человеческое тело коварно. Оно хранит секреты. У него есть и выключатели.

Белая вспышка проносится в его глазах. Его рот приоткрывается, озадаченно, и затем он складывается, удерживаясь на стойке ровно настолько, чтобы не рухнуть полностью. Я направляю его вниз, чтобы он не раскроил голову о край. Это почти нежно, но ощущается как убийство.

— Прости, — шепчу я, и я имею это в виду так чертовски сильно, что это больно.

Он моргает, глядя на меня, зрачки сдают позиции.

— Кэт... — Его рука находит мое бедро, не чтобы удержать, просто чтобы убедиться, что я реальна. Затем его глаза закатываются, и комната отпускает его.

Я стою на коленях три вдоха, ладонь на его груди, чувствуя ровные удары под ребрами, пока жжение в горле не становится тем, что я могу использовать.

Двигайся.

Я хватаю телефон со стойки. Последний вызов помечен как Лео. Мой желудок переворачивается. — Если Але спросит... Я подожду, пока ты — Может, не предательство. Может, защита? Сомнение приходит слишком поздно.

Мои пальцы летают по клавиатуре.

Маттео: Не надо. Не приезжайте. Нас засекли. Двигаемся. Я напишу с новой информацией, когда будем в следующем убежище.

Затем я хватаю его телефон со стойки и делаю несколько снимков. Без сознания и мертвый выглядят почти одинаково.

Заставив себя не подкладывать одеяло под голову Маттео, не обводить шрам на его щеке, как извинение, я начинаю обыскивать дом. Где-то здесь должны быть наручники или хотя бы веревка.

На пороге я оглядываюсь. Он распластан на ковре, крупный и уязвимый таким образом, который он никогда себе не позволяет. Я ненавижу его за то, что он делает это трудным. Я ненавижу себя за то, что делаю это необходимым.

Затем я выскальзываю в коридор, босая и тихая, и направляюсь к лестнице. Второй этаж все еще пахнет свежей краской и вторыми шансами. Я не заслуживаю ни того, ни другого.

Телефон вибрирует в моей ладони, когда я добираюсь до шкафа наверху.

Донал: Последнее предупреждение. Если ты не будешь со мной через час, я никого не смогу защитить.

Я касаюсь цветка один раз, имени, которое является дверью, которую я не могу открыть, затем мои пальцы снова нажимают на клавиши.





ГЛАВА 26


ДЕВУШКА С ПЛЯЖА



Маттео



Я прихожу в себя с привкусом меди во рту и такой головной болью, которую можно услышать. Она пульсирует на висках ровным ритмом. Сукин сын.

Комната начинает обретать очертания, глаза фокусируются. Потолок. Дешевый вентилятор. Ах да, убежище.

Я пытаюсь сесть и узнаю кое-что новое: я связан. Эта хитрая маленькая... Она попыталась соблазнить меня, а потом вырубить? Крошечная часть меня гордится ею. Снова. Мои запястья связаны за спинкой стула, лодыжки привязаны к ножкам, и что-то грубое впивается в кожу. Веревка, не стяжки. Продуманно.

— Кэт, — хриплю я, и комната не отвечает.

На тумбочке рядом со мной лежит сложенный клочок бумаги, придавленный моим же чертовым телефоном. Я изворачиваюсь, пока стул не скрипит, подцепляю бумагу кончиками пальцев и подтягиваю к краю. Она падает на пол.

Черт.

Я наклоняю стул, тянусь и каким-то образом умудряюсь зацепить ее двумя костяшками.

Четыре строки, печатные буквы. Ее рука.

Мэтти,

Я послала Тирнану твое фото «мертвым». Это выиграет нам немного времени. Не следуй за мной. И ради всего святого, затаись на некоторое время ради нас обоих.

— К.

Смех вырывается из меня и переходит в гримасу. Конечно, она это сделала. Она вырубила меня и все равно нашла способ оставить меня в живых.

Я проверяю веревку. Она затянула ее как моряк, так что нет слабины, чтобы освободиться. Сначала лодыжки — всегда рычаг. Я тру узел, пока стул не сдвигается на полдюйма. Гул за левым глазом усиливается. Я дышу сквозь боль и снова наклоняюсь, дюйм за уродливым дюймом, пока не набираю достаточно импульса, чтобы опрокинуть стул набок, не расколов череп.

Удар выбивает из меня воздух и ослабляет петлю на задней правой ножке. Слава Dio. Я перекатываюсь, подтягиваю колени к груди и просовываю ноги под перекладину стула. Лодыжки свободны, затем бедра, затем я ползу, как сумасшедшая гусеница, к кухонному уголку.

Только для тебя, Кэт.

Нужный мне ящик второй слева. Я цепляю его пяткой, затем дергаю. Серебряные приборы визжат по дереву, и кухонный нож скользит к краю. Идеально. Я подцепляю его онемевшими пальцами и разворачиваю лезвие назад. Это длится вечность, веревка распускается нить за нитью, плечи горят, затем последнее волокно лопается, и кровь приливает к рукам, когда они освобождаются.

Я снимаю веревку с лодыжек, сажусь у шкафчиков и жду, пока комната перестанет мигать. Затем я ковыляю обратно к тумбочке.

Она не взяла мой телефон. Я не уверен, это милосердие или вызов.

Мой большой палец дрожит, когда я включаю экран. Последнее сообщение от Лео висит под одним моим неотправленным черновиком. Он волнуется. Этот человек как старший брат, которого у меня никогда не было. Я игнорирую оба и открываю приложение трекера.

Появляется карта, и интерфейс Gemini подает сигнал аккуратной, мигающей точкой.

Северо-запад. Умница.

Я говорю себе, что сунул микротрекер под стельку ее ботинка только потому, что знал, что она сбежит при первой же возможности. Я говорю себе, что это была подстраховка. Я говорю себе много чего, вспоминая, как маленькими выглядели ее ноги, закинутые на кровать в убежище, ботинки наполовину сброшены, будто она доверяла комнате больше, чем мне. Я засунул трекер, как грех, и стоял на страже, будто это не так.

— Ты не следуешь за ней, — бормочу я пустой квартире, перечитывая записку. — Ты убеждаешься, что она жива.

Затем я закрываю приложение и пишу Лео.

Я: Сотрите камеры в нашей сети за последние два часа и подкиньте Але не те кварталы.

Его ответ приходит через минуту, и я задерживаю дыхание. Он мой охранник, но его лояльность распространяется на всех Gemini. Могу ли я рискнуть и сказать ему правду?

Ответ наконец приходит.

Лео: Принято. Ты в порядке?

Я: Определи «в порядке».

Лео: Что происходит, capo?

Я: Не могу сейчас вдаваться в подробности.

Просто оставь это между нами.

Лео: Сделаю.

Длинная пауза, затем еще три точки.

Лео: Сегодня было еще одно вторжение в систему безопасности Gemini. Айтишники ждут тебя.

Чертова Spada Nera. Их время не могло быть хуже.

Я: Разберусь, когда вернусь.

Я поднимаюсь на ноги. Спальня наклоняется, и я выравниваю ее ладонью о комод. В галерее телефона три новых снимка, которые делала не я: я на ковре, безвольный, как труп. Умно. Жестоко. Должно быть, она отправила Тирнану фотографии с моего собственного телефона. Гордость не начинает описывать чувство, ползающее у меня под ребрами.

Я беру чистую рубашку из шкафа, другой пистолет из сейфа в стене и наличные из тайника под раковиной в ванной. Я забираю второй трекер и коммуникационную бусину на всякий случай. Зеркало над раковиной показывает мужчину, который выглядит так, будто проиграл уличную драку воспоминанию и вернулся за добавкой.

Я снова открываю карту. Точка движется. Она движется ровно, не бежит. Куда ты направляешься, Кэт? Она думает, что у нее есть время. Она выиграла его и для меня. Конечно, выиграла.

— Просто сохрани ее в безопасности, — говорю я вслух, вентилятору, стенам, Dio, если Он слушает. — Затем отпусти.

Это звучит благородно, пока я не пробую слова на вкус. Они на вкус как та же ложь, которую я сказал себе сицилийским утром с чайками в воздухе и будущим в ее глазах.

Я гашу свет, снова включаю сигнализацию и выскальзываю через черный ход, будто меня здесь никогда не было. Мартовский воздух ножом вонзается в легкие. Где-то лает собака. А дальше вдалеке гремит поезд, пересекая город.

Точка смещается еще на квартал на запад. Я отправляюсь за ней, быстро и тихо, говоря себе, что это последний раз, когда я преследую ее.

Но я прекрасно знаю, что это не так.

Если честно, я начал преследовать ее в тот день, когда мы встретились на пляже, и какая-то часть меня никогда не останавливалась. Мои мысли уносятся в прошлое, увлекаемые быстрыми шагами.

Мы с парнями пробиваемся сквозь толпу в пляжном клубе, запах моря и рома густой в воздухе. Между пальмами натянуты гирлянды фонарей, в центре — фанерный бар, диджей кружит летние биты на усталых колонках. Волны разбиваются о берег, пульсируя за музыкой, как второе сердце. Я уже на полпути к заказу шотов, когда затылок начинает гореть.

Она здесь. Девушка с пляжа.

На ней белое летнее платье, голые плечи поцелованы солнцем, и волосы как медь, светящаяся изнутри. Она смеется над чем-то, что говорит девушка рядом с ней, не глядя на меня, и это разрушает меня эффективнее любой пули, которую я когда-либо избегал.

— Маттео, — кричит Энцо, хлопая меня по плечу, — ты покупаешь первый раунд…

— Потом. — Я уже ускользаю.

Я пробираюсь сквозь танцоров, песок и тела, пока не оказываюсь в ее тени. Вблизи от нее пахнет апельсиновой цедрой и чем-то, для чего у меня пока нет слов. Она замечает меня за удар до того, как я говорю, и ее рот смягчается, затем застывает.

— Ты не ответила, — выпаливаю я без изящества, с одной лишь наглостью. — Я отправил три сообщения.

— Я заметила. — Эти ирландские гласные превращают слова в бархат и колючую проволоку.

Честность, чистая как нож.

— Почему ты не ответила?

Она изучает меня, будто каталогизирует мои недостатки для экзамена.

— Я была занята. — Взгляд скользит на мою расстегнутую рубашку, на цепочку на шее и ухмылку, которую я не могу стереть с лица. — К тому же, я знаю таких парней, как ты. Красивые летние мальчики с большими улыбками и пустыми обещаниями.

— Ой. — Я прижимаю руку к сердцу. — Ты ранила меня.

— Выживешь. — Она поднимает подбородок в сторону моря. — Я здесь не ради курортного романа. Я работаю в две смены и коплю деньги. Я навсегда уехала из Ирландии, и отвлечение с красивыми глазами мне не поможет.

Красивые. Она считает меня красивым и говорит об этом как о проблеме. Моя ухмылка расширяется, несмотря на ее слова.

— Что, если я не отвлечение, — пробую я, — а культурный обмен? Ты научишь меня произносить твое имя, не оскорбляя предков, а я научу тебя, что не все итальянцы — неприятности.

Она фыркает.

— Ты точно неприятность.

— Дай мне один танец, чтобы я изменил твое мнение.

— Один? — Она скептична, но уголок ее рта дергается.

Попалась.

— Один, — обещаю я, поднимая один палец. — Шестьдесят секунд. После этого ты можешь вернуться к игнорированию моих сообщений, а я вернусь к трагической ране.

Песня сменяется чем-то с ленивой ударной партией и мягкой гитарой. Она смотрит на мою руку, на песок, затем на небо, которое здесь до сих пор не научилось темнеть. Наконец, она делает самую смелую вещь из всех, что кто-либо делала рядом со мной. Она доверяет мне на длину припева.

— Ладно, — бормочет она. — Только один.

Я тяну ее к линии прилива, где песок плотный и прохладный. Я не хватаю, не давлю, я просто соединяю наши руки и позволяю музыке задать ритм. Она движется так, будто рождена танцевать. Ее бедра уверены, подбородок высок, глаза яркие от подозрения, которое она не забывает носить.

— Как тебя зовут? — дразню я, наклоняясь, чтобы она могла слышать сквозь басы. — Полная версия. Я хочу ошибиться как минимум на трех языках.

— Катриона. — Она произносит свое имя медленно, идеально, и мое тело записывает этот звук в памяти. — А тебя?

— Маттео, — признаюсь я, будто предлагаю нечто большее, чем имя.

Ее бровь приподнимается.

— Маттео. — Она сглаживает «т», и я немного влюбляюсь в эту ошибку.

— Сойдет. — Я кружу ее один раз, и она смеется. Резко, удивленно и беззащитно. Это бьет меня в грудину, как брошенный камень, пробуждая все мои органы.

— Не забывай правила, Маттео. — Ее дыхание теперь немного учащается. — Если я танцую, ты перестаешь писать.

— Невозможно.

Она щурится.

— Тогда перестаешь появляться там, где я.

— Тоже невозможно. — Я склоняю голову к ее подруге, машущей из бара. — К тому же, судьба явно хочет, чтобы мы страдали.

Она пытается не улыбнуться и терпит неудачу.

— Лесть не поможет.

— Это не лесть. — Я понижаю голос без намерения. — Я просто не могу перестать думать о том, как ты выглядела на пляже. Словно ты слушала море, и оно тебе отвечало.

Ее взгляд мерцает, будто она удивлена, что я заметил что-то помимо внешности.

— Ты всегда говоришь такие вещи?

— Только когда они правдивы.

Припев затихает, переходя в проигрыш. Мы не останавливаемся. Она приближается, не приближаясь, как это делают умные девушки, и я вдыхаю воздух, который на вкус как сахар, соль и будущее.

— Чего ты хочешь от меня, Маттео? — спрашивает она наконец, снова настороженная.

— Еще шестьдесят секунд. — Затем, потому что что-то во мне хочет немного больше, я добавляю: — И твой настоящий смех. Тот, который ты не отдаешь незнакомцам.

— Это очень жадно. — Намек на улыбку изгибает ее губы.

— Я умею быть терпеливым. — Это первая ложь, которую я ей говорю, и ее легче всего подкрепить.

— Хм. — Она разглядывает меня, как головоломку с одной недостающей деталью. — Я не люблю оливки, — выпаливает она, будто мы обмениваемся правдами.

Я смеюсь.

— Тогда я буду есть твои, чтобы доказать, как я серьезен. По крайней мере, черные я еще могу терпеть. — Я делаю паузу и нахожу ее глаза, блестящие озорством. — Еще я известен тем, что сжигаю тосты.

— Преступление.

— И я читаю субтитры вслух.

— Абсолютно нет.

Теперь мы ухмыляемся как идиоты. Песня возвращается к припеву, и я кружу ее еще раз, осторожно и уверенно. Влажный песок касается наших щиколоток, и волна подкрадывается ближе, прежде чем передумать. Ее рука сжимает мою на одно лишнее сердцебиение.

— Минута истекла. — Ее слова почти теряются на ветру.

— Время — это выдумка, — так же мягко парирую я.

Она должна уйти сейчас. Она знает это. Я знаю это. Вместо этого она смотрит на наши руки, затем на мой рот, а затем снова на море.

— Я не собираюсь с тобой встречаться, — предупреждает она.

— Я бы и не мечтал просить.

— И я не какой-то летний трофей, о котором ты будешь рассказывать друзьям.

— Dio упаси. — И я настолько серьезен, что меня это пугает.

Она отпускает первой, потому что она умнее. Но она не уходит, пока я не делаю шаг назад, потому что она явно добрая. Я засовываю руки в карманы, чтобы не тянуться к ней, как к молитве.

— Спокойной ночи, Маттео. — И Dio, мое имя в ее устах звучит как настоящая возможность.

— Спокойной ночи, Катриона, — отвечаю я, уделяя каждому слогу должное внимание.

Затем я смотрю, как она вплетается в тела и шум, и осознаю две ужасные, прекрасные вещи одновременно: я уже по уши потерян, и у меня нет намерения когда-либо вынырнуть на поверхность.





ГЛАВА 27


ВСЕ КОНЧЕНО



Катриона



Автобус трясется, будто держится на выхлопных газах и изоленте. Винтовые сиденья скрипят, в трех рядах позади плачет ребенок с выносливостью спортсмена. Я прижимаю пальцы к вискам в тщетной попытке унять головную боль. Нью-Джерси проплывает мимо плитами парковок, рваными рекламными щитами и сереющим небом.

Я держу капюшон надвинутым, лицо опущено, большой палец зависает над одноразовым телефоном.

Донал: (печатает...)

Я опережаю его.

Я: Все кончено.

Я прикрепляю фото. То, на котором Маттео на ковре, безвольный и идеальный в том смысле, который действительно продает ложь. Горе, густое и тяжелое, сидит в моей груди. Не из-за проваленной работы, а из-за мысли о том, что эти яркие, озорные глаза действительно погаснут навсегда. Я поступила правильно. Я сделала правильный выбор. Затем я нажимаю «отправить», прежде чем успеваю почувствовать вкус вины. Оно приземляется с лёгким шорохом ошибки, от которой уже никогда не оправишься.

Три точки. Они танцуют на экране бесконечное мгновение.

Донал: Где? Я приеду к тебе.

Я: Нет. Мне нужно пространство. Я сама разберусь с уборкой.

Затем возьму перерыв и посмотрю достопримечательности, пока я в Нью-Йорке.

Пауза. Я практически чувствую, как его челюсть сжимается через экран.

Донал: Это не каникулы, Кэт. Где. Ты. Находишься?

Я: Я в Мидтауне. Там людно, и везде камеры. Расслабься.

Я не в Мидтауне. Я где-то между Карни и пересадочным пунктом вдоль шоссе.

Донал: Тирнан хочет видеть тебя. Он хочет доказательств. Ты не можешь просто исчезнуть от меня.

Я: Я отправила доказательства. Так что, черт возьми, Донал, дай мне вздохнуть.

Донал: Ты не можешь убежать от этого, Кэт. Встретимся на 34-й улице через час.

Я: Нет.

Донал: Кэт...

Я: Я позвоню, когда буду готова. Держи Тирнана подальше от меня.

Печатает. Не печатает. Я смотрю, как пузырьки мерцают на экране.

Донал: Даю тебе день. Затем я приду за тобой.

Я переворачиваю телефон экраном вниз и смотрю, как мое отражение искажается на темном экране, как предупреждение. Если я пойду на 34-ю улицу, я снова буду принадлежать Тирнану. Если я пойду куда-нибудь очевидным путем, Gemini меня найдут.

Мне нужно место, которое никому не принадлежит.

Я не могу пойти в обычные убежища, они принадлежат Доналу так же, как и мне. А если я пойду к одному из наших американских контактов, я рискую столкнуться с Тирнаном. У него тот же список, что и у нас. И уж точно не к Шону, он продаст меня за комплимент и пинту пива.

Мой разум крутится, и внезапно Сицилия дает мне ответ, как всегда: горячий воздух, соленая вода и девушка с облупившимся лаком на ногтях, подающая пиво через покореженную стойку.

Ноэль.

Я до сих пор слышу ее смех. Он был глубоким и безрассудным, звуком, непохожим ни на какой другой. Я приезжала к ней в Штаты два года назад, провела месяц на побережье Джерси в доме ее мамы. Она водила меня на дощатый настил за жирной пиццей, пахнущей сахаром и морем. Мы смотрели, как подростки кричат на колесе обозрения, и высмеивали парней с переизбытком геля для волос. Ноэль умела хранить секреты. Что более важно, почти никто не знал, что мы близки.

Это рискованно — впутывать посторонних. И я ненавижу подвергать ее этой жизни, но такие мужчины, как Тирнан, не ищут тебя на кухнях на побережье Джерси.

Я достаю номер из головы. Он не сохранен ни на одном устройстве, которое можно отследить, только мышечная память и молитва. Я набираю его по памяти.

Я:Ciao, Ноэль. Соль и апельсины.

Это то, что она сказала в первый вечер, когда мы работали за баром вместе, когда мы обменялись браслетами и чаевыми и решили, что проведем это лето на полную.

Три длинные точки. Мое колено подскакивает.

Ноэль: Святые небеса. Кто это? Если это Маттео шутит, клянусь…

Я смотрю на ее слова долгое мгновение. Маттео? Она все это время поддерживала с ним связь? Покачав головой, я отгоняю бесполезные мысли. Ну и что, если поддерживала? Это не важно.

Я: Это Кэт. Из Таормины. Я пишу с чужого телефона.

Пауза такая долгая, что я думаю, она ушла.

Ноэль: Кэт?! Ты жива? Ты в беде?

Я: Да на оба. Мне нужно место, чтобы исчезнуть. Всего на ночь.

Ноэль: Дом моей мамы в Лонг-Бранч пуст до пятницы. Ты помнишь, где ключ, да? Задняя дверь заедает, так что просто подергай и толкни.

Что-то развязывается в груди так быстро, что больно.

Я: Я должна тебе двенадцать канноли и почку.

Ноэль: Ты же знаешь мою семью, они сицилийцы. Мы предпочитаем канноли и сплетни.

Смех пузырится в груди.

Ноэль: Напиши, когда будешь на подходе. Постараюсь вырваться с работы и приеду ненадолго. Скажу соседке не вызывать полицию, если рыжая будет искать запасной ключ под фальшивым камнем в саду.

Я: Полиция звучит не очень. Любопытные соседи тоже.

Ноэль: Поняла. Ты доберешься?

Я: Найду способ. И спасибо!

Я завершаю переписку, затем открываю переписку с Доналом, пока не передумала.

Я: Не иди на 34-ю. Слишком жарко. Залегаю на дно. Позже отпишусь из толпы.

Донал: Не пропадай.

Я: И не мечтала.

Я прячу телефон под бедро, будто могу физически удержать ложь. Автобус вздыхает на остановке, и группа подростков забирается внутрь, кипящих от драмы. У одной девушки оранжевая резинка для волос. Я говорю себе, что это не знак, и все равно касаюсь цветка еще раз.

Водитель объявляет мою пересадку голосом, как гравий. Я встаю, перекидываю сумку через плечо и прохожу по проходу, никого не задевая. Рот Маттео все еще на моем, как синяк, который я попросила. На секунду я снова вижу его на ковре, слишком неподвижного, слишком человечного, и мой желудок подпрыгивает.

Ты сделала то, что должна была.

Мартовский воздух бьет меня по лицу, приводя в чувство на обочине. Через парковку урчит автобус NJ Transit, на его цифровом табло мерцает LONG BRANCH. Я опускаю голову и присоединяюсь к медленной очереди, просто еще одна уставшая девушка с сумкой и планом, который не хорош, но может сработать.





Пляжный домик точно такой, каким я его запомнила. Каждая доска поскрипывает во сне. Должно быть, я задремала на обвисшем диване с включенным телевизором, освещающим комнату, и океаном, храпящим за дюнами. Кричит чайка, и где-то вдалеке звенит буй.

Звук у задней двери поднимает меня. Я быстро моргаю, сердце колотится в горле.

— Иду, — хриплю я, растирая лицо и проводя рукой по спутанным волосам. — Ноэль?

Я шлепаю по тонкому ковру, соленый липкий воздух просачивается сквозь неплотные оконные рамы. Барабанный стук дождя эхом отдается от шаткой черепицы снаружи. Ноэль написала час назад, что ее соседи уехали из города и что она застряла на работе. Она обещала заскочить утром с кофе. Так почему она здесь сейчас? Может, забыла что-то или освободилась раньше...

Я отодвигаю цепочку и приоткрываю дверь.

Это не Ноэль.

Маттео заполняет дверной проем, как плохое решение, которое я уже принимала дважды. Его капюшон надвинут от океанского воздуха, волосы влажные, и зеленые глаза, к которым никогда не привыкнуть. Свет на крыльце превращает щетину на его челюсти в теплое золото. Вблизи он пахнет дождем на горячем асфальте и тенями кофе.

Все во мне замирает.





ГЛАВА 28


УХОДИ



Маттео



Кэт приоткрывает дверь и замирает, взгляд скользит по мне, затем мимо меня, будто она измеряет тени. Я держу руки поднятыми, пустыми, ладонями наружу на уровне плеч.

— Я один, — шепчу я, боясь ее спугнуть.

— Это не залечь на дно. — Она должна захлопнуть дверь, и я полностью этого ожидаю. Вместо этого она держит ее полуоткрытой, как щит, которому не совсем доверяет. — Ты должен быть мертв, черт возьми. — Ее голос ровный и немного прерывистый.

— Лучший комплимент за всю неделю.

— Смешно. — Она придвигает дверь плотнее, босая нога упирается в косяк. — Чего ты хочешь, Росси?

— Шестьдесят секунд, — отвечаю я. Мой рот изгибается прежде, чем я успеваю остановиться, потому что между нами есть призрак танца, который просто не умирает. — Поговорить.

— Разговоры у нас не очень получались.

Дождь постукивает по фонарю на крыльце и стекает с моего капюшона. Ее взгляд цепляется за мое лицо, за синяк от плитки, о которую я ударился, когда она вырубила меня, как выключатель, и что-то там задерживается. Может, вина или злость, или и то и другое.

— Ты отправила фото Доналу? — спрашиваю я.

— Почему тебя это волнует?

— Потому что это дает тебе время, — шепчу я, проглатывая то, что еще мог бы сказать. — И потому что мне нравится, когда ты жива.

Фонарь на крыльце жужжит. Волны бьют о берег, будто могут заставить береговую линию сдвинуться. Я слышу, как ее дыхание становится поверхностным.

— Уходи. — Это звучит немного мягче, чем она, вероятно, намеревалась. — Пожалуйста.

— Если хочешь, чтобы я ушел, я уйду. — Я киваю подбородком в сторону дюн. — Только недалеко.

— Ты следишь за мной.

— Слежу за прогнозом погоды. — Я пожимаю плечами. — Надвигается шторм.

— Ты никогда не умел оставаться там, где я хотела.

Ой. Это больно. — Ты права. Хотя ты никогда никуда меня не водил, я действительно хотела уйти.

Это ложится между нами слишком горячо, чтобы прикасаться. Я держу руки поднятыми. Нет второй тени, нет подкрепления, потому что если бы я кого-то привел, я знал, что она исчезнет между ударами сердца. Она изучает меня так, будто тоже это знает.

— Как ты меня нашел?

Я пожимаю плечом, не готовый пока раскрывать свой трекер.

— Наверное, это дурная привычка. Я просто знаю, в каком направлении ты побежишь. Я подумал, что ты не пойдешь в обычное убежище, раз там же может оказаться твой брат. Затем я начал думать о том лете...

Она пережевывает мои слова, затем выпаливает почти защищаясь:

— Я позвонила Ноэль. Так я оказалась здесь. Но ее нет в городе.

Облегчение пронзает меня быстрее, чем я могу это скрыть.

— Хорошо. Меньше свидетелей, если ты прихлопнешь дверью мою ногу.

Кэт улыбается. Почти. Она сжимает губы в последнюю секунду, будто вспоминает, кто мы друг другу теперь. Она начинает толкать дверь, но я не двигаюсь. Фонарь на крыльце снова жужжит, и я вижу, как она замечает мелкую дрожь в моих пальцах, которую оставило после себя сотрясение, которое она мне, вероятно, устроила. Она быстро прижимает ладонь к месту под ключицей через толстовку. Это просто прикосновение, как подготовка к чему-то. Я фиксирую взгляд на ее лице и нигде больше.

— Я дам тебе шестьдесят секунд. — Она скрещивает руки на груди и сверлит меня взглядом. — Но ни шага внутрь.

Я киваю и подчиняюсь, будто это стоит мне почки.

— Предполагаю, ты подслушала и не так поняла меня в убежище, и поэтому сбежала, — начинаю я. — Я говорил Лео, что подожду здесь, пока он не прибудет. Он мой личный телохранитель с детства. Я знаю его целую вечность. Я доверяю ему. Я не говорил Але, что я с тобой, и это не была ловушка.

— А часть про то, что я у тебя?

Мое горло работает.

— Ты была у меня. В безопасности. Хотя бы раз. — Пауза. — Мне следовало начать с этого.

— Тебе следовало начать со многого. — Ее голос усталый, не резкий, но все равно режет.

— Ты права. — Я выдыхаю. — Я не выдам тебя Але, хорошо? Клянусь.

Ее глаза сужаются.

— Почему нет? Он твой кузен, твоя кровь. А я стреляла в его беременную жену... — Ее нижняя губа дрожит. Это едва заметно, но я все равно замечаю.

— Нет. — Мой голос тверд. — Ты стреляла в меня и... промахнулась. Я не позволю тебе заплатить за это. — Рана уже почти зажила.

Ветер срывает мой капюшон и отбрасывает назад. Ее взгляд замечает синяк, который я принес с собой. Она выглядит злой на него, злой на меня, злой на все, и я ее не виню.

— Ты что-нибудь слышал о Тирнане? — спрашивает она.

— Он все еще в городе. Донал тоже. Твое фото выиграет нам несколько часов, не дней.

— Я знаю. Мой брат уже требует твое тело. — Ее взгляд опускается на мои ботинки, затем поднимается по ногам, задерживается на краю толстовки, прежде чем отдернуться, будто она коснулась огня. Она заставляет себя встретиться со мной глазами и держит их там.

— Я не буду спрашивать, куда ты направишься дальше, — шепчу я. — Мне не нужно знать. Я просто... — Я перезагружаюсь. — Если тебе нужен отвлекающий маневр, я могу его устроить. Я все еще могу увести Донала на запад, подкинуть Тирнану призраков, даже Але…

— И зачем тебе это? — Проверка, острая по краям.

— Ты знаешь зачем.

— Скажи, — говорит она, и я заслуживаю того, насколько жестоко это звучит.

— Я все еще люблю тебя. — Я не повышаю голос. Я позволяю себе говорить откровенно, несмотря на лезвие, вырезающее мои внутренности, когда я произношу слова, которые похоронил много лет назад. — Я любил тебя тогда и никогда не переставал. Я плохо умею отпускать единственное, что сделал правильно, даже если сделал это полностью неправильно.

Она снова замирает. Ее лицо — пустая маска.

Фонарь на крыльце жужжит громче. Вниз по кварталу хлопает экранная дверь, и женщина ругается на ветер. Кэт должна захлопнуть дверь передо мной, но не делает этого. Она просто стоит, как и я. Проходит еще один удар, и он наполнен таким напряжением...

Ее челюсть работает, и я готовлюсь к оскорблениям. Я хочу, чтобы она кричала, ругалась. Я заслуживаю каждое. Даже сейчас я не уверен, понимает ли она, почему я действительно ушел. Может, однажды я расскажу ей.

— Не следуй за мной снова, — шепчет она. Это те же слова, что она оставила в записке. Которые я проигнорировал.

Я киваю с улыбкой, которая также является гримасой, дергающей мой рот.

— И не мечтал.

Мы оба слышим ложь, но делаем вид, что не замечаем.

Она начинает закрывать дверь. Я кладу ладонь плашмя на дерево.

— Кэт... — Ее имя — тихая мольба. Я не давлю, просто оставляю руку там, теплую через краску. Затем я отступаю и снова поднимаю руки. Видишь? Я могу научиться.

— Кажется, мои шестьдесят секунд истекли? — наконец хриплю я.

— Они истекли до того, как ты постучал.

Я отступаю назад в ореол света на крыльце, затем в пропитанную дождем темноту. На секунду кажется, что океан может меня поглотить.

— Запри дверь, Катриона, — кричу я через плечо. — Если Ноэль появится, держи ее подальше отсюда. Посторонние делают Тирнана... изобретательным, а тебе не нужно взваливать это на свои плечи.

— Я знаю, кто он, — отвечает она, с железом в голосе.

Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на нее еще раз.

— Верно. — Я склоняю голову, это самое близкое к поклону. — Спокойной ночи.

Затем я спускаюсь по ступеням. Песок шепчет под ботинками. Дверь остается приоткрытой, и каким-то образом я слышу ее дыхание сквозь шум волн.

— Маттео, — зовет она, будто знала, что я услышу.

Я резко оборачиваюсь.

— Спасибо тебе. — За убежище, переулок, правду, за то, что пришел один и уходишь сейчас. Я слышу все это, упакованное в эти два слова.

Я киваю, руки засунуты в карманы, потому что не доверяю им не тянуться к ней. Dio, я хочу прикоснуться к ней. Я хочу обнять ее и никогда не отпускать. Я хочу извиниться, умолять ее простить меня. Вместо этого я шепчу:

— Спи, я буду…

— Не надо, — перебивает она.

Я издаю что-то, что могло бы быть смехом, если бы не было таким жалким.

— Ладно.

Я растворяюсь в темноте, мои шаги тяжелеют с каждым дюймом пространства, которое я между нами оставляю. В конце дорожки я останавливаюсь там, где она не может меня видеть, и слушаю, как цепочка скользит, затем щелкает засов, и старый дом выдыхает. Или, может, это я.

Мой телефон жужжит, прежде чем я ухожу. Сообщение от Лео с просьбой обновить информацию. Затем Але зажигает мой экран. Вина поднимается, когда он продолжает звонить, и я позволяю звонку уйти на голосовую почту. Я заставляю обоих ждать, пока прилив ползет по берегу, и говорю себе то же самое.

Еще одна ночь. Еще один прилив. Затем я отпущу ее.

И я молюсь, что я так же плох в послушании, как Кэт в просьбах о помощи.





ГЛАВА 29


СКАЖИ МНЕ ОСТАНОВИТЬСЯ



Катриона



Дождь будит меня прежде, чем страх. Тяжелая, косая завеса хлещет по старым стеклам, такая, от которой дом дышит, а дюны шипят. Каждый нерв теперь настороже, в полной боевой готовности. Я лежу неподвижно и слушаю. Я ищу неправильный звук, правильный, что угодно, что не принадлежит этому месту.

Вот. Мой пульс взлетает до небес. Шорох под портиком. Не ветер.

Я соскальзываю с дивана, нож в руке, и крадусь к двери. Окно под неправильным углом, а глазок бесполезен в темноте, поэтому я делаю глубокий вдох, прежде чем снять цепочку и приоткрыть дверь на дюйм.

Маттео.

Он сгорбился под мелким навесом, промокший до нитки. Дождь стекает с края его капюшона, руки засунуты в карманы, будто он пытается их согреть.

Гнев накрывает меня первым, чистый и яркий. Какого черта он все еще здесь? Затем второе чувство, намного хуже. Оно поднимается, как прилив, который я не могу остановить: желание, воспоминания, боль от имени, выбитого под ключицей. Слова я все еще люблю тебя, которые крутятся в моей голове с прошлой ночи.

Я распахиваю дверь шире и выхожу под дождь. Прохладные капли шипят на разгоряченной коже.

— Какая часть «не следуй за мной» прозвучала как загадка? — рычу я сквозь шторм. Холодные иглы впиваются в голые ноги, чужая толстовка Ноэль липнет к ребрам. — Почему ты все еще здесь?

Он не вздрагивает. Вода стекает по его челюсти.

— Потому что ты все еще здесь.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который имеет значение. — Он медленно поднимается, отступая на шаг, но только на крошечный.

— Этого недостаточно. — Я приближаюсь, глупая и яростная, внезапно слишком проснувшаяся. — Почему ты не можешь просто оставить меня в покое?

Его горло работает. Мгновение бушующий шторм — единственный голос вокруг. Затем спустя долгую минуту он отвечает просто, как факт.

— Ты знаешь почему. — Он поднимает глаза на меня, буря, бушующая под изумрудной поверхностью, соперничает с той, что окружает нас. — Я уже сказал тебе почему. Потому что я все еще, блядь, люблю тебя, Кэт.

— Нет...

Он издает мрачный смешок.

— Да.

— Ты не имеешь права это говорить. Ты потерял это право давным-давно, когда ушел от меня... когда ушел от нас.

Боль обжигает его черты, что-то уродливое и разрывающее душу.

— И я жалел об этом каждую минуту с тех пор. Я вернулся за тобой, Кэт. В тот бар на Сицилии, где мы впервые встретились. Никто не знал, где тебя найти. Черт, я обыскал весь Белфаст несколько недель спустя. Я понятия не имел, где ты, где искать. Но я, блядь, пытался...

Мир дергается. Чайка кричит, как плохая скрипка. Моя хватка на ноже слабеет, и я прижимаю его к дверному косяку, будто это может пригвоздить ночь на месте. Он вернулся за нами?

— Не надо, — наконец шепчу я, потому что его признания сдирают с меня кожу.

Маттео делает шаг вперед на долю дюйма, дождь разбивается о линию его плеч.

— Тогда скажи мне уйти и на этот раз сделай это серьезно. — Он замолкает, и я готова поклясться, что он задерживает дыхание. — Скажи это так, как будто ты никогда не хотела этого на том пляже.

Я ненавижу его за то, что он прав. Я ненавижу себя еще больше.

Гнев поднимается до чего-то более злобного, более дикого, более старого. Затем он разрывает меня на части и уносит с собой равновесие. Я хватаю его за толстовку обеими руками и врезаюсь в него.

Первый поцелуй — это сплошные зубы, дождь и четыре года голода. Он отступает назад к столбу, и я следую, погружаясь в жар его рта, будто забыла, как дышать. Он на вкус как морская вода, сожаление и дом. Его руки находят мои бедра и держат, пальцы собственнические, то прикосновение, в котором, как я притворялась, не нуждаюсь.

Мы не выныриваем за воздухом. Дождь мочит мои волосы и стекает по его горлу. Я преследую каплю ртом, и он стонет, будто ему больно. Мои пальцы сжимаются в его капюшоне и откидывают его назад. Синяк, который я ему поставила, расцветает под светом фонаря, и, Боже, помоги мне, я целую его, как извинение, для которого у меня нет слов.

Маттео отвечает голодом. Его ладонь скользит на поясницу, притягивает меня вплотную к твердым линиям его тела, будто он помнит, как именно я в них вписываюсь. Старый ритм включается, будто ждал под моей кожей. Его рот произносит мое имя, и мое тело движется навстречу его. Его член твердый и прижимается к моему животу, жар скапливается между ног. Я прижимаю ладонь к толстовке, к цветку и маленькому имени под ним. Это короткая, отчаянная молитва, затем я заталкиваю боль туда, где ее не видно.

— Кэт, — хрипит он у моих губ, голос разорван. — Скажи мне остановиться.

— Не могу, — выдыхаю я, и это самое правдивое, что я сказала за весь день. Потому что я не хочу, чтобы он останавливался. Никогда. Я притворяюсь, что мы снова подростки на том залитом солнцем пляже.

Он целует меня как обещание, которое был рожден нарушить. Шторм смыкается вокруг нас, дом исчезает. Единственная карта, которой я доверяю, — это его руки, заново изучающие меня. Я кусаю его нижнюю губу, и он ругается мне в рот по-итальянски. Этот хриплый звук должен быть запрещен, и он разрушает остатки моего самообладания.

Крыльцо не дает укрытия. Ветер гонит дождь наискосок. Мы промокли насквозь, дрожим, даже смеемся, когда холодный ливень бьет по коже. Он берет мое лицо в ладони, большие пальцы нежны там, где все остальное жестоко, и контраст лишает меня якоря.

— Внутрь, — шепчет он мне в губы, лоб прижат к моему лбу, дыхание горячее на холоде. — Пока не замерзла.

— Какой властный, — бормочу я, но уже двигаюсь.

Он поднимает меня, будто это мышечная память, руки уверены под бедрами, мои руки смыкаются у него на шее. Нож с лязгом падает на коврик у двери. Он толкает дверь шире, вносит нас через проем, и хлопок поглощает шторм за нами.

Мы стоим, капая на усталый ковер Ноэль, и смотрим друг на друга, будто совершили что-то необратимое. Может, так и есть. Мой пульс — барабан у его рта, а его — землетрясение под моей ладонью. Вода скапливается под нами кольцом, самый красноречивый нимб на свете.

— Кэт, — снова шепчет он, теперь мягче, как вопрос и клятва.

Я отвечаю единственным возможным способом. Я тяну его вниз и целую, обхватив рукой его затылок. Затем мы снова набрасываемся друг на друга. Нет речей, нет стратегии, только голод, перед которым разум выглядит ничтожным.

Он целует меня как клятву, которую не может сдержать, и я отвечаю тем же. Мои пальцы находят край его мокрой толстовки и толкают. Мокрая ткань отходит, тяжелая, как вторая кожа. Свет с крыльца падает сквозь жалюзи и разрезает его грудь на полосы золота и тени. Я не должна смотреть. Но все равно смотрю. Он так же красив, как много лет назад. Его торс — вырезанное совершенство, татуировки покрывают мышцы, отточенные для насилия.

— Тебе все еще холодно? — Его голос так же разрушен, как и я.

— Да, исправляй.

Он несет меня на диван, смеясь, спотыкаясь и задыхаясь, звук ломается, когда его рот снова находит мой. Он погружается в подушки, и я забираюсь к нему на колени. Жар его тела шокирует и отчаянно нужен после дождя.

— Merda, Кэт... — стонет он, и этот хриплый звук скользит прямо сквозь меня.

Пуговицы, молнии, мокрая ткань сдается под нетерпеливыми руками, моими и его. Наконец его одежда падает на пол, оставляя его обнаженным подо мной. Его член стоит, толстый и твердый, между моими ногами, и этот жар бросается в вены.

Я стаскиваю мокрую толстовку через голову, затем тянусь к своей футболке, прежде чем выругаться и натянуть ее обратно, держа вырез горловины плотно, чтобы закрыть место под ключицей, где живут цветок апельсина и маленькое имя. В полумраке он, кажется, не замечает.

— Скажи мне остановиться, — хрипит он у моей челюсти, проводя языком по моей коже.

— Не смей.

Он приподнимает меня, ровно настолько, чтобы стащить мои трусики, прежде чем снова завладеть моим ртом.

Мы неуклюжи и совершенны, заново знакомясь друг с другом. Каждое прикосновение разжигает тлеющий жар. Его ладони обжигают мою талию, затем опускаются ниже, обхватывая мои ягодицы. Я трусь клитором о его твердую длину, трение нарастает глубоко во мне. Мои ногти впиваются в его плечи, и он стонет откуда-то из глубины груди. Каждый поцелуй — столкновение. Каждое прикосновение говорит моя и не твоя в одном дыхании. Мир сужается до жара, дыхания и того, как наши тела помнят карту, не спрашивая направления.

— Я хочу тебя, — шепчу я ему в губы. — Внутри.

Его глаза встречаются с моими, и буря оживает в его взгляде.

— Ты уверена?

Я тянусь к его члену и обхватываю пальцами, скользя вверх и вниз по толстому стволу.

Он издает удовлетворенное шипение.

— Черт, Кэт. Dio, я мечтал об этом моменте последние четыре года.

Я прижимаю палец к его губам, заставляя замолчать.

— Никаких воспоминаний. Просто трахни меня, Маттео.

— Ты принимаешь таблетки?

— Конечно, принимаю. Я не настолько глупа, чтобы... — Мои слова обрываются, прежде чем они отправят нас в прошлое. — Просто сделай это уже.

Его подбородок опускается, руки сжимаются на моих бедрах, направляя меня над пульсирующей головкой. Я влажная и ноющая, отчаянно желающая принять его всего. Он прижимается к моему входу, и сырое удовольствие пронзает мои вены.

Я выгибаюсь ему навстречу, когда он входит в меня, и он ловит мой вздох своим ртом. Ритм находит нас, неотложный и безжалостный, яростный шторм сам по себе, и комната размывается. Пружины жалуются, старый диван раскачивается, когда он вбивается в меня, сильнее, быстрее. Дождь постукивает по окнам, будто отбивает такт.

— Кэт, — выдыхает он, лоб прижат к моему, глаза широко распахнуты. — Посмотри на меня.

Я смотрю, и это разрушает меня. Я двигаюсь с ним, против него, потребность нарастает так быстро, что зрение белеет по краям. Он держит мои бедра, будто одновременно удерживает меня на якоре и позволяет сгорать. Мы перестаем притворяться спокойными.

