Эмили Генри — Забавная история




Дафне всегда нравилось, как её жених, Питер, рассказывал их историю. Как они встретились (в ветреный день), влюбились (из-за заблудшей шляпы) и переехали в его родной городок у озера, чтобы начать их совместную жизнь. Он очень хорошо рассказывал эту историю... вплоть до того момента, когда он осознал, что на самом деле влюблён в свою лучшую подругу с детства, Петру.

И вот так Дафна начинает свою новую историю: застрявшая в прекрасном Вэнинг-Бэй, штат Мичиган, без друзей и семьи, но с работой мечты (детский библиотекарь с зарплатой, которой едва хватает на оплату счетов) и предложением жить вместе с единственным человеком, который может понять её затруднительное положение: бывший Петры, Майлз Новак.

Потрёпанный и хаотичный, имеющий привычку искать утешение в звуках душещипательных баллад о любви, Майлз — полная противоположность практичной, застёгнутой на все пуговицы Дафны, чьи коллеги так мало о ней знают, что даже делают ставки на то, кто она — агент ФБР или участник программы защиты свидетелей. Соседи по комнате в основном избегают друг друга, пока однажды, топя свои печали, они не завязывают шаткую дружбу и не придумывают план. Если упомянутый план включает в себя публикацию фотографий их совместных летних приключений, намеренно создающих неверное впечатление, что ж, кто может их винить?

Но всё это лишь игра на публику, конечно же, потому что Дафна никак не может всерьёз начать новую главу в своей жизни, влюбившись в бывшего новой невесты её бывшего... верно?



Глава 1

Среда, 1 мая

108 дней до того, как я могу уехать



Некоторые люди — прирождённые рассказчики. Они знают, как создать атмосферу, зайти под правильным углом, когда сделать паузу для усиления драматического эффекта или забыть о неудобных деталях.

Я бы не стала библиотекарем, если бы не любила истории, но у меня никогда не получалось рассказывать свои собственные.

Если бы я получала по центу за каждый раз, когда я прерывала свой собственный рассказ, чтобы усомниться, действительно ли это произошло во вторник или в четверг, то у меня было бы по меньшей мере сорок центов, а это слишком большой кусок моей жизни, потраченный впустую на слишком маленькую сумму.

У Питера, напротив, не было бы ни цента, зато имелась восторженная аудитория.

Мне особенно нравилось, как он рассказывал нашу историю, о том дне, когда мы встретились.

Это было поздней весной, три года назад. В то время мы жили в Ричмонде, всего в пяти кварталах от его элегантной квартиры в итальянском стиле и моей убогой, не совсем шикарной версии того же жилья.

По дороге домой с работы я свернула в парк, чего никогда не делала, но погода стояла прекрасная. На мне была шляпа с широкими полями, которую я никогда не носила, но мама прислала её мне по почте неделю назад, и мне показалось, что я обязана хотя бы попробовать и надеть её. Я читала на ходу — а я поклялась перестать это делать, потому что неделями ранее чуть не попала под колёса велосипеда — когда внезапно тёплый ветерок подхватил поля шляпы. Она сорвалась с моей головы и упала на куст азалии. Прямо к ногам высокого красивого блондина.

Питер говорил, что это ощущалось как приглашение. Смеялся, почти самоуничижительно, и добавлял: «До этого я никогда не верил в судьбу».

Если это была судьба, то разумно предположить, что судьба немножко ненавидит меня, потому что, когда он наклонился, чтобы поднять шляпу, новый порыв ветра подбросил её в воздух, и я погналась за ней прямо в мусорный бак.

Металлический, прикрученный к земле.

Моя шляпа приземлилась на груду выброшенной лапши ло мейн, край бака врезался мне в грудную клетку, и я, захрипев, шлёпнулась в траву. Питер описывал этот инцидент как «восхитительно неуклюжий».

Он опустил ту часть, где я выкрикивала череду ругательств.

«Я влюбился в Дафну, как только оторвал взгляд от её шляпы», — говорил он, не упоминая о лапшинке в моих волосах.

Когда он спросил, всё ли со мной в порядке, я ответила: «Я убила велосипедиста?»

Он подумал, что я ударилась головой. (Нет, просто я создаю ужасные первые впечатления)

В течение последних трёх лет Питер при каждом удобном случае рассказывал Нашу Историю. Я была уверена, что он включит это и в наши клятвы, и в свою речь на свадьбе.

Но потом случился его мальчишник, и всё изменилось.

История завалилась на бок. Нашла новую точку зрения. И в этом новом изложении я больше не была главной героиней, а вместо этого стала небольшим осложнением, которое всегда будет использоваться, чтобы оживить их историю.

Дафна Винсент, библиотекарша, которую Питер вытащил из мусорного бака, чуть не женился на ней, а затем бросил на следующее утро после мальчишника ради своей «платонической» «лучшей» «подруги» Петры Комер.

С другой стороны, зачем ему вообще понадобилось бы рассказывать их историю?

Все, кто окружал Питера Коллинза и Петру Комер, знали их историю: как они познакомились в третьем классе, когда их всех рассадили в алфавитном порядке, и сблизились из-за общей любви к покемонам. Как вскоре после этого их матери подружились, сопровождая их на экскурсию в аквариум, и их отцы тоже последовали их примеру.

В течение последней четверти века Коллинзы и Комеры проводили отпуск вместе. Они отмечали дни рождения, устраивали рождественские бранчи, украшали свои дома фотографиями в рамках ручной работы, на которых лица Питера и Петры ослепительно улыбались под какой-то вариацией фразы «ЛУЧШИЕ ДРУЗЬЯ НАВЕКИ».