Стоны наполняют гостиную, идеальная симфония к бушующему шторму снаружи. Это дико и ненасытно, мои бедра двигаются навстречу каждому толчку. Он входит глубоко и долго, затем быстро, и огонь горит в моем центре. Он тянется между нами, его большой палец прижимается к моему клитору, и все мое тело напрягается.

Дерьмо, я сейчас кончу.

Оргазм накрывает сильно, ярко и сокрушительно. Я ломаюсь, простонав его имя:

— Маттео...

Он следует за мной через край, грубый звук вырывается из его горла. Его руки впиваются в меня, будто он боится, что я исчезну, если он отпустит. Долгое мгновение спустя все, что я слышу, — это дождь и барабан наших сердец, отказывающихся вспоминать, как замедляться.

Затем он целует мою щеку, висок, а затем уголок челюсти. Он мягок там, где все остальное было жестоким. Его рот скользит ниже, и я вздрагиваю, ловя его лицо, отводя от места над моим сердцем.

— Эй, — шепчу я, улыбаясь и дрожа, — останься со мной.

Он остается, впервые послушный. Его лоб опускается на мой, дыхание горячее и неровное.

Мы складываемся вместе на разрушенном диване, мои бедра все еще дрожат, а его рука широко лежит на моих ребрах, будто он считает мои вдохи. Дом поскрипывает, шторм бушует. Где-то буй звонит в море, будто знает наш секрет.

— Это ничего не меняет, — шепчу я ложь в изгиб его плеча.

— Я знаю. — Он целует мои волосы. Его голос разрушен и нежен одновременно. — Ничего.

Я снова натягиваю влажную толстовку, пальцы прикрывают спрятанный цветок и имя, которое никогда не должно стать мишенью. Он не видит, потому что я не позволяю.

Снаружи дождь продолжает писать ту же историю. Внутри мы делаем вид, что не знаем, чем она кончится.





ГЛАВА 30


НАКАЗАНИЕ



Маттео



Я просыпаюсь под дождь и под знакомый вес ее тела на мне. Ее запах разлит повсюду, пропитывая каждую часть меня. Серый рассвет давит на жалюзи, комната — мягкая акварель сырости и тишины. Мы — узел на старом диване Ноэль. Наши ноги переплетены, моя спина втиснута в истрепанную подушку, ее щека на моей груди, будто это мир, где мы действительно можем так спать регулярно.

Мы оба обнажены, кроме ее рубашки.

Я рискну взглянуть на золотую цепочку, выглядывающую из-под ее ворота. Это то, что она не хотела, чтобы я видел? Мне показалось странным прошлой ночью, как она все время натягивала подол вниз и вырез горловины вверх, но я не настаивал. Не после бури, которую мы устроили друг из другу. Не когда каждая разумная часть меня говорила: не спугни ее, не бери больше, чем она готова дать. Я ей должен.

Ее дыхание согревает кожу над моим сердцем. Я смотрю на пульс у нее на горле и стараюсь не желать невозможного.

Как бы выглядел наш ребенок?

У этой мысли есть зубы. Она грызла меня годами. В сицилийские утра я видел медные волосы и глаза цвета свежего мха, рот, который меня уничтожит, и характер, который соответствовал моему. После того как я ушел, как придурок, и не смог ее найти, я искал везде. Я обыскал Таормину, Белфаст, каждый уголок интернета, который такой мужчина, как я, может вскрыть, затем я позвонил Ноэль. Я не знал, о чем спрашивать, не спрашивая всего. Я не был уверен, сообщала ли Кэт ей когда-либо о своей беременности, но Ноэль никогда об этом не упоминала. Я сказал себе, что это означает, что худшее уже случилось. Я сказал себе, что упустил шанс разрушить три жизни вместо двух.

Я опускаю подбородок и вдыхаю разметавшиеся волосы. Все тот же дождь и сладость, которая никогда меня не оставляет. Я должен разбудить ее и спросить. Нет, я должен позволить этому убивать меня изнутри немного дольше. Оба варианта похожи на потерю.

Она наконец шевелится. Легкое дрожание ресниц, маленькая морщинка разглаживается, когда она понимает, где находится, затем возвращается, когда она понимает, на ком. Мы смотрим друг на друга в тусклом свете, и комната наполняется словами, которым мы не доверяем.

— Доброе утро, — выдавливаю я.

— Не надо, — шепчет она с безрадостным смешком. Она отрывается от моей груди, будто обжигается, ладони скользят по моим ребрам, и тянется к своей одежде. Ее рубашка остается на месте, пока она хватает трусики, джинсы и толстовку, которую сняла. Диван жалуется, когда она двигается. Заклинание разбивается.

Я сажусь и тянусь к своим штанам, глядя на нее, но держу руки занятыми, чтобы не трогать то, что мне не позволено держать при свете дня.

— Я сделаю кофе, — бормочу я. Потому что это глупо и безопасно, и я не знаю, как спросить о ноже, застрявшем у меня за ребрами.

Она не отвечает. Она хлопает по полу в поисках телефона, когда он начинает жужжать.

Имя на ее экране мигает достаточно крупно, чтобы я успел его увидеть, прежде чем она отворачивается: Донал.

Черт.

Ее спина каменеет. Она проводит пальцем, чтобы ответить, и делает два шага к кухне, будто расстояние может заглушить то, что будет дальше.

— Да? — Ее голос сточен до кости.

Я приближаюсь, но слышу его сторону только рваными фрагментами. Он достаточно громкий, чтобы динамик повторял несколько фраз.

— ...не вешай трубку, Кэт. Послушай меня…

— …Тирнан…

— …забрал ее…

Кэт становится белой, затем красной, затем приобретает какой-то отчаянный цвет, которого я никогда у нее не видел. Она вцепляется в стойку одной рукой, будто дом должен удержать ее на ногах.

— Что? — Слово выходит безвоздушным, срываясь с губ.

— Шивон, — отрывисто произносит он, слова ясны даже мне через всю эту напряженную комнату. — Тирнан забрал нашу сестру.

Тишина нависает, как лезвие.

Я подкрадываюсь ближе, готовый поймать ее, если ее хватка на стойке ослабнет.

— Когда? — выдавливает она.

На таком расстоянии я слышу каждое слово.

— Час назад. Он уже отправил сообщения.

Ее горло работает, она проглатывает что-то острое.

— Где?

— В Белфасте, — рявкает он. — Он послал своих людей за ней, когда ты не ответила насчет Росси. Уверен, скоро он ее переправит. У нас нет времени. Тебе нужно приехать ко мне. Сейчас.

Ее глаза мечутся ко мне. Я не двигаюсь. Черт возьми, я не дышу. Каждая клетка моего тела уже в движении.

— Пришли мне последнюю точку, — рычит она, голос ровный и опасный.

Затем она тычет пальцем в кнопку завершения вызова на экране. Она стоит там, телефон безвольно лежит в руке, дождь отбивает время по стеклу.

— Что случилось? — Я держу голос ровным, потому что кто-то из нас должен.

Ее взгляд поднимается, и в нем война. Часть ее, которая верит, что это ее вина, часть, которая хочет сделать это в одиночку. Но в одиночку — значит умереть.

— Тирнан забрал мою младшую сестру. — Ее губа дрожит мгновение, прежде чем сжимается в твердую линию. — Он использует ее, чтобы затащить меня домой. Это наказание... за мою неудачу. — Ее взгляд проходит по мне. — Без твоего тела он не отступит.

Холод проникает в мои кости.

— Тогда мы не едем домой. Мы едем к ней.

— Я не прошу тебя…

— Ты и не просишь, — перебиваю я. — Я вызываюсь сам.

Ее челюсть сжимается.

— Это моя семья, Маттео. Моя ответственность. Ты…

— Я знаю. — Я тянусь к кобуре на подлокотнике дивана, застегиваю ее и прячу вторую обойму в карман. — Я знаю, что не заслуживаю ничего требовать. Но я не могу позволить тебе делать это одной, Кэт. Не позволю. — Мои слова попадают в цель.

— Маттео...

— Я все равно пойду. С тобой или по следу за тобой. К тому же, я тот, кто знает, как такие, как Тирнан, думают, когда хотят наказать кого-то в назидание.

Я чувствую ее нерешительность, ее взвешивание вариантов.

— Ладно, — отвечает она после долгой минуты. Она сглатывает, большой палец уже летает по экрану, когда точка Донала приземляется. Он в Лонг-Бранч, значит, ближайший аэропорт — Монмут. Он маленький и частный, идеально. Ее рука дрожит, но она заталкивает дрожь обратно.

— Кофе потом... — Я подхожу ближе, боясь, что она может убежать. И я не знаю, как сказать я не позволю тебе идти в это одной, не превращая это в обещание, которое не имею права давать.

Я удивлен, когда она больше не спорит. Это страх за сестру. Вместо этого она просто натягивает толстовку, застегивает ее до горла и кивает. Рубашка остается под ней, все еще скрывая то, что она не позволяет мне увидеть. Боль за ребрами вспыхивает.

Потом. Сначала найти сестру. Спросить о призраках потом.

— Ключи, — говорит она.

— Уже есть. — Я у двери, прежде чем осознаю, что двинулся, затем оглядываюсь. — Ты готова, Кэт?

Ее глаза вспыхивают при этом имени. Затем она кивает один раз, мрачный солдатский кивок.

— Идем.





Дождь ослабевает до разводов на лобовом стекле, пока мы едем на север, дворники на машине, которую я забрал из убежища, отбивают усталый ритм. Кэт сидит рядом со мной, капюшон на голове, руки сжаты в кулаки на коленях, будто она держит себя вместе одной лишь волей. Она почти не сказала ни слова с тех пор, как мы уехали из дома Ноэль.

Я нажимаю кнопку на руле.

— Вызови Алессандро.

Салон наполняется гудком, затем голосом Але. Усталым и резким, весь мой кузен.

— Маттео. Наконец-то. Какого черта…

— Во-первых, как Рори?

Пауза.

— Она стабильна. У нее сотрясение и ушибы ребер, но внутреннего кровотечения нет. Ребенок в порядке. — Его голос ломается на в порядке. — Ее все еще держат в больнице под наблюдением, так что я здесь, с ней. Где ты?

Облегчение накрывает так сильно, что почти больно. Я смотрю на мокрую дорогу, пока она не перестает плыть.

— Хорошо, — выдыхаю я. — Слушай, отзови городской розыск Куинланов и отзови наших людей. Они в движении, и у меня есть зацепка, по которой я лечу в Белфаст.

Тишина становится плотной.

— Ты что делаешь?

— Тирнан сделал ход, и я могу ответить.

— Какой ход? О чем, черт возьми, ты говоришь?

Я издаю разочарованный звук.

— Это не важно, просто…

— Я еду. — Без колебаний. — Пусть самолет встретит нас…

— Нет. — Это выходит слишком жестко, поэтому я понижаю голос. — Але, нет. Ты скоро станешь отцом. Тебе нужно быть с Рори. К тому же, ты нужен мне в Штатах, чтобы Gemini не развалилась по швам, пока меня нет. Твоя жизнь слишком важна, чтобы рисковать ею на улице, которую я знаю лучше тебя.

— Мэтти...

— Поверь мне. — Я бросаю взгляд на Кэт. Она смотрит на темное стекло, выражение лица напряженное. — Пожалуйста.

На том конце я слышу, как он давит проклятие сквозь зубы. Когда он говорит, голос низкий и опасный.

— Ты разберешься с этим и вернешься домой живым. Ты слышишь меня?

— Такой план.

— А твой стрелок? — спрашивает он тихо.

Мое горло сжимается. Я делаю единственный шаг, который не сожжет нас обоих.

— Я позабочусь об этом.

Еще одна долгая пауза.

— Лео говорит, ты вне сети. Мне это не нравится, кузен.

— С каких пор тебе нравилось что-либо из того, что я делаю? — Я пытаюсь быть легкомысленным, но это не совсем срабатывает. — Отзови собак и запри Vault. Держи Серену, Беллу и Алиссию подальше от улиц. Я отпишусь, когда приземлюсь.

Вздох вырывается, который, я уверен, он не хотел, чтобы я слышал.

— Скинь мне номер рейса.

— Сделаю. — Я заканчиваю звонок, прежде чем он успевает передумать. Машина выдыхает в тишину, или, может, это я. Шины гудят по дороге, и Кэт продолжает смотреть вперед.

— Ты знаешь, что не обязан этого делать, — наконец говорит она.

— Ты знаешь, что обязан. — Мне ничего не стоит это сказать, потому что это самая правдивая вещь, которая у меня есть.

Она кивает один раз, будто мы только что подписали какое-то формальное соглашение.

— Донал будет в аэропорту. Он думает, что он тот, кто везет меня домой.

— Хорошо, — отвечаю я. — Пусть приходит к нам. Мы выведем его из игры до вылета. Я хочу, чтобы он убрался из моего города.

Ее взгляд мечется ко мне.

— Как?

— Просто, я уложу его спать. — Я предлагаю усмешку. — Пристегнем его в кресле в самолете и выгрузим в Белфасте.

— Он проснется в ярости.

— Когда проснется... что может занять некоторое время. И когда проснется, он очнется на ирландской земле, — парирую я. — Он будет далеко от моей семьи. И кроме того, ярость лучше, чем оружие.

Ее челюсть сжимается, обдумывая.

— Тирнану не понравится потерять любимую ищейку.

— Тогда он придет за мной сам, и я буду ждать.

Она смотрит на дорогу, пока дождь не возвращается мягкой завесой. Тишина затягивается. Я чувствую, как вопрос, который я тащил, как якорь, с Сицилии, пытается подняться по горлу. Наш ребенок. Я чувствую его форму на вкус и сжимаю зубы, пока не идет кровь.

Не сейчас. Сначала найти ее сестру.

— Монмут. Почти приехали. — Я указываю на знак над шоссе, затем перестраиваюсь через две полосы на съезд. — Это маленькое поле, меньше глаз. Мы быстрее освободим перрон.

Она кивает.

— А Донал?

— Мы напишем ему с твоего телефона, что ты прилетаешь под псевдонимом. Скажем встретить нас у ангара C. Он тебе поверит больше, чем кому-либо.

Безрадостный звук срывается с губ, который когда-то почти был смехом.

— Или, по крайней мере, раньше верил.

Мы уточняем план в ближайшие несколько минут, и спокойствие оседает. Мы обсудили текст, который она отправит, маршрут по периметру и то, где я припаркуюсь, чтобы камеры были направлены не туда. Я звоню Лео на одноразовый телефон, чтобы подтвердить, что он уже на месте, и он хмыкает в знак согласия. Этот человек спасал мне жизнь с одиннадцати лет. Он спасет ее снова сегодня ночью.

Я не могу перестать смотреть на ее руки. То, как она сжимает их, когда готовится к боли. То, как ее большой палец касается, всего раз, скрытого места под ключицей. Я отвожу взгляд, прежде чем позволить себе спросить.

Дорога сужается и вьется мимо черного поля, затем ограждение из сетки-рабицы поднимается из темноты, как тихое предупреждение. Синие огни взлетной полосы нанизаны вдалеке. Запах авиационного топлива плывет по влажному воздуху.

Телефон Кэт жужжит, но она не смотрит на экран. Мы проезжаем знак: Monmouth Executive Airport, а затем другой: Authorized Vehicles Only. Я показываю значок Gemini охраннику, и он машет нам, зевая.

Я наклоняю голову, чтобы встретиться с ней взглядом.

— Последний шанс передумать.

— Не оскорбляй меня, — огрызается она. И все возвращается на круги своя. Вот она, сталь, в которую я влюбился, прежде чем узнал ее цену.

Мы едем вдоль ангаров, дождь все еще капает на лобовое стекло. В дальнем конце мы останавливаемся у большого ангара, и служебная дверь открывается, выпуская желтую полоску света. Силуэт Лео. За ним под неоновыми лампами блестит изящное крыло, как обещание, которое я, возможно, смогу сдержать.

Я глушу двигатель, и мир становится очень тихим.

— Напиши ему.

Она печатает быстро и нажимает «отправить». Затем смотрит на меня, будто следующий вдох — это поле битвы. Я тянусь к ручке двери, прежде чем могу спросить о том, что скрыто под ее грудиной. Ее рука снова прижимается туда.

— Готова? — спрашиваю я.

Ее глаза — кремень.

— Пошли, вернем Шивон.





ГЛАВА 31


ЦВЕТОК



Катриона



Ангар распахивается, как рот, готовый проглотить секрет. Я стою у входа, заставляя сердцебиение войти в норму. Я сосредотачиваюсь на чем угодно, кроме грызущего страха, что Тирнан держит Шивон. Мой взгляд скользит по неоновым огням, окрашивающим все в цвет старых монет, по полированному крылу самолета, по мокрому перрону и квадратному силуэту Лео в углу. Вид охранника Gemini вызывает во мне беспокойство, несмотря на неоднократные заверения Маттео. Он склоняет голову в мою сторону с видом человека, который делал и худшее за меньшее.

Фары прорезают линию ограждения, привлекая мое внимание. Седан Донала протискивается через служебные ворота и останавливается с все еще урчащим двигателем. Он выскакивает, прежде чем дверь успевает открыться до конца, его голова поворачивается, а темное пальто развевается, словно предупреждая.

— Кэт. — Его голос раскалывает пространство. — Где, черт возьми, ты была и где…

Я иду к нему достаточно быстро, чтобы сосредоточить его внимание. Я складываю все дикое внутри себя в одно узкое выражение.

— Не важно, — рявкаю я, вся деловая и язвительная. — У нас нет времени. У меня есть тело, и это все, что важно.

Он тянется ко мне, проверяя большим пальцем линию моей челюсти, будто считает синяки. Словно ему действительно не все равно.

— Тирнан переправляет Шивон. У меня есть информация о ее местонахождении, но... — Его взгляд метается мимо меня к самолету. — Чей это самолет?

— Мой, — лгу я. — Взлетаем через пять минут, так что поговорим внутри.

Он колеблется, ноздри раздуваются.

— Ты доверяешь команде?

— Нет, но я доверяю себе.

Это попадает в цель. Он кивает один раз, мрачно, и поворачивает голову, чтобы выплюнуть проклятие в дождь.

— Ладно. Двигаемся.

Я разворачиваюсь, так что ему приходится идти у моего плеча. Позади нас шаги Маттео растворяются в гуле вентиляторов ангара. Лео двигается за ангаром, непринужденно, и скользит по краю света.

У входа в ангар Донал останавливается, глядя на дверь так, будто она может укусить.

— После тебя, — хмыкает он.

Я должна чувствовать вину, намек на раскаяние... что-то, что угодно, пока мы идем к самолету. Но ничего нет, когда я разворачиваю тело, чтобы заслонить обзор Доналу, и тянусь вверх, словно собираясь шепнуть ему на ухо.

— Где Тирнан держит ее?

Маттео выступает с его слепой зоны, и рукоять его пистолета с хирургической точностью целует основание черепа Донала. В глазах моего брата вспыхивает удивление, затем ярость, затем ничего. Он падает в руки Маттео так, как гора выбирает самый быстрый путь вниз.

— Легко, — бормочет Маттео, опуская его на перрон, будто он что-то значит для кого-то. Что, Боже, помоги мне, он значит для меня. Или, по крайней мере, когда-то значил.

К тому времени, как я моргаю, Лео уже здесь. Он снимает колпачок со шприца, выражение лица нечитаемое.

— Двадцать четыре часа, — бормочет он Маттео, находя вену с той заботой, на которую способен только человек, делавший это слишком много раз. — Ему приснятся лучшие места.

Я тяжело сглатываю и выталкиваю образ моего брата, видящего сны где бы то ни было, из головы. Лео взваливает его на плечо и марширует вверх по трапу, будто несет тряпичную куклу. Мы следуем за ним. Маттео и Лео надевают на моего брата наручники, затем пристегивают его к заднему сиденью, как любого другого пассажира, поднявшегося на борт.

Маттео сжимает мое плечо, когда все сделано.

— Иди садись спереди, — мягко говорит он.

Я киваю, и мои ноги двигаются на автопилоте. Я опускаюсь в кожаное кресло и закрываю глаза. Маттео опускается рядом со мной мгновение спустя, тихий выдох — единственный звук между нами. Салон поглощает нас. Двери запечатываются, двигатели ревут. Огни взлетной полосы расплываются в горизонте, до которого я не могу дотянуться.

Затем мой желудок проваливается, и мы мчимся все быстрее и быстрее, пока наконец не отрываемся от земли. Я не говорю ни слова, когда Нью-Джерси исчезает, когда океан забирает окна и не отдает их обратно. Я не могу перестать думать о своей сестре. О ее веснушках, ее мягком смехе и руках, которые так и не узнали тяжести нашей фамилии, потому что я помогла уберечь ее от этого. Я настояла на школе-пансионе в Лондоне, чтобы она могла быть обычной. И теперь Тирнан забрал ее. Из-за меня.

Из-за Маттео... и этой связи между нами. Вина накатывает на меня, заливая каждый дюйм моего тела, пока я не могу дышать.

Салон гудит, и я украдкой выглядываю сквозь полуприкрытые веки. Лео делает вид, что занят манифестом, которого не существует, глаза перебегают с Маттео на меня, будто даже он чувствует неловкость в воздухе.

Интересно, что Маттео рассказал ему обо мне, о нас.

— Выпьешь? — наконец спрашивает Маттео. Бутылка появляется из ящика под окном, которого я не заметила, этикетка упрямо ирландская.

Я киваю, потому что мне нужно тихое онемение. Если я открою рот, я сломаюсь. Он наливает, и я проглатываю рюмку. Это попадает как спичка, согревая лед в венах. Он наливает снова. Я не благодарю его за то, что он точно знает, что мне нужно.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— Продолжай наливать.

Где-то между третьей рюмкой и мыслью о четвертой тугой узел в груди лопается. Я встаю, потому что сидеть слишком больно. Салон покачивается, но равновесие не теряет. Я падаю вперед и жду, когда колени ударятся о пол, но этого не происходит.

Вместо этого я падаю лицом в теплые, несгибаемые руки. Мой нос упирается в знакомый мускусный запах Маттео, и я делаю глубокий вдох. Черт меня побери, от него все еще пахнет так же.

— Я держу тебя, Кэт. — Его теплое дыхание скользит по макушке, когда он прижимает меня к своему боку.

Мое тело хочет растаять в его... нуждается в этом. Но я не хочу этого теплого комфорта, он только сделает меня мягче, а я не могу сломаться сейчас. Мне нужно кое-что другое. Отвлечение.

Мне нужно, чтобы меня трахнули так, как умеет только злой дьявол, Маттео Росси. Освободившись из его хватки, я ловлю его за запястье и тяну.

— Мне нужно, чтобы ты отвлек меня.

— Отвлек? — Он моргает, когда понимание расползается по его красивому лицу. — Кэт…

— Не надо. — Я тяну сильнее, к задней части, где дверь скрывает узкую спальню. — Просто, мне нужно... — Я не заканчиваю предложение. Я не могу сказать мне нужно забыть, будто это роскошь.

Он сопротивляется достаточно долго, чтобы заставить меня оглянуться.

— Ты уверена? — спрашивает он тихо и осторожно. — Или я просто жгут, за который ты потом меня возненавидишь?

— У меня нет «потом», — рявкаю я. — Все, что у меня есть, — это сейчас.

Это либо худшее, либо самое правдивое, что я когда-либо говорила ему. Он читает это по моему лицу, и его выражение меняется. Оно одновременно смягчается и становится жестче. Затем он следует за мной.

Спальня — едва ли комната. Кремовые стены, слишком чистое одеяло и окно, которое ничего не знает, кроме облаков. Дверь щелкает за нами, и мир, который мы не контролируем, остается по ту сторону.

Но здесь... здесь я могу просто притворяться несколько благословенных часов.

Я прижимаю его к краю матраса, затем забираюсь к нему на колени. Его руки обрамляют мое лицо, взгляд бурный, когда он впивается в мой.

— Кэт... — Я ненавижу, как сильно мне нравится мое имя на его губах.

Затем я целую его так, будто земля исчезла. Мой рот заявляет права на его, и он пожирает меня так, будто ждал приказа. Мы — вихрь рук, губ и дыхания. Нет времени раздеваться, не с этой раскаленной добела потребностью, текущей во мне. Я стаскиваю леггинсы и трусики одним плавным движением, затем расстегиваю его джинсы, опускаю молнию, и его член выскакивает наружу. Он уже толстый и твердый, и один вид его заставляет влагу скапливаться между бедрами. Тот же голод, который мы распалили под дождем, разгорается, только теперь он острее, теперь мы сухие.

Он снова колеблется, ладонь на моем бедре, глаза ищут мои.

— Может, не стоит... — бормочет он.

— Не смей, Росси, — шепчу я и опускаюсь на его член. — Мне нужно, чтобы ты трахнул меня, будто нам снова восемнадцать.

— Merda, — цедит он, когда я принимаю его всего.

Я сама едва сдерживаю стон, когда он наполняет меня, растягивая, пока он не становится всем, что я чувствую.

Мы находим тот же ритм и другой. Неотложный, да. Жестокий, да. Но пронизанный чем-то, от чего у меня сжимается горло, если смотреть слишком долго. Это бурлит историей, милосердием и упрямой надеждой, которая не знает, когда сдаваться.

Его наказывающая хватка на моих бедрах удерживает меня, когда он скользит мной вверх и вниз по своей твердой длине. На несколько невозможных мгновений все остальное исчезает. Мир сужается до ощущения его члена, трущегося о мой клитор, до потока невысказанных эмоций, мчащихся между нами, до нашего прерывистого дыхания, когда мы пожираем друг друга.

— Cazzo, Кэт, — хрипит он, прежде чем его рука поднимается по моему боку и находит мою грудь под рубашкой. — Твоя киска все еще такая же тугая и теплая, как я помню.

Я выгибаюсь ему навстречу, когда он отодвигает мой лифчик и играет с моим соском. Огонь бежит по венам, усиливая нарастающий жар в моем центре. Затем его рот заменяет пальцы, втягивая и облизывая чувствительный кончик через тонкую ткань.

Он входит в меня, сильнее, быстрее. Существует только удовольствие, чистый, огненный жар и ничего больше.

— Я сейчас кончу, — всхлипываю я.

— Умница, — рычит он. — Кончи для меня, Кэт.

Я так близко, на грани. Его рука скользит вверх по моей шее и смыкается на подбородке, заставляя мои глаза встретиться с его.

— Черт, я люблю тебя.

Это разрывает меня. Жар, боль, ярость, все это. Я зажимаю его рот ладонью и почти смеюсь, прерывисто.

— Не говори этого, — выдыхаю я. — Тебе больше нельзя этого говорить.

Его глаза вспыхивают, и этот быстрый темп замедляется.

— Но это правда...

— Мне все равно. Просто, пожалуйста…

Он целует мою ладонь, затем убирает ее с разочарованным вздохом.

— Ладно, не буду, — бормочет он, голос рваный и разрушенный, — больше не буду. Пока ты не скажешь первой.

Я фыркаю, чтобы не разбиться.

— Будешь ждать долго.

— Я умею ждать, — говорит он, и это ужасно, потому что это правда.

Мы начинаем двигаться снова. Все, чтобы пропустить этот момент. Кровать тихо жалуется, когда мы возобновляем наказывающий ритм. Я хочу забыть. Мне нужно забыть.

Голова Маттео опускается, рот скользит по моей челюсти, затем опускается ниже. По шее... Я так поглощена моментом удовольствия, что на мгновение забываю. Его рука толкает мою рубашку вниз по плечу, и затем он проводит языком по моей коже. Вырез горловины падает низко, еще ниже, и свет в салоне находит то, чего не нашел дождь.

Цветок апельсина, выбитый на кости, лепестки охраняют имя, написанное мелким шрифтом. Ливия.

Маттео замирает, когда его глаза впиваются в татуировку.

— Что это... — бормочет он, не вопрос, не совсем мольба.

Я застываю, инстинкт кричит одно, а сердце — другое. Я поправляю рубашку, натягивая ее вверх, будто могу затолкать прошлое, как медальон, обратно под ткань.

— Ничего, — лгу я.

Он откидывается назад, дыхание сбивается, взгляд прикован к месту, которое я прячу.

— Кэт.

— Это цветок, — выплевываю я.

— А имя? — Он невероятно неподвижен, все его лицо вырезано из камня.

— Я... — Следующее слово режет горло. — У меня был аборт.

Тишина взрывается.

Его качает, будто самолет меняет высоту, и я соскальзываю с его колен. Маленький звук вырывается из него. Это уродливо, по-человечески, и он проводит рукой по рту, будто может стереть это слово с воздуха. Горе обрушивается на его лицо без защиты, за которым следует что-то более темное, чего я заслуживаю.

— Когда? — спрашивает он, голос разорван. — Как... почему ты не…

— Потому что не было «тебя», — перебиваю я, слишком быстро и слишком резко. — Потому что ты ушел.

Он вздрагивает, будто я ударила его.

— Значит, ты... — Он не может этого сказать. — Ты прервала…

Я киваю один раз, потому что это та история, которая оставляет его в наибольшей безопасности.

— Я прервала.

Он смотрит на меня долгое, ужасное мгновение, зеленые глаза стали зимними. Гнев поднимается по его горлу, и он проглатывает его, как яд, хоронит под чем-то более холодным. Он перекидывает ноги на противоположную сторону кровати и опирается локтями на колени, спиной ко мне, голова в руках.

Гул двигателей возвращается, громкий, как приговор. Я натягиваю воротник выше и прижимаю ладонь к цветку, будто это может удержать меня от распада.

Мы не разговариваем до конца полета. Лео не стучит. Океану все равно. Белфаст приближается, и все, от чего я не могу убежать, тоже.





ГЛАВА 32


НЕ БУДЬ ГЕРОЕМ



Маттео



Я не говорю ни слова, когда мы начинаем снижение. Я не говорил с тех пор, как она обрушила ту бомбу и просто ушла. Я также не прикасаюсь к ней.

Облака разрываются, открывая серую полосу береговой линии, краны, как ржавые рога, вдоль воды. Белфаст. Здесь холод пробирается под кожу. Он словно находит места, которые ты не прикрыл броней.

Мои мысли уносятся в прошлое, четыре года назад, когда я приехал искать ее. Глупый мальчишка, уверенный, что любовь может все преодолеть. Я был в отчаянии. Отчаянно хотел исправить то, что сломал между нами. Теперь все было разбито окончательно.

Напротив меня Кэт пристегивается и смотрит в никуда. Я держу глаза на окне, потому что если посмотрю на нее, то спрошу снова, а я не могу позволить себе услышать тот же ответ дважды. Она сказала, что прервала беременность. Наш ребенок. Слово сидит в груди, как осколок, который я всадил туда сам, и все же я не виню ее за то, что она провернула нож.

Это была моя вина. Я знаю это. Я ушел. Но знать и прощать — не одно и то же.

Колеса наконец ударяются о перрон, мой желудок прилипает к позвоночнику. Реверсные двигатели воют. Лео встает, как только загорается зеленый свет над головой, спокойствие, отточенное годами, налито в напряженные мышцы.

На секунду я завидую. Хотел бы я тоже обрести это спокойствие.

— Терминал полон людей Тирнана, — бормочет он. Взгляд Кэт следит за движением его губ. — Две машины, может, три. Они залегли на дно, не хотят, чтобы их видели, но мой местный человек следит за ними.

— Чертов Тирнан, — рычу я. Я уже на ногах в дурацкой маскировке и стаскиваю капюшон с Донала. — Ладно. Пусть думают, что им повезло.

Мы работаем быстро. Донал все еще мертвым грузом под наркотиками, дыхание ровное, закованные запястья аккуратно лежат под одеялом. Лео надевает ему на шею воротник для иммобилизации, затем добавляет портативную кислородную маску. С десяти футов он выглядит как человек, которого нельзя трогать без врача.

Идеально.

— Приманка готова. — Лео кивает, руки плотно скрещены на груди.

— Выведи его очевидным путем, — говорю я ему. — Затем, как только мы выйдем из аэропорта, я отдам Тирнану его Марко Росси.

Кэт уже застегивает куртку, челюсть сжата. Дверь самолета распахивается, и дождь иглами вонзается в трап.

Мы спускаемся на частную стоянку, огороженную сеткой-рабицей и освещенную натриевыми лампами. Двое мужчин в дешевых куртках пытаются выглядеть так, будто они при багажных тележках. Третий опирается на колонну с телефоном, но не листает. Я замечаю их всех, не поворачивая головы. Мои люди, всего шесть, рассредоточиваются с тыльной стороны ангаров, местные, которых Лео нанял по списку, который я не храню на бумаге.

Мы выкатываем Донала по трапу. В медицинской форме и хирургической маске я иду рядом с каталкой, низко надвинув кепку. Издалека Донал мог бы быть мной, тот же рост, то же телосложение. Для персонала аэропорта он просто пациент, привезенный на специализированное лечение, а для людей Тирнана это мое тело, приукрашенное для вида.

— Через главный выход, — шепчу я. — И сделай это очевидным.

Воздух в терминале воняет дезинфекцией и жареной едой. Кэт призраком идет у меня за спиной в такой же больничной форме, опустив голову, руки в карманах. Лео толкает каталку со скоростью медика, колеса визжат ровно настолько, чтобы привлечь внимание. Люди Тирнана клюют. Один отлипает от колонны, другой делает вид, что читает журнал на стойке. Третий поднимает телефон, будто вызывает такси.

Мы вылетаем через раздвижные двери в тусклый дневной свет. Белый фургон с визгом подъезжает. Он наш. Лео грузит каталку, захлопывает задние двери и прыгает на пассажирское сиденье. Фургон уходит в занос, слишком быстро, привлекая слишком много внимания.

— Вперед, — рявкаю я в микрофон. Через улицу двое моих людей разжигают мелкую ссору на парковке. Клаксоны гудят вместе с непристойными жестами, кто-то сбивает конус. Оба наблюдателя выбирают фургон.

Я поворачиваю в другую сторону.

Кэт идет в ногу, капюшон на голове.

— Куда? — спрашивает она, не глядя на меня.

— Доклендс, — отвечаю я. — Район складов. Эти парни любят шоу. Он захочет, чтобы краны были на заднем плане, когда будет ломать вещи.

Она сглатывает, будто стекло, и кивает один раз.

Две машины урчат в тенистом заливе чуть впереди. Люди Gemini, мои люди. Мы разделяемся. Я веду машину с Кэт, а вторая идет в четырех корпусах позади. Мы берем курс на восток, мимо разрушающихся террас, печали, врезанной в этот пейзаж два поколения назад и никогда не забытой. Вскоре мы въезжаем в порт. Контейнеры навалены, как уродливые кубики, и проливной дождь делает все отражающим.

На секунду я возвращаюсь в другой дождь, в то, что кажется жизнью давно минувшей, и, черт возьми, как бы я хотел вернуться.

Вместо этого я проглатываю все это и глушу двигатель за низким бруствером из ржавого металлолома. Секунду мы просто слушаем, как порт дышит, как звенят цепи, кричат чайки, вода бьет о железо. В горле пепел.

— Эй, послушай меня.

Она наконец смотрит на меня. Пространство между нами — лед.

— Не пытайся сегодня быть героем. Мы придерживаемся плана, и мы все выходим оттуда живыми.

Она кивает, рука уже на ручке двери.

— Ты заходишь туда с Доналом под капюшоном. Продай это как доставку меня. Попроси сначала увидеть Шивон. Когда они столпятся вокруг «тела» и снимут капюшон, моя команда врывается.

— Как и планировали. — Она колеблется, пальцы сжимают ручку.

— Кэт. — Слово скребет, и она оглядывается. Дождь на стекле отбрасывает мне тысячу ее версий, и я выбираю единственную настоящую. — Если все пойдет к чертям... если мы не выберемся…

— Не надо, — шепчет она.

— Я должен. — Я проглатываю лезвие в горле. — Если я не выйду, ты выводишь сестру и продолжаешь бежать. Возвращайся в Джерси, в Лондон, мне все равно, просто... живи. И знай, что оставить тебя тогда было худшим, что я сделал. Все, что было после… это попытка вернуться на тот пляж и сделать все правильно.

Ее рот дрожит, затем твердеет.

— Ты не имеешь права прощаться.

— Это не прощание. — Мне удается кривая улыбка. — Это страховка.

Она просто дышит мгновение. Затем протягивает руку через консоль и ловит мое запястье, пульс к пульсу.

— Ты тоже не имеешь права быть героем, — хрипит она. — Будь умным.

— Буду и тем, и другим. — Я сжимаю один раз и отпускаю, прежде чем могу забрать свои слова обратно. — Я даю тебе две минуты. Если они не выведут ее к тому времени, я все равно врываюсь.

Она кивает.

— Две минуты.

Затем она распахивает дверь.

Требуется каждая унция самообладания, чтобы не броситься за ней.

Из залитого дождем окна я смотрю, как она и один из наших местных парней вытаскивают тело Донала из багажника фургона и набрасывают на него брезент, как мешок для трупа. Кэт идет первой, картина стрелка, выполняющего свою работу. Они держатся яркой полосы мокрого бетона между штабелями контейнеров и рифленой стеной, пока не достигают склада с приоткрытыми большими воротами и полоской света, льющейся на землю.

Кэт первой входит, расправив плечи, и затем исчезает.

Мои пальцы сжимаются в кулаки, когда я начинаю обратный отсчет. Каждый вдох дается с трудом, несмотря на то, что я снова и снова убеждаю себя, что она знает, что делает. Она больше не моя невинная маленькая Кэт. Она намного больше.

Когда время наконец истекает, я вылетаю из машины к складу, пистолет зажат в кулаке. Я занимаю позицию у ржавого разбитого окна.

Ровный голос Кэт разносится сквозь дождь.

— Я принесла вам тело.

Полдюжины голов поворачиваются к каталке. Но ни одна из них не Тирнан. Пистолеты поднимаются, и затем кто-то дальше рявкает:

— Снимите капюшон. Посмотрим на труп.

— Не раньше, чем я увижу свою сестру, — парирует она. — Тирнан хотел доказательства, но он не говорил, что я должна быть глупой.

Пауза. Затем из тени в глубине следует жест. Мужчина вытаскивает стул на свет. Шивон. Ее руки стянуты стяжками, рот заклеен скотчем, глаза яростные и влажные. Дыхание Кэт сбивается достаточно громко, чтобы я услышал из водосточного желоба. Она вскидывает подбородок, как бы говоря вот ты где, и делает два шага ближе. Мужчины устремляются к брезенту, жадные увидеть лицо.

— Четверо на полу, — шепчет Рени в наушник. — Двое у офиса. Двое наверху.

— Принято, — шепчу я. — Никто не выйдет, чтобы рассказать Тирнану, что я еще жив.

— Поняли, — эхом отзываются четыре голоса.

Затем я поднимаю три пальца, больше по привычке, чем по необходимости.

— Сейчас.

Капюшон срывают. Дюжина глаз останавливается на лице Донала, а не моем, и замешательство взрывается.

Хаос. Мужчины кричат. Второй охранник поднимает пистолет, и Кэт укладывает его, чисто, двумя пулями в грудь. Гордость переплетается с чем-то более темным в моем нутре, и я подавляю и то и другое. Не сейчас.

Я вылетаю через окно, когда мои люди врываются через обе двери.

Один из ирландцев, Рени, падает с площадки и с первого выстрела снимает ближайшего к Кэт мужчину. Затем Тадг вылетает через другое окно и заливает антресоль командами и вспышками выстрелов. Я бегу к Кэт и стреляю дважды в ближайшего идиота, все еще глазеющего на лицо Донала, затем пробиваюсь сквозь хаос к стулу.

— Маттео! — Голос Кэт, резкий. Мужчина появляется позади Шивон с ножом. Он молод, испуган, и лезвие знает только один язык.

Я поднимаю руки, пистолет опущен.

— Легко, — бормочу я, ирландским говором, который могу имитировать достаточно хорошо, чтобы быть грубым. — Уходи, парень. Это не твой бой.

Его глаза мечутся к двери, к девушке, затем обратно ко мне. Он приставляет нож к ее горлу в чистой, глупой панике. Кэт двигается, прежде чем он успевает закончить мысль. Два шага, поворот, и ее плечо врезается в его запястье. Нож падает на бетон, и мой ботинок прижимает его там.

Он бросается на Кэт. Я ловлю его в воздухе и вбиваю в пол. Он обмякает.

Кэт уже с сестрой, нож наготове, стяжки срезаны, скотч содран. Шивон всхлипывает и вцепляется в нее. Мое сердце разрывается при виде этого. Ее сестра глотает воздух, затем плачет немного от шока. Затем Кэт падает на колени и берет ее лицо в руки, лбы касаются, и что-то безмолвное и древнее, как кровь, проходит между ними.

— Я здесь, — шепчет она. — Все хорошо. Я здесь.

Взгляд Шивон рикошетом попадает на меня, синий и немного дикий.

— Кто…

— Друг, — отвечает Кэт, не отводя взгляда от сестры. — Единственный, кто нам нужен.

Мое горло делает что-то неприятное. Я перерезаю стяжки на лодыжках Шивон и накидываю свою куртку ей на плечи. Девушка трясется так сильно, что звенит. Кэт поднимает ее, маленькую и упрямую, будто думает, что может унести на спине весь океан, если это поможет вытащить сестру.

Вдалеке кричат сирены.

— Уходим! — реву я, прикрывая их, пока Лео зачищает пол слева направо.

Мы двигаемся. Кэт держит одну руку на Шивон, другую на пистолете у бедра. Я веду их через щель в стене, которую прогрыз погрузчик много лет назад, и наружу, под ледяной дождь.

Позади нас стонут умирающие, и склад истекает кровью. Впереди нас ждет машина с работающим двигателем и включенным отоплением, как я и планировал.

Шивон скользит на заднее сиденье между Кэт и медицинским одеялом, с которым появился Лео. Она выглядит такой маленькой, не старше ребенка. С глазами Кэт и... Нет, не надо. Я захлопываю дверь, обхожу капот и падаю на пассажирское сиденье рядом с Лео.

— Видели Тирнана? — спрашивает Кэт, голос низкий.

— Не здесь. Он послал своих лейтенантов делать грязную работу. Он будет ненавидеть, что упустил меня.

— Хорошо.

Мы выезжаем без фар. В зеркале заднего вида глаза Шивон трепещут, затем фокусируются на Кэт, затем закрываются, будто она знает, что в безопасности в руках сестры. Кэт гладит ее волосы, нежно так, как я не видел четыре года.

Тишина снова обрастает зубами. Я откидываю голову и позволяю боли за ребрами напомнить мне, что мы выиграли, что я потерял и о чем я все еще не знаю, как попросить.

Мы живы. Сестра Кэт дышит. Тирнан придет. Донал проснется через двенадцать часов злой, как море.

А женщина, сидящая позади меня, та, что выбила на своем сердце цветок и имя, а затем сказала мне, что вырезала наше будущее, смотрит в окно на город, который ее создал. Я не знаю, хочу ли я обнять ее или преследовать.

Пока что, я закрываю глаза и просто дышу.





ГЛАВА 33


ДРУГ



Катриона



Мы держим окна темными, когда машина съезжает с автострады и вливается в тихий лондонский район, который, кажется, был построен для того, чтобы заниматься своими делами. Ряды террасных домов стоят строгими линиями, живые изгороди подстрижены с точностью. Это та улица, где ничего плохого не случается, потому что все решили, что не случится.

Это кажется идеальным.

— Конец тупика. — Я указываю через лобовое стекло, когда Маттео въезжает в тишину. — Тот, с синей дверью.

Он мягко тормозит у обочины. Наша вторая машина, за рулем Лео, урчит в полуквартале позади. Его голос неразборчиво трещит в микрофоне в ухе Маттео. Мы прилетели в Лондон только с самым доверенным охранником Маттео, по пути набрав несколько местных. Чем меньше команда, тем лучше для Шивон.

Маттео приоткрывает дверь, и внутрь просачивается ледяной холод. Лондонский холод — это другой вид. Он вежлив, пока не добирается до костей. Он обходит машину и открывает дверь, проблески самоуверенного джентльмена, которого я когда-то знала, вырываются на поверхность.