Это, по словам Питера, делало его и самую великолепную женщину, которую я когда-либо встречала, скорее двоюродными братом и сестрой, нежели друзьями.

Как библиотекарю, мне действительно следовало бы уделить минутку размышлениям о «Мэнсфилд Парке» или «Грозовом Перевале», обо всех этих любовных историях и извращенной готике, в которых два главных героя, выросшие бок о бок, достигают совершеннолетия и заявляют о своей вечной любви друг к другу.

Но я этого не сделала.

И вот теперь я здесь, сижу в крошечной квартирке, просматриваю странички Петры в социальных сетях и вижу каждую деталь её новых отношений с моим бывшим женихом.

Из соседней комнаты так громко звучит «All By Myself» в исполнении Джейми О'Нила, что журнальный столик аж дрожит. Мой сосед, мистер Дорнер, стучит в стену.

Я почти не слышу его, потому что только что дошла до фотографии Питера и Петры, зажатых между парами их родителей на берегу озера Мичиган — шесть необыкновенно привлекательных людей, улыбающихся необыкновенно белозубыми улыбками, с подписью: «Самое лучшее в жизни стоит того, чтобы подождать».

Как по команде, музыка становится громче.

Я захлопываю ноутбук и отдираю себя от дивана. Эта квартира была построена ещё до глобального потепления, когда жители северной части Мичигана не нуждались в кондиционерах, но сейчас только первое мая, а к полудню квартира уже превращается в кирпичную печь.

Я пересекаю коридор спальни и стучу в дверь Майлза. Он не слышит меня из-за Джейми. Я стучу громче.

Музыка смолкает.

Шаркающие шаги приближаются. Дверь распахивается, и из-за неё веет туманом травки.

Тёмно-карие глаза моего соседа по комнате порозовели, и на нём нет ничего, кроме боксёров и причудливого вязаного пледа, накинутого на плечи, как очень грустный супергеройский плащ. Учитывая общий климат в нашей раскалённой квартире, я могу только предположить, что это сделано из скромности. Кажется, это перебор для мужчины, который буквально вчера вечером настолько забыл, что я живу с ним, что принимал душ с открытой дверью.

Его шоколадно-каштановые волосы торчат во все стороны. Его борода в тон — настоящий хаос. Он прочищает горло.

— Что такое?

— Всё в порядке? — спрашиваю я, потому что, хотя я привыкла к взъерошенному Майлзу, я не привыкла слышать, как он слушает самую грустную песню в мире на максимальной громкости.

— Ага, — говорит он. — Всё хорошо.

— Не мог бы ты сделать музыку потише, — прошу я.

— Я не слушаю музыку, — говорит он совершенно серьёзно.

— Ну, ты поставил её на паузу, — говорю я на случай, если он действительно слишком под кайфом, чтобы вспомнить, что происходило более трёх секунд назад. — Но она очень громкая.

Он потирает бровь тыльной стороной ладони и хмурится.

— Я смотрю фильм, — говорит он. — Но я могу сделать потише. Извини.

Сама того не желая, я заглядываю ему через плечо, чтобы получше присмотреться.

В отличие от остальной части нашей квартиры, которая была идеально прибрана, когда я въехала, и до сих пор остаётся идеально прибранной, в его комнате царит ужасающий беспорядок. Половина его пластинок сложена на ящиках из-под молока, в которых им якобы место. Его кровать не застелена, одеяло смято, простыня не заправлена. Две потрёпанные фланелевые рубашки торчат из почти закрытых ящиков его комода, словно маленькие привидения, которых он там придавил в момент бегства.

В отличие от кремовых и серо-коричневых тонов моей комнаты, его интерьер представляет собой беспорядочную, уютную смесь ржавого, горчичного и зелёного в стиле семидесятых. Там, где мои книги аккуратно расставлены на книжном шкафу и полке, которую я установила над окном, его (очень немногие) лежат на полу обложками вниз, с потрескавшимися корешками. На его письменном столе разбросаны руководства по электронике, инструменты и открытая упаковка кислых мармеладок, а на подоконнике между несколькими на удивление живыми комнатными растениями горит ароматическая палочка.

Однако моё внимание привлекает его телевизор. На экране изображение тридцатилетней Рене Зеллвегер, которая щеголяет в красной пижаме и орёт песню в свёрнутый журнал как в микрофон.

— Боже мой, Майлз, — говорю я.

— Что? — спрашивает он.

— Ты смотришь «Дневник Бриджит Джонс»?

— Это хороший фильм! — восклицает он, немного оправдываясь.

— Это отличный фильм, — говорю я, — но эта сцена длится около минуты.

Он фыркает.

— И что?

— Так почему же она повторяется по кругу как минимум, — я проверяю свой телефон, — последние восемь минут?

Его тёмные брови сошлись на переносице.

— Тебе что-то нужно, Дафна?

— Не мог бы ты просто сделать потише? — говорю я. — В шкафчиках дребезжат тарелки, а мистер Дорнер пытается проломить стену в гостиной.

Ещё одно шмыганье носом.

— Хочешь посмотреть? — предлагает он.

Здесь?

Слишком велик риск заболеть столбняком. Конечно, это не слишком великодушная мысль, но недавно я исчерпала свой запас великодушия. Вот что происходит, когда твой спутник жизни уходит от тебя к самой милой, солнечной и симпатичной женщине в штате