— Готова? — спрашивает он.

Шивон спит, ее голова прижата к противоположному окну. Мне не хочется ее будить. Истощение вырезано темными тенями на ее лице.

Словно прочитав мои мысли, он смотрит между нами.

— Я отнесу ее. — Он скользит на заднее сиденье, поднимает мою сестру без усилий и прижимает к груди. Часть меня раскалывается на части.

Но я хороню это в себе и иду следом за ним к тихому террасному дому. Синяя дверь открывается прежде, чем мы поднимаем латунный молоток. Шорша стоит там в слишком большой толстовке и босиком, волосы собраны в пучок на макушке, глаза остры, как ножи, которые она прячет на кухне. Она не совсем родственница; она лучшая подруга моей троюродной тети, с которой мы не общаемся. Ее взгляд скользит по мне, затем останавливается на Шивон и смягчается.

— Внутрь, все, — бормочет она, пропуская нас внутрь. Маттео и Лео она показывает два пальца в сторону коридора. — Без обуви. Это Англия.

В доме тепло, пахнет моющим средством и корицей. Веки Шивон трепещут, когда мы переступаем порог. Она смотрит на Маттео, который все еще держит ее, затем на меня, и я дарю ей ободряющую улыбку. Она держится молодцом, пока Маттео отпускает ее и Шорша заключает ее в объятия, которые почти ломают меня.

— Гостевая комната, — шепчет Шорша. — Душ горячий, на кровати чистая одежда. Оставайся тут, пока необходимо. Мои соседи думают, что я скучная, так что давай это сохраним.

— Спасибо, — выдавливает Шивон.

— Я сейчас вернусь. — Я киваю подбородком в сторону Шорши.

Она кивает, понимание мелькает, затем я веду сестру по коридору. Когда мы доходим до гостевой спальни, Шивон задерживается у двери, оглядываясь на коридор. Маттео стоит в прихожей, мышцы напряжены, то, что я могу прочитать даже на расстоянии.

— Кто он, Кэт?

— Друг, — повторяю я.

— Тот самый друг с того лета на Сицилии? Тот, который живет в Нью-Йорке? — настаивает она. Ее рот кривится в усмешке. Она храбрее, чем полезно для нее. Мне не стоило рассказывать ей о том лете. Не то чтобы я рассказала ей все, но эта девушка удивительно проницательна.

— Да, — наконец отвечаю я, и это все, что я даю. Она вздыхает, неудовлетворенная, но оставляет тему. — Ты помнишь правила, да? Никаких телефонов, никаких окон после наступления темноты, и если кто-то назовет мое имя у двери, это не я.

— Поняла. Не волнуйся.

— И ты не можешь рассказывать…

— Знаю. Я связана клятвой молчания обо всем этом, — отвечает она, перебивая меня и поднимая воображаемый нож. — Клянусь своим сердцем и надеюсь…

— Не смей, — выпаливаю я, и она почти улыбается.

Шарканье приближающихся знакомых шагов заставляет меня вытянуть шею через плечо. Маттео приближается, непривычно застенчивое выражение врезается в жесткие линии его челюсти.

— Как ты держишься, малышка?

Брови Шивон хмурятся от искреннего беспокойства в его тоне. За двенадцать лет она вряд ли когда-либо слышала что-то подобное от нашего старшего брата.

— Я в порядке, наверное.

— Хорошо, а теперь иди отдохни. — Я пытаюсь затолкать младшую сестру в комнату, но теперь появляется Шорша.

Она разглядывает Маттео долгое мгновение, острый взгляд оценивает. Затем она бросает большой палец через плечо.

— У твоего мужчины четыре охранника в гостиной, двое у черного хода и один на крыше. Шивон будет в большей безопасности, чем деньги Тирнана в швейцарском банке.

— Как и должно быть. — Он улыбается.

Шорша засовывает руки в карманы фартука и переводит пронзительный взгляд на меня.

— Вы останетесь на ночь, — решает она. — Ты выглядишь как днище автобуса.

Маттео качает головой и уже тянется за ключами.

— Мы должны продолжать двигаться. Так безопаснее для всех.

Шивон встает между ним и дверью, упрямая, как святая.

— Ты спас меня. Нас. Так позволь мне сделать кое-что взамен. Отдохните. Пожалуйста.

Пожалуйста маленькое и острое. Оно попадает в цель.

Я вижу момент, когда решимость Маттео рушится от надрыва в ее голосе.

— Всего пару часов, — наконец уступает он, даже не пытаясь скрыть истощение в своем тоне. — Затем мы уйдем.

Я киваю.

— А теперь иди спать. — Я быстро целую сестру в лоб.

Она неохотно склоняет голову, и когда она укладывается в кровать, натянув одеяло до подбородка, я закрываю за ней дверь.

Шорша и Маттео все еще стоят в коридоре. Никто не говорит. И не моргает.

Я делаю вдох, и комната наклоняется так, как не имеет ничего общего с истощением. Я прижимаю руку к стене, чтобы удержать пол, и чувствую что-то горячее под ладонью. Не обои. Я.

Глаза Шорши сужаются, следя за моими движениями.

— Что ты сделала?

— Ничего, — лгу я, слишком быстро.

— Кэт? — Голос Маттео — предупреждение и беспокойство, сплетенные вместе.

Я отталкиваюсь от стены. Движение высекает огонь по левому боку, и я не могу сдержать шипение. Две головы поворачиваются в мою сторону. Темный свитер скрывает это, но кровь из-за этого не исчезла.

Маттео набрасывается на меня, прежде чем я успеваю отступить, пальцы нежны, но неумолимы, когда он находит влажный край под моей курткой. Он отодвигает ткань и тихо ругается по-итальянски.

— Это просто царапина, — цежу я. — Пуля едва задела меня. Я в порядке.

— Ты истекаешь кровью, — парирует он, голос стал кремнем. — Ты не в порядке. Черт, Кэт, прошли часы...

Он смотрит на Шоршу.

— Аптечка? Мне нужна кипяченая вода и полотенца.

Она двигается, на удивление быстро. Маттео ведет меня по коридору к кухонному столу. Он касается меня не больше, чем необходимо, и я ненавижу, что он мне нужен.

— Все в порядке, — снова пробую я, в основном чтобы услышать, как я лгу менее убедительно.

Он встречает мой взгляд, бушующий зеленый шторм и истощение.

— Позволь мне позаботиться о тебе, — шепчет он так тихо, что слова едва выходят.

Шорша возвращается с потертой коробкой и чайником, который уже свистит. Маттео разрезает мою рубашку у подола, не поднимая глаз выше раны, руки теперь твердые, когда есть дело. Царапина уродлива. Это бороздчатая кожа и обожженные края, из тех, что кровоточат больше для эффекта, чем от опасности.

— Не двигайся, — шепчет он. Я слушаюсь. Он чистит с отточенным умением. Сначала физраствором, затем йодом, накладывая мягкое давление, от которого мое зрение мерцает по краям. Он накладывает два аккуратных шва, чтобы закрыть то, что не удержит пластырь. Я смотрю на календарь на холодильнике Шорши, чтобы не видеть, как его рот становится осторожным так, что это разрушает меня.

— Почти закончил, — шепчет он. — Просто дыши.

— Я дышу.

— Еще.

Я подчиняюсь. Последний узел затягивается, и он незаметно накладывает марлю, перевязывает ее и, наконец, позволяет себе прикоснуться к неповрежденной коже рядом с повязкой. Мне позволена одна большая пальцевая порция тепла.

— Спасибо, — шепчу я, прежде чем гордость успевает встать на пути.

Его рот изгибается.

— Не превращай это в привычку.

— И не мечтала.

Он опускается на пятки, смотрит на меня так, будто борьба вышла из него, когда я не смотрела. На один удар сердца нам снова восемнадцать, и мы хороши только в желании. Затем чайник шипит, затихая, и тяжесть возвращается.

Шорша появляется у моего плеча с одеялом и выражением, которое я не могу прочитать.

— Ты будешь спать, — заявляет она. — Гостевая спальня достаточно чиста для королевской семьи.

— У меня аллергия на королевскую семью. — Одеяло все равно опускается на мои плечи.

Рука Маттео зависает, будто хочет затянуть его плотнее, но он заставляет себя остановиться.

— Всего пару часов, — повторяет он, мне, комнате, какому-нибудь богу, который может слушать.

Шорша указывает ему на корявый диван. Он морщится, затем пожимает плечами, будто ему было неудобно днями, и это не имеет значения.

Я позволяю им загнать меня по коридору. Гостевая спальня слабо пахнет лавандой и стиральным порошком. Я сажусь на край кровати и прижимаю ладонь к новой повязке, чувствуя ровную боль как доказательство, что я все еще здесь.

Маттео исчезает в примыкающей ванной, и я предполагаю, что он смывает остатки моей крови с рук.

— Эй. — Шорша задерживается в дверях. — Твой друг... Слава богу за него.

Я киваю.

— Он невыносим, — бормочу я. — Но полезный.

— Как и ты. — Она бросает мне тень улыбки, прежде чем ее губы твердеют. Она подходит ближе, понижая голос. — Это он, да?

Я позволяю подбородку опуститься лишь на долю дюйма.

— Он все еще не знает?

Моя голова мотается взад-вперед.

— Может, пора, Кэт. — И прежде чем я успеваю выпалить нет, она исчезает в дверях.

Когда я ложусь, дом оседает вокруг меня. Ботинки шаркают по гостиной, чайник ополаскивают на кухне, низкий говор, который может быть Шоршей, отчитывающей Лео за подставки под стаканы. Охранники занимают свои тихие позиции. Дождь начинается снова, будто Лондон не может иначе.

Мои веки тяжелеют, истощение накрывает. Каким-то образом мне удается держать глаза открытыми, пока я не слышу резкий скрип двери ванной, открывающейся. Маттео выходит шатаясь. Я жду, что он повернется к двери, но вместо этого он подбирается ближе, сначала осторожно. Когда я не издаю звука неодобрения, он присаживается на кровать, старый матрас визжит от раздражения.

Он ничего не говорит.

Просто сидит. Занимая пространство. И согревая ледяной холод, который поселился в моих костях в ту минуту, когда я услышала, что Шивон забрали. Или, может, задолго до этого.

Я закрываю глаза, и впервые за дни темнота приходит без зубов. Потому что сегодня ночью Маттео бодрствует рядом, прислушиваясь к шагам и делая вид, что не делает это.

— Пару часов, — шепчу я потолку. — Затем мы продолжим двигаться.





ГЛАВА 34


УЖЕ МЕРТВ



Маттео



Я не сплю. Я не могу.

Гостевая комната маленькая и синяя в свете уличных фонарей, тихая, как часовня после мессы. Она лежит на боку лицом к стене, одеяло до подбородка, линия ее плеча поднимается и опускается под повязкой, которую я наложил. Я сижу на полу у изножья кровати. Пробовал стул, но он скрипел, а я не хотел ее будить. Поэтому я сижу, прислонившись спиной к каркасу, колени подняты, ладони раскрыты.

Я смотрю на дверь. Я смотрю в окно. В основном, я смотрю, как она дышит.

Время от времени где-то в доме стучат трубы, и Лео ходит в коридоре. Чайник Шорши постукивает, остывая. Лондонский дождь струится по водосточному желобу, и я теряю счет каплям, времени, всему.

Мой телефон лежит на ковре экраном вниз. Если я возьму его, я позвоню Але и признаюсь в вещах, которые не имею права выдавать. Если я закрою глаза, я увижу маленькую девочку с ртом Кэт и моим характером, ковыляющую по кухне, которой не существует.

Около трех матрас скрипит. Я чувствую, как ее рука ищет кровать, ту сторону, где я сидел до того, как она уснула. Затем она поднимает голову.

— Росси, — шепчет она, голос хриплый ото сна. — Ложись в кровать.

— Не могу. — Я не встречаюсь с этими знакомыми глазами. Если я посмотрю на нее сейчас, все кончено. — Моя голова не... останавливается.

Она приподнимается на локте. Она едва различима тенью на периферии. Одеяло сползает, хлопок соприкасается с хлопком.

— О чем ты думаешь?

— Обо всем, — бормочу я, а затем говорю правду. — О ней. Я все строю ее из воздуха. Ливия. — Имя царапает. Оно сырое в горле, как живое существо. — Я даю ей твою улыбку и свои плохие решения, и пытаюсь представить, что бы я сделал правильно хоть раз. — Мой смех беззвучен, уродлив. — Это глупо. Я знаю. — Я провожу руками по волосам и тяну за непослушные концы. — Я просто не могу это остановить.

Кровать скрипит. Ее рука появляется на краю матраса, неуверенно, затем опускается и ложится на макушку моей головы, весом не тяжелее благословения. Я должен прикусить щеку изнутри, чтобы сдержать звук, который пытается вырваться.

— Прости, — шепчет она. — За то, что решила без тебя. За... — Слова ломаются. — Я была одна. И я была зла. Мне было страшно. Я должна была... я не знаю. Я должна была быть кем-то другим.

Я закрываю глаза и дышу, пока ребра не вспоминают, как это делать.

— Ты не должна мне извинений, — шепчу я в темноту. — Ты мне ничего не должна. Это твое тело. Твой выбор. Даже если это разбивает меня. — Мое горло сжимается, и я заставляю его открыться. — Особенно тогда.

Ее пальцы один раз проходят по моим волосам, словно прошлое прощает нас обоих на одно сердцебиение.

— Спасибо. — Ее голос едва слышен.

Мы сидим в мягком гуле комнаты, пока дождь снаружи не стихает. Что-то во мне успокаивается. Это далеко от исцеления и определенно не исправлено, но отложено на минуту, как тяжелая коробка, которую ты нес слишком долго.

— Кэт, — шепчу я, и мой голос теперь ровнее. — Пойдем со мной.

Она замирает. Я продолжаю, прежде чем потеряю смелость.

— Давай бросим все. Все. Белфаст, Нью-Йорк, наши фамилии, все плохое, что нас находит. — Я поворачиваюсь и откидываю голову на матрас, чтобы видеть ее лицо в синем свете. — Я уйду. От Gemini, от корпорации, от дурацкой короны, о которой никогда не просил. Давай исчезнем. К югу куда-нибудь. Я буду готовить подгоревшие тосты и делать ужасную мебель и... — Я выдыхаю. — Я сделаю так, чтобы было безопасно, клянусь. Я буду защищать тебя.

Ее рот смягчается так, что это хуже ножа. Она выглядит на восемнадцать, и это лето, и первый раз, когда я солгал, я принял за любовь.

— Ты правда серьезно?

— Серьезно.

Она гладит еще раз, затем убирает руку, будто прижигает рану.

— Я не могу.

Слова ложатся без драмы. Ни грома, ни треснувших тарелок. Просто гравитация.

— Я не могу просто так уйти от всего, — добавляет она, глядя мимо меня на что-то, что видит только она. — Шивон. Донал. Тирнан. Мой отец. А ты... — Она сглатывает. — У тебя тоже есть семья. Жизнь, которая не отпускает просто потому, что ты вежливо попросишь.

Я киваю, потому что я на грани мольбы. И если я дам себе минуту сказать все, что хочу сказать, это никогда не прекратится. Dio, я бы отдал все ради нее. В одно мгновение.

Ее глаза блестят в городском свечении.

— Если существует мир, где мы можем быть маленькими и скучными, я хочу его. — Ее голос ломается, затем снова собирается. — Но не сейчас.

Не сейчас. Это не «нет», закрывающее дверь. Вместо этого эти два слова оставляют ее незапертой для будущего, которое однажды может наступить.

— Тогда я доставлю тебя туда, — шепчу я в темноту. — Даже если я не смогу пойти с тобой.

Она вздрагивает, будто это больно.

— Не говори так.

— Тогда спи, — пробую я вместо этого. — Я посторожу.

Она откидывается назад, долгий выдох покидает ее тело, как перемирие.

— Ты всегда так делаешь.

Я поворачиваюсь к двери, пол тверд подо мной, рассвет еще далеко. Снаружи дождь стихает до мороси. Ее дыхание выравнивается, и я позволяю призракам сидеть рядом со мной, не говоря ни слова.

Я не сплю. Но впервые с тех пор, как Кэт вернулась в мою жизнь, я не тону.





Рассвет приходит серым и нерешительным над Лондоном. Дом все еще спит, если не считать охранников, переступающих с ноги на ногу в гостиной, и бесконечного дождя, испытывающего водосточные желоба. Я не спал. Не думаю, что помню как. Когда небо начинает светлеть, я поднимаюсь с пола и касаюсь ее плеча.

— Время идти, Кэт.

Ее глаза открываются чисто, без вздрагивания, будто она столетие назад научилась не пугаться. Она приподнимается на локтях и лишь слегка морщится там, где я ее зашивал.

— Что…

— Нам пора, — повторяю я. — Чем раньше, тем лучше. Пока кто-то не выследил нас до Шивон…

Она тянется к телефону на тумбочке. Он оживает с истерикой уведомлений.

Донал: Ответь мне, Кэт.

Донал: Думаешь, ты умна. Тирнан видел склад.

Донал: Он в ярости. Люди мертвы. Все. Он винит тебя.

Донал: За твою голову назначена цена. Каждый голодный идиот от Белфаста до Бетнал-Грин попытает счастья убить тебя.

Донал: Приди сейчас. Я еще могу... утихомирить его.

Донал: Если нет, это превратится в войну, из которой никто не выйдет невредимым.

Донал: Кэт, пожалуйста. Не заставляй меня охотиться на тебя.

— Дерьмо. — Ее челюсть сжимается. Она читает сообщения дважды. Второй раз медленнее, будто пробует срочность на вкус. Она не отвечает. Вместо этого просто кладет телефон экраном вниз и один раз проводит по грудине, над тем местом, которое охраняет от меня.

Я должен сказать ей заблокировать его, но не говорю. Есть линии, которые не перережешь, даже когда они душат тебя.

— У нас закончились варианты, — бормочу я. — Так что мы должны придумать новый план.

Она поднимает глаза.

— Как?

Я ненавижу, как прост ответ. Я ненавижу, что всегда должно было быть так.

— Я умираю.

Ее глаза вспыхивают, затем становятся пустыми.

— Нет.

— Да. — Я приседаю на уровень ее роста, предплечья на коленях, руки пусты. — Фото купило нам часы. Превратим часы в дни. Я могу попросить Лео сообщить об этом Gemini и сделать все официальным.

Ее глаза расширяются от ужаса, и вина пронзает мою грудь, когда я представляю лицо моей матери, затем Papà, и моих кузенов.

Я продолжаю, несмотря ни на что.

— Мы предоставим свидетельство о смерти и закрытый гроб, который никто не сможет открыть в Манхэттене. Тирнан сделает круг почета, который, как он думает, он заслужил. Каждый глаз Росси и Валентино обратится к Куинланам в поисках крови. Але будет думать, что они стояли за стрельбой в Манхэттене. Это, правда, идеально. И это купит тебе... — Я киваю на телефон. — ...достаточно времени, чтобы исчезнуть.

— Я не позволю тебе это сделать. — Ее ответ быстр и резок, и я люблю ее за то, что она делает это приказом.

— Тебе не давали права голоса. Я должен тебе больше, чем могу отдать. — То лето. Четыре года призраков. Имя, написанное под цветком, которое я не могу перестать видеть, когда закрываю глаза. — Считай это первым взносом.

Она качает головой.

— Твоя семья…

— Моя семья будет жить. — Слова на вкус как стекло. — Але будет в ярости, затем он направит ее на Куинланов и подальше от тебя. Алиссия будет угрожать воскресить меня, чтобы убить собственноручно. Серена и Белла будут плакать. И я заслужу все это. — Я сглатываю один раз, и это царапает. — Но Але скоро станет отцом. Ему придется играть умно. Он сожжет империю Тирнана дотла и заставит его истекать кровью на расстоянии. Это сохранит Рори в безопасности. Это сохранит в безопасности твою сестру.

Ее рот дрожит, затем твердеет.

— Ты ненавидишь это. Твоя семья…

— Я ненавижу все это, — признаю я. — Но я ненавижу альтернативу еще больше.

Она смотрит на меня долгое мгновение, растягивающее комнату.

— А после?

— После того, как я лично закопаю Тирнана на шесть футов под землю и сниму этот контракт с твоей головы? — Я выдыхаю. — Я расскажу Але правду, расскажу всем им. Затем приму каждый удар, который он нанесет, и буду стоять и принимать остальное.

Тишина гудит. В коридоре кто-то прочищает горло. Жизнь продолжается, будто только что не слышала, как человек выбирает исчезнуть.

Она тянется наконец и берет меня за запястье так же, как прошлой ночью, пульс к пульсу.

— Ты не должен мне свою жизнь, — шепчет она.

— Я уже отдал ее тебе давным-давно. Все, что я делаю сейчас, — оформляю бумаги.

Это приносит мне намек на улыбку, разрушенную и прекрасную.

— Ты идиот.

— Мирового класса, — соглашаюсь я. Я встаю и протягиваю ей руку, чтобы помочь подняться. Она берет ее, и две секунды мы держимся, будто пол ненадежен. Затем я выхожу в коридор и киваю подбородком в сторону Лео. — Нам нужно поговорить.

Его лицо ожесточается мгновенно. Мы обсуждали это как запасной план, и он понимает слишком быстро. Это его работа и его проклятие.

— Ты хочешь, чтобы я позвонил Але?

Я киваю. Мой голос выходит хриплым.

— Скажи ему… нет, скажи им всем, я люблю их. Скажи Серене, чтобы забрала у него телефон, прежде чем он начнет войну в групповом чате. Скажи Белле... просто скажи Белле, что я сожалею. — Пауза. — Сделай это громко и эффектно, чтобы все знали, что это правда.

Челюсть Лео работает.

— Поминки?

— Частные. Закрытый гроб. — Я оглядываюсь на комнату, где Кэт зашнуровывает ботинки, как доспехи. — И передай нужным ушам в Белфасте, что победная вечеринка Тирнана начинается сейчас.

Он касается наушника, уже двигаясь.

— Принято.

Кэт появляется в дверях, волосы собраны, куртка застегнута поверх свежей повязки. Она выглядит так, будто не истекала кровью прошлой ночью и будто сделает это снова, если это даст ее сестре еще одно тихое утро, такое как это.

— Мне это не нравится, — снова говорит она. — Ты не обязан…

— Это единственный выход, — перебиваю я.

Она вздрагивает.

— Ты уверен.

— Конечно нет, — отвечаю я, и это правда. — Но сегодня у нас нет уверенности.

Шорша материализуется с термосом и здоровой долей неодобрения.

— Вы выглядите как плохие решения в хорошей обуви. — Она сует термос мне в грудь. — Вот чай в дорогу. Не умирай и, самое главное, не дай ей погибнуть.

— Я уже мертв. — Я ухмыляюсь, и даже я ненавижу, как легко это дается. — И я никогда не позволю случиться чему-то с Кэт. — Она смягчается и отходит в сторону.

К тому времени, как мы доходим до гостиной, периметр выставлен, и машина урчит у входа. Лео стоит у окна с телефоном у уха, лицо бесстрастно-профессионально. Я знаю этот взгляд. Он слушает, как ломается Але.

Я отворачиваюсь, прежде чем услышать звук и передумать.

Кэт появляется снова, одинокая слеза окрашивает ее щеку.

— Попрощалась с Шивон?

— Она еще спит. — Она смахивает одинокую каплю и делает вдох. — Я не хотела ее будить. Так лучше.

— Ты скоро снова ее увидишь.

Она кивает, но без энтузиазма, будто не верит, что все закончится хорошо. Но так должно быть.

На крыльце лондонское утро прерывается мелким дождем. Я собственнически кладу руку на поясницу Кэт, чтобы провести нас через мир, который кажется хаосом. У обочины я останавливаюсь.

— Пообещай мне, что если это сработает, ты оставишь эту жизнь позади.

Ее глаза опускаются между нами.

— Если, конечно, тебе не нравится быть такой крутой убийцей.

Угрюмый смех срывается с губ, когда ее взгляд поднимается к моему.

— Я больше не знаю, чего хочу, Маттео. — Ее рука находит жесткую щетину на моей щеке, и она проводит по ней большим пальцем. — А ты?

— У меня свидание с лопатой и ирландским ублюдком, который думает, что может угрожать тому, что принадлежит мне.

— Громкие слова, Росси. — Тем не менее, она улыбается. Она изучает мое лицо, будто пытается запомнить его против своей воли. — У тебя есть местонахождение Тирнана?

Я киваю.

— Один из наших ирландцев следит за ним. Мы проберемся в Белфаст и дадим Але день, чтобы мобилизовать команду Gemini за границей. Как только дерьмо попадет в вентилятор, я сделаю свой ход.

— Ты? Не мы?

— Это должен быть я, Кэт.

Это причиняет ей боль. Мне еще больнее. Но она позволяет мне увидеть лишь краешек.

— Маттео, — шепчет она.

— Что?

— Не будь героем.

— Никогда. — Лгу и наклоняюсь. Я не целую ее, но, Dio, как хочется. Поэтому я ограничиваюсь местом чуть выше ее уха, дыханием, которое едва ли прикосновение. Я выдавливаю ухмылку, которая никого не обманывает, и отступаю назад. — Время идти.

Мы скользим на заднее сиденье машины. Лео заканчивает звонок, забирается на водительское сиденье и встречает мой взгляд в зеркале заднего вида. Его голос ровный.

— Готово.

— Хорошо. — Я смотрю на город, который не знает, что меня больше не существует.

Двигатель заводится, и Лондон начинает движение. Где-то в Манхэттене моя семья думает, что мир только что кончился. Где-то в этой машине, возможно, так и есть.

Я тянусь к руке Кэт на сиденье между нами, но в последнюю минуту колеблюсь, кладя свою рядом с ее, так что наши мизинцы едва касаются. Ее рука накрывает мою, и я задерживаю дыхание.





ГЛАВА 35


ЧТО-ТО ПРАВДИВОЕ



Катриона



Маттео смотрит на свой телефон, губы изгибаются между усмешкой и хмурым взглядом.

— Все в порядке? — Я подхожу к нему.

Он не поднимает глаз.

— Да, просто получаю посмертные сообщения от кузенов. Они злы, что я мертв.

— Какая наглость.

Его глаза наконец поднимаются к моим, и тень улыбки дергает уголок его рта.

Лео высадил нас у Юстон, как контрабанду. Прощания почти не было, только кивок и предупреждение в его глазах: не заставляйте меня хоронить вас обоих.

Вокзал гудит, как улей, табло отправлений мигает, воздух пахнет кофе и мокрыми пальто. Я натягиваю шапку ниже, солнечные очки еще ниже. Маттео делает то же самое. Мы два призрака, притворяющиеся при свете дня.

— Давай пройдем к платформе спального вагона, — бормочет он, запястье касается моего, будто случайно. Это не случайно. Он считает мой пульс так же, как считает выходы.

— Спальный... разве это не роскошно?

— Только лучшее для тебя, Кэт.

— Предполагаю, у тебя есть какие-то скрытые банковские счета, о которых даже твоя famiglia не знает, и которые сейчас финансируют наш побег?

— Конечно, есть. Я же профессиональный хакер, помнишь? Я могу достать деньги откуда угодно.

Я едва сдерживаю улыбку, которая пытается расплыться по лицу.

Мы движемся с потоком ранних пассажиров, теряясь в толпе. Я чувствую это первой, покалывание между лопатками. Я не оглядываюсь. Вместо этого я ищу наше отражение в темной витрине магазина. Позади нас крупный мужчина с короткой стрижкой и пальто на размер меньше пробирается сквозь толпу, глаза подняты, сканирует лица, не витрины. Один из людей Куинлана. Должно быть. Черт возьми. Что они делают здесь? Они слишком близко к Шивон для моего комфорта.

— Справа, — шепчу я, не шевеля губами.

— Понял. — Он тоже не поворачивается.

Мы расходимся на следующей платформе. Мужчина выбирает меня, слава богу, а Маттео смещается влево, затем исчезает за колонной. Я замедляюсь у турникетов, поднимая телефон, будто не уверена, какой QR код — билет. Короткая стрижка ускоряется, уверенность расцветает на его лице, как синяк.

— Мисс... — зовет он, его ирландский говор ощущается как наждачная бумага.

Я резко разворачиваюсь и плечом толкаю банкира на него, так что его руки разлетаются в стороны, телефон отлетает. Он ругается, и толпа проглатывает звук, жаждущая зрелища. Я перепрыгиваю через чемодан, проскальзываю за толпой девушек и мчусь к дальнему турникету.

Маттео появляется у моего фланга, как фокусник, одна рука ложится на поясницу, чтобы контролировать мою скорость.

— Держись левее, — шепчет он. Сканер пищит зеленым, турникеты открываются, и мы проскальзываем как раз вовремя. Короткая стрижка врезается в оргстекло турникета секундой позже с яростным глухим ударом и потоком гэльских ругательств, от которых моя бабушка перевернулась бы в гробу.

— Беги, — шепчет Маттео, и мы бежим. Наш темп не безумный, просто быстрый. Мой взгляд ищет указатели на спальный вагон. Платформа шестнадцать. Где-то свистит поезд. Носильщики проносятся мимо с тележками переполненного багажа.

Я рискую взглянуть через плечо. Короткая стрижка перепрыгивает через турникет с хрипом и несется по залу, плечом вперед, сквозь очередь. Он слишком крупный для такой работы, но каким-то образом использует это в свою пользу.

Я хватаю багажную тележку, тяну и швыряю ее ему под колени. Он врезается в нее, ругается и скользит на пол. Люди кричат, но мы не оглядываемся.

— Продолжай двигаться. — Твердая рука Маттео прижимается к моей пояснице. Я не ненавижу это. Это властно и собственнически... и впервые за долгое время я чувствую, что обо мне заботятся.

Поезд ждет впереди. Это длинная, темная змея с позолоченными буквами. Caledonian Sleeper. Двери стучат, когда проводники объявляют последнюю посадку.

— Давай, давай! — кричит Маттео.

Я не смею оглядываться. Тяжелые шаги короткой стрижки эхом отдаются прямо за нами.

Маттео подносит телефон с QR кодом к считывателю, сканер показывает ПРИНЯТО, и мы прыгаем в проем как раз в тот момент, когда свисток пронзает воздух. Проводник кричит что-то грубое по-шотландски, когда мы проскальзываем внутрь. Двери закрываются на вытянутых пальцах короткой стрижки, промахиваясь всего на дюйм.

Маттео ловит меня за талию, потому что импульс бросает меня вперед. Мы падаем на стекло тамбура и смеемся один раз, запыхавшись, тем большим смехом, который вырывается только когда ты действительно жив.

Он ведет нас к проводнику, который с одного взгляда на Маттео уже склоняет голову в извинении за свое существование.

— У нас частное купе на фамилию Ливия, — объявляет он.

Резкий, уродливый звук срывается с моих губ при этом имени. Я бросаю взгляд на Маттео, но его взгляд сосредоточен на проводнике, глаза полностью избегают моих.

Мужчина замечает шапки, очки, тон, который говорит пожалуйста, не заставляйте меня объяснять.

— Ага, — говорит он, акцент сухой, как тост. — Последнее в конце.

Маттео у меня за спиной, направляет меня по узкому проходу. Я не уверена, что справилась бы без этого постоянного давления. Мои колени все еще дрожат от этого имени. Мы проходим мимо узких дверей, узких полок и запаха подгоревшего кофе. Купе в конце — чудо маленьких доброт. В нем две полки, маленькая раковина и окно, которое притворяется частным с помощью шторки, которую можно опустить, как ночь.

Я задвигаю засов и прижимаюсь головой к прохладному дереву. Мое сердце отбивает чечетку в горле, затем вспоминает, что больше не обязано. Мы в безопасности. Маттео снимает шапку и очки и ставит их ровно на крошечную полку. Он улыбается так, будто не позволял себе днями.

— Ливия? — Имя вырывается прежде, чем я успеваю остановиться.

Он пожимает плечами, глаза все еще не встречаются с моими.

— Я подумал, это уместно.

Боже, что он, должно быть, думает обо мне...

— Маттео...

— Не сейчас, Кэт. Я не могу сейчас. — Он складывает свое большое тело на нижнюю полку, пригибаясь, чтобы не удариться о верхнюю.

Я киваю, заталкиваю шапку под кровать и опускаюсь рядом с ним. Мои руки трясутся, будто не поспевают за остальным телом. Мы сидим в напряженном молчании бесконечные минуты. Как раз когда я собираюсь лечь и отказаться от разговора вовсе, он двигается рядом со мной.

— Признай, — шепчет он. — Тебе понравилось швырять ту багажную тележку в головореза Куинлана.

— У нее был свой разум. — Слабая усмешка оседает на моих губах. — Может, это было немного весело. — Я замолкаю и кусаю нижнюю губу. — Ты в порядке?

— Теперь лучше. — Он пододвигается ближе, слишком близко, вероятно, без намерения. Может, это привычка или гравитация, и купе сжимается вокруг нас, когда наши колени соприкасаются. — Мне не нравятся глаза Куинлана на тебе. Мне не нравятся ничьи глаза на тебе.

— Тогда перестань заставлять меня бегать по Лондону. — Легче дразнить, чем зацикливаться на правде его слов.

— Считай это кардио, — невозмутимо отвечает он, подыгрывая.

Я вздыхаю и пытаюсь проглотить улыбку, но терплю неудачу. Поезд вздрагивает, и платформа уплывает все дальше, затем полностью исчезает. Юстон становится туннелем, а туннель — расползающимся городом, затем город — черным стеклом, увенчанным крошечными, упрямыми огнями.

Мы наконец выдыхаем.

— Помнишь автобус до Палермо? — Он подталкивает меня через минуту, голос становится мягче. — Тот, который ломался пять раз и пах жареным чесноком?

— Он пах твоими носками, — поправляю я, и образ его, девятнадцатилетнего, пьяного от солнца и самодовольного в рваной футболке, ударяет меня так сильно, что я должна за что-то держаться.

Он морщится.

— Я стирал их в море.

— Ты пытался их утопить, а море выплюнуло их обратно. С предупреждением.

Его плечо снова касается моего.

— Ты не могла перестать смеяться.

— Ты был в обиде.

— Я был под заклинанием, и какое-то время не мог понять, где верх, где низ. — Слова заставляют бабочек бродить по моим ребрам.

Снова тишина, но теплая, как пар на стекле. Поезд укачивает нас, как колыбель с Wi-Fi. Наши плечи сталкиваются, это случайное прикосновение оседает.

Он смотрит на мое лицо, будто пытается запомнить, как двигается мой рот, когда я не готовлюсь к удару.

— Какой пляж был твоим любимым?

— Нечестно.

— Давай, играй.

— Ладно. — Я смотрю на шторку, но вижу другое море. — Та маленькая бухта за пристанью. С разрушающейся лестницей и песком, который держался днями.

— Насколько я помню, ты обгорела на солнце в первый раз, когда мы туда пошли, — выпаливает он, улыбаясь. — А затем назвала меня жестоким за то, что я позволил.

— Знаю, знаю. Ты говорил мне нанести крем раз шесть. Я сказала тебе перестать командовать и стащила твою рубашку.

— На тебе она действительно смотрелась лучше.

Я проглатываю звук, который хочет вырваться. Воздух в купе внезапно становится на четыре градуса теплее. Мои руки забыли, где им быть. Я прижимаю ладони к бедрам и считаю в обратном порядке от ста на ужасном итальянском, потому что самовредительство бывает разных видов.

Он чувствует это. Конечно, чувствует. Он поворачивает запястье ладонью вверх, предложение, которое не является требованием. Это просто место, куда можно положить мою руку, если я захочу. Это безопасность, покрытая кожей.

Я не беру ее, потому что хочу поцеловать его так сильно, что это смешно. И если я прикоснусь к нему... Мой рот помнит точное давление, чтобы заставить его стонать. Мои бедра помнят точный угол, который превращает его имя в исповедь. Каждая клетка, не отвечающая за выживание, кричит только на минуту.

Вместо этого я шепчу голосом, охрипшим от желания:

— Скажи мне что-то правдивое.

Он думает, и поезд гудит.

— Иногда в Манхэттене я покупаю лимоны, которые мне не нужны. Просто чтобы проверить, вернет ли меня запах обратно. — Он трет большим пальцем указательный, будто выжимает там цедру. — Возвращает.

Мое глупое сердце делает глупое сальто.

— Твоя очередь. Спрашивай.

— Что-то правдивое, — повторяет он, и его глаза очень зеленые в тусклом свете купе. — Ты жалеешь, что встретила меня?

— Нет. — В моем тоне нет места сомнению. — Но я жалею, что ты ушел.

Он вздрагивает, но не отводит взгляда.

— Я тоже.

Мы сидим с этим, пока почти не становится безопасно дышать. Купе толкает мое плечо в его, когда мы проходим поворот, и его близость приходит с изменением давления.

Он придвигается так, что его плечо упирается в стену, колено развернуто к моему, вопрос, написанный на костях. Я представляю, как наклоняюсь. Я представляю мягкое трение его бороды о мою щеку, его вкус — летний зной и девятнадцать. Я представляю, как не останавливаюсь. Никогда.

— Маттео, — шепчу я, и это звучит как предупреждение и желание.

— Катриона, — выдыхает он, ирландское имя теперь легко ему дается, и если бы имена могли касаться, я бы была готова. Еще одна напряженная пауза. Он тянется за бутылкой воды к маленькой раковине, откручивает крышку и протягивает ее мне.

Это передышка, о которой я не просила, и я пью ее, как епитимью.

— Пересядем в Глазго, — его голос снова практичен, но смягчен по краям. — Затем возьмем частную машину до Эр, а потом шаттл. Оттуда паром отходит в полночь. Держим голову низко в Центральном, и драм быть не должно.

— Без драм, — соглашаюсь я, улыбаясь, несмотря на нашу ложь.

Он смотрит на верхнюю полку.

— Хочешь немного поспать?

Я смотрю на узкий матрас, который вместил бы максимум одного из нас.

— Ты первый. — Он не спал всю ночь, и все же мы оба знаем, что он не уснет сейчас.

Маттео вытягивает одну длинную ногу, лодыжка касается моей, и его рука ложится ладонью вниз на кровать между нами, осторожная территория.

— Разбуди, если захочешь, чтобы я перебрался наверх.

— Я выживу и здесь, — шепчу я.

— Ты всегда выживаешь. — Каким-то образом его голос гордый и сломанный одновременно.

Поезд затихает вокруг нас. Где-то впереди стукает дверь, затем снова замолкает. Я откидываюсь, почти не касаясь его, наши колени на расстоянии шепота, и запах лимонов ощущается на всю жизнь. Я зашиваю свой рот одной лишь силой воли. Он смотрит на дверь, а я смотрю на тень, которую его профиль отбрасывает на шторку, и делаю вид, что мир может простить нас еще раз.

Снаружи Англия скользит на север. Внутри расстояние между нашими ртами можно преодолеть в пол-удара сердца. Я считаю свои вдохи и оставляю их себе.





ГЛАВА 36


ГЛАЗА НА МЕНЯ



Маттео



Мои глаза распахиваются, тепло и все еще знакомый сонный вес Кэт, раскинувшейся на мне. Ее икра перекинута через мое бедро, ладонь лежит на татуировках на моей груди, будто она заявляет права на меня во сне. Поезд укачивает нас, как тихий прилив, сталь шепчет о сталь. Это первый хороший ночной сон за несколько дней. Ее дыхание горячее у моей ключицы. Шторки опущены, и купе — карман сумерек, где утро еще не может нас найти.

Я не должен двигаться. Я должен просто дать ей спать. Но, Dio, мне так сильно хочется прикоснуться к ней. Проснуться в сплетении рук и ног, тела, прижатые друг к другу всю ночь, заставляет желание жечь вены. Мой член давит на ширинку, умоляя о разрядке. Не сейчас, coglione.

Наблюдая за ней долгое мгновение, я впитываю мягкость ее губ, веснушки, рассыпанные по носу и щекам. Я считаю их, чтобы успокоиться. Двадцать семь. Я делаю вдох, заставляя огонь, лижущий вены, утихнуть. Но это, черт возьми, бесполезно.

Я наклоняюсь и прижимаюсь ртом к ее линии роста волос, просто дыхание поцелуя. Она не шевелится, поэтому я позволяю себе еще один глоток. На этот раз я целую ее висок, медленно и осторожно, так, как прикасаются к чуду, которого не заслуживаешь. Мягкий подъем и спад ее груди учащаются. Когда она все еще не отстраняется, я поворачиваю ее лицо на долю дюйма двумя пальцами под подбородком и касаюсь уголка ее губ.

Ее ресницы трепещут, затем замирают. Упрямица.

Я улыбаюсь в ее кожу и ворую настоящий поцелуй. Сначала мягкий, затем глубже. Она отвечает мне в полудреме, рот приоткрывается, маленький звук застревает между нами.

— Эй, — шепчу я, губы касаются ее. — Посмотри на меня, Кэт.

Она пытается снова поймать темноту, держа веки плотно сомкнутыми.

— Мне нужно, чтобы ты посмотрела на меня, — уговариваю я, проводя большим пальцем по ее челюсти. — Чтобы знала, что это я. Чтобы поверила, что я здесь. — И я никогда больше тебя не оставлю.

Ее глаза открываются, синие и разрушенные, и первая слеза выскальзывает прежде, чем она успевает ее остановить. Я ловлю ее ртом, будто могу отменить гравитацию. Еще одна. Я целую и эту. Моя грудь делает что-то уродливое и пустое.

— Прости, черт возьми, — шепчет она, злясь на себя, стирая слезы.

— Не надо. — Я глажу ее лицо и целую извинение с ее губ. — Ты можешь быть настоящей со мной.

Мы дышим одним воздухом. Гул вагона заполняет тишину, которую мы не знаем, как заполнить. Я хочу сказать ей все.

Я люблю тебя.

Я никогда больше тебя не оставлю.

Я построю для нас новый дом, где никто не будет знать наших имен.

Но я дал обещание, которое намерен сдержать. Поэтому я жду, уважая ее границы и мысленно умоляя, чтобы однажды она сказала мне эти три больших маленьких слова.

Я снова завладеваю ее ртом, покусывая ее пухлую нижнюю губу, и обвиваю руками ее талию, притягивая ближе. Dio, я провел столько ночей, мечтая снова быть с ней вот так. Я никогда не думал, что это случится. Я был убежден, что обречен провести остаток жизни, топя свое горе в бессмысленных связях на одну ночь.

— Скажи мне, кто я для тебя. — Слова вырываются без моего согласия, голос низкий, дразнящий, обернутый вокруг мольбы. — Одно слово.

Она щурится, будто видит, что я делаю.

— Раздражающий.

Я выдыхаю смешок.

— Другое.

— Упрямый.

— Правда. — Я касаюсь ее носа своим. — Еще.

Ее рот изгибается, затем колеблется. Ее глаза впиваются в мои, буря эмоций, бушующая под изумрудной поверхностью, захватывает дух.

— Мой, — наконец шепчет она. Это так тихо, что поезд мог бы забрать его, если бы захотел.

Что-то глубоко внутри меня садится и плачет, пока остальная часть меня каким-то образом продолжает дышать. Улыбка расползается по моим губам.

— Хороший ответ.

Мне хочется сказать так много, столько признаний, столько мольбы и унижения. Вместо этого я целую ее снова, задерживаясь и медленно, как того заслуживает это слово. Ее пальцы сжимаются в моей рубашке и тянут ближе. Угол меняется, и поцелуй перестает быть нежным. Он становится огненным и честным. Голодным, но пронизанным заботой, будто мы оба боимся повредить то, что осталось между нами.

Merda, мне страшно.

— Ты уверена? — шепчу я страшные слова в ее губы, хотя умру, если она скажет нет.

— Да, — выдыхает она и выгибается мне навстречу.

Я скольжу ладонью под край ее рубашки, исследуя жар ее талии, дрожь, не от страха, а от желания. Когда моя рука поднимается выше к месту под ключицей, она замирает на один удар сердца. Ливия. Это невысказанная граница, которую я принимаю, несмотря на непреодолимое желание прикоснуться к имени, которое она вырезала на своей груди. Копье боли вонзается в мое сердце при этом напоминании, но я беру себя в руки, заталкивая его вниз.

Возвращаясь к ее груди, я поклоняюсь местам, которые она предлагает. Нежному изгибу бедра. Линии позвоночника. Сладкому месту на пояснице, от которого она вздрагивает, когда я нажимаю.

Она проводит ногтями по моим ребрам, и это почти нежно. Я стону, и звук ломает что-то тугое между нами. Я перекатываюсь, увлекая ее за собой, так что она оказывается верхом на моих бедрах, голова почти ударяется о верхнюю полку. Ее волосы растрепаны, щеки раскраснелись, глаза широко распахнуты, будто она не знает, как красива, когда не прячется.

— Боже, посмотри на себя, — хриплю я. — Ты настолько совершенна, что убиваешь меня.

— Ты же уже мертв, помнишь? — Она пытается улыбнуться, но улыбка получается неуверенной, и я превращаю эту улыбку в настоящую.

Я избавляю нас от препятствий между нами, ее леггинсов и топа, моего ремня и джинсов. Мы смеемся, когда мой локоть ударяется о стену, потому что полка маленькая, а я нет. Ее взгляд прикован к моему, когда мой взгляд замечает медальон, подпрыгивающий на ее груди, затем цветы, выбитые на ее сердце. Мои пальцы чешутся обвести текучие буквы.

С мягким выдохом она берет мою руку и прижимает ее к имени. Нашей дочери. Той, которая могла бы быть у нас, если бы я не был таким трусом. Моя ладонь встречается с ее теплой плотью, и что-то внутри меня разбивается. Затем мой палец двигается, обводя замысловатые буквы. Ливия. Я хочу спросить ее, откуда взялось это имя, почему она выбрала его, почему отказалась... Но не спрашиваю. Вместо этого я прижимаюсь губами к чернилам и цветам и притворяюсь.

Кэт скользит моей рукой к своей груди, и я понимаю, что тихий момент закончился. Пока я играю с ее соском, она качает бедрами навстречу моим, и мой член трется о ее промежность. Она издает еще один тихий стон.

Затем ее руки на моем поясе, освобождая меня от досадного слоя между нами. Я срываю остатки кружева, затем ее лифчик и трусики падают на пол. Я шиплю, вдыхая ее, обнаженную и прекрасную. Я едва сдерживаю я люблю тебя на этот раз.

Сжав ее бедра, она опускается на меня, и все мои продуманные слова уходят в белый шум. Остается только одна мысль, прежде чем исчезнуть в эфире: однажды я снова сделаю ей ребенка, и на этот раз я никогда ее не отпущу.

Ее бедра трутся о мои, веки тяжелые от желания. Покачивание поезда становится ритмом. Мы одалживаем его, сначала медленно, затем глубже. Потому что, merda, с каждым толчком я хочу только больше. Все это время я не осознавал, чего мне не хватало.

— Эй, — шепчу я, потому что это нужно мне как воздух. Я убираю локон за ее ухо. — Глаза на меня.

Она держит мой взгляд, пока двигается на мне, и мир становится кристально ясным. Мы движемся, и движение — это разговор, который мы помним наизусть. Ее руки упираются в мою грудь, а мой большой палец двигается, чтобы гладить ее клитор, зарабатывая удовлетворительный вздох. Она кусает внутреннюю сторону щеки, пытаясь сдержать оргазм. Я забыл эту привычку, прямо перед тем, как она ломается. Мы движемся вместе идеально. Это сыро и нежно, как каждое извинение, которое мы не знаем, как произнести вслух.

— Ты дрожишь, — шепчу я.

— Замолчи, — парирует она, задыхаясь.

— Я не могу. Я ждал четыре года, чтобы ничего не говорить.

Улыбка дразнит ее губы.

— Тогда заткнись, — шепчет она и только сильнее двигается на мне.

Я слушаюсь. В основном. Я целую ее горло, ее рот, влажные уголки ее глаз, когда они снова блестят. Я говорю ей вещи, которые не являются теми тремя словами, которые обещал не говорить.

— Ты такая хорошая, — бормочу я у ее горла, облизывая и втягивая кожу. — Эта сладкая маленькая киска такая влажная для меня, Кэт.

Она вознаграждает меня закатыванием глаз. Она всегда ненавидела мои шутки про киску и Кэт. Но я не могу удержаться.

— М-м-м, скачи на мне, как хорошая девочка...

Ее пульс бешено бьется под моей ладонью, прижатой к ее груди.

— Маттео, — выдыхает она.

— Отпусти... — Мой голос так же разрушен, как и она. — Я держу тебя.

Она разбивается с моим именем на губах, сжимается, распахнув глаза, наблюдая, как я наблюдаю за ней. Это уносит меня с ней. Я толкаюсь вверх один раз, дважды сильно, и дно проваливается, когда я изливаюсь в нее. Затем я держу ее рядом, прижатой грудью к груди. Дрожь прокатывается сквозь меня, сквозь нее, лоб ко лбу, тот вид поцелуя, который не столько заканчивается, сколько переходит в дыхание.

Долгое время мы не говорим, мой член все еще внутри нее. Вагон поет, и рельсы отбивают свое терпеливое время. Ее сердцебиение замедляется под моей рукой. Мое учится заново.

Я прижимаю ее ближе, зарываясь носом в ее волосы, и шепчу единственную правду, которую мне позволено.

— Я здесь.

Она обводит край моей челюсти, будто запоминает меня.

— Не оставляй меня. — Ее слова так тихи, что могли быть лишь мыслью.

— Никогда больше. — Мой голос как сталь. В этот момент я знаю, что никогда, ни за что не оставлю ее снова. Весь мой мир мог бы сгореть дотла вокруг меня, и я бы принял это, если бы это означало провести с ней еще минуту.

Кэт успокаивается. Я смотрю, как шторки слегка светлеют от намека на утро. Я думаю о том, как близко мы были к тому, чтобы упустить это, об обещаниях, данных, когда мы были молоды и глупы, и о слове, которое она дала мне сегодня, которое я буду носить как доспехи.

Мой.

Я закрываю глаза с ее весом на мне и позволяю поезду унести нас на север.





ГЛАВА 37


НАШЕ ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ



Катриона



После теплого сияния спального вагона Глазго-Сентрал встречает нас, как удар. Стеклянная крыша ревет от дождя, голоса рикошетят от железного скелета. Табло прибытия рявкает хаосом, быстро отбрасывая покой последних нескольких часов в прошлое.

А я еще не готова его оставить. Я хочу наслаждаться этой тишиной, этим редким моментом честности между нами. Не говоря уже о потрясающем сексе. Мы предавались друг другу дважды, прежде чем поезд с грохотом въехал на станцию.

Я натягиваю кепку ниже, прижимаюсь ближе к Маттео и позволяю толпе унести нас к залу. Его пальцы переплетаются с моими, глаза встречаются с моими под тенью огромной шляпы.

Слабая, усталая улыбка изгибает его губы, и эта ямочка появляется снова.

Я слишком загипнотизирована им, чтобы заметить. Но я чувствую их взгляды прежде, чем вижу их.

Двое мужчин в темных пальто закрепляются у выходных турникетов. Один жилистый, с белфастским носом, другой сложен как дверь. Они не смотрят на табло отправлений. Они сканируют лица. Затем они останавливаются на моем лице. Третья тень отделяется у WHSmith, рука прижата к уху.

Люди Тирнана. Черт возьми.

— Налево, — шепчет Маттео, дыша ленточкой мне в ухо. Мы сворачиваем, и внезапно станция становится шахматной доской, а мы — фигурой, которой не должно существовать.

Крупный замечает маневр и пересекает поток, быстрый для своего размера. Белфастский Нос обходит с другой стороны, пытаясь перехватить нас у турникета. Ладонь Маттео прижимается к моей пояснице.

— Билеты, — зовет охранник, жизнерадостно не подозревая об опасности.

— Улыбнись, — шепчет Маттео, и я улыбаюсь, скаля зубы, как обещание, когда мы поднимаем наши бумажные билеты. Турникет чирикает, и двери открываются. Мы проскальзываем дальше.

Теперь они прямо за нами.

Мне не нужно оглядываться.

Мы спускаемся по железным ступеням к платформам нижнего уровня, ботинки барабанят вместе с сотнями других, спасающихся от утра, и ныряем в книжный магазин. Маттео идет по заднему проходу, я по переднему, и мы встречаемся у стойки с открытками. Крупный вбегает на входе и на полном ходу спотыкается о чемодан. Женщина вскрикивает, и бумажные книги с грохотом падают со стеллажа. Белфастский Нос врывается следом и натыкается на стратегически поставленную башню с печеньем в банках. Взрыв тартана дает нам еще четыре секунды.

Мы их берем. Мы несемся через кафе, мимо пара, в служебный коридор, пахнущий старыми толстовками и отбеливателем. Вылетев через пожарный выход в боковой переулок, мы находим город и ледяной холод.

Маттео тянет меня за руку, проводя сквозь утреннюю суету быстрым шагом. Не настолько быстрым, чтобы привлечь внимание, но и не мешкая. Только когда мы оказываемся под мокрой каменной аркой, он наконец останавливается. Он не запыхался. Он выглядит раздраженным.

— Они не должны были быть так готовы к нам. — Его глаза становятся острыми, как бритва. — Может, они отследили самолет до Лондона. Но Юстон? И снова здесь? Нет. Это не имеет смысла.

— Как тогда? — Мой голос слишком резкий, я уже знаю, что мне не понравится ответ.

Он притягивает меня ближе, пальцы осторожны.

— Не двигайся.

— Что ты…

Руки Маттео скользят вверх и вниз по моей одежде. Требуется все мое самообладание, чтобы не ерзать, когда мое тело вспоминает его прикосновения. Затем он поднимает мой капюшон и зажимает край. Его большие пальцы проходятся по шву, и из него вырывается поток проклятий. Когда он опускает руку, на его ладони лежит плоский, размером с монету диск. На нем нет логотипа, просто матово-черный, размером с пуговицу. Его центр светится скучающим красным.

Меня мгновенно охватывает холод.

— Что это? — Но я уже знаю ответ.

— Активный трекер. Коротковолновый маячок, привязанный к чьей-то дальнобойной сети. — Его челюсть сжимается. — Этот ублюдок, должно быть, пометил тебя в ангаре.

— Нет...

Образы бьют, как град. Большой палец Донала, проверяющий мою челюсть, его пальто, касающееся моего плеча, его дыхание, горячее от ярости и беспокойства. Жар поднимается, и мои глаза начинают щипать, прежде чем я успеваю это остановить.

— Мой собственный брат продал меня, — шиплю я, и слова на вкус как ржавчина. — Тирнану.

— Или он запаниковал и потянулся к единственному поводку, который знал. — Голос Маттео мягок, но не оправдывает. — В любом случае, теперь он не на тебе.

Я хочу швырнуть этого маленького дьявола изо всех сил в реку Клайд. Я хочу позвонить брату и сжечь то, что осталось. Но хуже всего то, что я хочу плакать, и это злит меня больше всего.

Маттео, должно быть, все это видит. Он сжимает кулак вокруг маячка, затем подходит к выходу из переулка, сканируя движение. Грузовой фургон с грохотом проезжает мимо, направляясь на юг. Он щелкает диском, и тот приземляется, как муха, под край бампера, магнит целует металл.

— Пусть Тирнан гоняется за сэндвичами в Дамфрис, — бормочет он, затем поворачивается ко мне.

Мое дыхание сбивается. Предательство сидит под ребрами, как шрапнель.

— Он надел это на меня, будто я... будто я собственность.

— Ты не собственность, — рычит Маттео, низко и смертоносно. Его руки зависают у моих плеч, не касаясь, пока я не киваю. Когда я киваю, он касается, всего один раз, теплый и удерживающий. — Посмотри на меня.

Я смотрю. Его глаза зеленые и яростные за меня.

— Ты не на конце ничьего поводка, — рычит он. — Ни его. Ни моего. Никогда.

Это не должно помогать, но помогает, немного. Я сглатываю, вытираю щеки, в ярости, что они снова мокрые.

— Я ненавижу, что не почувствовала этого. Как я могла быть такой глупой?

— Он занимается этим долгое время, — шепчет Маттео, смягчаясь. — Как и я. — Он приподнимает мой подбородок. — Теперь мы знаем, как он все это время был на шаг впереди. Но больше не будет.

Я киваю, потому что двигаться легче, чем ломаться.

— Значит, мы едем в Эр?

— Ага. Эр. — Он усмехается, глаза искрятся озорством, и мои собственные губы поднимаются. — Машина ждет нас в двух кварталах отсюда.

Моя голова опускается, потому что я не доверяю себе говорить. Чтобы поблагодарить его за все, что он для меня сделал.

Мы пробираемся по задним переулкам к ожидающему внедорожнику, пахнущему новой обивкой. Маттео что-то бормочет, проверяя зеркала, затем пространство для ног, затем приборную панель. Затем он просовывает руку под шину и достает брелок. Старая добрая паранойя Gemini, обернутая в вежливость, и мы наконец скользим внутрь. Когда мы выезжаем, Глазго редеет до серого и чаек, автострада собирает нас в свои хаотичные объятия.

Она разматывается лентой впереди, и на благословенном отрезке никто не пытается нас убить. Мы проезжаем указатель на Эр, и дождь ослабевает до тумана. Маттео ведет одной рукой, другая лежит ладонью вверх на консоли, как постоянное приглашение, на котором он не настаивает. Я наконец вкладываю свою руку в его, и напряжение в груди спадает.

Никто из нас не говорит долгое время, пока город не остается далеко позади. Затем, будто воздух внезапно стал разреженным, мы выдыхаем в идеальной унисон.

— Скажи мне что-нибудь не ужасное, — выпаливаю я. Внутри моей головы одни острые края, которые я не могу укротить.

Он бросает взгляд, уголки рта приподнимаются.

— Не ужасное? У меня есть одно. — Он прочищает горло, глаза снова на дороге. — Наше первое свидание.

Я вскидываю бровь.

— Это было не свидание. Ты крался по бару, где я работала, как бездомный кот.

— Это клевета. — Он звучит почти обиженно. — Я был очень обаятельным бездомным. К тому же, я оставил чаевые, которых хватило бы на целую деревню.

— Ты оставил горсть евро и морскую ракушку.

— Именно. — Его улыбка теплеет. — Ладно, хорошо. Официальное первое свидание, не приквел «ты отказалась отвечать на мои сообщения».

Я прикусываю губу, чтобы скрыть улыбку.

— Продолжай.

Он погружается в историю, как в теплую воду.

— Я появился в твоем пансионе с Vespa, которая заводилась в большинстве случаев, и грандиозным планом, написанным на салфетке. Ты открыла дверь в том белом платье…

— Оно было кремовым.

— Семантика, — шепчет он. — Суть в том, что ты выглядела как хорошее решение, которое я совершенно точно не собирался принимать. Ты сложила руки и сказала: «Я не летняя ошибка, Росси». А я сказал: «Идеально. Я не ошибка, я — маршрут».

Я фыркаю.

— Боже, ты был невыносим.

— Некоторые говорят, что я все еще такой. — Он пожимает плечом. — Правило первое на салфетке: Никаких планов. Правило второе: Если есть музыка, мы танцуем. Правило третье: Всегда останавливаться для granita. Правило четвертое — это важно — украсть один лимон.

— Конечно, важно.

— Затем мы покатили вниз к пристани. Воздух пах соляркой и жареной сардиной. Ты притворялась, что тебе не нравится ветер в волосах, но тебе очень нравилось. Мы остановились у киоска синьоры Беллини, и я заказал тебе лимонную граниту с крошечной ложкой, помнишь? — Его голос смягчается. — Ты съела слишком быстро, у тебя заболела голова, и ты отказалась позволить мне держать тебя за руку, пока ты страдала.

— Я не отказывалась. Я оценивала риск. — Мой разум уже потерян в прошлом.

— Ты позволила прикосновение, когда боль утихла, — поправляет он, невозмутимый. — Затем мы пошли вверх по переулкам. Мимо бесконечных веревок с бельем, детей с пластиковыми футбольными мячами и хора Nonn, следящих за ними с балконов. Затем мы забрели в тот церковный дворик, где апельсиновые деревья роняют цветы, как конфетти.

Я чувствую, как мои пальцы поднимаются, автоматически нажимая на чернила под рубашкой. Он не смотрит, к счастью, и просто продолжает говорить.

— Там была свадьба... — Он делает драматическую паузу. — Ты сказала, что мы должны уйти, что будет невежливо оставаться. Затем я напомнил тебе, что на Сицилии, если проходишь мимо свадьбы, ты по закону обязан украсть канноли. Одна Nonna шлепнула меня по руке, когда я это сделал, но все равно дала нам два.

Смешок вырывается, прежде чем я успеваю его сдержать.

— Она дала мне два. Она сказала тебе надеть рубашку как следует.

Он ухмыляется лобовому стеклу.

— Мы сели на невысокую стену и съели их перед морем. Сахарная пудра усыпала твою рубашку. Ты попыталась стереть ее ладонью, но только размазала, а затем объявила, что ты катастрофа. Я сказал, что это похоже на созвездие. Ты закатила глаза, но не двинулась, когда я... — Он останавливается, голос падает. — Когда я наклонился и стер сахар с твоей губы большим пальцем. Тогда я впервые подумал: ну вот, я пропал.

Тишина наполняет машину, мягкая, как шерсть. Дворники тикают один раз, затем замирают.

— После этого мы пошли за музыкой... — Его голос звучит как-то грубее. — Какой-то парень с разбитой колонкой превратил площадь в танцпол. Правило второе вступило в силу. Ты сказала, что не танцуешь. Я сказал, что на Сицилии все танцуют. Ты наконец согласилась, но если я наступлю тебе на ногу, ты поклялась толкнуть меня в фонтан.

Его улыбающиеся, озорные глаза возникают на переднем плане моего сознания.

— Я подтверждаю.

— Ты положила ладонь прямо сюда... — Он касается места на своей груди, куда ложится моя рука, как мышечная память. — И позволила мне вести. Три шага ты была напряжена, затем случился смех. Тот самый, от которого твоя голова чуть откидывается назад, и, клянусь, огоньки, развешанные по площади, завидовали.

Я смотрю на серую воду, щеки горят, горло сжимается.

— Мы пошли к морю после, — теперь он шепчет. — Мимо джелатерии и магазина с открытками, которые никто не покупает. Я «позаимствовал» лимон у старого дерева, которое нависает над стеной у лестницы.

— Ты прыгнул, как преступник, и порвал рубашку при этом.

— Я никогда не выглядел лучше. — Он тихо смеется. — Ты сказала, что это самая глупая вещь, которую ты когда-либо видела, а затем спрятала лимон в сумку, как сокровище. Мы спустились к маленькой бухте с разрушенными ступенями. Ты сняла сандалии и поклялась, что горячий песок имеет личную вендетта против тебя. Мы сели, опустив ноги в воду, и заключили пакт, который не произнесли вслух.

— Какой пакт? — спрашиваю я, хотя мое сердце уже знает.

— Что если ночь сделает нас храбрыми, мы не расскажем утру. — Его выражение спокойно и решительно. — И мы поцеловались прямо там, с морем у наших щиколоток, и в тот раз я не думал об имени моего отца или чьих-то обидах. Я думал только: не забывай это. Не смей это забывать.

Дорога сужается, но я почти не замечаю. На несколько вдохов я могу это видеть, гирлянды огней, его нелепую ухмылку и вкус сахара и соли.

Он прочищает горло, криво улыбаясь.

— Конец маршрута: я проводил тебя обратно. Ты стояла у двери и сказала: «Спасибо за граниту, не за воровство». Затем я сказал: «Я верну лимон по завещанию». Ты сказала: «Ты невозможен». А я…

— ...сказал: «Ты научишься любить невозможное», — заканчиваю я, потому что я тоже была там. И я все еще помню каждую секунду. Несмотря на то, что так долго пыталась забыть.

Какое-то время мы не говорим. Машина гудит, и море идет в ногу с нами. Что-то разжимается в моей груди, чего я не знала, что завязала.

Наконец он шепчет, тихо, как дождь:

— Это было хорошее свидание, Кэт. Даже если ты притворялась, что нет.

Я поворачиваюсь лицом к окну, чтобы он не увидел, что у меня в глазах.

— Было, — признаю я шепотом.

Мы поднимаемся на подъем, и паромный терминал появляется в поле зрения. Рука Маттео возвращается к рулю, челюсть напрягается для следующей схватки, но тепло от истории остается, как солнце на коже еще долго после заката.

— Правило пятое, — добавляет он, почти про себя.

Я бросаю взгляд.

— Было правило пятое?

— Ага. — Он улыбается, что-то личное. — Если есть шанс — бери его.

— Опасное правило.

— Единственное, которое когда-либо имело значение.

Паромный терминал Кернрайз поднимается из кустарника и морской пены, как обещание, которого мы не заслуживаем. Мы паркуемся в очереди между грузовиками из разных стран. Дождь иглами бьет в лобовое стекло.

Маттео смотрит на меня.

— Готова?

— Нет.

Он кивает, будто это правильный пароль.

— Я тоже.

Ворота открываются, и двигатели рычат, двигаясь вперед. Когда наступает наша очередь, он опускает окно и передает билеты на имя, которое нам не принадлежит. Проводница едва смотрит на нас.

— Добро пожаловать на борт, — говорит она.

Мы следуем за линией по рампе в утробу парома. Дождь проглатывает мир позади нас. Впереди — ветер и полоса моря, а за ним Ирландия, и человек, который думает, что может решать, как будет выглядеть моя жизнь.

Пусть попробует.





ГЛАВА 38


КАК БУДТО МЫ ПОДРОСТКИ



Катриона



Мы оставляем машину в стальном чреве парома, морской бриз оседает туманом на моем лице. Появляется проводник в темно-синем блейзере и смотрит на Маттео из-под кепки.

— Фамилия?

— Ливия. — Имя легко слетает с его языка, пока я снова тяжело сглатываю и притворяюсь, что слышать имя нашей дочери из его уст не разрушает меня. — Мистер и миссис, — добавляет он с усмешкой в мою сторону.

Проводник проверяет список и провожает нас в частный лифт, о существовании которого в паромах я не знала. Моя кепка остается низко, а моя рука — в руке Маттео. Это не романтика, это самосохранение.

— Сюда, на VIP-палубу, — говорит проводник, вводя код. — Сьют номер семь. Балкон, к сожалению, с наветренной стороны, так что придется быть осторожнее с ветром. Но в любом случае вы насладитесь поездкой.

Балкон на пароме? Конечно, Маттео найдет единственный паром с VIP-сьютом в безумной спешке, чтобы сбежать от Куинлана.

Мужчина открывает дверь и приподнимает кепку, прежде чем исчезнуть в узком коридоре, по которому мы только что прошли. Маттео держит дверь для меня, усмешка играет на его губах.

— Мне перенести тебя через порог?

— Не смей. — Я бросаю на него суженный взгляд, но уголки моего дурацкого рта уже поднимаются.

Сьют номер семь маленький, но избалованный кремовыми стенами, компактным диваном, настоящей кроватью с изголовьем и подносом, уже накрытым водой и шампанским. Лампы горят, свет приглушен. Слишком романтично для двух беглецов на спасательной миссии. Затем я замечаю раздвижную дверь, которая ведет к крошечной частной палубе.

Гул судна живет в костях комнаты, вибрируя сквозь мои собственные. Есть что-то в интимном пространстве после напряженной поездки на машине, что заставляет мои нервы бунтовать. Мне нужна разрядка...

— Нам нужно обсудить план... — Маттео опускается на диван. — Стыковка парома, машина, выход для пассажиров без транспорта, какую лестничную клетку мы…

— Маттео. — Я качаю головой, идя к нему. — Не сейчас.

Его брови хмурятся.

— Мы не можем…

— Я знаю, — говорю я мягче. — Но на минуту, можешь просто притвориться со мной? — Я подхожу ближе, пока расстояние не превращается в жар. — Что мы снова подростки на том пляже. Нет призраков, нет трекеров, нет мужчин с нашими именами на губах. Просто... мы.

Он держит мой взгляд, будто взвешивает греховность предложения. Затем выдыхает, борьба уходит из его плеч.

— Одна минута, — предупреждает он, хотя мы оба знаем, что это ложь. Эта ямочка выскальзывает, а с ней и искра в тех озорных глазах.

Я отодвигаю балконную дверь, и ночь врывается внутрь. Ветер, соль и низкий, гулкий мрак. Палуба глубиной в два шага, ограждена стеклом по пояс. Далеко внизу Ирландское море ревет и светится там, где судно тревожит его до белизны.

Он колеблется лишь секунду, прежде чем выйти следом. Ветер треплет волосы у моего рта, но его руки уже там, убирая их за ухо. Его пальцы задерживаются, будто ждали четыре года, чтобы вспомнить карту моего лица.

— Привет, Кэт, — говорит он, почти смеясь над собой.

— Привет, — вторю я, и слово — зажженная спичка.

Его рот находит мой, как будто так и должно было быть. Нет предисловий, нет извинений. В этот раз это не нежно. Это беспорядочно, молодо и голодно, как тогда. На наших губах соль, ветер в легких, и перила холодны под моими ладонями, когда я отступаю к ним и тяну его за собой. Он зажимает мои руки между своими и балюстрадой, бедра притираются к моим, и гул судна синхронизируется с глухим стуком в моей груди.

— Кто-нибудь может... — начинаю я, прежде чем замолкаю, осознавая, что мне все равно, кто это увидит.

— Здесь темно, как грех, — шепчет он, выцеловывая слова из моего рта. — И мне все равно.

Я притягиваю его ближе за куртку, жадная и смелая. Мы сталкиваемся и цепляемся, смеемся сквозь зубы и преследуем поцелуй, будто он убегает. Его руки блуждают по моей спине, по бокам, неотложно и уверенно, заново изучая то, что никогда не уходило. Я вцепляюсь пальцами в его ремень, и он стонет мне в рот, звук разрушенный и благодарный.

— Посмотри на меня, — шепчет он, прижимаясь лбом к моему, дыхание горячее на холоде. — Кэт, посмотри на меня.

Я смотрю, и это разрывает меня. Я вижу радость, разрушающую его глаза, и боль под ней. Он целует жжение в уголках моих глаз. Я знаю, что он делает. Он держит свое обещание не повторять те три маленьких слова, которые разрушают меня каждый раз. И все же глупая часть меня хочет их услышать. Но я знаю, что он сдержит слово. Балкон содрогается, когда судно попадает в волну, и мы удерживаем друг друга, как пьяные.

— Внутрь, — выдавливает он, голос рваный. — Прежде чем я забуду слово «приватность». — Его темные брови хмурятся, когда мои пальцы летят к его ширинке и освобождают его член. — Кэт... — Мое имя — не более чем вздох. — Что ты делаешь?

— Помнишь ту ночь на пирсе?

Его глаза темнеют до самого глубокого изумруда, будто он переживает момент, когда обнажил меня под звездами.

— Ты уверена? — В его тоне есть удовлетворительно рваный край.

Я стягиваю леггинсы и трусики одним движением и разворачиваюсь, прижимаясь задницей к его твердой длине.

— Я хочу наслаждаться видом, пока ты трахаешь меня, Маттео.

Сдавленный звук вибрирует в его горле, когда его рука обхватывает мою талию, и он притягивает меня обратно к себе. Мои плечи касаются его твердой груди, и я выгибаюсь ему навстречу.

Его рука скользит ниже, находит мои влажные складки, и мы стонем вместе.

— М-м-м, Кэт, я люблю, когда эта хорошенькая киска мокнет для меня. — Его палец скользит по мне, размазывая мое возбуждение, и когда он достигает моего чувствительного клитора, мои бедра дергаются ему навстречу. — Ты готова для меня?

Огненный жар проносится по венам, когда он хватает свой член и проводит им по моему входу.

— Угу, — мычу я невнятно, когда он наклоняет меня над перилами. Его большой палец кружит вокруг напряженного узелка нервов, а пульсирующая головка прижимается к моему входу. Я выгибаю бедра назад, отчаянно желая принять его.

— М-м-м, вот так, моя девочка. — Он целует меня вдоль позвоночника, медленно погружаясь, растягивая меня, пока Маттео Росси не становится всем, что я чувствую, всем, что я знаю.

Затем он толкается, долго и глубоко, и наполняет меня до основания. Вздох срывается, когда я вцепляюсь в перила, ледяной металл посылает мурашки по разгоряченной коже.

— Да, Маттео, — кричу я.

Он подхватывает наказывающий ритм, палец кружит вокруг моего клитора, пока он вколачивается в меня сзади. Это хаотично, граничит с болезненным из-за его огромного размера и более глубокого угла, но мне все равно мало.

— Не останавливайся, — приказываю я, когда он замедляется, чтобы лизнуть мой затылок.

— Есть, мэм, — бормочет он, прежде чем снова войти в меня. Его свободная рука двигается от моего бедра и скользит под рубашку. Он находит мою грудь, затем мой чувствительный сосок, и моя голова откидывается назад от стона.

Он входит снова и снова.

Пока жгучая потребность между ног не скручивается туже, быстрее.

— Маттео, — стону я. — Я сейчас кончу...

— Умница, Кэт, — мурлычет он, голос рваный у моего уха. Затем его палец кружит быстрее, толкая меня все ближе и ближе, пока не остается только удовольствие. Его член входит глубже в идеальном ритме с его большим пальцем. Мое дыхание перехватывает, и желание воспламеняется у основания позвоночника, взрываясь во мне волной чистого наслаждения.

Он удерживает меня, пока оргазм разрывает меня на части, член все еще вытягивает последние остатки удовольствия. Все, что я вижу, — звезды, мои колени дрожат от интенсивности. Он удерживает меня на ногах, прижатой к несгибаемому столбу своего тела.

Когда мое дыхание возвращается в норму, он подхватывает меня на руки, радужки расширены, глаза искрятся желанием.

— Я еще не закончил с тобой, Кэт. Мы же снова подростки, помнишь?

Мы спотыкаемся обратно через дверь, руки все еще повсюду, защелка щелкает за нами. Мы не пытаемся замедлиться, и мы определенно не осторожничаем, потому что нам снова восемнадцать и девятнадцать, и мы ужасны. Мы врезаемся в диван, наполовину смеясь над этим, затем Маттео находит кровать на ощупь. Комната наклоняется с морем, и мы подстраиваемся под него. Он бросает меня на кровать, и он снова внутри меня, дыхание и тела едины, и тот вид поцелуя, который стирает время.

Это не красиво. Это не изящно. Это хватание пальцев и нахождение губ, согретая кожа в виде лоскутков и произносимые шепотом проклятия на двух языках, которые означают не останавливайся. Он произносит мое имя как клятву и ошибку, и я отвечаю его как вызов.

Всю ночь нет ни Лондона, ни Белфаста, ни Тирнана, ни сделок, которые я не могу сдержать. Есть только жар и грохот воды, и то, как его руки точно знают, где меня удержать, когда мир наклоняется. Мы движемся, пока боль не превращается в облегчение, пока шум в голове наконец не стихает, пока призраки нашего прошлого не вынуждены ждать за дверью вместе с ветром.

Часы спустя мы лежим переплетенные и запыхавшиеся, волосы растрепаны и влажны. Маттео касается моей щеки тыльной стороной костяшек, благоговейный вопреки всему, и я краду последний поцелуй, как воровка, которая не может удержаться.

— Еще одну минуту, — шепчет он, на вкус как море и обещание.

— Может, две, — выдыхаю я и позволяю белым гребням волн утопить наш секрет.





ГЛАВА 39


ОБЕЩАНИЕ



Маттео



Белфаст встречает нас так, будто затаил дыхание. Или, может, это только я. Нет сирен, нет колонн, ни одного из людей Куинлана, скрывающегося в тенях. Когда мы с Кэт выходим из нашего мирного убежища, минутной передышки, все, что мы находим, — мокрые улицы и ветер, пахнущий старым дождем.

Лео держит тихую линию в моем ухе, когда машина съезжает с парома, и мы делаем крюк вокруг доков.

— Куинлан закрыл склад на Энсли, — докладывает он. — Есть движение вокруг судостроительных верфей и льняной фабрики. Сам Тирнан не показывался двадцать четыре часа. На крышах слишком много чужих оптических прицелов.

— Gemini? — спрашиваю я, наблюдая за зеркалом заднего вида, когда мы сворачиваем. Белый фургон держится позади, затем сворачивает, будто у него было другое дело.

— Они смыкают кольцо, — отвечает Лео. — У нас есть глаза на западе и юге. Если Тирнан побежит, он побежит в глушь, а не прочь. Окно для чистого удара — ночью между двумя и четырьмя утра, когда он меняет команды. Але все просчитал. Мы наносим удар завтра.

— Алессандро здесь? — выпаливаю я, вина скручивает внутренности.

— Он в пути. Он жаждет мести, Маттео. Ты же знаешь, он никогда бы не остался в стороне.

Из-за меня. Черт. Последнее, чего я хотел, чтобы мой кузен был в Белфасте. Я был уверен, что с беременной Рори он останется.

— Кто еще едет? — цежу я.

— Все.

Спираль вины усиливается, торнадо разрывает мои внутренности. Конечно, все они приехали. Потому что думают, что я мертв из-за Куинланов. Они сравняют весь город с землей в мою честь. А что, если кто-то из них пострадает в этой резне? Что, если один из моих кузенов умрет из-за меня?

Я никогда не смогу с этим жить... зная, что это была моя вина.

— Я пришлю тебе время. Просто дыши до тех пор.

Я вешаю трубку, но не могу усидеть на месте. Я должен покончить с этим, пока все не началось. Если я доберусь до Куинлана первым, возможно, еще будет время.

Кэт выдыхает мягкий вздох, привлекая мое внимание. Я рискну взглянуть на женщину, которая разрушила меня прошлой ночью в лучшем смысле этого слова. Даже сейчас воспоминания о ее теле, свернувшемся калачиком на мне, о звуках, которые она издавала, когда я вызывал оргазм за оргазмом, наводняют мой разум. Они будут жить там вечно, без арендной платы. Она сидит рядом, капюшон на голове, лицо повернуто к размытому оранжевому солнцу на горизонте. Она тихая, ее тело скручено напряжением. Ее рука остается на груди, будто она удерживает на месте секрет, будто если она уберет ладонь, он вырвется и погубит нас обоих.

Я поворачиваю машину на север и выезжаю за пределы города. Мы не едем никуда с названием, которое появилось бы в чьих-то устах. Никаких убежищ, никаких связей с Росси или Куинланами. Вместо этого мы находим случайный двухэтажный мотель у тихой дороги, его вывеска мерцает между двумя буквами, так что читается HO_EL, что кажется точным.

Мы входим в офис, запах дезинфицирующего средства и той самой безысходности, которая въедается в обувь, витает в воздухе. Я плачу наличными, и клерк даже не поднимает глаз от телефона.

Несколько минут спустя мы в комнате 12. Она маленькая и удивительно чистая, с тонким ковром, встроенным шкафом и покрывалом, которое пережило как минимум трех президентов. Тонкая полоска света просачивается сквозь шторы, как вызов.

Кэт бросает сумку у ног, затем подходит к окну и отодвигает дюйм ткани. Ее отражение смотрит в стекло, бледное и жесткое. Я запираю дверь, накидываю цепочку и проверяю окно в ванной по привычке. Затем я укладываюсь на кровать и выдыхаю. Матрас жалуется, когда я это делаю, и звук кажется слишком громким.

— Ты что-нибудь еще слышал от Лео? — спрашивает она, не глядя на меня.

— Gemini ударит по льняной фабрике, когда Тирнан будет менять своих людей. Он метался между ней и доками, как крыса с двумя норами. Он, наверное, уже слышал, что они идут. Ему страшно.

Она кивает один раз, все еще глядя в окно.

— Твои кузены едут?

Моя голова опускается, и я не могу сдержать вздох, который вырывается вместе с этим.

— Я должен покончить с этим, прежде чем они попадут в войну. — Мой голос звучит тише, чем я планировал. — Но я не хочу, чтобы ты была там.

— Потому что я обуза? — Ее рот изгибается в улыбке, которая не является улыбкой.

— Потому что если кто-то посмеет прикоснуться к тебе, я не смогу думать ясно. — Правда падает острой между нами. — И потому что ты не нужна мне в голове, когда я нажму на курок. Мне нужен будет твой голос, напоминающий мне дышать, когда все кончится.

Она отпускает штору, глаза впиваются в мои. На секунду она выглядит на восемнадцать. Упрямая, обожженная солнцем и опасная для каждого моего плана.

— Ты не пойдешь туда один.

— Нет, не пойду. Со мной будут Лео и несколько его людей. Это будет быстро и легко. Вошли и вышли.

Она фыркает.

— Ты не знаешь Тирнана Куинлана.

— Нет, лично. Но я уложил много таких ублюдков, как он.

Кэт цокает языком, качая головой.

— Предположим, ты преуспеешь в этой самоубийственной миссии, что потом?

— Тогда мы уйдем. — Я встаю, потому что сидеть ощущается как капитуляция. Слова обгоняют благоразумие. — Мы не будем ждать утра. Мы не вернемся в Манхэттен, и уж точно ни у кого не будем спрашивать разрешения. Есть поезд в никуда и домик в конце него с нашими именами. Мы построим маленькую глупую жизнь, слишком скучную для выстрелов.

Ее горло работает.

— Маттео...

— Я серьезно. — Я подхожу ближе, осторожно, будто она обрыв, с которого я более чем готов упасть. — Я уйду от всего этого, от семьи, от друзей. Gemini может короновать другого сына. Мне все равно. Я просчитывал это тысячу раз, и это всегда сводится к тебе. Идем со мной.

Она почти говорит «да». Я чувствую это по тому, как ее дыхание сбивается, по тому, как ее пальцы сжимаются на груди, будто она откалывает что-то, что пришито там. Слово доходит до края ее рта и останавливается.

Ее глаза блестят, затем закрываются.

— Я не могу, — шепчет она. — Я уже говорила тебе, я не могу.

— Из-за Донала? Или из-за твоего Папы? — Моя челюсть сжимается, прежде чем я успеваю остановиться. — Потому что они надели на тебя поводок, на котором собираются его повесить.

— Из-за всего, — хрипит она, и это грубый скрежет. — Потому что мир, который мы создали, не существует нигде, кроме как на паромах, в спальных вагонах и в таких комнатах. Потому что если ты уйдешь от своей семьи, чтобы следовать за мной во тьму, я возненавижу себя за те дни, которые ты будешь скучать по ним, и которые ты не признаешь, что скучаешь. — Она делает вдох, который причиняет боль. — Потому что есть призраки, с которыми ты еще не встретился.

Моя голова дергается назад от последней части. Это должно меня разозлить. Но нет. Это делает мои кости полыми, а мои руки хотят сделать что-то глупое, вроде дрожать или обнимать, или и то и другое.

— Что ты не договариваешь?

Она смотрит на ковер, на покрывало, на что угодно, только не на меня.

— Ничего, что поможет.

Это не то же самое, что «ничего».

— Кэт, — говорю я мягче. — Что бы это ни было, скажи мне. Обещаю, я не сломаюсь. Я не убегу.

— В этом-то и проблема. — Горький смех срывается с ее губ. Она качает головой. — Я просто не могу. Не сейчас.

Я не настаиваю. Я учусь. Вместо этого я подхожу ближе и касаюсь ее костяшек там, где они охраняют ее грудь. Она не отстраняется.

— Когда Тирнан станет телом, а все Куинланы будут не более чем слухом, предложение остается в силе. Глупая жизнь с глупым лимонным деревом. Я спрошу снова.

Она закрывает глаза.

— Спроси меня где-нибудь, где есть солнце и море.

— Договорились.

Мы строим временный мир из тишины. Я раскладываю свои пистолеты на мотельном столе, как испорченный натюрморт. У меня два магазина, запасной затвор и маленький черный друг для ближнего боя. Она смотрит, затем открывает свою сумку и делает то же самое.

— Я иду с тобой, и у тебя нет права голоса, Маттео Росси.

Я резко киваю, потому что знаю, что это битва, которую я не выиграю. Она будет ненавидеть меня за это, но в конце поблагодарит. Мы не касаемся, но воздух между нами тяжелый, пока мы раскладываем снаряжение.

Мой телефон наконец жужжит, и я достаю его из кармана и смотрю на экран.

Лео: Смена в 02:20. У нас мало времени. Южный вход фабрики теряет глаза на 90 секунд. Доки — отвлекающий маневр. Я заглушу их локальную сеть. Ты заходишь, берешь его и выходишь.

Я: Понял. Держи Кэт вне игры. Привяжи, если придется.

Затем я ненавижу себя за то, что напечатал это. За то, что нуждаюсь в этом. За то, что хочу, чтобы она продолжала дышать, больше, чем хочу воздуха.

Она замечает выражение, которое я не хочу носить.

— Что?

— Ничего, просто обновления информации, — лгу я, и уверен, она слышит это, но позволяет мне уйти. — Мы должны двигаться как можно скорее. Gemini перейдет ко второму этапу в двух кварталах от фабрики и возьмет то, что даст ночь.

Она кивает, уже завязывая волосы, деловито. Движение оттягивает воротник ее рубашки ровно настолько, чтобы показать тень чернил, о которых я не могу перестать думать. Боль возвращается, как прилив, под ребрами.

— Ты все еще можешь сказать «да», — шепчу я, потому что если нет, я выпью эти слова и утону в них. — Мы могли бы быть на поезде отсюда к рассвету.

Она встречает мой взгляд, и на полсекунды я вижу это, наше будущее. Затем она моргает, и оно исчезает.

— Давай убьем этого человека. — Ее голос остр, как лезвие. — Затем поговорим о «после».

Я киваю, потому что это единственный ответ, который позволяет нам обоим оставаться на ногах. Затем я прячу нож в карман, беру маленький пистолет и засовываю запасной в кобуру на лодыжке. Она делает то же самое, зеркаля мои движения. Она думает, что идет со мной, но это не так.

Я вкладываю ключ от комнаты в ее ладонь.

— Если я не вернусь…

— Не надо, — рявкает она.

— ...Лео знает, куда тебя отвезти, — заканчиваю я, и она выглядит так, будто может ударить меня, или поцеловать, или и то и другое. Я наклоняюсь, почти не касаясь, и произношу единственное обещание, которое могу сдержать, не нарушая другого.

— Я вернусь.

Она смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но решает не стоит.

— Лучше так.

Я делаю шаг, прежде чем слова успевают нас погубить, одной рукой за ее челюсть, другой сжимая ткань на ее спине, и целую ее, как последнюю трапезу. Это жестко, голодно и все, что я не должен чувствовать сейчас. Она задыхается и отвечает, пальцы вцепляются в мой воротник, притягивая ближе, пока не остается воздуха, кроме ее. Это море, виски и дождь, обещание, которое я могу дать только ртом. Я прерываю поцелуй только затем, чтобы прижаться лбом к ее лбу.

— На удачу, — шепчу я.

Ее глаза стекленеют, но остаются вызывающими.

— На потом.

Я поворачиваюсь к двери, потому что если останусь еще на минуту, скажу то, что поклялся не говорить, пока она не скажет первой. Ручка нагревается в моей ладони. Лео уже здесь, как тень, выучившая манеры, широкие плечи заполняют проход, одна рука опирается на косяк комнаты 12.

— Сейчас? — спрашивает он, голос низкий.

Я киваю один раз. Это худшая разновидность храбрости. Она тихая, будничная и совершается ради того, кого любишь.

— Останься с ней и защити ее.

Его темные брови хмурятся.

— Но, capo, думал, я сегодня с тобой.

— План изменился. Она теперь твой приоритет.

Я двигаюсь, прежде чем передумать. Дверь распахивается шире на цепочке, и Лео втискивается внутрь с мягкой эффективностью человека, который ненавидит шум. Кэт уже тянется под край рубашки за запасным оружием у ребер, но Лео перехватывает ее запястье, прежде чем ее пальцы смыкаются.

— Легко, — бормочет он. Он не жесток, разворачивая ее руку и вынимая пистолет, как занозу. Другой рукой он выхватывает оружие с лодыжки, даже не глядя, затем тянется за ее бедро и выуживает нож, о котором я его предупредил.

— Маттео! — Ее крик ударяет меня в спину, как пуля. Она вырывается, ярость яркая и влажная. — Маттео, нет!

Лео кладет оружие на стол, ладони вверх, отступая, но оставаясь между ней и коридором.

— Мой приказ — сохранить тебе жизнь, мисс.

— Не называй меня «мисс», ты кусок дерьма. — Она толкает его в грудь, но он не двигается. Она бросается к двери, ко мне, глаза остекленевшие и смертоносные. — Открой ее, Росси.

Мои пальцы сжимаются вокруг ручки, которую я только что отпустил. Я вижу ее в двухдюймовой щели, цепочка тонкой золотой линией на ее горле. Я также вижу в голове льняную фабрику, угол лестничной клетки, девяносто секунд, которые Лео только что мне дал. Два будущих, оба кровавых.

— Я вернусь, — повторяю я, ненавидя форму этих слов.

— Как на Сицилии? — Ее смех ломается и разбивается. — Ты запираешь меня здесь и идешь умирать героем, это твой грандиозный план?

Лео задвигает цепочку с тихим щелчком. Кэт с силой прижимает ладонь к дереву, так что дверь дребезжит.

— Ты не имеешь права делать этот выбор за меня!

— Я делаю его для себя, — шиплю я, и это самая правдивая вещь, которую я когда-либо признавал. — Если ты будешь там, я не смогу сосредоточиться.

— Может, я не хочу, чтобы ты сосредотачивался, — парирует она, голос распадается. — Может, я просто хочу, чтобы ты был жив.

Тишина заливает коридор. Я прижимаюсь лбом к крашеному дереву и проглатываю все остальное.

По ту сторону она дышит, как бегун, который не остановился, потому что остановиться значит чувствовать.

— Ты обещал, — шепчет она, слова разрываются, — ты обещал, что не будешь…

— Я обещал, что вернусь, — выдавливаю я. — Не забывай об этом.

— Ты должен идти, Маттео, — рявкает Лео.

Я отступаю на один шаг, затем другой.

— Маттео! — кричит она, и звук вытряхивает что-то во мне, что должно быть плотным. — Не смей…

Но если я останусь, я потеряю и выстрел, и решимость. Я поворачиваюсь и иду, дверь закрывается с мягким глухим стуком, который ощущается как приговор.

— Черт возьми, Маттео, я люблю тебя. — Ее голос ломается, едва просачиваясь сквозь толстое дерево. Я не уверен, что правильно расслышал.

Я не останавливаюсь. Вниз по дорожке, вниз по лестнице, в ночь, которая пахнет дождем и моим возмездием. Я прячу тяжесть голоса Кэт в карман вместе с запасным магазином и ухожу.





ГЛАВА 40


ТИШЕ КРАСИВЕЕ



Маттео



Льняная фабрика притаилась на канале, как ржавое животное, с разбитыми окнами и кирпичом, помнящим лучшие века. В 02:17 дождь прекращается, будто затаил дыхание. В 02:20 южная камера гаснет, как и обещал Лео.

Лука, Ниал и Орсо выскальзывают из тенистой погрузочной зоны, чтобы встретить меня. Это люди Лео, без знаков различия, форма черна, как ночь.

— Без Лео? — шепчет Лука.

— Присматривает за другим, — бормочу я. — Старайтесь не умирать. Это важно.

Он кивает, и мы двигаемся.

Южная дверь заперта цепью, но та проржавела насквозь. Ниал работает кусачками с терпением любовника, и металл наконец со вздохом поддается. Внутри — коридор, пахнущий сырой веревкой и маслом, и ряд разбитых ткацких станков, ведущих к лестнице. Я чувствую Тирнана в этом месте, как перепад давления. Имя этого человека — синяк на этом городе.

— Движение на офисе, — шепчет Орсо, подбородком указывая на освещенное окно через производственный цех. Два силуэта спорят в желтом свете. Один худой и поджарый, тело, созданное кровью других мужчин. Тирнан. Другой...

Мой желудок сжимается. Донал. Cazzo. Конечно, этот предатель будет здесь.

Мы разделяемся на площадке, как три тени. Лука уходит влево, Ниал вправо, Орсо остается со мной. Глушители надеты. Шаги мягки. Место гудит старыми машинами и низким бормотанием мужчин, которые думают, что ночь принадлежит им. Их ждет чертовски грубое пробуждение.

Мы в десяти метрах от офиса, когда дверь распахивается, и выходят двое охранников, смеясь, будто забыли, что они смертны. Лука подкрадывается к ним сзади, два быстрых пф-пф, и они падают без лишнего шума. Мы проскальзываем мимо.

Внутри офиса запах меняется. Он тяжелый от одеколона, дешевого виски и денег. Тирнан стоит к нам спиной, разминая шею, как человек, который не спал на нормальной кровати несколько дней. Профиль Донала повернут наполовину, челюсть сжата, глаза злее, чем в прошлую нашу встречу. На столе карта, проткнутая кнопками, и поверх нее пистолет.

Я навожу прицел на череп Тирнана, дыхание ровное.

Взгляд Донала поднимается и находит нас через стекло. Он не вздрагивает, не кричит. Он просто моргает, один раз, медленно, словно говоря я знал, что ты не мертв. Он разворачивается на долю дюйма, пряча что-то у бедра. Что-то похожее на детонатор. Или крошечную милость. Или ни то, ни другое.

— Сейчас, — шепчу я.

Окно взрывается внутрь, когда мы стреляем. Тирнан ныряет на пол. Первая пуля задевает плечо и разворачивает его. Вторая разбивает лампу, погружая нас в шторм стекла и приглушенный свет. Донал падает, перекатывается и исчезает за картотечным шкафом, будто рожден для этого. Умный ублюдок.

Хаос вспыхивает.

Люди наводняют цех из дальних дверей, вспышки выстрелов мерцают светом в темноте. Ниал ругается на гэльском и укладывает двух людей Куинлана. Орсо получает пулю в бедро, но каким-то образом остается на ногах на одной ярости. Я прыгаю через разбитую раму и приземляюсь среди бумаг и крови.

Тирнан поднимается, раненый и улыбающийся, будто боль — его старый друг.

— Ты, чертов ублюдок. Ты должен быть мертв. — Он бьет столом в меня, выбивая воздух из легких. Пистолет выскакивает из моих рук. — Скоро будешь, — рычит он. Он на мне, прежде чем я успеваю выругаться, кулак — молот по моим ребрам. Я чувствую, как что-то поддается, и сплевываю кровь. — Этот город принадлежит мне, — шипит он, дыхание горячее, акцент заострен, как стекло. — Ты ребенок с короной, которую не заслужил. Как ты посмел прийти за мной?

Я бью его головой, будто мой череп — ответ. Он шатается, и я нахожу в руке нож, которого не помню, как доставал, и режу низко. Он прыгает, быстро, и лезвие скользит по бедру вместо артерии. Он смеется, звук резкий и ломкий.

Он силен для старого мужчины. И злобен. Он дерется, как мясник, работая на износ. Он зажимает мое запястье и швыряет меня в стену так сильно, что стекло в раме над нами трескается. Мир мерцает белым, и затем он тянется к моему горлу.

Снаружи офиса парни заняты, воспитывая сирот. Я слышу, как Лука кричит, слышу металлический лай осечки, затем слышу, как Орсо ревет, как раненый зверь. Предплечье Тирнана вдавливается в мою трахею. Мое зрение сужается до туннеля, окаймленного звездами.

Он наклоняется, глаза яркие и пустые.

— Передай своим кузенам, что Куинланы не преклоняют коленей. Никогда.

Мои легкие горят, зрение темнеет. Я борюсь с ним, но проклятый старый ублюдок силен. Затем я вижу руку Кэт, прижатую плашмя к ее груди. Вижу ее у двери, говорящую «не смей». Вижу белое, или кремовое, летнее платье, присыпанное сахаром, и лимон между нами, как монета, которую море никогда не вернет.

Не сегодня.

Я разжимаю левую руку, позволяю маленькому лезвию, которое спрятал в ладони, упасть, затем ловлю его носком ботинка и подкидываю. Это глупый трюк, которому я научился в пятнадцать, чтобы хвастаться, и он спасал мне жизнь в двадцать три. Нож подскакивает. Я ловлю его свободной рукой и вонзаю под ребра Тирнану, сильно и так же злобно.

Он мычит, звук удивленный. Его вес смещается ровно настолько, чтобы я мог вырвать правое запястье. Затем я снова бью лбом, выворачиваюсь и бью плечом в живот. Мы вместе проваливаемся сквозь дешевый книжный шкаф, дерево ломается, бумага сыплется снегом.

В этот раз он поднимается медленнее. Я нет. Я нахожу свой пистолет на инстинкте, металл дружески ложится в ладонь, и всаживаю пулю в его колено. Я хочу, чтобы он был на полу, когда уйдет. Он кричит и бросается с последним уродливым звуком. Его рука находит мою щеку, ногти царапают. Жжет, как сука.

— За Катриону, — рычу я и нажимаю на курок, прямо в грудь. — И за то, что думал, что сможешь взять в оборот то, что тебе не принадлежит.

Он падает с глухим стуком, крупный мужчина, внезапно понявший гравитацию. Его глаза смотрят на меня, ища имя, чтобы проклясть последним дыханием. Я смотрю на него сверху вниз и вижу, как он хватает воздух легкими, которые уже тонут.

— Увидимся в аду, bastardo, — выплевываю я.

Тишина просачивается медленно. Снаружи, в цехе, стрельба наконец затихает до одиночных выстрелов. Минуту спустя Лука прихрамывает в дверях, кровь на рукаве, хищная усмешка на губах.

— Ну надо же, посмотрите-ка? Старый ублюдок мертвый красивее.

— Тишина приятнее, — хриплю я и почти смеюсь на кашле, который на вкус как кровь. — Где Донал?

— Ушел. — Отвечает Орсо, прислоняясь к стене. — Увидел окно и воспользовался им.

Черт возьми.

Снаружи вдалеке завывают сирены.

Ниал придвигает стул к разбитому окну, сканируя площадки.

— Самолеты Gemini на подходе, — кричит он, прислушиваясь к голосу, которого я не слышу через его коммуникатор. — У нас две минуты, чтобы выглядеть так, будто мы не делали того, что только что сделали.

Я стою над Тирнаном, потому что девятнадцатилетний во мне нуждается в подтверждении того, что сделал двадцатитрехлетний. Его глаза открыты, смотрят в потолок, которому нечего больше сказать. Ярость разжимается внутри меня, зверь, никогда не насыщаемый полностью.

Ты больше никогда к ней не прикоснешься, придурок. Никто не прикоснется.

Затем я отворачиваюсь.

Офис выглядит так, будто в драке участвовала и бумажная буря. Я смотрю в угол, где исчез Донал. На картотечном шкафу кровавый мазок, недостаточный, чтобы считать его. Он устроит еще один хаос где-то еще. Но по крайней мере, голова змеи — пятно у моих ботинок. С уходом Тирнана у Донала нет причин идти за Кэт.

И все же... он проблема, с которой мне придется разобраться в конце концов. Если Papà чему-то меня и научил, так это тому, что свободные концы не остаются свободными. Они скручиваются в петли.

Мой телефон жужжит.

Лео: Статус?

Я печатаю быстрый ответ.

Я: Тирнан мертв. Готовь ее к выходу. Я буду через десять минут.

Лео: Принято. Она злая. Торопись.

— Уходим, — говорю я парням, пряча нож обратно, потому что мне нужен этот ритуал. Мы выскальзываем тем же путем, переступая через тела и слушая, как сирены подбираются все ближе. Южная камера оживает, когда мы проскальзываем в ночь, три тени и разрушенный человек, пытающийся убедить себя, что все наконец кончено.

Снаружи Белфаст делает вдох. Я тоже. Я вытираю кровь Тирнана со щеки тыльной стороной ладони и чувствую вкус железа и что-то похожее на облегчение.

Я убил этого bastardo по многим причинам, но та, что успокоила мою руку, была с ее ладонью на сердце и моим именем на ее губах. Я ныряю в машину и еду к мотелю, считая удары сердца до того, как голос Кэт станет следующей вещью, которая причинит мне боль.





ГЛАВА 41


ТЫ ОСТАВИЛ МЕНЯ



Катриона



Лео встает перед дверью, как гранитная статуя. Цепочка задвинута, мое оружие лежит на столе с воображаемым ярлыком Вещи, к которым нельзя прикасаться, потому что так решил мужчина.

— Отойди, — рычу я в сотый раз.

— Нет, — отвечает он в сотый же раз, голос спокоен.

Я расхаживаю по тонкой полоске ковра, пока он не начинает сворачиваться. Я перепробовала все с этим человеком, но он не сдвигается с места. Я угрожала, умоляла, игнорировала... Ничего. Я на грани истерики.

Поэтому я пробую последнее.

— Христос на велосипеде, Лео, я вырежу твое имя в виде проклятия и научу малышей повторять его. Пусть твой тост всегда подгорает. Пусть твои носки никогда не сохнут. Пусть каждая женщина, которую ты полюбишь, называет тебя чужим именем.

Улыбка дергает его губы.

— Принято к сведению.

— И пусть вся твоя семейная линия покроется ужасной сыпью.

Он чешет челюсть, впечатления ноль.

— Мы сироты, мисс.

— Тогда пусть у тебя будет сыпь.

Я провожу руками по лицу и делаю вдох. Комната пахнет влагой и нервами. Я могла бы снять цепочку за тридцать секунд, если бы он позволил мне подойти. Я могла бы выйти через окно, если бы падение не выглядело как быстрая эпитафия. Моя кожа слишком натянута. Мое сердце — это таран бьющийся о ребра.

— Ему не следовало идти одному, — бормочу я. — Не следовало…

— Он не пошел один, — рявкает Лео. — Он взял людей. — Пауза. — Он просто не взял тебя.

— Это не помогает.

— И не должно было. — Он вздыхает, проводя рукой по волосам. — Если тебе станет легче, он и меня оставил. Я должен был быть там, защищать его. Вместо этого я застрял здесь с тобой.

Я разворачиваюсь к нему.

— Думаешь, привязать меня к кровати было бы лучше?

Он серьезно обдумывает это.

— У меня была веревка.

— Матерь Божья... — Я обрываю себя, жую ярость, пока она не становится на вкус как кровь. Я подхожу к окну, отодвигаю штору двумя пальцами и смотрю на огни парковки, размытые в темноте. — Если он умрет, я…

Мой голос обрывается. Я даже не могу это сказать.

С неотступной болью, пульсирующей в груди, я делаю самую глупую вещь: я молюсь. Не умело. Не красиво. Это отчаянный шепот Богу, которому я не молилась годами. Дай Маттео дышать. Я приму последствия позже. Пожалуйста, дай ему дышать.

Моя рука находит грудь, как магнит находит север. Мои пальцы касаются медальона, затем я прижимаю ладонь к цветку под рубашкой, Ливия, и держу, пока боль не успокаивается до того, что я могу использовать.

Минуты тянутся медленно. Телевизор орет навязчивую рекламу. Я пытаюсь сесть. Я выдерживаю ровно три секунды, прежде чем снова встаю и оставляю колею в ковре.

Телефон Лео наконец жужжит.

Я замираю.

— Что?

Он бросает взгляд, выражение не меняется, но что-то расслабляется в уголках его глаз.

— Сообщение. — Говорит он. — Тирнан мертв.

Пол уходит из-под ног.

— А Маттео?

Он медлит ровно настолько, что мне хочется сломать ему большие пальцы.

— Он жив.

Мои колени подкашиваются. Не драматично, слава богу, просто медленное, неграциозное оседание, пока я не оказываюсь на краю кровати с головой в руках, а комната делает быстрый оборот. Звук вырывается из меня, уродливый и человеческий. Я проглатываю его, но приходит другой. Моя грудь вздымается, плечи опускаются.

— Спасибо, — говорю я потолку, или полу, или Богу, который не отвечал на мои молитвы годами. — Спасибо, спасибо…

Лео стоит очень неподвижно.

— Он будет через пять минут. Нужно готовиться к выходу.

Я смеюсь, и это не то, чего хочет мое горло. Это царапает ребра до крови. Слезы жгут, затем проливаются, горячие и яростные, по моим щекам. Я вытираю их тыльной стороной ладони, раздраженная их настойчивостью.

— Я ненавижу его, — говорю я усталому покрывалу. — Ненавижу за то, что снова оставил меня. За то, что запер за дверью, как хрупкую вещь.

— Он не думает, что ты хрупкая, — бормочет Лео.

— Заткнись.

О, чудо, он замолкает.

Я дышу. Я дышу снова. Где-то между третьим и четвертым вдохом правда врывается в мою грудь, будто владеет пространством: я люблю его. Это ложится тихо, будто ждало, пока я перестану шуметь. Слова вырвались раньше, когда он оставил меня, из отчаяния. Последний, безумный ход, чтобы удержать его здесь.

Но они правдивы. Хотя это ничего не исправляет. Это просто делает края острее.

Шаги, которые я знаю, как дурную привычку, звучат за дверью. Затем ключи звенят снаружи. Я встаю, затем я двигаюсь, и затем я бегу, и рука Лео преграждает мне путь ровно на секунду, прежде чем он отступает в сторону. Цепочка соскальзывает, замок поворачивается.

Дверь открывается, и на пороге стоит мужчина, который выглядит так, будто боролся с дьяволом и выиграл, отдав ему свою душу. Кровь пятнами покрывает щеку, рубашка разорвана, но его глаза... они очень зеленые и очень живые.

Мой рот двигается раньше, чем здравый смысл успевает вмешаться.

— Ты оставил меня. Снова.

Он улыбается, маленький и разрушенный.

— Только чтобы спасти тебя, Кэт. Снова.

Я бью его.

Это выходит как пощечина, хотя задумывалось как удар кулаком в плечо, который говорит никогда больше и спасибо, что сделал это в одном дыхании. Он принимает это. Затем я бросаюсь к нему на грудь, лицом к месту над его сердцем, и его руки смыкаются вокруг меня, как будущее, без которого я не могу жить.

— Я ненавижу тебя, — шепчу я в его рубашку.

— Я знаю. — Его рот в моих волосах, голос хриплый. — Ненавидь меня здесь. Всегда.

Я вдыхаю его, кровь и порох, и под всем этим его безошибочно знакомый мужской запах, и позволяю миру быть маленьким одну невозможную секунду.

Затем я отстраняюсь, глаза горят, и втыкаю палец ему в грудину.

— Еще раз запрешь меня в комнате, Росси, и я научу тебя новым способам использования масляного ножа.

Он морщится и ухмыляется в одном движении.

— Справедливо.

— Все кончено? — спрашиваю я тише.

— Все кончено. — Он не отводит взгляда. — Все, что осталось от команды Куинлана, завтра будет разобрано Gemini.

Дрожь проходит по позвоночнику, и это не страх. Я киваю один раз.

— Хорошо.

— Кстати, нам нужно воскресить призрака, прежде чем мои кузены ринутся в эту войну из-за мести.

Лео прочищает горло, будто напоминая нам, что у нас есть аудитория, а также расчетная продолжительность жизни.

— Нам нужно двигаться.

— Через минуту, — говорит Маттео, все еще глядя на меня так, будто пытается запомнить облегчение. Его большой палец касается уголка моего глаза, ловя слезу, которую я пропустила. — Ты в порядке, Кэт?

Я должна огрызнуться на это имя. Я не огрызаюсь. Я беру его за запястье и прижимаюсь ртом к основанию его ладони в жесте спасибо, которое пока не могу произнести. Затем я поднимаю подбородок.

— Никогда больше не заставляй меня молиться за тебя, — ворчу я.

— Тогда тебе придется всегда держать меня там, где ты можешь видеть.

— Ладно, — бормочу я и отступаю, потому что если нет, я забуду, что у нас компания.

Лео вздыхает, многострадальный звук.

— Нам правда нужно двигаться.

— На этот раз... — Я киваю Лео, затем вытираю лицо обеими ладонями и нахожу свой стержень. — ...мы согласны.

Я хватаю свою сумку, уже упакованную у двери. Лео, должно быть, сделал это, пока мы спорили. Для такого крупного мужчины он двигается как призрак. Маттео тянется к моей сумке, но я не даю ему взять на себя этот вес. Мы гасим свет, забираем ключ и оставляем комнату 12 с тем, что от нее осталось. Ночь снаружи влажная и на вкус как начало того, чему я пока не могу дать имя. Единственное, что я знаю, — это требует нас обоих, живых, вместе.





Маттео морщится каждый раз, когда смотрит на свой телефон. Я заглядываю и прикусываю губу при натиске яростных сообщений от его семьи. Я устраиваюсь на заднем сиденье машины рядом с ним, подбородок на его плече, пока Лео ведет нас по мокрым серым улицам Белфаста. Большие пальцы Маттео летают по телефону. Экран — поле битвы семейных чатов, загорающихся в быстрой последовательности.

— Готова? — спрашивает он, уже морщась.

— Насколько это возможно, — шепчу я.

Он разворачивает экран в мою сторону, чтобы я могла лучше прочитать.

Papà: МАТТЕО МАРКО РОССИ. Объясни мне, почему я только что хоронил тебя в своей голове на двенадцать часов. Ты понимаешь, что это сделало с твоей матерью? Со мной? Где ты? Нет, не отвечай. Поделись. Своим. Местоположением. Если это был бунт, он заканчивается сегодня. Если нет, ты доложешь мне в ту секунду, как достигнешь самолета. Мы обсудим последствия.

Алессандро: Ты конченный ублюдок. Облегчение на уровне: неприличном. Ярость на уровне: выше. Я отменил войну ради тебя, а потом снова объявил, а потом снова отменил. Скажи, что ты цел. Скажи, что ты с Лео. И скажи мне, где, черт возьми, ты находишься, пока я, блядь, не отрастил крылья.

Серена: Я отключилась на три минуты и проснулась еще злее. Ты ЖИВ??? Ты написал Але, а не МНЕ??? Я уже заказала поминальные кексы с твоим лицом. Кто за это заплатит, идиот? Я тебя обниму, а потом ударю. Наверное, в таком порядке. Ты в безопасности? Она в безопасности? (Да, я имею в виду ее. Я знаю, что она есть. Не заставляй меня выпытывать.)

Белла: Я плакала на публике, ты вредитель. Никогда тебе это не прощу. Кстати, тебе нужен набор для ухода или лопата?

Papà: Перестань игнорировать меня. Местоположение. Сейчас.

Маттео выдыхает, звук наполовину смех, наполовину покояние.

— Они злы.

— Они любят тебя, — шепчу я мягче, чем намеревалась, толкая его локтем в ребра. Часть меня желает, чтобы кто-нибудь когда-нибудь был так зол из-за моей смерти. — Ответь им, пока твой отец не начал разбирать Белфаст по кирпичику.

Он отправляет ответы и сжимает мое колено под курткой, как секретное извинение.

Лео ловит мой взгляд в зеркале заднего вида.

— Они уже закончили на него орать?

— Даже близко нет. — И впервые за всю ночь я чувствую себя почти нормально.





ГЛАВА 42


ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ЦИРК



Маттео



Лео паркуется на краю частных ангаров, где огни делают глянцевые ореолы на мокром перроне. Самолет Gemini урчит с открытой дверью, тени моей семьи расхаживают под крылом. Я различаю Але с Алиссией рядом, Серену под руку с Антонио, Беллу плечом к плечу с Рафом. Это похоже на подход к расстрельной команде...

Кэт идет в шаг рядом со мной, капюшон на голове, руки засунуты в карманы. Я ловлю ее за рукав, прежде чем мы входим в круг света.

— Кэт, подожди.

Ее подбородок поднимается, голубые глаза остры.

— Если ты скажешь остаться в машине…

— Донал был там.

Три слова ложатся, как лезвие на стекло. Я пытался и не мог сказать ей всю дорогу сюда. Она замирает.

— На фабрике?

Я киваю.

— Он был в офисе Тирнана, когда мы вошли, но ускользнул в суматохе.

Ее рот сжимается, сначала гнев, затем неизбежное смирение.

— Конечно, это был он. Тирнан не подобрался бы так близко без помощи изнутри.

— Я не сказал тебе раньше, потому что…

— ...ты не хотел причинить мне боль. — Она издает что-то похожее на смех, из которого вытекла всякая радость. — Новости, Росси: моя семья сделала это давным-давно. Они не такие, как твоя...

Я хочу прикоснуться к ней, но не прикасаюсь. Я знаю, она на грани, слезы наворачиваются на глаза, и если я надавлю, она рухнет. И я знаю, что она не захочет встречаться с моей семьей в таком состоянии. Поэтому вместо этого я говорю:

— Мы разберемся с ним. Вместе.

Шаги барабанят, и команда кузенов выливается из ангара, как прилив, который не мог сдерживаться. Алессандро добирается до меня первым, хватая за куртку, темные глаза сканируют мое лицо, будто он считает мои кости.

— Ты невероятный ублюдок, — цедит он, а затем тащит меня в объятия, от которых трещат три ребра, которые я уже ушиб. — Не смей, блядь, больше умирать.

— Не обещаю, — выдавливаю я, хлопая его по спине в ответ.

Серена влетает следующей и шлепает меня по плечу достаточно сильно, чтобы душа подскочила. Затем она обнимает меня за шею, голос влажный и яростный.

— Ты пишешь мне «посмертно», как будто это мем? У меня были кексы, Мэтти. С твоим жалким лицом.

— Сохранишь один мне?

— Я сохраню несколько ударов. — Она отстраняется, взгляд сужается за мое плечо. — И я знала, что должна быть какая-то женщина.

Антонио хлопает меня по щеке, будто проверяет, настоящий ли я.

— Выглядишь как енот, coglione. Рад, что ты жив.

Алиссия обнимает меня быстрым, крепким объятием, пахнущим дизайнерскими духами и неохотным облегчением.

— Ты нас до смерти напугал, придурок.

Белла и Раф следующие, глаза моей кузины стекленеют, когда она щелкает меня по уху.

— Черт бы тебя побрал, Мэтти. — Затем ее голос смягчается. — Никогда больше так не делай.

Затем ее парень жмет мне руку и не отпускает.

— Скажи слово, и я посолю то, что осталось от этой ирландской династии.

— Позже, — шепчу я. — Понадобится лопата.

Только когда буря стихает, их глаза находят Кэт. Она все еще с капюшоном, горло в синяках, подбородок поднят, будто бросает вызов ветру. Воздух меняется. Плечи Але напрягаются, типичный инстинкт.

— Все в порядке, — кричу я громче, чем нужно, поднимая ладонь. — Она со мной.

Взгляд Серены мечется между нами, интерес вспыхивает, как спичка.

— Это та женщина.

— Осторожнее, — предупреждает Кэт, голос ровный, ирландский акцент, который она так старалась скрыть, пробивается сквозь шум ангара. — Она кусается.

Рот Серены изгибается.

— Мы тоже, сестра.

Я встаю между всем невысказанным и принимаю удар на себя.

— Я должен вам всем правду. Я должен был сказать с самого начала всего этого. — Мой голос звучит как гравий в молитве. — Катриона — та женщина в маске. Та, что пришла за мной. Она также причина, по которой я, дважды, может, трижды, не был обрисован мелом. Я уже не помню. Она предупредила меня. Она могла убить меня несколько раз и не сделала этого. Тирнан Куинлан держал ее за горло за то, что она ослушалась его приказа, а Донал... — я бросаю взгляд на Кэт, но она не вздрагивает. — ...ее собственный брат помог затянуть петлю.

— Значит, ты решил дать Тирнану тело, — вступает Раф.

Я киваю.

— Ты должен был, блядь, сказать нам. — Серена качает головой.

— Я знаю, и простите, но это должно было выглядеть правдоподобно. Мне нужно было, чтобы все силы Gemini были в ярости, чтобы я мог нанести удар Тирнану.

Антонио тихо свистит, брови Беллы взлетают. Раф бормочет тихое merda. А челюсть Але дергается. Затем его лицо становится очень спокойным. Это то опасное спокойствие, которому он научился на горьком опыте.

— А выстрел в Рори?

Мой желудок скручивается, и я инстинктивно двигаюсь ближе к Кэт.

— Я был целью. Это на мне. Кэт промахнулась нарочно, но она не хотела попасть в Рори. Я верю в это всем, что у меня есть.

Голос Кэт — песок и сталь.

— Это правда. Если бы я хотела смерти твоей жены, Алессандро, она была бы мертва. Я не стреляю в незнакомцев, чтобы что-то доказать.

Я морщусь, желание спрятать ее за собой и защитить от гнева Алессандро захлестывает с головой. Взгляд Але остается прикованным к Кэт, ледяной и оценивающий.

С минуту я прокручиваю список возможных сценариев. Если он бросится на нее, что я буду делать? Я никогда не смогу причинить боль своему кузену, своему брату в полном смысле слова, но я никогда не позволю ему поднять на нее руку. Я никогда больше не позволю никому причинить ей боль.

Тишина тянется достаточно долго, чтобы скрипнуть.

Затем он переводит этот жесткий взгляд на меня.

— La ami? — Ты любишь ее? Прямо в солнечное сплетение. Мой кузен никогда не был мастером выбирать слова.

Резкий кивок. Каждой костью в моем теле и каждым осколком моей разбитой души. Я не произношу эти слова вслух, потому что обещал ей. Технически, она сказала их на днях, но это было от отчаяния. Они не считаются.

Але выдыхает разочарованный вздох.

— Она получает один пропуск, кузен. Только ради тебя.

Моя голова резко опускается.

— Спасибо.

Серена скрещивает руки, изучая Кэт, как головоломку, которую она жаждет разгадать.

— Значит, ты была невестой Имона Куинлана?

Челюсть Кэт сжимается.

— Когда-то.

— И ты... — Серена бросает выразительный взгляд на меня. — ...влюбился в нее?

У моей кузины мало места для указания пальцем, учитывая, как начались ее отношения с Антонио.

— Все началось четыре года назад, — объясняю я. — До того, как кто-либо из нас знал о Куинланах или всей этой ерунде. Я знал только, что враги моего отца рано или поздно придут к ее двери. Поэтому я ушел, чтобы уберечь ее от этого, и с треском провалился.

— Нам понадобится гораздо более подробное объяснение, — вступает Серена.

— Да, все детали, — добавляет Белла.

Алессандро проводит рукой по лицу, голос низкий.

— А Тирнан?

— Мертв, — отвечаю я. Слово ощущается как закрывающаяся дверь. — Он больше не тронет ни одну душу.

Он выдыхает, темный, удовлетворенный звук.

— Хорошо.

Взгляд Беллы смягчается постепенно, переходя с меня на Кэт.

— Что тебе нужно?

Кэт моргает, будто не ожидала этого первым.

— День, когда никто не наставит на меня пистолет. — Раздается угрюмый смешок. — И чтобы моя младшая сестра осталась забытой.

— Так и будет. — Голос Алессандро удивляет меня. В том тихом тоне, клятва, которой я доверяю больше, чем любому контракту. — Если Маттео ручается за тебя, значит, и я. — Его глаза сверкают в мою сторону. — Но учти: если она подведет тебя, она подведет всех нас.

— Понял, — отвечаю я. — Не подведет.

Серена толкает меня локтем, не нежно.

— Ты должен был сказать нам раньше, идиот. Мы могли бы помочь охранять Vault. Мы могли бы прикрывать твою спину вместо того, чтобы устраивать, блядь, похороны в групповом чате.

— Я знаю. — Это чистое признание, без прикрас. — Я был не прав.

Серена снова смотрит на Кэт, затем делает шаг вперед и протягивает руку.

— Серена. Громкая, вспыльчивая, но верная, как черт, кузина. Я наношу удары и иногда угощаю кексами.

Кэт смотрит на ее руку, на женщину, к которой она прикреплена, затем берет ее, будто кладет руку в огонь.

— Катриона. Я занимаюсь ножами и плохими идеями.

— Идеальная пара, — говорит Серена, отпуская ее. — Добро пожаловать в цирк.

Белла подходит рядом с Сереной с более мягкой улыбкой.

— Мы защищаем своих. Если ты его... — намеренная пауза — ...то ты под нашей крышей, пока находишься в ней.

Кэт сглатывает, самая маленькая трещина в ее броне, и затем кивает один раз.

— Я ценю это.

Лео прочищает горло из теней, как режиссер, требующий смены сцены.

— Самолет готов. Нам нужно двигаться, пока безопасность аэропорта не решила показаться.

Алессандро снова хлопает меня по плечу, благословение и предупреждение.

— Разбор полетов в воздухе. Затем ты звонишь Papà, пока он не добрался до Белфаста голыми руками.

Я морщусь.

— Не могу дождаться.

Мы начинаем подниматься по трапу.

Плечо Кэт касается моего, затем ее рука сжимает мое предплечье.

— Я не могу уехать из Белфаста...

— Что? Почему нет? Здесь для тебя больше ничего нет, Кэт. Пойдем со мной, пожалуйста. Мы можем начать заново…

Она прижимает палец к моим губам.

— Сначала я должна кое-что тебе показать. — Ее глаза мерцают от эмоций.

— Хорошо. — Капитуляция мгновенна. — Але, подожди, — зову я.

Он разворачивается, одна нога уже на ступенях.

Крепко сжимая руку Кэт, я фиксирую взгляд на Але, затем на остальной команде кузенов.

— Нам нужно еще кое-что сделать здесь, в Белфасте.

— Маттео... — рычит Алессандро.

— Обещаю, как только с этим будет покончено, мы будем на следующем же рейсе в Манхэттен. — Я склоняю голову к Кэт. — Верно?

Она кивает.

— Не заставляй меня жалеть об этом, — ворчит Але. — Твоя мать убьет меня, когда я сойду с этого самолета без тебя.

— Я позвоню им и объясню, прежде чем ты это сделаешь.

— Лучше разберись с этим дерьмом до нашей свадьбы, — вставляет Серена. — Она уже через пару недель.

— Знаю, Сир. Как будто ты дала бы мне забыть.

Кэт прижимается ко мне, редкий момент уязвимости.

— Спасибо, — шепчет она в мою рубашку.

— Все для тебя, Кэт.

Перед тем как подняться по трапу, Серена разворачивается к нам.

— Я знала, что это женщина, — и Антонио говорит: — Детка, ты буквально думаешь, что все — это женщина.

Затем Белла парирует: — Это потому, что компетентность — это женщина, — и Раф добавляет: — Факты.

Раздается смешок, и с Кэт, безопасно прижатой ко мне, я выдыхаю так, будто, может быть, земля под нами выдержит.

На полпути вверх по трапу Алессандро говорит, не оборачиваясь.

— Маттео.

— Да?

Оборачиваясь, он кивает подбородком на Кэт.

— Не заставляй меня снова выбирать между тобой и семьей.

Я встречаю его взгляд и не моргаю.

— Не придется.

Кэт ничего не говорит, но ее пальцы сжимаются в моей ладони. Это быстро, как обещание, которое она не готова произнести вслух.

Затем мы стоим и смотрим, как мои кузены, моя семья, люди, которых я люблю больше всего на свете, ныряют в теплый, гудящий салон самолета. Дверь закрывается, и я прижимаю Кэт ближе к себе. Я готов к тому, что будет дальше, если мы вместе.





ГЛАВА 43


НАКОНЕЦ-ТО СВОБОДНА



Катриона



Наш новый мотель из тех, что изо всех сил притворяются отелем, но не дотягивают. Но это уже шаг вперед. Цветочное покрывало едва скрывает потрепанные края, истонченный ковер едва смягчает шаги. Но здесь тихо, мирно и уединенно, и на эту ночь оно наше. Дождь скребет по окну, ровный, как часы.

Маттео опирается на комод, скрестив руки, наблюдая за мной так, будто пытается прочитать меня.

— Мы могли бы быть за Ла-Маншем к утру, — говорит он мягко. — Нам не обязательно ехать в Манхэттен. Мы могли бы попробовать Францию или Испанию... черт, мы могли бы гнаться за солнцем, пока не забудем, что такое облака.

Я опускаюсь на край кровати и смотрю на свои руки. Костяшки все еще сбиты.

— Ты всегда любил драматичные уходы.

— Это не уход, если мы продолжаем. — Он делает паузу, беспокойство отражается в этом драгоценном взгляде. — Поговори со мной, Кэт.

Я могла бы солгать. Могла бы дать ему еще одно оправдание. Вместо этого я проглатываю то, что было камнем во рту с тех пор, как мы вернулись в Белфаст, и выбираю одну из правд.

— Я должна увидеть его.

Его челюсть сжимается, одна чистая линия беспокойства.

— Тирнан мертв. Никого не осталось, кто бы…

— Не Тирнана. — Я заставляю свои глаза встретиться с его. — Моего отца.

Слово ложится, и мы оба слушаем эхо.

Маттео отталкивается от комода, медленно, будто проверяет пол на ловушки.

— Катриона...

— Мне нужен чистый разрыв с ним, со всей моей семьей. — Слова вылетают, прежде чем он успевает меня отговорить. — Никаких призраков, никаких услуг, никаких долгов, вложенных мне в ладонь, когда кто-то захочет снова дернуть за ниточки. Я должна посмотреть ему в глаза и сказать, что покончила с ним, с этой жизнью. — Я делаю голос ровным, чтобы он не дрожал. — Иначе это будет преследовать меня. Будет преследовать нас, вечно.

Он слышит множественное число, и я вижу, как это попадает. Его взгляд скользит к моему горлу, к тому месту, которое знает его рот, затем обратно к моему лицу.

— Но есть и еще кое-что, правда? — мягко спрашивает он. — Ты что-то не договариваешь.

Я отворачиваюсь. Дождь сильнее бьет по стеклу. Мои пальцы, как предатели, тянутся к цветку под рубашкой и останавливаются.

— Я не готова.

Его дыхание выходит тихим проклятием, не для меня. Он проводит рукой по волосам, затем кивает.

— Хорошо. Не говори, пока не будешь готова. — Его глаза твердеют самую малость. — Но если ты идешь к своему отцу, я иду с тобой.

— Маттео...

— Я не доверяю ему. — Его голова мотается взад-вперед. — И Доналу я доверяю еще меньше. Я не позволю тебе войти в комнату с кем-либо из них без меня.

Что-то в груди ослабевает и болит одновременно.

— Ты не имеешь права решать…

— Я не решаю за тебя. — Он делает шаг ближе, ладони раскрыты, будто оставляет выбор в моих руках и говорит серьезно. — Я решаю, с чем я могу жить. А с чем нет...

Глупая часть меня, которая хочет защитить его, поднимается. Более умная часть считает тела за нами и признает, что нет версии без риска. Я выдыхаю воздух, который на вкус как капитуляция и сталь.

— Ладно, — шепчу я. — Ты можешь пойти.

Он изучает мое лицо, будто все еще не доверяет словам. Затем кивок, маленький и разрушенный облегчением.

— Мы сделаем это на наших условиях. Я выбираю время, место и пути отхода.

— Предполагаю, Лео тоже придет?

— У Лео будет инфаркт. — Его рот дергается. — Он останется близко.

Я должна позволить плану вырасти между нами, кирпич за кирпичом, пока он не станет достаточно прочным, чтобы стоять. Вместо этого поднимается что-то другое. То, что живет под грудиной с тех пор, как он вернулся с фабрики, с тех пор, как мы были в ангаре, с тех пор, как дождь застучал по крыльцу Джерси. То, что почти заставило меня повернуть, почти заставило бежать.

— Спасибо, — шепчу я, и это не за согласие. Это за все. За уродливые части тоже.

Он делает еще шаг, пространство между нами истончается.

— Не благодари меня пока.

Я поднимаю подбородок.

— Властный.

— Тебе нравится, когда я командую, — бормочет он, и то, как он на меня смотрит, — преступление, в котором я хочу признаться.

— Иногда, — позволяю я, рот изгибается вопреки себе.

Его рука поднимается, достаточно медленно, чтобы ее можно было отклонить, и убирает влажную прядь волос за мое ухо. Его костяшки касаются моей челюсти, и моя решимость тает по краям. Он ближе, и этот лимонно-кедровый запах — знакомая комната, которую я не знаю, как покинуть.

Первый поцелуй осторожен, будто он проверяет лед, который, как он знает, выдержит. Я встречаю его, нажатие, вдох, согласие. Он углубляет его постепенно, выжидая, уговаривая вместо того, чтобы завоевывать, пока что-то внутри меня не вздыхает наконец-то и не раскрывается ему.

Жар разливается по мне так быстро, что мои пальцы сжимаются в его рубашке, чтобы не упасть. Он прижимает меня к себе, одна рука скользит на поясницу, другая обхватывает затылок, как обещание. Мы целовались сотней способов — злые, жадные, тонущие — но этот — карта: вот где мы были, вот где мы есть, и вот где мы могли бы быть.

Я прерываю поцелуй ровно настолько, чтобы взглянуть на него. Его зрачки расширены, рот немного разбит, дыхание — молитва.

— Маттео...

— Произнеси мое имя снова, — шепчет он у моих губ, будто это единственное, о чем он когда-либо просил.

— Маттео. — Это выходит с дрожью, которая превращает его челюсть в камень.

Он целует меня сильнее, подталкивая назад, пока задняя сторона моих коленей не упирается в кровать. Я сажусь, тяну его за собой, и он следует, опираясь рукой у моего бедра, другая раскрыта под моей рубашкой, где кожа горячая и безжалостная. Он осторожен вокруг места, которое я защищаю, будто выучил границы секрета, который еще не заслужил.

— Посмотри на меня, — говорит он у моего рта, голос хриплый от нужды и чего-то более нежного. — Мне нужно, чтобы ты посмотрела на меня. Чтобы знала, что это я. Я здесь, и я никуда не уйду.

Я смотрю. Я позволяю ему увидеть страх, ярость и желание, и ту часть меня, которая уже выбрала его, годы назад, не зная цены. Слезы покрывают ресницы, прежде чем я успеваю их остановить. Он целует одну, затем другую, затем уголок моей улыбки, будто может залечить боль и сделать ее сладкой.

Слова, которые я поклялась никогда больше ему не давать, все равно поднимаются, маленькие и дрожащие.

— Я люблю тебя, — шепчу я в его рот. Это секрет и капитуляция в одном дыхании.

Он замирает, дыхание перехватывает, и когда я не забираю слова обратно, его лоб опускается на мой.

— Слава Dio, — шепчет он, улыбка изгибает уголок его губ и зажигает глаза. — Я думал, ты заставишь меня ждать вечность.

Я шлепаю его, но он ловит мое запястье и осыпает поцелуями мою ладонь.

Затем его глаза находят мои, буря эмоций бурлит под изумрудной поверхностью.

— Скажи это снова.

Эмоция сжимает горло, но я все равно выдавливаю слова. Они были заперты слишком долго.

— Я люблю тебя, Маттео Росси.

Он улыбается снова, и Боже, как это красиво.

Одежда становится препятствием, которое мы решаем вместе. Срочно. Его куртка первой, затем мои ботинки, затем его рубашка задирается, чтобы я могла попробовать на вкус жар его кожи, линию новых синяков поверх старых. Мои руки скользят по острым гребням и впадинам его торса. Боже, он все еще чувствуется так же, как четыре года назад. Он стонет, когда мои зубы находят его плечо, звук, который живет где-то между облегчением и разрушением.

Он замедляется, когда его пальцы находят край моей рубашки, спрашивая глазами. Я киваю, горло сжимается. Он поднимает ее ровно настолько, чтобы обнажить мой живот, и я выгибаюсь в его ладонях, в то, как его прикосновение говорит ты здесь, ты настоящая, и ты моя, если хочешь быть.

И, черт возьми, я хочу.

— Завтра, — шепчет он, рот у моей челюсти. — Мы встретимся с твоим отцом вместе. Сегодня…

— Сегодня, — вторю я, притягивая его ближе, пока не остается места для сомнений.

Мы движемся так, будто оба пытаемся запомнить друг друга, прежде чем солнце передумает. Срочно, да, но пронизано той нежностью, которая пугает меня больше пуль. Его руки изучают меня заново, и мои руки заново узнают его без страха ножа Тирнана, нависшего над нами. Каждый поцелуй переписывает что-то старое, что болело, и оставляет правду мягче под ним.

Когда его член наконец входит в меня, я сдерживаю крик и ловлю его ртом. Он вздрагивает, будто его подожгли, лоб опускается на мой, дыхание разбито.

— Иисус, Кэт. Ты так чертовски хороша.

— Не смей спрашивать, хочу ли я, чтобы ты остановился, — шепчу я, ногти впиваются полумесяцами в его плечи. — Не сегодня. Никогда больше. Я устала останавливаться.

Поэтому он не спрашивает. Он дает мне сначала медленно, будто боится, что я сломаюсь, затем сильнее, когда я умоляю.

— Маттео, пожалуйста...

Хищная усмешка дразнит его губы, когда он толкается глубже.

Затем он снова замедляется, его глаза прикованы к моим, потому что он знает, что я близко, и он хочет видеть, как я разваливаюсь. Он шепчет мое имя, будто это самое безопасное слово, которое он знает, и на мгновение это так.

Вскоре нарастающий огонь достигает крещендо.

— Я сейчас кончу, — выдыхаю я в его рот.

— Хорошая девочка, Кэт. — Он двигается быстрее, дразня меня, пока я балансирую на грани. — Кончи для меня, детка. Только для меня. — Его рука скользит между нашими телами, большой палец находит пульсирующий узел нервов.

И я кончаю, с его именем на губах.

Он следует за мной через край мгновениями позже, мое имя, а затем сексуальная череда итальянских ругательств. Его член дергается внутри меня, изливая тепло, которое достигает самой глубины моих костей.

Дождь отбивает такт на окне. Мир сжимается до жара, дыхания и того, как этот мужчина умеет разбивать меня, не оставляя разрушенной.

Когда наше рваное дыхание успокаивается, мы лежим переплетенные в дешевых простынях и дорогой тишине. Мое ухо прижато к его сердцу, его ладонь выписывает медленные круги на моем позвоночнике, будто может стереть ту часть, которая всегда остается готовой к удару.

— Ты все еще хочешь увидеть его? — спрашивает он наконец, голос хриплый.

— Да. — Я сглатываю. — С тобой.

— Тогда мы пойдем. — Его рот находит мои волосы. — А затем выйдем вместе. Свободные.

Я зажмуриваюсь и позволяю себе грех верить ему на одну украденную ночь. Утром я снова подниму лезвие своей решимости. Потому что часть меня боится, что я никогда не буду по-настоящему свободна, ни от Куинланов, ни от МакКенна. Пока что я позволяю своей руке лежать на цветке под рубашкой и чувствую, как его сердцебиение мягко стучит в другую мою ладонь, ответ, который мое тело понимает раньше, чем мой рот.





ГЛАВА 44


ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО



Маттео



Люди Лео призраками проникают в поместье МакКенна впереди нас, черные тени скользят сквозь живые изгороди и поверх невысокой каменной стены, которую я уже запомнил тремя способами преодоления. Я не доверяю Шеймусу ни на йоту. Я уже своими глазами видел, что значит лояльность для МакКенна. Двое отделяются к гаражу, один заходит в задний сад, а другой взбирается по водосточной трубе к окну, через которое брат Кэт, наверное, вылезал мальчишкой. Спустя минуту поступает сигнал рукой.

Пока чисто.

Я обхожу машину и открываю дверь Кэт.

— Миледи... — С дурацким поклоном я изображаю свой лучший британский акцент. Все, чтобы отвлечь ее. Настроение в машине становилось тяжелее с каждым дюймом, приближающим нас к ее родному дому.

Она пытается не улыбнуться, но все равно улыбается. Я тянусь к ее руке и втайне надеюсь, что она ее не уберет. Когда она не убирает, я быстро сжимаю ее, произнося все слова, на которые у нас нет времени.

Дом, в котором она выросла, выглядит именно так, как и должно выглядеть место, вбивающее жесткость в твои кости. Мы подходим к двери, тусклый свет просачивается сквозь железную прорезь для писем. Дева Мария стоит в выщербленной нише, наблюдая за нашим приближением, напоминая мне ту, что моя Nonna держала в саду. Я держу оружие низко, но наготове, пока мы останавливаемся у двери.

Рука Кэт смыкается вокруг старой железной ручки, и она делает вдох, расправляя плечи. Она переступает порог, и что-то в ней переходит туда, куда я не могу последовать.

Женщина из прошлой ночи, та, что сказала «я люблю тебя» как секрет и вызов, складывает себя и запирает коробку. То, что остается, — холодная как лезвие и устойчивая, дышит так, будто училась этому под приказом. Ее подбородок поднимается, все тело напрягается. Убийца, не девушка. Солдат, не любовница.

Шеймус ждет в гостиной, как будто принимает поминки. Его седые волосы аккуратно подстрижены, челюсть застыла в вечной хмурости. У него глаза Донала, только без юмора. Огонь в камине рядом с ним горит слабо, ровное потрескивание — единственный звук в помещении.

Его взгляд скользит ко мне, замечает пистолет, затем останавливается на Катрионе и не отрывается. Отвращение сгущает воздух.

— Итак, — выдавливает он голосом, хриплым, как гравий. — Вот она. Не моя дочь, только позор с историей.

Кэт не моргает.

— Здравствуй, Папа. Я тоже скучала.

— Это все, чем ты теперь стала? — Его рот кривится. — Тенью какого-то итальянца?

— Нет, — цедит она.

— Ты не смогла выполнить единственное задание, которое я тебе дал. Три шанса, и ты все равно промахнулась. И что теперь?

Жар вспыхивает за ребрами.

— Осторожнее, МакКенна, — произношу я пугающе спокойным голосом.

Он не смотрит на меня.

— У щенка Росси есть голос. Подумать только. — Затем, обратился к Кэт, мягко, но пропитанным ядом голосом. — Ты разочарование, девочка. Твоя мать⁠…

— Не смей говорить ни слова, — рявкаю я, и это ударяет по каминной полке, как раскат грома. Какого черта я буду просто стоять и слушать, как этот pezzo di merda оскорбляет мою Кэт? К тому же, судя по всему, что я слышал о ее матери, она была бы в восторге, увидев, что ее дочь сбежала из этой жизни. Зачем еще ей было бежать?

Взгляд Кэт на секунду встречается с моим, одновременно предупреждение и благодарность.

— Не трать дыхание. — Ее тон ледяной. Это не гнев, просто смирение. Она поворачивается обратно к нему. — Я пришла не за одобрением или отпущением. Я пришла сказать, что покончила с этим.

Шеймус смеется один раз, слишком резко, и звук совсем неправильный.

— Ты не можешь просто уйти. Эта семья не хобби, Катриона.

— Тогда назови это тем, чем оно является на самом деле. — Ее голос остается удивительно ровным, несмотря на бурю, которую я чувствую под поверхностью. — Это поводок, который я перерезаю.

Он приподнимается из кресла, возраст и ярость напрягают те же кости.

— Думаешь, ты можешь уйти из этого дома, и это не будет преследовать тебя? Наше имя? Людей, которым мы должны, и тех, кто должен нам?

— Думаю, меня уже достаточно преследовали. — Она склоняет голову, и впервые что-то горячее просачивается под лед. — Ты знал о Донале?

Шеймус замирает.

— Знал что?

— Что он надел на меня трекер в ангаре в Нью-Джерси. — Ее рот сжимается. — Мой собственный брат продал меня Тирнану, улыбаясь мне в лицо.

Крохотная пауза, затем отработанная усмешка.

— Твой брат делал то, что должен был.

— Значит, ты знал.

— Я сказал⁠…

— Ты знал, — повторяет она, и тишина в этом уродливее любого крика. — Конечно, знал.

Его глаза вспыхивают.

— Ты долго жила на чужом милосердии, девочка. Не читай мне лекции о том, что нужно, чтобы эта семья дышала.

Она вдыхает один раз, контролируемый подъем и спад, и я вижу ту маленькую девочку, которой она, должно быть, была, запоминающую этот трюк перед зеркалом, чтобы слезы никогда не показывались.

— Если я уйду сейчас... я не вернусь. Никогда. Ни отца. Ни брата. Ты понял?

Он скалит зубы, как священник, произносящий приговор.

— Ты выйдешь за эту дверь, и ты не дочь мне. Белфаст не будет знать твоего имени.

Она кивает, будто его слова — доброта.

— Хорошо. Полагаю, мы закончили.

Моя рука сжимается на пистолете.

— Нет, мы не закончили, — вмешиваюсь я, выступая вперед, пока свет огня не загорается зеленым в моих глазах, и он наконец вынужден посмотреть на меня. — Я молча стоял в стороне, пока ты оскорблял женщину, которую я люблю, и теперь моя очередь говорить, ты, чертов ублюдок. — Я подхожу ближе, так что моя тень зловеще нависает над ним. — Ты не пошлешь людей. Ты не пошлешь сообщений. Ты даже не дыхнешь в ее сторону. То же самое касается Донала.

Он усмехается.

— Или что, мальчик?

— Или я преподам урок на том, что осталось от твоей империи, — шепчу я, потому что угрозы, произнесенные мягко, имеют свойство запоминаться. — Камень за камнем, имя за именем. Я уничтожу землю, на которой ты стоишь, пока даже твои призраки не смогут найти дорогу домой. А затем я приду за твоим сыном, и тебя оставлю на закуску...

Тишина приседает по углам.

— Прошу передай это сообщение и Доналу. У нас нет времени на еще один визит. — Затем я подмигиваю ему.

Лео двигается в дверях, как живая тень. Мои люди — статуи на периферии, уже намечают выходы и просчитывают катастрофу. Кэт стоит очень прямо, и я осознаю, что моя грудь болит за нее. За дерьмовый дом, в котором она выросла, за дерьмовую мать, которая ушла от нее, и за еще более дерьмового отца, который остался ее растить.

Взгляд Шеймуса скользит обратно к ней.

— Выбирай, девочка.

— Я уже выбрала, — отвечает она, и в этом есть какая-то грация. — Я собираюсь создать новую семью, папа. Настоящую. — Она поворачивается, проходя мимо старого дивана, мимо стертого порога, который она, должно быть, пересекала тысячу раз. Она не оглядывается.

Я оглядываюсь. Я хочу, чтобы он видел мое лицо, когда я скажу это.

— Надеюсь, каждая дверь, которую ты откроешь, будет отвечать отсутствием твоей дочери, и что это будет сжирать тебя заживо, кусок за дерьмовым куском.

Затем я разворачиваюсь на каблуках и следую за женщиной, которая заслужила гораздо большее, чем это.

Снаружи Дева смотрит, как мы уходим, дождь иглами бьет по камню. Лео бормочет чисто в микрофон, и ворота распахиваются шире, будто сам дом рад, что мы сняли груз с его совести.

Кэт не говорит ни слова, пока мы не добираемся до машины. Когда говорит, ее голос одновременно цельный и разрушенный.

— Спасибо, что не позволил Папе превратить это во что-то худшее.

Я убираю пистолет и открываю ей ладонь.

— Это и так было худшим. — Она колеблется, затем переплетает свои пальцы с моими. — Но последнее слово будет не за ним. — Я притягиваю ее ближе и целую ее костяшки, как клятву. — За нами.





ГЛАВА 45


ЖИТЬ



Катриона



Я проглатываю боль в горле, ту, что поселилась там на дни теперь, на месяцы, если быть до конца честной, и запихиваю рубашку в спортивную сумку. Время пришло. Я больше не могу откладывать. Я должна сказать ему.

Маттео у стола с телефоном в одной руке и ключом от комнаты в другой, уже наполовину собран. Он в секунде от того, чтобы вызвать самолет, проложить маршрут и сделать следующую невозможную вещь простой.

Жизнь, вместе, в Манхэттене. Но между нами ничего никогда не бывает просто.

— Подожди. — Я выдавливаю слово, сквозь боль.

Он останавливается, большой палец зависает над экраном.

— Кэт, чем скорее мы поднимемся в воздух…

— Подожди. — Мой голос тверже, чем я себя чувствую. Я встаю между ним и дверью, между нами и жизнью, которая движется дальше без нее. Но я знаю, что нет будущего, в котором она не существует. Я слишком долго скрывала ее.

На одно сердцебиение мы просто дышим. Затем его рука тянется к моей, притягивая меня к себе на колени. Я сажусь на него верхом, и кривая усмешка приподнимает уголки его рта. Дождь покрывает окно, как статика. Затем, сделав глубокий вдох, я скольжу пальцами к первой пуговице рубашки.

Его глаза вспыхивают, красивая смесь жара, рефлекса и памяти, и эта улыбка становится порочной, будто он не может иначе.

— Сейчас? Ты хочешь, чтобы я…

Я уже чувствую, как он твердеет между моими ногами, и с этим приходит шепот жара. Часть меня хочет поддаться желанию, разворачивающемуся между нами, но это купило бы мне еще час, может, два. Это путь труса, а я уже жила этой жизнью годами. Это правда, которую я больше не могу держать похороненной.

— Дело не в этом. — Я осторожно улыбаюсь ему, прежде чем расстегнуть вторую пуговицу, затем третью. Моя рубашка распахивается, обнажая мою грудь. — Дай мне свою руку.

Он подчиняется, все еще сбитый с толку, и все еще немного потерянный от мышечной памяти. Я беру его ладонь и прижимаю ее плашмя к своей коже, прямо над сердцем, поверх чернил, хранящих самый драгоценный секрет.

— Прочитай, — шепчу я.

Его взгляд опускается. Цветок апельсина набит там, где всегда, маленькая надпись спрятана среди лепестков. Его горло работает один раз.

— Ливия. — Он шепчет это, как обещание.

Я киваю.

— Я хотела, чтобы она жила, Маттео, так чертовски сильно. Я хотела, чтобы она была частью меня и, самое главное, частью тебя. — Рыдание поднимается по горлу, но каким-то образом мне удается его сдержать. — Я была так зла на тебя за то, что ты ушел, за то, что бросил нас, но я не смогла... у меня никогда не было аборта.

Комната, кажется, наклоняется. Его ладонь дрожит на моей грудине, но он не отстраняется. Я нахожу крошечную застежку на затылке и выдвигаю вперед золотой медальон, тот, что всегда прячу под рубашкой, который никогда не снимаю и который он никогда не просил открыть. Мои большие пальцы беспокоят шарнир, пока он наконец не поддается.

Я не помню, когда открывала его в последний раз.

Две крошечные фотографии смотрят на меня под тусклым светом мотеля. Слева маленькая девочка стоит у каменной стены с волосами цвета медной нити и глазами, которые не могут решиться между морем и небом. Справа — загорелый мальчик и девушка с песком в волосах, смеющиеся в сицилийское лето, будто прилив никогда не сможет их коснуться.

Его глаза так широки и все, что я вижу, — это море и небо.

— Все это время... — Его слова обрываются. — Dio, я хотел спросить тебя о медальоне бесчисленное количество раз, но я…

— Прости, — шепчу я, перебивая его, и слова кажутся недостаточно большими для тех лет, которые им предстоит преодолеть. — Ливии три года. Она живет с моей троюродной тетей Норин недалеко от Белфаста. Я спрятала ее, потому что такие мужчины, как Тирнан и мой отец, используют детей как валюту. Никто не знает о ней, кроме Шорши в Лондоне. Она лучшая подруга Норин. Мне нужно было защитить ее. Я думала, что если буду достаточно сильно ненавидеть тебя, забуду о тебе, о нас, то она сможет быть просто... обычной.

Его пальцы сжимаются, осторожно и благоговейно, вокруг медальона, будто это птица, которая может вспорхнуть. Он не говорит ни слова, проводя пальцем по ее щекам, затем по ее волосам. Вся краска сходит с его лица, затем приливает обратно волной. Его глаза блестят, зеленый цвет стал влажным, и он сжимает зубы, сдерживая сломанный звук, который все равно вырывается.

— Когда Тирнан пришел к Папе с твоим именем и ценой, я сказала себе, что смогу это сделать, что уложить тебя в землю навсегда защитит ее. Я пыталась представить убийство как милосердие. — Я переплетаю свои пальцы поверх его, обводя большим пальцем крошечное фото нас. — Но я не смогла. Потому что не только ее я не могла потерять. Я не могла стереть тебя так же, как не могла стереть девушку, которая любила тебя.

Он ничего не говорит, только выпускает дрожащий выдох, глаза все еще прикованы к моим.

— Я поместила твое имя туда, где его нельзя будет использовать против нее, — выдавливаю я. — На бумаге. В колыбельных. В историях о мальчике, который чинил скутеры и воровал лимоны. Я должна была сказать тебе. Я хотела, так много раз, но каждый раз, когда я это представляла, я представляла за этим пистолет.

Он закрывает глаза, челюсть дрожит, и прижимается лбом к руке, все еще лежащей на моей груди, будто может успокоиться на биении под ней. Когда он снова смотрит на меня, он разрушен и прекрасен и кажется более настоящим, чем я когда-либо его видела.

— Она жива, — шепчет он, будто проверяет слова на трещины.

— Она жива. — Мой смех — это рыдание. — Она считает по-итальянски. Она ненавидит зеленые оливки и любит лимонад.

Смех вырывается из него на выдохе, который наполовину молитва, наполовину извинение.

— Она думает, что я ее тетя, пока что. — Я выдыхаю последний секрет и наконец-то свободна.

— Она не знает...

Я качаю головой, вина и смущение борются внутри меня.

— Если бы она знала, что я ее мать, как бы я объяснила, почему не могу быть с ней? — Мое горло снова сжимается, годы боли нахлынывают, как прорвавшаяся плотина.

Он успокаивающе шикает, целуя меня в лоб.

— Ты поступила правильно, Кэт.

— Я больше не хочу ей лгать. Я хочу рассказать ей все.

Его большой палец обводит лепестки, затем изгиб маленького имени, будто он может запомнить его через мою кожу.

— Я тоже. — Затем добавляет: — Если ты позволишь.

Я сжимаю его руку, кивая, затем целую его в губы целомудренным поцелуем. Я чувствую себя легче, чем когда-либо.

— Я пропустил все ее первые шаги, — выдавливает он после долгой паузы. — Ее первое слово. Ее первый шаг. Первый раз, когда она произнесла твое имя. — Он тяжело сглатывает.

— Я тоже пропустила некоторые. — Грусть накрывает меня. Тетя Норин делала все возможное, чтобы присылать фотографии и видео, но иногда проходили месяцы, прежде чем я могла их навестить.

— Это моя вина, что мы все пропустили. Я знаю это. Я ушел, чтобы защитить вас обеих, и ты поступила правильно, защищая ее от нашего мира. Но, Кэт... Dio. Я должен был, я так чертовски жалею, что меня там не было.

— Я знаю. Я тоже жалею, что тебя там не было. Нас обоих. Вместе. — Мои слезы размывают фотографии, пока они не становятся размытыми красивыми летними тонами. Девушка, лето, дочь, и то, кем мы все еще можем стать. — Если ты ненавидишь меня за то, что я лгала тебе…

Он качает головой, резко и немедленно.

— Нет. Абсолютно нет. — Его голос ломается, затем выравнивается. — Я злюсь на мир, который заставил нас делать то, что мы сделали. Не на тебя. — Он снова смотрит на медальон, разбитая улыбка расползается шире. — Ливия. — Он пробует на вкус. — Наша маленькая девочка.

Наша маленькая девочка. Слова ложатся как благословение. Наконец, после всех этих лет, все это реально.

Он проводит основанием ладони по глазам, затем поднимает медальон на цепочке и целует край, осторожно, как стекло. Когда он наконец говорит, его голос хриплый.

— Где она?

— Графство Даун. Это дорожка без названия и коттедж с синими ставнями. Я отведу тебя.

— Не отведешь. — Его ладонь ложится на мою щеку, большой палец ловит слезу. — Мы пойдем вместе.

Я киваю, потому что нет мира, в котором я этого не сделаю. Облегчение — это физическая вещь, все мое тело становится легче от войны, которую я несла одна так долго.

Мы наконец можем стать семьей. Настоящей. Не той, что сходила за мою. Я не смею надеяться на это, боясь, что это каким-то образом ускользнет от меня.

Маттео притягивает меня к себе, не с голодом, но с чем-то лучшим. Он прижимается ртом к моей линии роста волос, к моему виску, к уголку моего рта. Его поцелуи нежные, благодарные, ошеломленые.

— Спасибо, — шепчет он в мою кожу. — За то, что защитила Ливию. За то, что сохранила часть меня живой, когда я этого не заслуживал.

Я прижимаюсь к нему, пока дрожь не прекращается, наслаждаясь его силой, его надежностью. Ад, через который я прошла, наконец-то закончился. Когда я могу сделать вдох без дрожи, я беру его телефон со стола и протягиваю ему.

— Вызови самолет. — Мой голос теперь твердый. — Но измени пункт назначения.

Он улыбается сквозь разруху последних пяти минут, мягко и яростно одновременно.

— Графство Даун.

— Графство Даун, — вторю я и застегиваю рубашку обратно поверх цветка, имени и медальона, не чтобы спрятать их, никогда больше, а чтобы нести их туда, где им место, пока мы идем искать нашу дочь. Вместе.





ГЛАВА 46


МОЕ СЕРДЦЕ ОСТАНАВЛИВАЕТСЯ



Маттео



Графство Даун пахнет дождем и мылом и чем-то более древним, торфом и бесконечным терпением. Лео везет нас по живой изгороди, которую не найдет ни один GPS, затем останавливается у белого коттеджа с синими ставнями и двором, удерживаемым грубо обтесанными каменными стенами. Когда наша машина подъезжает, старая рыжеватая коза блеет из-за ворот, будто ее оставили за главную.

Норин, я полагаю, встречает нас на крыльце, прежде чем двигатель глохнет. Троюродная тетя Кэт по отцовской линии — маленькая и жилистая. Выглядит лет на семьдесят с небольшим, седая коса толщиной с веревку и глаза, которые никогда не проигрывали ни одного спора. Стоя на верхней ступеньке в кардигане цвета мха и в ботинках для работы, а не для вида, она подозрительно разглядывает меня. После одного долгого взгляда я уже могу сказать, что она решила, что я — проблемы.

Наблюдательная.

— Внутрь, — говорит она Кэт вместо приветствия, и это не приглашение.

Мы следуем за ней через теплую кухню, пахнущую чаем и тостами и той безопасностью, которую нельзя купить. Я сразу понимаю, почему Кэт выбрала эту женщину и это место, чтобы защитить нашу дочь.

Дочь. Слово эхом отдается в моем сознании, все еще совершенно нереальное. У меня есть дочь. У нас есть дочь.

Мешанина из мелков, кружка с ромашками и бумажное солнце со слишком большим количеством лучей, разбросаны по кухонному столу. Мое горло сжимается.

Норин кивает подбородком в сторону задней двери. И я вижу ее. Ливию. Мое сердце останавливается, когда маленькая девочка с медными волосами в желтых резиновых сапогах проносится мимо окна, гоняясь за двумя козами и старшей девочкой с косичками. Смех врывается внутрь. Я чувствую этот невероятный звук в местах, о существовании которых не знал.

— Это Эйслинг с маленькой Ливией. Наша соседка. — Затем Норин отводит взгляд от девочек, руки опираются на раковину, глаза сужены в мою сторону. — Ты передала мне ребенка, завернутого в секреты, — говорит она Кэт, голос чистый, как лезвие, — а я растила ее в правде. Я люблю эту маленькую девочку безмерно и не позволю никому причинить ей вред. Так что не смей приносить свою ложь на мой порог.

Кэт вздрагивает, затем выпрямляется.

— Не принесу. — Ее пальцы находят медальон на шее. — Больше нет. Поэтому мы и пришли. Он ее отец.

Эти глаза, острые, как вязальные спицы, пронзают меня.

— Имя?

— Маттео Росси, — отвечаю я, ладони раскрыты. — Я…

— Мне не нужен послужной список твоих грехов, — отрезает она. — Я хочу знать, совершишь ли ты еще.

— Нет, — отвечаю я немедленно, и это единственное слово, которое кажется мне достаточно большим. — Не совершу.

— Слова ничего не стоят там, откуда ты родом. — Она поднимает подбородок в сторону Кэт. — А теперь расскажи мне правду. Всю.

И Кэт рассказывает. Она рассказывает Норин о лете на Сицилии, и я удивлен, как мало та знала. Как она была готова взять на себя ребенка без всяких объяснений. Затем она рассказывает ей о Белфасте и об отце, который торгует кровью. О Тирнане, цене за мою голову, лжи, которую она сказала мне, и жизни, которую спасла.

Норин не смягчается, по крайней мере сначала. Она слушает как бухгалтер, будто складывает и вычитает в воздухе. Когда Кэт наконец заканчивает, в коттедже становится очень тихо. Козы снова жалуются снаружи, и отголосок смеха все еще звучит в воздухе.

— Ммм, — говорит Норин наконец. — Плохие выборы и веские причины. Похоже, это семейный промысел. — Ее взгляд перескакивает на меня. — Ты уже уходил однажды.

— Уходил. — Слова тяжелые на вкус. — Но не уйду снова. Клянусь.

— Ты не можешь обещать этого ребенку, — возражает она. — Но, полагаю, ты можешь попытаться изо всех сил не сломать то, что любит тебя. — Это падает, как удар молота по голове.

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу секунду, затем собираю решимость в кулак.

— Я люблю Катриону, всегда любил, и я уже люблю Ливию. Я никогда больше не оставлю ни одну из них. Я потрачу остаток жизни, искупая свои прошлые грехи и защищая их. — Затем я перевожу взгляд на Кэт. — Если она, конечно, захочет меня.

Глаза Кэт блестят от непролитых слез.

Норин поворачивается к окну и поднимает подбородок.

— Ливия! Иди внутрь, A stór! Возьми с собой Эйслинг!

A stór. Мой гэльский — дерьмо, но даже я знаю это слово. Моя дорогая. Сокровище.

Задняя дверь хлопает, и солнечный свет в желтых сапогах врывается внутрь с соседской девочкой следом. Ливия останавливается как вкопанная, увидев нас, любопытная, бесстрашная. Ее волосы — медные, переплетенные с огнем, а ее глаза — сплав моей морской зелени и небесной голубизны ее матери. Она меньше, чем та боль, которую я носил в себе, и все же каким-то образом заполняет больше пространства.

— Тетя Кэт! — звенит она, и мое сердце разбивается самым чудесным образом. Кэт тут же падает на колени, распахивая руки. Ливия врезается в нее, забыв про коз и косички. Они раскачиваются вместе, будто всегда были двумя частями одного целого.

Я проглатываю звук в горле и терплю жалкое поражение. Норин все равно слышит. Она подходит ближе, и ее рука находит мой локоть и сжимает один раз. Я не могу сказать, предупреждение это или милосердие.

— Стой там, где я тебя вижу, — шепчет она, — и держи руки в карманах, пока я не скажу. — Затем, маленький кивок. — Иди же. Посмотри на девочку.

Я смотрю. Dio, я смотрю.

Ливия отстраняется от Кэт и замечает меня, как ястреб замечает серебряную безделушку.

— Кто это? — В ее вопросе нет страха, светлые брови хмурятся, когда она разглядывает меня.

Кэт смотрит на свою троюродную тетю, и Норин, королева этой маленькой страны, решает.

— Это, — отвечает она чересчур бодрым тоном, — друг, который слишком долго отсутствовал.

Ливия взвешивает ее слова, затем делает три решительных шага вперед, пока носки ее сапог не касаются моих ботинок. Она склоняет голову, изучая шрам на моей щеке, как интересную головоломку.

— Ты очень высокий, — выпаливает она.

Я издаю смешок, который на вкус как рай.

— Мне это часто говорят.

— Тебе нравятся козы? — настаивает она.

— Я открыт для переговоров.

Она ухмыляется, удовлетворенная.

— Хорошо. — Затем она смотрит через плечо. — Тетя Норин, можно мы покажем ему малышей?

— Через минуту, A stór, мне нужно поговорить с тетей Кэт.

Соседская девочка, хрупкое создание из веснушек и косичек, вероятно, чуть младше десяти, тянет Ливию за рукав.

— Идем же, Лив, не забывай про замок, — объявляет она. — Ему все еще нужен ров.

— Строить нормальные рвы сложно, — сообщает мне Ливия серьезно, затем выбегает на улицу с Эйслинг просвещать коз.

Норин ждет, пока дверь закроется и двор проглотит их болтовню. Затем она снова поворачивается к нам, мягче, но не слишком.

— Вы скажете ей правду. — Не вопрос.

Рука Кэт находит мою, проскальзывая пальцами между моими.

— Скажем.

— И вы позволите ей решить, что с этим делать. — Еще один не-вопрос.

— Согласен, — отвечаю я.

Норин изучает наши руки, будто это ответ, который она может оценить. Наконец она кивает, вердикт вынесен.

— Тогда вы можете занять гостиную, — объявляет она. — Я сделаю чай. Отведу Эйслинг к ее маме и проведу с козами строгую беседу. — Вспышка чего-то похожего на юмор. — И Бог вам в помощь, если кто-то из вас заставит этого ребенка плакать.

Она уходит, прежде чем мы успеваем поблагодарить, оставляя дверь приоткрытой и прямой путь в маленькое королевство заднего двора.

Прежде чем я могу последовать за ней, Кэт тянет меня за руку, останавливая. Ее глаза встречаются с моими, яркая голубизна в смятении.

— Ты уверен?

— Уверен ли я в том, чтобы сказать нашей дочери, что мы ее родители? — Dio, она все еще думает, что я могу сбежать. — Кэт, я никогда ни в чем не был так уверен в своей жизни. — Я сжимаю ее руку и притягиваю ближе, обхватывая ее щеку свободной рукой. — Я встал бы на одно колено и попросил бы вас обеих провести остаток жизни со мной, если бы думал, что ты позволишь.

Угрюмый смех срывается, затем выскальзывает слеза.

— Я люблю тебя, Катриона МакКенна, и я не просто болтал ерунду раньше. Я потрачу остаток жизни, искупая то, что ушел от тебя и Ливии. — Я делаю паузу и прижимаюсь лбом к ее лбу. — Если ты позволишь.

Ее подбородок опускается, и она прижимается щекой к моей ладони.

— Конечно, позволю, — шепчет она, голос сдавлен эмоциями.

Прижав ее к себе, мы наконец выходим на улицу. Ливия стоит на коленях в траве, выкладывая камни вдоль неглубокой траншеи, которая точно квалифицируется как ров, если тебе три. Dio, ей, должно быть, уже почти четыре. Когда у нее день рождения?

Прежде чем я успеваю спросить, Кэт говорит:

— Почему бы тебе не зайти внутрь, A stór, нам нужно кое-что тебе рассказать. Тетя Норин сделала чай.

Она поднимает взгляд, щурится на солнце, затем щурится на нас.

— Чай для взрослых, — заявляет она. — И для коз.

— Я слышал об этом. — Я торжественно киваю.

Кэт садится на траву по-турецки, и я складываюсь рядом с ней. Мир сужается до клевера, солнечного света и того, как волосы Ливии мечут медные искры, когда она двигается. Мои руки дрожат, поэтому я засовываю их под бедра.

— Дорогая, — начинает Кэт, голос ровный и невероятно храбрый. — Мы хотим рассказать тебе правду.

Ливия моргает, заинтересованная.

— Это о замке?

— Это о тебе. — Кэт улыбается, хотя ее глаза блестят. — Ты знаешь, почему ты называешь меня тетей Кэт?

Ливия кивает, выражение лица серьезное.

— Ну... — Кэт выдыхает. — Иногда взрослые используют неправильные слова, потому что пытаются защитить маленьких детей. А иногда... мы становимся храбрее позже. — Она сглатывает, затем убирает локон со лба Ливии, пальцы дрожат один раз, а потом перестают совсем. — Я не тетя, я твоя мама.

Рот Ливии складывается в маленькое «О». Она смотрит на Кэт, затем на меня, затем снова на Кэт, будто поворачивает драгоценный камень, чтобы рассмотреть все грани.

— Правда?

— Правда, — шепчет Кэт. — Я должна была сказать тебе раньше. Мне так жаль, A stór.

Ливия кладет маленькие ладошки на щеки Кэт и наклоняется, пока их носы не касаются.

— Хорошо, — говорит она, будто даруя амнистию всему глупому миру. — Я все еще могу иногда называть тебя тетей?

— Ты можешь называть меня как хочешь, — выдавливает Кэт, смеясь и плача одновременно.

Ливия разглядывает меня следующим, откровенная, как судья.

— А ты? Кто ты?

— Я твой Papà, — шепчу я, слово — новый язык, который подходит моему рту, будто был создан для него. — Если... если ты этого хочешь.

Она изучает мое лицо долгую секунду, затем тянется и тыкает в мою дневную щетину, будто проверяет товар.

— А Papà читают истории?

— Самые лучшие.

— И чинят вещи?

— Все, что смогу.

Она кивает, удовлетворенная.

— Хорошо, — решает она, и это вышибает из меня воздух. Она пододвигается вперед, забирается сначала на колени Кэт, затем наклоняется и прижимает липкие от маргариток пальцы к моей челюсти. Я не двигаюсь. Я боюсь, что если сделаю неправильный вдох, мир треснет.

— Мы все можем почитать историю сегодня вечером? — спрашивает она. — После чая. И игр с козами.

Мой смех прерывистый.

— Мы можем прочитать хоть двадцать.

— Слишком много, — журит она, но улыбается. Она снова смотрит на Кэт. — Мне нужно покупать новую обувь, если у меня появляется Papà? — Она пробует итальянский акцент, и он абсолютно идеален.

Кэт фыркает и плачет сильнее.

— Нет, дорогая, ты можешь оставить свои сапоги.

Задняя дверь щелкает, и Норин стоит там с тремя кружками и ухмылкой одобрения, которую пытается скрыть. Она окидывает взглядом нас троих на траве — Кэт вытирает слезы основанием ладони, Ливия зажата между нами, а мое сердце где-то там, в клевере — и ставит поднос на каменную стену.

— Что ж, — говорит она отрывисто, голос густой. — Раз с титулами разобрались, выпьем чаю. А после, Маттео, можешь научиться убирать козий навоз, что является древним ритуалом новых отцов в этом доме.

— Да! — ликует Ливия, по-видимому, в восторге и от чая, и от ругательства своей тети.

— Для меня честь, — выдавливаю я, и это действительно так.

Норин бросает на меня взгляд, говорящий, что она будет считать мои чести, одну за другой.

— Будет, мистер Росси. — Подняв поднос снова, она несет его к нам.

Мы пьем чай из кружек с надписью WORLD‘S BEST AUNT10 и IRELAND FOREVER11, и Ливия объясняет рвы с авторитетом маленькой королевы. Солнце скользит по синим ставням, и козы устраиваются в сарае. Впервые с тех пор, как мне было девятнадцать и я был глуп на песчаном пляже, я верю, что прилив, возможно, действительно пощадит нас.

Позже, когда Ливия убегает инструктировать коз о новой политике замка, Норин подбирается достаточно близко, чтобы ткнуть пальцем мне в грудину.

— Ты принесешь с собой неприятности, — бормочет она, не недобро. — Я не глупая.

— Я пытаюсь покончить с этим, — честно отвечаю я. — Со всеми.

— Ммм. — Она изучает мое лицо долгое мгновение, затем кивает один раз. — У меня есть друг в Белфасте. Ее посылка может прибыть уже завтра утром. Чистые бумаги, если понадобятся. — На мой удивленный взгляд она добавляет: — Думаешь, ты единственный, у кого есть famiglia? Козы разговаривают, мальчик.

Я смеюсь, ошеломленный.

— Спасибо, Норин.

— Я делаю это не для тебя, — отвечает она, и на этот раз ее рот смягчается. — Я делаю это для моей девочки и ее девочки. Но если сдержишь слово, я сделаю это и для тебя.

Я смотрю во двор, на Кэт на коленях и Ливию, показывающую ей, как построить лучший ров, и даю Норин единственное обещание, которое имеет значение.

— Я потрачу остаток жизни, давая им лучшее и удерживая их подальше от худшего во мне.

Она хмыкает, достаточно удовлетворенная.

— Хорошо. А теперь принеси лопату, Papà. Козы сами себя не вычистят.





ГЛАВА 47


НАСТОЯЩАЯ ЖИЗНЬ



Катриона



Деревенская жизнь осела на нас, как шаль. Она теплая и немного колючая, пахнет торфом, мылом и сеном, но все равно чудесная. После почти двух недель у Норин мой пульс наконец вспоминает, как ходить, а не бежать. Ливия просыпается с козами, дремлет, как кошка на солнце, и засыпает с маргаритками, все еще запутавшимися в волосах. Я могла бы жить внутри звука ее смеха.

Это был сон, абсолютное блаженство. И я боюсь, что он закончится.

После чая вечер сворачивается в маленькие ритуалы, которые уже стали рутиной. Ливия ополаскивает руки на заднем крыльце, разбрызгивая воду на сапоги не меньше, чем в таз, а затем забирается на диван между Маттео и мной с выбранной книгой, прижатой к груди, как сокровище.

— Papà читает сегодня, — объявляет она.

— Я польщен, Ваше Величество, — бормочет Маттео с напускной серьезностью, забирая ее в изгиб своей руки. Она устраивается там так, будто всегда там и была.

Это тонкая книжка с картинками о девочке, которая строит картонный замок с подозрительно знакомым рвом. Маттео прочищает горло, находит итальянский текст на странице — он купил двуязычный экземпляр в деревне — и начинает тихо. Ко второй странице его голос достигает того низкого, устойчивого регистра, который плавит все мои острые края.

— Una volta c’era una bambina...12 — читает он, и Ливия следит за картинками кончиком пальца, изредка поправляя его произношение с совершенно серьезным: «Нет, это как Nonno говорит», хотя она никогда в жизни не встречала Nonno.

Я мало знаю об отце Маттео, кроме слухов, которые слышала о жестоком capo Gemini. Будет ли он достойным дедушкой для нашей дочери? Любой будет лучше, чем мой собственный дерьмовый отец, это уж точно.

Маттео ухмыляется и пробует снова, целуя ее в висок, когда произношение становится правильным.

Я смотрю на них в свете лампы, как его рот выводит осторожные гласные, а ее ресницы отбрасывают тени на щеки, и прижимаю пальцы к медальону на шее. Раньше я верила, что секреты — это броня. Теперь они кажутся ворами, укравшими годы, которые нам не вернуть.

Он заканчивает последнюю страницу с особым шиком.

— E vissero felici... per sempre13. — И жили они долго и счастливо. Затем он закрывает книгу благоговейным похлопыванием, будто запечатывает внутри желание. Ливия зевает так широко, что я могу пересчитать ее коренные зубы.

— Еще историю? — Она уже сползает с его груди.

— Завтра, — шепчу я, засовывая одеяло ей под подбородок.

— Завтра, — вторит она, это невозможное слово.

Это сладко разбивает меня каждый раз. Мы несем ее в кровать, ну, Маттео несет. Его длинное тело осторожно двигается по узкому коридору, Норин уже притворяется, что не смотрит с влажными глазами на кухне, а я напеваю, пока мы поправляем одеяла. Ливия настаивает на том, чтобы спать поперек кровати, чтобы держать руку на ухе своего игрушечного козла. Мы позволяем.

— Спокойной ночи, Мамми. Спокойной ночи, Papà.

Мы стоим в дверях, пока она не засыпает, наслаждаясь каждой секундой, которую мы упустили.

— Думаю, она наконец отключилась, — шепчет Маттео минуты спустя, толкая меня в бок.

Я киваю, бросаю последний взгляд на спящего ангела и следую за ним обратно на кухню. Мой телефон лежит на столе экраном вниз. Вместо него жужжит телефон Маттео. Он бросает взгляд на экран, затем подносит телефон к уху и прислоняется к стойке.

— Лео, — говорит он тихо.

Я ополаскиваю кружки и слушаю, не слыша, читая по его рту так же, как по словам.

— Capito... да, завтра утром подойдет... нотариально заверено к полудню? ... Я приеду в город пораньше. — Его взгляд скользит ко мне, проверяя. — Нет, только я. Ты остаешься с ними. Привези документы. И, Лео, grazie14.

Он заканчивает звонок и трет затылок.

— Бизнес Gemini Corp, — признает он, морщась. — Им нужны подписи и нотариальный штамп на нескольких документах, чтобы закрепить восстановление доков Нью-Йорка, которое координирует Але. Лео выедет на рассвете, чтобы отвезти меня в город на час-другой.

У меня покалывает позвоночник при слове Gemini, как всегда, но деревенская жизнь научила меня считать до трех, прежде чем ответить.

— Это нормально. — Я имею это в виду, в основном. По крайней мере, это часть легальной стороны бизнеса. — Нам нужен этот штамп.

— Нужен, — соглашается он, затем его рот изгибается. — И нам нужно в постель.

Норин снова появляется, затем выгоняет нас взмахом кухонного полотенца, глаза мягкие, но голос резкий.

— Пошли вон. Стены в этом доме старше вас обоих вместе взятых, но они переживали и не такое. — Полотенце указывает на него. — На рассвете, мистер Росси. Будут лепешки, чтобы вы не упали в голодный обморок по дороге в город.

Женщине, возможно, под восемьдесят, но уши у нее как у летучей мыши.

— Есть, мэм, — отвечает Маттео, напускно серьезный, прежде чем поцеловать ее в щеку. Она хмыкает и делает вид, что ей это не нравится.

Наша комната в передней части коттеджа маленькая, квадратная и идеальная, окно приоткрыто под звук дождя, шагающего по полям. Когда дверь щелкает, тишина набухает. Маттео подходит ко мне, как прилив, возвращающийся домой.

— Привет, — ухмыляется он мне, будто мы не провели весь день в пределах досягаемости.

— Привет, — отвечаю я, будто не считала минуты до этого момента.

Он касается моей щеки, будто спрашивая разрешения, и когда я прижимаюсь к его ладони, вся борьба вытекает из нас обоих. Его губы встречаются с моими, мягкие и нежные, прежде чем его язык скользит внутрь. Поцелуй не из тех, что вырываются из штормов и страха. Это осторожная вещь, медленная, как мед. Сейчас он на вкус как чай и слово «навсегда».

Затем он подталкивает меня к кровати и держит за руку, прежде чем растянуть меня на ней. Он раздевает меня медленно, неторопливо, будто у нас впереди целая вечность. Порочная улыбка раздвигает его губы, когда этот горящий взгляд скользит по мне, обнаженной перед ним.

— Я хочу поклоняться тебе сегодня ночью, amore15.

Мое сердце пропускает удар при этом слове. Моя любовь. Он опускается на колени, руки сжимают мои бедра и раздвигают ноги. Огненный жар проносится по венам, когда он отодвигает мои трусики и опускает рот к моему пульсирующему центру, эти изумрудные глаза прикованы ко мне. Его язык скользит по моему клитору, и все мое тело вспыхивает, стон проскальзывает сквозь губы.

— М-м-м, — шепчет он против набухшего узелка нервов. Моя спина выгибается ему навстречу. — Ты на вкус как сладкие лимоны и солнечный свет, Кэт. — Он облизывает губы, смакуя меня. — Такой же, как я помнил, такой же, как дом.

Его язык скользит по моим влажным складкам, втягивая и покусывая, пока мир не сужается до него, до его рта, до этого момента.

— Маттео, — стону я, глаза зажмурены, жар нарастает, каждое движение его языка толкает меня все ближе к краю.

— Посмотри на меня, Кэт, — шепчет он у моей пульсирующей плоти.

Я заставляю глаза открыться и встретиться с его взглядом поверх рыжеватых кудряшек у моего лона. Глубина эмоций, бурлящих под драгоценной зеленью, перехватывает дыхание.

— Я здесь, amore. Это я. Отныне это всегда буду я. — Затем его язык продолжает свое щедрое служение, но его глаза не отрываются от моих. Каждое сокрушительное движение — обещание, клятва.

— Я сейчас кончу... — хриплю я вскоре, тянусь к его волосам, зарывая пальцы в мягкие волны.

— Кончи для меня, Кэт, только для меня, amore. — Вибрация его языка о мою чувствительную кожу отправляет меня через край. Сырое наслаждение проносится по каждому дюйму моего существа, все мое тело дрожит от удовольствия. Он пережидает каждую дрожь, горячий рот вытягивает захватывающие дух отголоски.

Я невесома, задыхаюсь и улыбаюсь, будто никогда не забывала, каково это.

Он взбирается на меня, его одежда уже сброшена, а на красивом лице — порочная усмешка.

— Я мог бы пировать твоей киской, Кэт, всю жизнь и никогда не насытиться.

Тепло заливает мои щеки, и я шлепаю его по плечу. Затем его рот снова на моем. Нет больше лихорадочных краев, только терпеливые руки и маленькие звуки, когда кончики пальцев заново исследуют старую местность. Он поднимает меня выше на кровать и обхватывает мое колено, мое бедро, его рот выписывает преданность, которую я не знаю, как принять, не дрожа.

— Я люблю тебя, — шепчет он в мою кожу, тихая литания, путешествуя по моему плечу, по горлу, к центру моей груди, где живет цветок. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. — Он целует имя Ливии, как клятву.

Я запускаю пальцы в его волосы и тяну вверх, пока наши лбы не соприкасаются. Было бы так легко отшутиться, поставить сталь там, где должна быть мягкость, но я не делаю этого. Не сегодня.

— Я тоже люблю тебя, — шепчу я, и это одновременно капитуляция и возвращение домой. Его глаза вспыхивают, зеленый становится светящимся, и что-то во мне расслабляется, что было сжато с тех пор, как мне было восемнадцать и я была глупа.

Он поклоняется мне, будто учит молитву своим ртом. Это нежно и сокрушительно. Он замедляется, когда мое дыхание сбивается, он улыбается в поцелуй, когда я тяну его ближе, и его ладонь находит мою над головой и переплетает наши пальцы, как обещание.

Его член тяжело лежит на моем бедре, и я почти чувствую желание, бушующее в нем. И все же он двигается медленно, смакуя каждый момент. Потребность начинает снова нарастать, скапливаясь горячо и влажно между ног.

— Маттео, — шепчу я ему в губы. — Я хочу тебя внутри.

— Тогда кто я такой, чтобы отказывать тебе? — Он усмехается и устраивает бедра между моими. Как всегда, мы легко подходим друг другу.

Когда он наконец скользит в меня, это облегчение, похожее на освобождение. В этом нет жестокости, нет извинений. Просто мы. Мы движемся вместе неторопливо, старый ритм смягчен новой правдой. Он держит мой взгляд, и я позволяю, потому что нет места, где я предпочла бы быть найденной.

Мы движемся вместе, каждый толчок толкает меня к той неуловимой высоте. Он помогает мне найти ее снова и снова. Когда мы оба удовлетворены и парим на остаточных ощущениях, он прижимает меня к себе, будто я могу уплыть. Мое ухо находит его сердцебиение, ровное и ошеломленное. Дождь притихает у окна.

Его голос хрипловат по краям, когда он наконец говорит.

— Я хочу этого на всю оставшуюся жизнь. — Это почти застенчиво, что снова разбивает меня. — Нас. Ливию. Дом, в окнах которого нет решеток, если не считать загоны для коз. Манхэттен, если ты захочешь, настоящую семью при свете дня. Или... — Он замолкает, потому что, должно быть, почувствовал, как я напряглась.

Я поворачиваю его подбородок, чтобы он увидел мое лицо, когда я отвечу.

— Мне нравится, что ты хочешь этого для нас. — Правда теплая и тяжелая во рту. — И, может быть, однажды я соглашусь. Но мне нужно время, Маттео. Ливии нужно время. Я прятала ее, чтобы оградить от нашего мира. Я не могу втащить ее в другую опасность только потому, что мое сердце жадное. Я должна убедиться, что жизнь, которую мы выберем, не потребует от нее платы.

— Тогда я откажусь от всего. От всего. Мы поедем на Сицилию и будем жить у моря. Я разорву все связи с Gemini, уйду от всего, что носит мое имя. Я буду ездить на Vespa и научусь печь хлеб, как человек, у которого есть только время. Просто скажи, как ты хочешь, чтобы это выглядело, Кэт, и я построю для нас эту жизнь.

Я киваю.

— Я знаю, что построишь.

Его голова опускается, челюсть смягчается.

— Мы будем идти медленно. Составим план, который пройдет тест Ливии. Школьные забеги и субботний футбол. Ты задаешь темп, я буду подстраиваться. Мы сделаем все, как ты скажешь. — Он целует мои костяшки, одну за другой. — Но знай: будет ли это в высотке в Манхэттене или в хижине у моря на Сицилии, я с тобой в любом случае. Мне не нужна корона, чтобы быть твоим или ее Papà. Мне нужны только вы двое. Навсегда.

Эмоция сжимает горло.

— Хорошо, — выдыхаю я, и слово ощущается как открывающаяся дверь. — Мы решим вместе.

— Вместе, — повторяет он, зарывая улыбку в мои волосы.

Мы засыпаем переплетенные, тем переплетением, которое говорит «останься». В предрассветной синеве по дороге гудит машина, и коза жалуется. Маттео целует мое плечо и выскальзывает из кровати, одеваясь в тишине, как человек, который наконец знает, к чему идет. У двери он оглядывается, мягче утра. Я приподнимаю одеяло один раз, приглашение и обещание.

— Вернись ко мне, — шепчу я.

— Всегда. — И на этот раз слово не пугает меня. Оно звучит как настоящая жизнь.





ГЛАВА 48


ПОЧТИ ДОМА



Маттео



Дорога от дома Норин — зеленый туннель, живые изгороди нависают, будто пытаются нас удержать. Я сижу на заднем сиденье, пока один из местных людей Лео, Брайан, чьи тихие глаза всегда смотрят в зеркала, везет нас в город. Лео хотел сам отвезти меня, но я сказал ему остаться с моими девочками. Внезапная собственническая жилка все еще удивляет меня самым приятным образом.

Мы выезжаем на главную дорогу, и сельская местность меняет торф и тишину на бензин и сырой кирпич. Мой телефон вибрирует один раз, второй, затем загорается именем Але на экране. Я смотрю на него, как на грех, в котором еще не признался.

Я разговаривал с ним пару раз, но еще не сказал ему о Лив. Это делает все слишком реальным. Я просто не был готов...

— Вам стоит ответить, вдруг это важно, — говорит водитель, не оборачиваясь.

Я нажимаю ответ.

— Привет, кузен.

— Наконец-то, — выдыхает Але, и город слышится в его голосе даже за океаном. — Когда ты возвращаешься домой? Твой Papà уже два раза собирал вещи, а твоя мама сходит с ума. Нико говорит, что прилетит туда и притащит тебя за ухо, если придется.

Мой смех звучит тихо.

— Уверен, тебе понравилась бы эта картинка.

— Твой Papà был бы рад перестать вышагивать дыры в мраморе в офисе. — Пауза, мягче. — Ты в порядке? Прошли недели.

Я смотрю на размытые живые изгороди, на небо, пытающееся вспомнить синеву. «В порядке» — не то слово. По-другому.

— Я... Нормально, — наконец отвечаю я, и правда в этом почти сбивает меня с ног.

— Лео говорит, ты едешь к нотариусу. Бумаги для нового проекта Gemini, да? Я бы предпочел твою подпись у себя на лбу, чем в этих документах, но возьму что дадут.

— Спасибо за доверие, — невозмутимо говорю я.

— Я серьезно, Мэтти. — Его голос понижается. — Я знаю, ты сказал, что тебе нужен воздух, но семье нужно увидеть твое лицо. Мне нужно увидеть твое лицо.

Вина сжимает мою хватку на телефоне. Я нажимаю на консоль и поднимаю перегородку, звукоизолирующее стекло бесшумно скользит вверх.

Выдохнув, шепчу:

— Я должен был сказать тебе раньше. Я скрывал это не потому, что хотел быть придурком. Я просто... не знал как сообщить. Сказать вслух — значит сделать это реальным, и…

Пауза.

— Сделать что реальным?

Я прижимаю основание ладони к глазам и смеюсь один раз, разрушенно.

— У меня есть дочь, Але.

Тишина. Одно сердцебиение. Два. Затем грубый выдох, будто его ударили, и ему это понравилось.

— Dio, — шепчет он. — Ты... Мэтти, это... это невероятно.

— Ее зовут Ливия. — Я снова пробую имя на вкус, потому что теперь могу. — Ей три. Медные волосы, глаза — сплошные проблемы. Она росла, называя Кэт «тетей», потому что это была самая безопасная ложь. Мы сказали ей правду, когда я встретил ее. — Мое горло сжимается. — Она спросила, читают ли Papà истории, и я сказал, что только лучшие. Я не плакал. Ну, немного.

Але смеется, в его тоне рваный край.

— Мне понадобится минута.

Я откидываю голову на подголовник, глядя на корову, прислонившуюся к забору.

— Я все думаю о том, чего мы боялись в девятнадцать. Дело было не в этом.

— Нет, — говорит он, и я слышу голос Рори где-то за ним, сладкий и стальной. — Теперь мы боимся крошечных носков и того, не сделают ли ругательства на кухне их дикими.

— Я боюсь мира, в котором нахожусь. — Слова тяжелее машины. — Втянуть ее в него. Позволить ему запечатлеться на ней. Я сказал Кэт, что сожгу все дотла и перееду на Сицилию, если понадобится.

— Для протокола, — перебивает Але, — твое предложение уйти на пенсию на песчаный пляж — самая забавная вещь, которую я слышал за всю неделю. Уступает только тому, как мой Papà пытается собрать люльку по инструкции от неправильного бренда.

Неохотная улыбка дергает мой рот.

— Как успехи?

— Он угрожает подать в суд на винты. — Затем тише, честнее. — Мне тоже страшно, Мэтти. Каждую секунду. И у меня есть крепость, и камеры, и кузены, которые продолжают появляться с запеканками и пистолетами. Я лежу без сна, думая о мире, который касается того, что я люблю, и мне хочется взять нож. Но... — Его вдох выравнивается. — Мы разбираемся. Мы строим стены там, где нужны стены, и сады там, где нужны сады. Мы устанавливаем правила, которых не было у нас в детстве. Мы делаем лучше.

Моя грудь сжимается от чего-то вроде гордости.

— Посмотри на себя. Кто вложил отца в моего coglione-кузена?

— Рори, — отвечает он без паузы. — И ребенок, который появится раньше, чем мы успеем оглянуться. — Пауза. — Возвращайся домой, Мэтти. Нет более безопасного места для твоей дочери, чем с нами. С семьей. Ты знаешь, наши отцы поставят охрану на каждом углу Белфаста, если она там, но я бы предпочел, чтобы вы с ней были под одной крышей с остальными, пока мы приводим все остальное в порядок.

Я представляю Ливию в ее желтых сапогах, нахмуренный лоб над кривым рвом. Я представляю руку Кэт, нашедшую мою в траве. Я представляю тяжесть города с нашим именем на нем и то, что он требует в обмен.

— Я не могу привезти их пока. Пока я не уверен, что последние угли Куинланов потушены, и не прибудут бумаги, которые Норин оформляет для Кэт. Я не перевезу Кэт, пока она не скажет «да», и не перевезу Ливию, пока она не будет готова, пока не будут работать камеры безопасности и в кладовке не будет печенья в синей обертке, которое она любит.

— Cazzo, ты уже Papà, — шепчет он, и это попадает прямо в цель. — Ладно. Закончи, что должен. Но пообещай мне, что ты не остаешься в стороне, потому что наказываешь себя.

— Не наказываю. — Живая изгородь разрывается, открывая вид на серую панораму и церковный шпиль. Город. — Я... убеждаюсь, что за дверью, которую я открываю, нет растяжки.

— Хорошо. — Его голос теплеет. — И, Мэтти, поздравляю. Эта маленькая девочка разрушит тебя самым лучшим образом.

— Она уже разрушила.

Он прочищает горло.

— Передай Кэт, добро пожаловать в безумие. И скажи Ливии, что ее новый любимый дядя привезет ей плюшевого мишку, который выглядит как фрикаделька.

— Она настоит на том, чтобы назвать его Лимоном.

— Конечно, настоит. — Улыбка в трубке, затем более серьезно. — Дай мне разобраться с твоим Papà. Я подержу его подальше от твоей шеи как можно дольше. После этого он может начать грести через Атлантику.

— Grazie. — Я сглатываю. — Я вернусь домой, как только смогу. Обещаю.

— Скоро, — вторит он. — И Маттео?

— Да?

— Я горжусь тобой.

Слова попадают туда, где, я не знал, был голод.

— Ti voglio bene, Але. — Я люблю тебя.

— Anch’io. — Я тоже. — А теперь иди подпиши свои бумаги, как респектабельный преступник.

Мы вешаем трубку. Я опускаю перегородку, и водитель делает вид, что ничего не слышал. Я, черт возьми, надеюсь, что так и есть. Чем меньше людей знают о Ливии, тем лучше. Мне все равно, насколько им можно доверять.

Город сужается вокруг нас, узкие улицы, витрина магазина с колокольчиком, который, вероятно, звонит слишком громко. Офис нотариуса находится над аптекой, жалюзи кривые, табличка с надписью Mrs. McVeigh, Commissioner for Oaths. Я расправляю плечи, дышу и думаю о девочке в сапогах, которая хочет двадцать историй и Papà, который умеет чинить вещи.

— Пятнадцать минут, — говорит водитель, подъезжая к обочине. — Я буду здесь.

— Сделаем тридцать. — Я открываю дверь под мокрое утро, затем оглядываюсь. — Может, куплю печенье.





Улицы тихие, дождь барабанит по лобовому стеклу на обратном пути. Встреча с нотариусом заняла больше времени, чем ожидалось, но по крайней мере все сделано. Теперь, надеюсь, Papà отстанет от меня еще на несколько недель, пока я не смогу убедить Кэт вернуться со мной в Манхэттен. Я балансирую бумажным пакетом с печеньем на коленях, с синей оберткой, которую Ливия уничтожает по два за раз, и позволяю дождливым полям разворачиваться в стекло и горизонт в моей голове.

Я вижу узкую манхэттенскую кухню, пахнущую кофе и воскресным соусом, Кэт босиком в одной из моих рубашек и Ливию на табурете, обсыпанную мукой, объявляющую себя министром по раздаче печенья. Я вижу своего отца, притворяющегося, что не плачет, когда она называет его Nonno, Серену, обучающую ее косому взгляду, и Антонио, контрабандой проносящего gelato. Затем Алиссия и Белла спорят о том, какой бант подходит к желтым сапогам, Раф показывает ей, как завязывать шнурки двойным узлом, как моряк, и маленький Рекс играет с ней на качелях. Але и я сидим на крыше с лимонными деревьями в уродливых горшках, которые каким-то образом все еще растут, клянясь, что мы сделаем лучше, чем то, что воспитало нас.

Будет прогулка в парк, где голуби сходят с ума от крошек. Школьные высадки со слишком большими рюкзаками и записками в ланч-боксах. Библиотечный билет с криво напечатанным именем Ливия. Ключ на цепочке Кэт, который открывает нашу дверь, и ни один из тех, которые когда-либо понадобятся для черного хода.

Я представляю, как опасность стучится и находит только камеры, кузенов и город, который принадлежит нам так, как обещание принадлежит человеку, который наконец научился его сдерживать.

Живые изгороди смыкаются над дорогой к дому Норин, и черный фургон проносится мимо нас. Шепот беспокойства пробегает по позвоночнику, но я заталкиваю его вниз. Эти инстинкты, с которыми я вырос, потребуют много времени, чтобы похоронить. Тем не менее, я тянусь к телефону и отправляю Кэт быстрое сообщение.

Я: Почти дома.

Затем я прижимаю к себе печенье, представляю ухмылку Ливии и думаю: почти приехали. Почти дома.





ГЛАВА 49


ПРИМАНКА



Катриона

Час назад

Кухня Норин пахнет тостами, мокрой шерстью и корицей, которую Ливия решила, что нужно добавлять в каждый блин для блеска. Она стоит на стуле в своих желтых сапогах, потому что сапоги подходят для любого случая. Ее язык высунут в концентрации, когда она пытается перевернуть блин размером с ее лицо. Норин охраняет чайник, как генерал, пока я взбиваю яйца. Лео держится у задней двери, отказываясь от чая, отказываясь от стула, отказываясь быть кем-либо, кроме стены между нами и монстрами снаружи.

— Последний шанс, солдат, — говорит ему Норин, ставя кружку в пределах досягаемости. — Чай заставляет пули менять свое мнение.

Лео почти улыбается.

— Пуленепробиваемость выше моего уровня оплаты.

— Что такое пуленепробиваемость? — спрашивает Ливия.

Норин и я обмениваемся осторожным взглядом, затем я закручиваю медный локон вокруг пальца и целую ее веснушчатый нос.

— То, о чем тебе никогда не придется волноваться, A stór.

Она пожимает плечами, насыпая кучу корицы на блины.

— Когда Papà вернется домой?

— Скоро. — Я смотрю на часы на стене и считаю секунды. Его нет чуть больше часа, а уже кажется, что прошла вечность.

— Давай сделаем еще несколько блинов, Лив, — вмешивается Норин. — Уверена, твой Papà будет голоден, когда вернется. — Она бросает взгляд в мою сторону. — Похоже, он всю ночь занимался тяжелой работой.

Жар заливает мои щеки. Дерьмо, мы были настолько громкими?

Козы блеют, радио тихо бормочет на заднем плане. На полсердцебиения я верю, что этот легкий момент может продлиться вечно.

Затем звук разрывает утро пополам.

Треск. Треск. Треск.

Окно над раковиной разлетается на миллион осколков. Кружка рядом с Лео взрывается в пыль. Он толкает нас вниз до того, как следующий выстрел попадает, его тело между нами и дверью, но следующий находит его. Лео мычит, шатается, и красное расцветает под его курткой.

— Вниз! — рявкает он, уже выхватывая оружие и стреляя в ответ через дверную раму.

Ливия кричит. Я тянусь к ней, мое сердце бьется тараном о грудь, но Норин хватает ее со стула, прежде чем я успеваю двинуться. Она прижимает ее к полу, закрывая своей косой, толщиной с веревку, и телом, которое никогда не проигрывало ни одного спора.

Снаружи ботинки хрустят по гравию. Задняя дверь с грохотом ударяется о косяк, и внутрь проскальзывает мужчина, пистолет наготове, лицо открыто.

Шон.

Чертов Шон?

На один удар сердца мой мозг отказывается это принять, делает его призраком, дурным сном в дешевой куртке. Он был моим сопровождающим в Манхэттене, прихвостнем Куинлана, тенью на периферии. Затем он улыбается.

— Доброе утро, Кэт. — Пистолет выглядит очень уместно в его руке. — Раз Тирнан мертв, кто-то должен закончить работу.

— Что, зачем?

Лео стреляет снова, даже когда я уверена, что он истечет кровью. Шон двигается так, будто тренировался для этого, быстро и неправильно. Он попадает Лео в висок рукояткой пистолета, и верный охранник Маттео падает, оглушенный, и еще больше крови заливает его щеку.

— Шон, — шепчу я, двигаясь, чтобы прикрыть Норин и Ливию под ней. — Не надо. Пожалуйста.

Его взгляд скользит к моей дочери, затем фокусируется на медных волосах, сине-зеленых глазах, и что-то уродливое загорается в нем. Математика слишком проста.

— Ну надо же, — выдыхает он, одновременно довольный и дикий. — Только посмотрите на это?

— Нет, — рычу я. — Тронешь ее, и я…

— Ты что? — Он машет пистолетом в мою сторону, непринужденно, затем двигается к Ливии.

Я тянусь за ножом на стойке, потому что ничего другого не осталось. Мои пальцы смыкаются на рукояти, и я режу. Он дергается назад, и лезвие скользит по его предплечью. Он ревет и стреляет.

Выстрел — раскат грома внутри кости. Мое плечо вспыхивает жаром, горит, но не разрывается, и я врезаюсь в шкаф. Нож с грохотом падает.

Ливия снова кричит, ее крики эхом отдаются в хаотичном пространстве.

— Катриона! — Голос Норин как хлыст. Она поднимается и встает между нами, прежде чем я успеваю втянуть воздух обратно в легкие. Она встает передо мной, как дерево, отказывающееся от бури. — Ты не возьмешь этого ребенка, — шипит она, низко и ровно, будто отчитывает коз.

Шон не колеблется.

Пистолет стреляет снова. Норин шатается один раз, будто передумала, где должен быть пол, затем падает. Звук, который издает Ливия, — это звук, который я никогда не забуду. Это отчаянный клубок страха и ярости, и что-то внутри меня разрывается на две части.

Я бросаюсь вперед, истекая кровью и бесполезная, и Шон пинает меня, прижимая к земле. Затем дуло его пистолета касается моей щеки.

— Лежи смирно, — шипит он. — Или следующий будет последним.

Лео поднимается, стреляя от бедра, но он медленный и раненый, а Шону везет. Кастрюля взрывается, и штукатурка сыплется дождем.

Ливия рыдает у моего бедра, пальцы вцепились в мой свитер, и я знаю, словно карта, выжженная во мне, что Маттео едет обратно. Пожалуйста, Боже, где же ты? Мой телефон жужжит на столе, экран загорается его именем в подтверждение.

Маттео: Почти дома.

Я принимаю решение так быстро, будто оно было принято за меня годы назад. Я подгибаю колени, падая на пол, и оказываюсь на уровне роста Ливии. Она всхлипывает.

Приблизившись, шепчу:

— Все будет хорошо, A stór, я обещаю. Papà едет.

Затем я замираю, обещая себе, что Шон не причинит ей вреда. Он не станет. Ему нужна она живой, чтобы добраться до Маттео. Я закатываю глаза и падаю в кровь Норин и задерживаю дыхание, пока мое тело не поверит мне. Я расслабляю рот и становлюсь мертвой.

Шон ругается, тяжело дыша. Он хватает Ливию за капюшон толстовки. Она пинается, кусается и кричит:

— Мамми!

Звук разрывает меня на части и оставляет дышать через зияющую дыру. Но я заставляю себя оставаться неподвижной. Ледяной статуей. Такой же, какой я притворялась последние четыре года.

Холодная, бесчувственная убийца.

— Заткнись, малышка, — рычит Шон, дергая ее к двери. — Мы едем кататься, маленький выкуп. Похоже, твой Papà влюблен в труп. Посмотрим, что он предложит за живую.

Я хочу кричать. Я хочу пинаться. Я хочу вырвать позвоночник этого придурка через горло. И я сделаю это. Я клянусь в этот момент, что Шон Мерфи не доживет до следующего рассвета.

Выглянув сквозь прищуренные веки, я вижу, как Лео пытается снова подняться. Шон всаживает пулю ему в голову, и мне стоит всех сил не закричать.

— Я сказал тебе лежать.

Дверь хлопает. Ботинки, гравий, снова заводится двигатель. Коттедж задерживает дыхание.

Я нет. Я вдыхаю воздух, будто тонула, и бегу к окну. Боль пронзает плечо. Черный фургон вылетает из подъездной дорожки. Комната двоится и троится. Я хватаюсь за стул. Норин... неподвижна. Я касаюсь ее щеки, прижимаюсь губами к ее волосам и чувствую вкус соломы, чая и конца главы.

— Спасибо, — выдыхаю я, разрушенная. — Прости. Мне так жаль.

Затем я подползаю к телефону. Мои руки трясутся так сильно, что я почти роняю его. Я нажимаю имя Маттео, и он отвечает на первом же гудке.

— Кэт? — Его голос живой, облегченный, звук, который издают мужчины, когда видят огни дома с дороги.

— Они забрали ее, — выдавливаю я. Ни предисловий. Ни пощады. — Шон. Он забрал Ливию. Норин... — Слово не проходит. Я проглатываю стекло. — Норин больше нет. И Лео тоже. Меня задело. Он... он сказал, что она приманка. Он хочет тебя.

Все на том конце становится тихим и рокочущим одновременно. Вдох. Проклятие. Скрип шин.

— Где. — Это не вопрос, скорее приказ, которому мир должен подчиниться.

— Дорога к главной трассе. Черный фургон. Он повернул налево, к карьеру.

— Я в пяти минутах. — Его голос — лезвие и молитва. — Запри дверь. Прижми полотенце к ране. Продолжай дышать.

— Маттео...

— Я сравняю этот остров с водой, прежде чем позволю ей исчезнуть, — шипит он, тихо, как клятва, и вдвойне смертоносно. — Никто не причиняет вред тому, что мое. Я здесь. Я рядом с ней. Оставайся со мной, Кэт.

Но я не могу. Потому что есть кое-что, что я должна сделать сначала.

Линия обрывается. Снаружи, где-то слишком близко, начинается сирена. Я прижимаю кухонное полотенце к плечу, пока звезды не взрываются, затем ползу через теплую, остывающую кухню Норин и кладу лоб на камень ровно на одно сердцебиение.

Затем я поднимаюсь с пола. Но я не запираю дверь. Я распахиваю ее и иду к главной трассе.





ГЛАВА 50


НА КРАЮ



Маттео



Дорога — туннель из живых изгородей и дождя на фоне моего бешеного сердцебиения. Машина врезается в гравий достаточно сильно, чтобы войти в занос, и коттедж вырывается в поле зрения. Кухонное окно — разбитая изморозь. Задняя дверь висит криво. Кровь отмечает порог в двух разных оттенках.

— Кэт! — Я внутри, прежде чем водитель успевает включить паркинг. — Кэт, где ты? — Брайан кричит позади, но я не могу остановиться. Норин лежит у стола в луже крови, ее коса, как веревка, брошенная и не пойманная. Лео скрючился у косяка, глаза в потолок, уже не слышит. Dio, нет. Ярость и боль обжигают меня при виде моего охранника, моего старого друга. Я касаюсь каждого из них один раз, потому что мне нужно понять, что это реально, затем я снова двигаюсь.

— Кэт? — кричу я во весь голос, мое сердце бьется как отбойный молоток о ребра. Пожалуйста, Dio, не дай мне снова потерять ее.

Обыскав коттедж, я выбегаю наружу и прыгаю вниз по ступенькам. Я теряю драгоценные секунды, чтобы найти Ливию, но я не могу уйти без нее.

— Кэт!

— Мистер Росси! — Крик Брайана снаружи доходит первым.

Я бегу к двери.

— Здесь. — Ее голос доносится с дороги, хриплый и упрямый. Она стоит, опираясь на дерево вниз по улице, одной рукой зажимая пропитанное насквозь полотенце к плечу, голубые глаза горят.

Я бегу по дороге и настигаю ее за секунды.

— Я пыталась последовать за ними... — Она падает в мои объятия, все ее тело дрожит.

— Черт возьми, Кэт. Ты должна была остаться в доме.

— Дорога к карьеру. Черный фургон. Он забрал ее. — Она сглатывает, глаза расфокусированы. — Шон, мой контакт в Манхэттене.

Я ничего не знаю об этом человеке, но его имя на вкус как убийство. Я, блядь, уничтожу этого bastardo. Я разрываю свою рубашку, затем перевязываю ее плечо туго и быстро. Она не вздрагивает.

Затем я подхватываю ее на руки и поворачиваюсь к дому.

— Куда ты? — взвизгивает она.

— Я оставляю тебя с Брайаном и еду за нашей дочерью.

— Нет. — Она вырывается из моих рук, пытаясь и не в силах скрыть гримасу. — Я еду с тобой. Это Ливия. — Это имя на ее губах снова разрушает меня.

Скрежеща зубами, я киваю, несмотря на то, что каждая кость в моем теле кричит мне защитить ее.

Поэтому мы едем, оставляя Брайана в коттедже вызывать подкрепление.

Мы в машине через секунды, моя нога на педали газа. Машина вгрызается в дорогу и пожирает расстояние. Телефон уже подключен к консоли, я нажимаю на экран, вызывая местную сеть камер, за которую заплатил слишком много, пальцы летают. Считыватели номеров выдают черный фургон, который проскочил знак стоп две минуты назад, направляясь на запад к старому каменному карьеру.

— Держись. — Я сжимаю здоровую руку Кэт, прежде чем вернуть руку на руль.

Она опирается здоровой рукой. И дышит, как боец, а не жертва, и гордость бьет меня так сильно, что почти сбрасывает с дороги.

Затем я звоню Але. Он отвечает на первом же гудке.

— Что случилось?

— Они забрали мою дочь. — Сказать это разбивает что-то внутри меня и сваривает в тот же миг. — Шон Мерфи, один из манхэттенских людей Тирнана. Черный фургон. Я отправляю тебе свое местоположение. Мне нужны глаза, и мне нужно, чтобы петля затянулась вокруг его шеи.

— У тебя есть и то и другое. — Его ответ немедленный. — Я набрасываю сеть на все выходы. Направлю наших парней перекрыть границу округа. Пришли мне свою трансляцию.

Телефон Кэт вибрирует на ее бедре, привлекая мое внимание. Вспыхивает фотография. Ливия на пассажирском сиденье, щеки мокрые, но выражение упрямое. Подпись — нож в сердце.

Приходи один, Росси. Или я научу твое отродье плавать.

Лицо Кэт на мгновение морщится, затем твердеет.

— Я сверну этому говнюку шею сама.

— Мы не играем по его правилам, Кэт. Держись.

Живые изгороди отступают, открывая низкий кустарник. Дорога к карьеру — серая лента к гравийной яме и озеру внизу. Я гашу фары и сбрасываю скорость. Ржавый грузовик выезжает из служебного поворота, такой чертовски широкий, что занимает обе полосы. Убирайся с моей дороги. Я едва различаю черный фургон впереди. Как будто Шон тоже меня увидел, он виляет и задевает тротуар. Нажимая на газ, я обгоняю неуклюжий грузовик и оказываюсь рядом с фургоном. Я подталкиваю заднюю четверть машины, осторожно — внутри мой ребенок — но достаточно, чтобы ужалить.

Фургон заносит, гравий летит, и он чихает и останавливается всего в нескольких футах от карьера впереди. Я следую за ним на внешнюю площадку, где ржавые конвейеры и экскаваторы пересекают небо, а озеро черно, как пролитое масло.

Ударив по тормозам, я вылетаю из машины. Кэт выходит со мной, пистолет высоко в здоровой руке.

Дверь водителя фургона распахивается. Шон вываливается из машины с запекшейся кровью на предплечье и улыбкой, которая говорит, что он на краю. Он вытаскивает Ливию через переднее сиденье свободной рукой и прижимает к себе, как ценный груз.

Дыхание Кэт перехватывает, раздается сдавленный всхлип.

— Все хорошо, A stór. Мамми здесь.

Ярость разливается по моим венам, но я держу монстра в узде ради нее. Глаза Ливии прикованы к моим, ее нижняя губа дрожит.

— Отпусти мою дочь. — Мой голос — жуткое спокойствие, которое я едва узнаю. Мои пальцы в дюйме от пистолета, но я не смею двигаться, когда он держит моего ребенка.

— Ни за что, Росси.

— Почему? — Голос Кэт режет двор, надломленный и холодный. — Почему она? Почему сейчас?

Он удивленно склоняет голову.

— Потому что ты забрала Имона у меня. — Его глаза блестят. — Не знала, что у него был брат, да? Сводный брат, если быть точным. Ублюдок Тирнана, которого семья не признавала. Твой Имон был единственным, кто относился ко мне как к чему-то большему, чем собака. Теперь Тирнан мертв, и кто-то должен за него отомстить.

Он поднимает пистолет, не на меня. На Кэт.

Я бросаюсь к нему. Он предвидит это и выставляет Ливию перед собой. Я тянусь к его запястью. Он выворачивается, и пистолет стреляет, попадая в водительское окно. Осколки стекла впиваются мне в щеку. Он толкает Ливию обратно в фургон и захлопывает за ней дверь. Она колотит по стеклу крошечными кулачками, и звук пронзает меня насквозь.

— Все хорошо, малышка. Все будет хорошо.

— Брось пистолет, — кричит он, прижавшись спиной к двери, наводя оружие на Кэт. — Или мамочка получит вторую дырку.

Кэт медленно опускает пистолет, ладони вверх, ярость дрожит в ее пальцах.

— Хорошая девочка, — мурлычет он. — А теперь оба отойдите.

Мы отходим, три шага, четыре. Он усмехается и поворачивается, скользя на водительское сиденье.

Кэт двигается первой. Она обходит фургон с пассажирской стороны, с краем озера за спиной и карьерной площадкой слева. Этот фургон слишком, черт возьми, близко к яме на мой вкус. Она поддевает свой пистолет носком по гравию и заталкивает его под фургон, так что он застревает перед передним пассажирским колесом, где ось встречается с рамой.

Шон, должно быть, включает передачу, затем ругается, когда машина не двигается, и снова выпрыгивает. Опустившись на колено, он засовывает руку под бампер, чтобы нашарить пистолет. Я врезаюсь в него сбоку, плечом в ребра, и вытягиваю с фургона плашмя на землю. Он дерется грязно, зажимая мне предплечьем горло и ударяя затылком о гравий. Белые искры разлетаются по зрению. Он выворачивается, пытаясь поднять пистолет над моим плечом.

Фургон дергается вперед, пистолет Кэт каким-то образом освободился из гравия.

— Ливия! — кричу я. Кэт скользит по капоту фургона, забирается в открытую водительскую дверь и переводит рычаг в парковку. Задние колеса вгрызаются, вся рама дергается, и выстрел Шона уходит широко. Его пуля пробивает заднее окно вместо меня.

Но чертов фургон продолжает двигаться с Кэт и Ливией внутри. Он подпрыгивает на гравии, подскакивает один раз, а затем валится носом вперед к краю ямы.

— Кэт! — кричу я, когда фургон раскачивается на краю.

Она выворачивает руль влево и нажимает на ручник. Скольжение останавливается, оба передних колеса висят в пустоте, задние колеса скользят по сыпучему гравию и прогрызают край. Кузов качается на краю, пока Ливия рыдает в кабине.

— Papà! — Голос Ливии разрывает мне сердце.

Кэт перебирается через переднее сиденье, борясь с ремнем Ливии.

Я бегу. Шон хватает меня за лодыжку, но я отбрасываю его. Я добираюсь до пассажирской двери и дергаю. Заперто. Я всаживаю локоть в стекло. Слава Dio, оно поддается. Я истекаю кровью повсюду и мне все равно.

— Маттео, вытащи ее! — кричит Кэт.

Я тянусь к ее ремню, но пряжка провернулась и заклинила. Фургон снова содрогается. Передние колеса перемалывают камни, и озеро ждет внизу.

— Нож, — выдыхаю я.

Кэт находит маленький складной нож, который носит под рубашкой, и бросает мне. Я ловлю его и перерезаю ремень. Ливия падает мне в руки, будто была создана для этого, затем я вытаскиваю Кэт за собой. Я отступаю, пригнувшись, закрывая их обеих. Нос фургона проседает на дюйм. Затем еще на дюйм, прежде чем соскальзывает в озеро с грохотом.

Мое сердце подпрыгивает к горлу.

Шон поднимается, хромая. Ярость и что-то худшее темнеют в его глазах. Я достаю пистолет и навожу его на придурка. Обходя экскаватор, он хватает кусок арматуры из щебня и идет на меня. Он замахивается, и я уворачиваюсь, мой выстрел уходит в сторону, пытаясь защитить моих девочек, и принимаю удар на предплечье. Мои нервы кричат от удара, пистолет выскальзывает из пальцев, но я сжимаю зубы и дышу сквозь боль. Он замахивается снова, используя поручень экскаватора для максимальной силы. Я пригибаюсь и толкаю Ливию и Кэт за спину, и арматура с глухим стуком ударяется о дверь, как церковный колокол.

— Беги с Мамми, — говорю я в ее волосы. — Сейчас. — Я толкаю ее к Кэт, ее яркие глаза встречаются с моими, прежде чем она бежит, кулаки наготове, как маленький боец.

— Нет, я не оставлю тебя, — шипит Кэт.

— Оставишь. Ради нее. Как я тогда.

Сталь оседает на ее выразительных глазах, и ее подбородок опускается один раз. Затем я смотрю, как пара исчезает за грудой валунов.

Шон усмехается, истекая кровью и ликующий.

— Тебе следовало оставаться мертвым.

— А тебе следовало держаться, блядь, подальше от моей семьи.

Он делает ложный выпад и бьет низко, пока я пытаюсь добраться до пистолета, зарытого в гравии в ярде. Арматура врезается в мое колено, и боль затемняет мир. Он бросается на меня, прижимая к экскаватору. Затем толкает к краю карьера, выбивая воздух из легких. За моими пятками только чернота.

Он наваливается всем весом и всей ненавистью своего отца мне на горло. Мое зрение сужается. Кэт кричит что-то, что я не воспринимаю. Затем Ливия рыдает слово, которое вытаскивает меня с края. Papà.

Я смотрю мимо Шона. У Кэт снова ее пистолет. Понятия не имею, как она спасла его от падения в озеро вместе с фургоном. Она прицеливается здоровой рукой, челюсть сжата, зрачки расширены. Кровь капает с ее плеча на гравий.

— Отойди. — Ее голос словно лед, спокойствие стрелка, когда она смотрит на меня, затем на Шона.

Я резко поворачиваю голову влево, и арматура царапает мою челюсть, когда он замахивается. Она стреляет дважды. Первая пуля берет запястье Шона, вторая вгрызается в ребра. Он падает с криком, эхом отдающимся от железа. Арматура отскакивает, приземляясь в нескольких футах от скрюченной формы Шона.

Я выдыхаю, все мое тело избито и в синяках.

— Papà!

Я оборачиваюсь и вижу Ливию, бегущую ко мне, руки распахнуты. Она в дюймах от моей хватки, когда что-то твердое с размаху бьет меня по затылку. Звезды пожирают зрение, и резкий крик вибрирует в черепе.

Я падаю на землю, и каким-то образом Шон встает на колени и бросается к ней. К моей Ливии.

Он скользкий от крови, но упрямый ублюдок просто не умирает. Ливия визжит и пытается бежать, но он хватает капюшон ее толстовки. Ткань растягивается. Он тащит ее по гравию, рука дрожит, глаза яркие от той преданности, которая убивает.

— Отпусти ее, — шипит Кэт. Она снова поднимает пистолет. Дуло колеблется один раз, выравнивается, затем снова колеблется, когда Ливия извивается в его руках.

Сцена плывет, мое зрение то появляется, то исчезает. Этот bastardo устроил мне, блядь, сотрясение этой арматурой.

— Или что, — плюет он, прижимая Ливию к себе и зажимая ее под неповрежденной рукой. — Ты выстрелишь через ребенка, которому лгала, что защищаешь? Вы все одинаковы.

— Не вымещай это на ней, — снова пытается она, покупая мне вдох, покупая мне шанс. — Почему не убить меня? Это я подвела Имона. Зачем трогать маленькую девочку?

— Потому что, — рычит он. — Имон был единственным, кто видел меня. Теперь в каждой комнате, куда ты войдешь, будет либо отсутствие твоего любовника, либо, что хуже... отсутствие твоей дочери. Это та боль, которая длится вечно.

Озеро шлепает о камни, будто соглашаясь.

Я подползаю на руках и коленях, голова кружится, пока он продолжает болтать о том, каким замечательным был его сводный брат. Он следит за горьким смехом Кэт, а не за моей тенью, когда я проскальзываю за другую груду камней, затем ползу к экскаватору, у которого он стоит. Он меняет хватку, чтобы дотянуться до пистолета, который уронил ранее. Прежде чем его пальцы касаются металла, я бросаюсь. Я иду за единственным, что имеет значение.

Не за его запястье. Не за оружие. Я вырываю Ливию из изгиба его руки обеими руками и всей своей душой. Это не грациозное движение. Это не чисто, но этого достаточно. Она выскальзывает из его хватки с криком. Я разворачиваюсь, становлюсь к нему спиной и сворачиваюсь вокруг нее, как панцирь. Выстрел раздается, впиваясь мне в плечо, но Кэт выступает вперед, пистолет наготове, глаза как сталь, и дарует ему доброту, которой он не заслуживал.

Ее пуля попадает ему под глаз. Шон падает, будто сам карьер отпустил.

Площадка наконец замолкает.

Я поворачиваюсь и опускаюсь на колени в гравий, потому что мои ноги устали притворяться. Ливия прижата к моей груди, лицо уткнулось в мою шею, дыхание частое и горячее. Я не могу сказать, плачет она или эти звуки от меня.

— Все кончено, — шепчу я, и Dio, я хочу, чтобы это было правдой. — Я здесь, piccola16. Я здесь, и я никогда тебя не отпущу.

Кэт шатается. Я встаю слишком быстро и ловлю ее рукой, которая еще работает. Ее губы побелели, на них кровь, но она все равно прекрасна, и спасти ее уже нельзя. Мы прижимаемся друг к другу, пока дрожь не прекращается.

Сирены лижут край слуха. Черт, это должна быть команда Але. Местная полиция не может увидеть эту площадку с нами внутри. Не с трупом, свежими выстрелами и фургоном, тонущим в озере. Я делаю быстрый звонок.

Але отвечает на первом же гудке.

— Ты вернул ее?

Я прижимаю Ливию к своей окровавленной рубашке.

— Да, кузен, я вернул ее. — Глупая улыбка пробивается сквозь боль. — Пожалуйста, скажи, что это твои ребята едут к карьеру?

— Конечно, они, Мэтти. Разве я тебя когда-нибудь подводил?

— Grazie, правда, Але.

Я вешаю трубку, засовываю телефон в карман, и Кэт касается моей щеки.

— Как сильно ты ранен?

— Только там, где имеет значение, — бормочу я, и эта реплика ломает что-то в нас обоих, смех, который хочет быть рыданием. — Ты можешь идти?

— Да. — Она сжимает мою руку один раз, яростно.

Ливия поднимает голову, щеки в пятнах от плача.

— Мамми, — шепчет она, маленькая, но все еще храбрая. — Мы можем пойти домой сейчас?

— Можем. — Ее голос каким-то образом тверд, потому что нашей дочери это нужно. — Мы идем домой.

Я опускаюсь на одно колено и сжимаю плечи моего ребенка.

— Никто больше никогда не заберет тебя у меня, piccola. Клянусь своей жизнью.

— Я знаю, Papà.

Этот маленький голос почти снова ломает меня. Вместо этого я окидываю взглядом площадку, вырезаю сцену в памяти, потому что такие мужчины, как я, живут тем, что мы должны. Затем я поднимаю свою девочку и направляю amore к тропе как раз в тот момент, когда черные внедорожники появляются на гребне с каретой скорой помощи на буксире.

Сделав вдох, облегчение наступает острое и настоящее. Потому что впервые я знаю, что бы ни случилось дальше, по крайней мере, мы встретим это вместе.





ГЛАВА 51


НАЧАЛО



Катриона



Коттедж кажется меньше без голоса Норин, наполнявшего углы. Кто-то из команды вставил окно обратно и отчистил кровь из затирки. Они оставили чайник блестеть на плите и свежую пачку чая на стойке, будто уборка могла сшить жизнь обратно.

Не может.

Мы сидим в тишине, которую нельзя назвать полной. Козы стучат рогами о сарай. Дождь прижимается лицом к синим ставням и затуманивает поле за каменной стеной. Ливия выстраивает свои сапоги у задней двери и забирается ко мне на колени без обычной болтовни. Я держу ее крепко, несмотря на боль от свежей раны. Медицинская команда Gemini — чудотворцы. Они заштопали нас в мгновение ока, несколько пулевых ранений между Маттео и мной — не более чем досадные укусы пчел для этих профессионалов.

Ливия прячет голову у меня под подбородком и гладит медальон на моем горле, как всегда, когда думает о чем-то серьезном.

— Тетя Норин теперь со звездами?

Я целую ее волосы.

— Со звездами и святыми, — отвечаю я, потому что именно так Норин научила меня отвечать, и я отказываюсь позволить миру забрать это у нас.

— И Лео тоже?

— Да, A stór.

Мы попрощались с моей тетей сегодня утром, в то время как верный охранник Маттео должен был быть похоронен в Манхэттене. Отец О‘Малли встретил нас у ворот прихода в пальто, слишком тонком для ветра. Горстка соседей стояла у невысокой стены, кепки в руках, лица серьезны. Никто не задавал вопросов. Графство Даун умеет горевать, не вторгаясь в чужую боль.

Ливия несла банку из-под варенья, полную маргариток. Маттео шел рядом со мной с разорванным рукавом, перевязанным плечом и челюстью, сжатой так сильно, что я боялась, она треснет. Когда священник произносил слова, старая коза заблеяла с дороги, выражая недовольство. Норин бы рассмеялась. Я почти тоже. Вместо этого я прижала ладонь к холодному изгибу гроба и прошептала «спасибо» в дерево.

Я была должна своей тете всем. Она дала Ливии дом, когда я не могла. И как я отплатила ей? Принеся к ее порогу одни неприятности. Вина гложет меня, но я проглатываю ее, как и все остальное.

Теперь мы вернулись туда, где она заваривала свой чай и творила свои чудеса, и дом не знает, что с нами делать.

Слишком тихо без нее, без Лео. Люди Gemini пришли ночью и забрали его домой. Маттео смотрел на габаритные огни, пока они не исчезли за полями. Он не брился. Он все трет большим пальцем бледный шрам на костяшке, будто читает по нему инструкции.

Я усаживаю Ливию на кухонный стул и разливаю суп по тарелкам. Она ест, потому что я ем и Маттео ест, три серьезных человека устраивают представление для маленького сердца, которое заслуживает мягкости. Она наконец заканчивает и смотрит на меня.

— Можно козам зайти внутрь всего на одну минутку, чтобы пожелать кухне спокойной ночи?

Маттео удается улыбнуться.

— Как насчет того, чтобы козы оставили открытку у двери?

Она кивает, довольная, и убегает искать бумагу.

Он убирает наши тарелки и моет их так, будто всегда стоял у этой раковины. Когда он вытирает руки, он смотрит на меня так, будто внутри него обрыв.

— У меня команды прочесывают Белфаст, — шепчет он. — Каждый док. Каждый паб, который посещали Куинланы или МакКенна. Но Донал — призрак. Мне это не нравится.

Мой желудок падает. Имя на вкус как железо.

— Если он хочет, чтобы его нашли, он даст себя найти. Если хочет причинить нам боль... — я замолкаю, глаза мечутся к девочке, рисующей спирали на клочке бумаги с высунутым от усердия языком. — ...я не думаю, что для этого есть причина...

Маттео следует за моим взглядом и понижает голос еще больше.

— Я не могу снова подвергнуть тебя перекрестному огню. Не здесь. Не с ней. — Он перекидывает кухонное полотенце через ручку духовки и опирается бедром о стойку. — Поехали со мной в Манхэттен. Сегодня ночью. Пентхаус в Верхнем Вест-Сайде под охраной. Между Алессандро и мной в здании полно людей, которые скорее истекут кровью, чем позволят опасности постучать в нашу дверь. Я построю тебе там жизнь. Вам обеим. Я хочу, чтобы ты улыбалась чаще, чем вздрагивала, Кэт. Пожалуйста, дай мне шанс.

Я смотрю на его руки, потому что не могу смотреть на его рот, когда он говорит то, чего хотят мои кости.

— Я привезла ее к Норин, чтобы она не была обременена тяжестью наших имен, — шепчу я. — Я поклялась в этом над ее колыбелью. В каждой истории, которую я ей рассказывала, были девочка и счастливый дом, и ни разу… пистолет.

— Я знаю. — Его голос становится грубее. — Я буду тратить каждый день на то, чтобы единственное, чему она научится от меня, — это чинить велосипед, складывать бумажный кораблик и смешить тебя, когда ты устала. Я буду защищать вас обеих до конца своей жизни. Это единственная клятва, которая имеет для меня значение.

Ливия поднимает взгляд на звук его смягчившегося голоса.

— Papà?

Он пересекает комнату в три шага и приседает на корточки, предплечья на коленях, чтобы стать достаточно маленьким для ее мира.

— Piccola, я хочу взять тебя и Мамми в большое приключение. Самолет, облака, город с высокими зданиями и лучшим горячим шоколадом. У нас будет комната с гирляндами, полка только для твоих книг и окно, выходящее на реку. Тебе бы это понравилось?

— Там есть козы? — спрашивает она, неизменно практичная.

— Мы можем навещать коз по выходным. Уверен, Эйслинг хорошо о них позаботится. А еще ты сможешь научить нью-йоркских голубей манерам.

Она обдумывает это, глаза устремляются куда-то вдаль, будто она прокладывает маршрут, как перенести любовь из одного дома в другой.

— Только если Мамми поедет, — решает она. — И цветы тети Норин тоже.

— Мы можем посадить маргаритки на террасе. — Слезы подступают, но я смахиваю их. — Мы можем взять немного этой земли с собой и спрятать в горшок, чтобы она знала дорогу.

Ливия кивает, как королева, дарующая разрешение.

— Хорошо. Но моя банка из-под варенья летит в самолете.

— Твоя банка из-под варенья летит, — обещает Маттео.

Я отодвигаю стул и встаю, потому что мне нужно двигаться, иначе я окаменею. Маттео тоже выпрямляется. Мы встречаемся посреди кухни, сами того не планируя. Он берет мои руки и прижимает их к своей груди, как что-то, что должно быть там. Его сердцебиение поднимается навстречу моим пальцам.

— Мне страшно. — Это на вкус как правда и старые раны.

— Мне тоже, — шепчет он. — Но я больше боюсь, что ты проснешься однажды утром без меня, чем любого врага. Позволь мне забрать тебя домой. Позволь мне построить дом для нас троих.

Ливия пододвигает свой рисунок через стол и прочищает горло очень важным образом.

— Мы можем повесить картинку на холодильник в Манхэттене, — объявляет она, указывая. — Это наша семья. Мамми. Papà. Я. И козы, только поменьше.

Я беру бумагу, и мой смех разбивается о камни в груди. Это три кружка с палочками-ногами и прямоугольник с рогами, который очень похож на кривую собаку. Маттео рассматривает ее так, будто это контракт, который он с честью подписывает.

— Тогда решено, — мягко говорит он. Он смотрит на меня, не отводя взгляда, и клятва живет в его зеленых глазах. — Мы уезжаем на закате. Люди Лео поедут с нами, самолет может быть в Белфасте к пяти.

Я киваю, потому что где-то внутри руин открывается дверь, и воздух снова пахнет морем.

— Мы поедем, — шепчу я. — Ради нее. Ради нас.

Мы проводим день, упаковывая свою жизнь в спортивные сумки. Ливия собирает свои сокровища: банку из-под варенья, ленту, погрызенную козой, бумажное солнце со слишком большим количеством лучей. Я беру кулинарную книгу Норин и ее шаль, которая все еще пахнет торфом и лавандой. Маттео находит в сарае маленькую лопатку, и мы становимся на колени у маргариток, чтобы взять квадрат земли размером с ладонь. Ливия приминает ее в пластиковом контейнере, будто это пирожное, которому она не даст упасть.

Перед отъездом я захожу в гостиную в последний раз. На спинке стула у окна висит кардиган Норин, будто человек, который вот-вот сядет. Я прижимаю ладонь к потертому подлокотнику и представляю, как она говорит козам перестать спорить с дождем.

— Присматривай за нами оттуда, — шепчу я. — Я постараюсь быть такой же храброй, как ты.

Снаружи моторы урчат на дорожке. Люди Gemini в темных пальто наблюдают за живыми изгородями с терпением хищников. Маттео запирает входную дверь, а затем прячет ключ под камень, которым всегда пользовалась Норин. Мы стоим вместе долгий вдох лицом к коттеджу с синими ставнями и людям, которые сделали нас лучше.

По пути к машине Ливия тянется вверх и берет нас за руки. Она качает их один раз, серьезная и довольная.

— Когда мы приедем в высокие здания, мы можем купить ночник со звездами, чтобы тетя Норин могла нас найти?

Маттео сжимает ее пальцы.

— Мы купим целое небо.

Я сжимаю в ответ.

— И окно для луны.

Она кивает, довольная, и забирается на заднее сиденье, держа банку из-под варенья как коронную драгоценность. Маттео открывает мою дверь и наклоняется ближе, голос — шепот, предназначенный только для меня.

— Это не прощание с этим местом, — шепчет он. — Это начало там, где мы можем выбирать.

Я прижимаюсь лбом к его лбу.

— Тогда выбери меня снова завтра.

— Каждый день, — отвечает он.

Мы отъезжаем от коттеджа. Козы поднимают головы и провожают нас взглядами, как почетные гости. Дорога сворачивает к трассе, а трасса ведет к Белфасту, к взлетной полосе и к жизни, которую я никогда не верила, что смогу иметь. Я оглядываюсь один раз и вижу синие ставни, яркие, как глаза. Затем я поворачиваюсь вперед, переплетаю свои пальцы с пальцами Маттео на консоли и позволяю машине нести нас к Манхэттену и к тому, кем мы там станем.





ГЛАВА 52


Я ДОЛЖЕН



Маттео



Дождь оставляет тонкие полосы на черных машинах у церкви Святого Доминика и блестит на мраморных ступенях, как предупреждение. Весь Манхэттен вышел в костюмах и тишине, каждая семья, когда-либо имевшая дела с Росси или Валентино, прислала человека в темном пальто стоять плечом к плечу ради Лео ДеЛуки.

Внутри неф — глубокий вдох, задержанный слишком надолго. Свечи изгибают свет вокруг латуни и горя. Я занимаю переднюю скамью с Алессандро справа и нашими отцами на ряд позади, их профили вырезаны из того же старого камня, что и колонны. Через проход — Феррара, Валентино, Меркурио, Солано, мужчины, с которыми я делил хлеб, и мужчины, которым я угрожал, все здесь, потому что хороший солдат принял две пули, предназначенные мне и женщине, которую я люблю.

Даже Морелло из La Spada Nera появились. Каким-то образом, пока меня не было, Але умудрился заключить мир с этими bastardi. Он еще не рассказал мне подробностей, но я знаю, что это дорого нам обошлось. Некоторые войны не стоят того, чтобы их вести, сказал он. И теперь я не мог согласиться больше, особенно когда в жизни есть более важные вещи. Как наши дети, наши жены — или будущие жены, в моем случае.

Голос отца Ансельми возвращает меня в настоящее, говоря о служении и стойкости. О человеке, который «стоял на посту, чтобы другие могли спать». Это могло бы быть клише. Но это не так. Мать Лео, которой, должно быть, под восемьдесят, плачет в платок такой тонкий, что он похож на дым; его брат сжимает скамью так сильно, что выступают сухожилия. Я держу глаза вперед и руки сложенными, потому что если буду смотреть на них слишком долго, я прошибу кулаком скамью и опозорю всех нас.

Когда носильщики двигаются, я встаю, чтобы взять на плечо угол гроба. Это единственная тяжесть, которую я имею право нести. Она кажется тяжелее, чем должна, или, может быть, это покаяние оседает в моих костях. Когда мы проходим под хорами, орган разливается мелодией «Be Not Afraid», и где-то позади меня голос Серены срывается и ломается. Я смотрю на распятие и думаю о плитке на кухне в графстве Даун и о том, как быстро жизнь может опустошить комнату.

У дверей дождь бьет сильно и честно. Гроб скользит в катафалк, и крышка глухо закрывается. Наши отцы и дяди выступают вперед для кивка, почти поклона. Главы домов следуют один за другим, выражая уважение так, как это понимает наш мир: присутствие, счет и торжественность.

После процессии мы возвращаемся на боковую стоянку. Я отмахиваюсь от очереди мужчин, желающих пожать мне руку с тяжелыми соболезнованиями, и направляюсь прямо к длинному черному лимузину, припаркованному под вязом. Заднее окно запотело от маленьких отпечатков ладоней.

Я стучу дважды и открываю дверь.

Ливия выскакивает, как чертик из коробки, кудри бунтуют вокруг ленты, которую Алиссия завязала сегодня утром.

— Papà, — шепчет она, затем, кажется, вспоминает, что сегодня тихий день, и прячет остатки радости за зубами. Кэт сидит рядом с ней в простом черном платье и шали Норин, более мягкий вид брони. Ее глаза ищут мое лицо и находят слишком много.

— Как все прошло? — мягко спрашивает она.

— Тяжело. — Я прижимаюсь костяшками пальцев к щеке Ливии, и она прижимается к ним, как кошка к солнцу. — Он заслуживал лучшего, и мы дали ему все, что могли. Этого все равно недостаточно.

Она кивает, будто знала ответ до того, как спросила. Ливия протягивает мне сложенный листок. Я разворачиваю его — там палочный солдат с большой улыбкой и золотой звездой. ЛЕО, написала она тем шатким почерком почти-четырехлетней. Мое горло сжимается.

— Можно мы отдадим это его маме? — спрашивает она.

— Отдадим, — обещаю я. — Она сохранит его навсегда.

Над плечом Кэт я замечаю движение у портика: мой отец, Нико, и моя мать, Мэйси. Они выглядят как картина, которую я знал всю жизнь. Его челюсть — железо; ее глаза — мягкое место, в котором он никогда не признается, что нуждается. Они были в ярости на меня с тех пор, как я сымитировал смерть. Они заслужили это. Я маню их пальцем.

— Ты уверена? — шепчет Кэт.

Мы все еще не отошли от смены часовых поясов и истощены, но мои родители заслуживают этого.

— Им нужно познакомиться с их девочками, — говорю я, и мне внезапно страшнее, чем было в карьере.

Я выхожу, дождь постукивает по плечам, и широко открываю заднюю дверь.

— Papà. Мама.

Мой отец останавливается в трех футах от машины, измеряя ярость против любопытства. Моя мать игнорирует обоих и скользит внутрь на облаке дорогих флаконов гардений.

Она садится рядом с Ливией и берет ее за обе руки, как сокровище.

— Привет, маленькая красавица, — говорит она. — Я твоя бабушка Мэйси.

Ливия моргает, затем смотрит на меня для подтверждения. Я киваю.

— Бабушка, — повторяет она, пробуя слово. Моя мама тает так быстро, что я почти упускаю этот момент.

Мой отец прочищает горло снаружи.

— Маттео, — говорит он тем тоном, который всегда заставлял меня стоять прямее. — Ты пустил свою мать в машину раньше меня. — Затем он усмехается, слабо, но это улыбка. — Умный мальчик.

— Заходи или промокнешь, Нико, — говорит моя мать, не оборачиваясь.

Он заходит. Кожа скрипит зловеще.

Его взгляд сначала падает на Ливию, затем скользит к Кэт и становится острым. Я чувствую, как движется ум старого человека, просчитывая безопасность, просчитывая риск, просчитывая гордость и оскорбление и целую жизнь правил.

— Papà, — шепчу я, — это Катриона МакКенна. Кэт. А это Ливия. — Я произношу имя, как таинство. — Моя дочь.

Его глаза мечутся к моим. На одно сердцебиение там только расчет. Затем маленькие пальцы Ливии смыкаются вокруг его указательного пальца там, где он лежит на колене.

— Привет, — говорит она.

Безжалостный мафиози забывает, что должно делать его лицо. Морщины разглаживаются. Его рот смягчается. Это не утонченно. Первая внучка делает вдовцами волков.

— Ciao, piccola, — выдает он наконец так тихо, что я мог бы уместить слова на ладони. — Sono il tuo nonno. — Я твой дедушка.

Она пробует.

— Nonno.

Его глаза становятся стеклянно-яркими, и он отмахивается от этого, как от пыли. Он тянется другой рукой и касается ленты в ее волосах, будто она может укусить.

Моя мать уже перешла к суете.

— Почему я вижу своего сына впервые за недели в церкви, и почему мне никто не дал ключ от квартиры, и посмотрите на этого ребенка, есть ли у нее хоть один кардиган, который не жует свои пуговицы? — Она целует лоб Ливии, затем щеку Кэт с равной свирепостью. — Мне бы очень хотелось быть очень злой на твоего Papà, — говорит она Ливии, — но у меня нет времени, потому что мне нужно планировать воскресный обед, гардероб и, возможно, свадьбу.

— Мам, — предупреждаю я, и это звучит беспомощно.

Кэт садится прямее. Она окидывает моих родителей взглядом профессионала, оценивающего комнату, затем расправляет плечи и протягивает руку моему отцу.

— Signor Росси, — говорит она, оказывая ему уважение, которое он заслужил, и ни капли того почтения, которое он мог бы ожидать. — Спасибо.

Он изучает ее протянутую руку, затем берет ее. Старосветская формальность встречается с женщиной, которая поднялась с залитого кровью пола, чтобы спасти нашу дочь.

— Вы сохранили жизнь моему сыну и моей внучке, — тихо говорит он. — За это я буду вам должен до конца своих дней.

Долгий выдох покидает тело Кэт. Настороженная линия в уголке ее рта немного смягчается.

— Я намерена продолжать это делать, — отвечает она. — С помощью вашего сына, разумеется.

— Хорошо. — И этот единственный слог — благословение.

Дверь снова открывается. Мать Лео стоит там, смяв в кулаке носовой платок, с тем храбрым, разрушенным взглядом, который все хорошие матери носят на похоронах.

— Маттео, — говорит она. — Ваш друг сказал, вы хотели поговорить со мной.

Я выскальзываю, беру бумагу у Ливии и вкладываю ее в руки женщины.

— От моей дочери, — говорю я ей. — Для вашего сына.

Она разворачивает ее. Улыбка пробивается сквозь ее горе, как свет сквозь витраж.

— Ему бы понравилась эта звезда, — шепчет она. — Он всегда хотел быть звездой.

— Он уже был. — Я тяжело сглатываю. — Я позабочусь о его семье так, как он заботился о моей. — Но никакие деньги не могут возместить жизнь.

Она кивает один раз, затем отворачивается.

Когда я скольжу обратно в лимузин, моя мать рассказывает Ливии о ящике, который она будет держать на нашей кухне для мелков и печенья на всякий случай. Мой отец делает вид, что не слушает, хотя делает только это. Кэт наблюдает за ними обоими с осторожными глазами, которые начинают отпускать то, что я пытался развязать еще с Сицилии.

— Ты инсценировал свою смерть, — говорит мой отец, не глядя на меня.

— Да, — отвечаю я.

— Ты нарушил мои операции, напугал твою мать и стоил нам хорошего человека.

— Я знаю.

Он наконец поворачивается.

— Не делай этого снова, если единственной альтернативой не является могила.

— Понял.

Острота в нем смягчается, затем он делает крошечный жест в сторону Ливии.

— Привези ее на воскресный обед. Твоя мать взорвется, если ты этого не сделаешь.

— Nonno, — перебивает Ливия, дергая его за рукав пальто. — Вы любите торт?

Звук вырывается из него, полу-смех, полу-кашель.

— Известно, что я могу съесть кусочек.

— Хорошо, — объявляет она. — Потому что я голодна.

Моя мать похлопывает ее по колену.

— Бабушка тоже. — Она бросает на меня взгляд. — Я хочу видеть ее каждый день.

— Мы буквально только что приехали и должны обустроиться.

— Тогда обустраивайтесь быстрее.

Я тянусь и беру Кэт за руку. Она позволяет. Город продолжает двигаться вокруг нас, блестящий от дождя и отражающий, будто решает, благословить ли нас. На этот раз я выбираю верить, что да.

Снаружи мужчины движутся, как приливы, и бизнес продолжается, потому что он всегда продолжается. Внутри лимузина моя дочь держит за руку моего отца, моя мать планирует десерты, а Кэт, свирепая и усталая, дышит легче, чем вчера.

Лео должен был быть здесь, чтобы видеть это. Но его нет. Поэтому я делаю пометку в той книге, где записываю все, что я должен этому городу. Затем я целую костяшки Кэт и говорю единственное, что подходит этому дню.

— Давай отвезем Ливию домой.





ГЛАВА 53


ДОМ



Маттео



Пентхаус никогда не казался таким полным. Игрушки, которых у нас не было вчера, размножились на ковре в гостиной. Кто-то поставил накладки на углы мраморного журнального столика. Появились пледы в форме животных. Табурет-ступенька вырос в гостевой ванной, будто сам собой. Мои кузены не могут прийти, не превратив место в дом, и я не знаю, как отблагодарить их за это, не смущая всех нас.

Раф на полу помогает Ливии строить город из магнитных плиток, а Белла комментирует строительство, как документалист.

— Наблюдайте за редким инженером Феррара в его естественной среде обитания.

Ливия хихикает и протягивает Рафу треугольник. Он пытается надеть его как шляпу. Шляпа падает, и она тоже падает в приступе смеха.

Серена и Антонио занимают конец дивана, пальцы переплетены, глаза светятся секретами, которые понимают только люди за неделю до свадьбы. Алиссия на кухне с Рори, уплетая коробки с пирожными и споря, дает ли четырехмесячный живот Рори право на последний канноли. Жена моего кузена никогда не выглядела красивее. Алессандро парит рядом, рука на ее спине, будто ее позвоночник — драгоценный металл.

Ливия мчится на кухню, когда замечает печенье, оставляя свою стройку, и изучает живот Рори, как проблему, которую нужно решить.

— Там правда есть ребенок?

Рори кладет ладонь на округлость и улыбается.

— Есть. Она пинается, когда твой Papà говорит слишком громко.

— Ложь, — кричу я. — Ребенку нравится мой голос. Он протестует против твоей кражи канноли.

— Предатель, — шепчет Рори своему животу, затем снова смотрит на Ливию. — Можешь потрогать, если хочешь.

Ливия протягивает руку, нерешительно, а затем хихикает, когда волна движется под ее пальцами. Ее глаза взлетают к моим, огромные и ошеломленные. Я не могу дышать секунду. Дети смотрят так, впервые стоя перед океаном, и у нее этот взгляд сейчас, когда она слышит, как кузина стучится из другого мира.

Я подхожу ближе, затем приседаю рядом с ней.

— Это твоя маленькая кузина. Она скоро появится, и у тебя будет новый друг, с которым можно играть.

Она кивает, задумчиво, затем сияет глядя на Кэт.

— Я хочу маленькую сестренку.

В комнате становится тихо, как бывает, когда маленький голос говорит большую вещь. Мой взгляд мечется к взгляду Кэт. Голубой встречается с зеленым через мраморную плитку, кузенов и всю сложную историю. Жар скользит под ребра. Она отводит взгляд первой, щеки розовые, рот изогнут по краям. Я наклоняюсь и обращаю свой тон к Ливии, но позволяю ему нести.

— Твоя мамми должна сначала согласиться выйти за меня замуж.

Ливия ахает, будто я только что предложил купить ей луну. Она кружится на ковре, медные кудри летят, и упирает кулаки в бедра, обращаясь к взрослым, как маленький генерал.

— О, пожалуйста, Мамми, выходи за Papà.

Затем она склоняет голову через плечо и снова смотрит на меня.

— Где кольцо, Мэтти?

Теперь моя очередь краснеть. Я провожу ладонью по затылку.

— Я еще не нашел идеальное. — Я хотел жениться на Кэт с первого дня, как увидел ее на том залитом солнцем пляже. Но после всего, через что она прошла, она ясно дала понять, что ей нужно время. Я готов ждать вечность, если это потребуется.

Смех Кэт превращается в мягкий маленький звук, который разрушил бы меня еще до Сицилии. Она пересекает комнату и опускается на колени, чтобы они оказались на одном уровне.

— Если Papà спросит меня правильно и в правильное время, может быть, я скажу «да». В конце концов. — Ее глаза на нашей дочери, но направлены на меня. Это вызов и обещание в одном дыхании.

Серена вскидывает обе руки.

— Никакого воровства моего триумфа. Сначала Алессандро, теперь ты? Я выхожу замуж первой. Одна неделя. Потом твоя очередь.

— Сир, — зовет Алиссия с кухни, — ты планируешь эту свадьбу с пяти лет. Никто не сможет украсть твой звездный час даже ломом.

— Она права, amore, — добавляет Антонио, ухмыляясь. — К тому же, я отказываюсь соревноваться. Я едва успеваю за тобой.

На полу Раф ставит еще один треугольник на башню, и она держится.

— Решение очевидно. Двойная свадьба.

— Абсолютно нет, — говорят три женских голоса одновременно. Белла швыряет в него подушку. — Не поощряй хаос, если не готов его украшать.

Але опускается в кресло со вздохом, полным удовлетворения и ноткой облегчения. Он смотрит на меня долгую секунду, тем взглядом, который говорит, что мы потушили слишком много пожаров и каким-то образом все равно нашли способ сидеть вместе.

— Ты вернулся как раз к цирку, — говорит он. — И к тому, чтобы у моей дочери был дядя, который возит ее на Сицилию летом.

— Я уже забронировал билеты и дом. — Я усмехаюсь. — У одного есть лимонное дерево во дворе. Ливия одобрила.

— Не могу дождаться. Я люблю лимонад. — Она снова на полу рядом с Беллой и Рафом. Она отвечает легко, не поднимая глаз от своей башни.

— Лимонад не подлежит обсуждению, — объявляет Рори, облизывая сахарную пудру с пальца. Она смотрит на Кэт с тем тихим знанием, которое носит в себе. — Как ты держишься?

Кэт встает, чтобы стащить половину канноли у Алиссии с невозможной скоростью.

— Я стою в комнате, которая наконец-то ощущается как семья. Это то, чего, я не знала, что мне не хватало. — Ее голос смягчается. — Это больше, чем у меня было вчера.

Мне хочется поцеловать ее за это. Поэтому я целую. Это быстрый, целомудренный поцелуй в макушку, но я складываю это чувство и прячу за ребрами на потом.

— Я точно знаю, что ты чувствуешь, девица, — говорит Рори, даря ей теплую улыбку. Они уже стали близкими подругами.

Алиссия открывает другую коробку с пирожными.

— Ливия, как тебе нью-йоркские голуби?

Ливия серьезно обдумывает вопрос.

— Им нужны уроки поведения.

— Маттео составит учебный план, — объявляет Белла. — Модуль первый: не ходить так, будто они владеют тротуаром.

— Невозможно, — бормочет Раф. — Они те же Валентино и Росси, только с перьями. Никто из вас не умеет ходить так, будто не владеет каждым дюймом пространства.

Комнату наполняет хриплый смех, и Dio, как хорошо снова быть вместе.

Мы едим стоя, сидя и опираясь друг на друга. Рори рассказывает Ливии о парке с каруселью из животных, похожих на сбежавших из сказки. Серена обещает ей цветочную корону на свадьбе и аварийный запас glitter glue для экстренных случаев. Даже Алиссия устанавливает детский замок на шкафчик, который Ливия уже открыла дважды. Але попросил горничных до нашего приезда, и кровать для Ливии появилась в гостевой комнате, выглядевшая так, будто ее принесли из сказки.

Я видел, как мои кузены строят компании и сокрушают врагов. Но видеть, как они делают место для моей дочери, разрушает меня совершенно иначе.

Когда сахарная лихорадка спадает, вся квартира затихает, затем смягчается. Ливия находит место у окна и прижимается лбом к стеклу, будто пытается запомнить реку. Кэт садится позади нее и заплетает медь в косу, как учила Норин. Она завязывает конец лентой, которая, должно быть, приехала в банке из-под варенья. Я прислоняюсь к стене и позволяю себе наслаждаться видом.

Серена появляется с телефоном.

— Ладно, пока все не впали в пищевую кому, давайте обсудим расписание. Репетиция в четверг, затем ужин. Церемония будет в субботу, конечно. Дресс-код — черный галстук и радость. А у тебя, piccolina, очень особая работа.

Ливия оживает.

— Какая работа?

— Капитан лепестков, — объявляет Серена. — Ты будешь руководить командой по разбрасыванию цветочных лепестков, которая состоит из тебя и никого больше.

Ливия загорается, как включенная лампочка, хлопая в ладоши.

— Я сделаю это!

Антонио наклоняется, делая вид, что шепчет ей на ухо.

— Настоящая работа — есть свадебный торт.

— Signore, — отвечает Ливия очень серьезно, — я на это подписалась.

Смех окутывает комнату, как теплое одеяло.

В конце концов кузены расходятся по двое, оставляя за собой обещания и наполовину законченные планы. Дверь закрывается за последней волной, и квартира выдыхает. Или, может, это я. Огни города точечно ложатся на реку, и сирена шепчет где-то далеко, а затем становится просто еще одной нитью в ткани дома.

Я подхватываю Ливию с места у окна. Она зевает и обмякает на моем плече.

— Историю? — бормочет она.

— Две.

— Слишком много, я устала, — поправляет она сквозь очередной зевок, но ее улыбка говорит, что она не злится.

Я несу ее по коридору в бывшую гостевую комнату, пахнущую новым бельем, лимонным маслом и надеждой. Затем я укладываю Ливию в ее кровать-карету принцессы и читаю о козле, который потерялся, и о девочке, которая учит голубей говорить «пожалуйста». Она засыпает с моей рукой в своей.

Я просто сижу там долгое мгновение, впитывая ее. Нежный подъем и спад ее груди. Ее светлые медные ресницы. Дорожка веснушек на ее щеках. Dio, она совершенна во всех отношениях.

Кэт появляется в дверях. Я чувствую ее, прежде чем поворачиваюсь. Когда наконец поворачиваюсь, этот взгляд снова крадет мое дыхание, тот же, что и в гостиной, только старше на час и на сотню миль тишины.

— Я серьезно, — шепчу я. — Насчет женитьбы.

— Я знаю. — Она пересекает пространство между нами и опускается рядом со мной. Ее пальцы находят мои в темноте. — Я тоже серьезно. Насчет того, чтобы сказать «да» в конце концов.

Мой смех похож на шепот.

— Я не что иное, как сама терпеливость.

— Ты становишься лучше.

Мы сидим достаточно долго, чтобы запомнить форму покоя в этой комнате. Когда мы наконец отходим, она сцепляет свой мизинец с моим и ведет меня обратно в гостиную, где кузены оставили цветы на стойке и бутылку шампанского в ведерке со льдом, которое мы забыли открыть.

Я открываю ее без церемоний и наливаю два бокала.

— За первые ночи.

— За многие первые разы. — Затем мы пьем за город, за девочку, спящую в соседней комнате, за свадьбу через неделю и за маленькое будущее, которое внезапно кажется огромным.

Из окна река сверкает, как обещание. Впервые с тех пор, как мне было девятнадцать, я верю, что все это может быть нашим.





ЭПИЛОГ




Маттео



Собор Святого Патрика сияет, как коронованная драгоценность, весь из мрамора и музыки. Весна висит новая и яркая над Пятой авеню, и впервые в нашем городе единственные сирены принадлежат хору. Фата Серены парит, как облако, когда Антонио берет ее за руки, и слова священника переплетаются с приглушенными молитвами сотни родственников, которые вели переговоры с Богом и дьяволом в куда более темных комнатах.

Ливия стоит впереди в платье цвета сливок, кудри бунтуют вокруг короны, которую Алиссия закрепила там. Она очень серьезно относится к своей работе разбрасывателя лепестков. Каждый лепесток она кладет с той же сосредоточенностью, что и в рисунках. Когда она замечает, что я смотрю, она шевелит пальцами, всеми пятью, как бы говоря: посмотри, сколько лепестков осталось. Я прижимаю кулак к сердцу и шевелю в ответ одним пальцем. Горжусь своей piccola. Всегда.

Иногда я все еще не могу поверить, что она моя.

Кэт сжимает мою другую руку. Она захватывает дух в шелке цвета морской волны. Цветок апельсина на ее ключице покоится под простой цепочкой, медальон теплый у моих костяшек, когда я краду прикосновение. Ее глаза сияют, и свет делает их средиземноморской синевой. Мы — семья в церкви, полной влиятельных семей, но сегодня никто не считает призраков.

Рори стоит рядом с Алиссией с этим маленьким, но неоспоримым изгибом живота. Алессандро обнимает ее одной рукой, другой опираясь на скамью, будто мог бы подпереть весь собор своими широкими плечами. Белла прижимается к Рафу и шепчет бегущий критический обзор смокингов, заставляя его ухмыляться. Дядя Данте сидит прямее святых, челюсть сжата, глаза влажные, хотя он смахивает каждую слезу, прежде чем она успевает упасть. Когда Серена смеется над чем-то, что шепчет Антонио на алтаре, свирепый Валентино наконец выдыхает.

Произносятся трогательные клятвы, затем обмениваются красивыми кольцами. Поцелуй — чисто феррарский, немного слишком долгий, немного слишком самодовольный, и часть меня беспокоится, что дядя Данте бросится к алтарю и сорвет губы Антонио с губ его дочери, но каким-то образом он находит силы сдержаться. Может, это его жена рядом с ним или угрозы дяди Луки с другой стороны. Как бы то ни было, аплодисменты прощают им все. Двери распахиваются настежь, когда все заканчивается, и город вливается внутрь, как свет.

Огромная процессия направляется к печально известному отелю «Пьер». Бальный зал сверкает, зеркальный и яркий, хрустальные люстры танцуют вальс над столами, накрытыми с особой тщательностью. Сегодня вечером в каждом углу своя внутренняя шутка. Вчерашние враги, теперь семья.

Именно у этого отеля Антонио перехватил Серену всего год назад и убедил ее сесть в его лимузин. Мало кто знает настоящую историю, но слухи все равно витают в воздухе. Мужчины Валентино и Росси хлопают по плечам Феррара. Тетушки Феррара щиплют щеки Валентино и Росси. Сегодня вечером оружие остается в машинах по неписаному договору. Я не верил, что когда-нибудь увижу этот день, но вот мы здесь.

Ливия кружится под люстрами с полной горстью торта и двумя полными горстями внимания. Але крадет ее на танец, затем передает Рори, которая покачивается и шепчет что-то на гэльском, вероятно, ругательство, от которого улыбка Лив становится шире. Антонио кружит Серену так быстро, что ее смех оставляет кометный хвост. Винни и Белла ведут маленькую армию маленьких кузенов во главе с моим братом Рексом в конга-линии, которая приводит в ужас кондитера.

Papà и моя мать появляются у моего локтя. Ливия замечает их первой. Она проскальзывает своей рукой в руку моего отца — ту, что подписывала перемирия и смертные приговоры — и безжалостный старый волк просто... тает.

— Nonno, — говорит она торжественно, будто знала это слово вечность.

Papà прочищает горло, не может найти голос и решает поднять ее с той осторожностью, которая принадлежит совсем другому человеку, не тому, кого боится весь город.

— Ciao, piccolina, — выдает он, целуя ее лоб, будто он святой.

Моя мама — само солнце.

— Посмотри на себя, красавица, — тараторит она, беря лицо Ливии в ладони, будто проверяя, настоящая ли она. — Первая внучка в семье и уже самая хорошенькая девочка в Манхэттене. Жаль, что у нас почти не было возможности ее увидеть.

— Вы двое серьезно жалуетесь, что мы недостаточно часто ее приводим?

— Серьезно, — отвечает Papà без тени стыда.

— Мы едва распаковали вещи, — протестую я. — Мы еще обустраиваемся. Это был большой переезд.

— Ты постоянно это говоришь... — Мама бросает мне улыбку, уже поправляя локон за ухом Ливии. — У меня шкаф маленьких платьев и ноль терпения.

— Десерт? — предлагает Ливия, приоритеты неизменно здравы.

Papà действительно усмехается.

— Девушка по моему сердцу.

И вот так наша дочь тащит патриарха Росси и мою тающую мать к столу с десертами, маленькие руки в их больших, пока кондитер видимо готовится к тому, что последует.

Я наблюдаю за хаосом, наслаждаясь каждой минутой. И все же не могу избавиться от доли страха, который угрожает захватить меня. Часть меня уверена, что этот покой не продлится долго. Донал все еще где-то там, но за ним следят с тех пор, как мои ребята нашли этого bastardo, прячущегося в Дубае. Он залег на дно, и я ожидаю, что так и останется. Если нет, с ним разберутся до того, как он пересечет Атлантику.

Отогнав мрачные мысли, я пробираюсь сквозь переполненный бальный зал и выхожу на террасу, выходящую в парк. Охранники в черном стоят на каждом углу. Тем не менее, воздух охлаждает пот на воротнике. Город дышит внизу, беспокойный и благожелательный. Впервые за многие годы я напоминаю себе считать свои блага вместо того, чтобы сосредотачиваться на надвигающейся гибели. Не надвигающейся. Все хорошо.

При таком количестве охранников я не могу не думать о Лео.

— Он должен быть здесь, черт возьми. — Я говорю это под нос и касаюсь перил, будто это может передать сообщение на небеса. Благодарность всегда следует за горем, как прилив следует за луной.

— Я так и думала, что найду тебя здесь. — Голос Кэт достигает моего уха за мгновение до того, как она скользит в изгиб моей руки, подбородок касается моего плеча. Ее духи — цитрус и дождь. — Твоя дочь только что сообщила ребенку Рори, что печенье — это право ребенка.

— Рори нужно будет знать это для протокола. — Я целую висок Кэт. — Как там моя маленькая разбрасывательница лепестков?

— Говорит всем, что она лучшая в лепестках. — Кэт склоняет голову.

Я не могу не смеяться. Двери открываются, и Papà присоединяется к нам, медленнее, чем он ходил раньше, но гордый как всегда. Он смотрит на Кэт с чем-то вроде облегчения, а на меня — с чем-то вроде вызова: попробуй это испортить, посмотрим, что будет. Затем он удивляет нас обоих и целует щеку Кэт.

— Хорошая работа, Маттео. Ты молодец, что привез ее домой. — В его голосе слышно раздражение. — Привез их обеих домой.

— Так и есть. — Мое горло сжимается. — С помощью, в любом случае.

Он кивает один раз, перемирие старое и новое в одном дыхании.

— А теперь иди танцевать, пока твоя дочь не устроила бунт.

Мама выходит на террасу мгновением позже, и мы уходим, оставляя позади самую невероятную, но все еще влюбленную пару, которую я когда-либо встречал. Думаю, я учился у лучших. Внутри группа переходит от Sinatra к чему-то, что мы слышали через открытые окна поздними ночами в Маленькой Италии. Я нахожу Ливию у края танцпола, разглядывающую сахарные розы на торте. Она смотрит на меня с глазурью на губе.

— Papà, они сказали, что лепестки кончились. — Ее маленькие губы мило надуваются.

— Ты сделала прекрасную работу, — заверяю я ее. — И по профсоюзным правилам теперь ты должна мне один танец.

— Что такое профсоюз?

— Не важно. — Я протягиваю руку.

Она вкладывает свою ладонь в мою, будто она всегда там была, прежде чем я вывожу ее на танцпол. Я притягиваю ее в свои объятия, и мы медленно покачиваемся. Она кладет щеку на мое плечо и напевает. Она пахнет сахаром, сладким шампунем и жизнью, о которой я не знал, что мне позволено иметь.

— Мы можем жить в небесном доме вечно? — Так она называет пентхаус с его широкими окнами и новыми книжными полками, уже уступающими место книгам с картинками.

— Столько, сколько захочешь. — Я имею это в виду так сильно, что это больно.

— Даже когда я буду такой большой? — Она широко разводит руки.

— Особенно тогда.

Кэт присоединяется к нам, скользя ладонью по моему затылку, лоб к моему лбу, все мы — одно покачивание. Комната расплывается, пока не остаются только их лица.

По другую сторону зала Серена и Антонио забираются на стулья, а кузены стучат ложками по стаканам, требуя еще один поцелуй. Але ловит мой взгляд над плечом Рори и поднимает подбородок: ты в порядке? Я даю ему то, что годами ждал, чтобы дать кому-либо. Улыбку без усмешки за ней. Он отвечает своей и похлопывает живот Рори, как желание.

Тосты растут, истории расцветают. Старики, поколение Papà, первоначальные capi Кингов и Geminis, опускают худшие части. Молодые делают вид, что не узнают форму будущего, которое, возможно, не потребует ножей и пистолетов. Мы едим слишком много и пьем ровно столько же, и когда группа взрывается тарантеллой, Papà вытаскивает Ливию в круг, и она становится вращающимся лимоном среди оливок.

Около полуночи я увожу Кэт к краю танцпола.

— Потанцуй со мной наедине, — шепчу я, и мы отходим на балкон, с которого открывается вид на Центральный парк, группа — тихое эхо вдалеке. Я притягиваю ее ближе, и она подходит без вопросов. Она кладет одну руку мне на сердце, где теперь имя Ливии живет в цветных чернилах и памяти, идеально совпадая с именем Кэт.

— Раньше я думал, что мир — это место, — признаюсь я. — Какой-то тайный дом в конце дороги. Сегодня вечером я думаю, что мир — это человек. Два человека.

— Ты и твоя дочь? — Она улыбается, проверяя.

— Ты и наша дочь, — поправляю я, и ее глаза снова становятся яркими.

— Осторожнее, Росси. Я опасно подвержена романтике на свадьбах.

— Приятно это знать. — Я задвигаю маленькую бархатную коробочку глубже в карман. Не сегодня. Сегодняшний вечер принадлежит Серене и Антонио и простому чуду того, что все добрались до этой свадьбы. Но скоро. Очень скоро.

Над парком расцветают фейерверки, далекие и праздничные. Ливия визжит где-то за стеклом, и вся комната отвечает. Кэт смотрит на цветной свет, и небо окрашивает ее в золото.

— Ты веришь в это? — спрашивает она. — В эту тишину.

— Да. — Я прижимаю ее к себе и смотрю, как наши семьи смеются за окнами. — Впервые с того лета, правда верю.

Она кладет щеку на мою грудь и слушает доказательство. Мое сердце бьется ровно под ее рукой. Позади нас кузены ревут, когда группа начинает финальный припев. Перед нами парк выдыхает, а река за ним держит город так, как я держу их двоих.

Ни крови на мрamore. Ни призраков у двери. Только музыка и клятвы и маленькая девочка, которая покорила бальный зал лепестками.

Я целую волосы Кэт и закрываю глаза. Безопасно. Слово, которое мы нечасто использовали. Сегодня вечером оно подходит. Сегодня вечером я буду покачиваться с двумя душами, которые выбрали меня. И поклянусь никогда их не отпускать.



КОНЕЦ





Злой дьявол




Ох, всегда так горько заканчивать серию, и я просто плачу, дописывая конец истории Мэтти и Кэт и последнюю из команды кузенов. Но кто знает, может, мы еще когда-нибудь к ним вернемся ;)





Notes


[

←1

]

Красавица (итал.)





Злой дьявол


[

←2

]

Ублюдок (итал.)





Злой дьявол


[

←3

]

Дерьмо (итал.)





Злой дьявол


[

←4

]

Блядь (итал.)





Злой дьявол


[

←5

]

Боже (итал.)





Злой дьявол


[

←6

]

Придурок (итал.)





Злой дьявол


[

←7

]

Футбол (итал.)





Злой дьявол


[

←8

]

Принято (итал.)





Злой дьявол


[

←9

]

Кусок дерьма (итал.)





Злой дьявол


[

←10

]

ЛУЧШАЯ ТЁТЯ В МИРЕ





Злой дьявол


[

←11

]

ИРЛАНДИЯ НАВСЕГДА





Злой дьявол


[

←12

]

Когда-то была маленькая девочка





Злой дьявол


[

←13

]

И жили они долго и счастливо





Злой дьявол


[

←14

]

Спасибо





Злой дьявол


[

←15

]

Моя любовь





Злой дьявол


[

←16

]

Малышка





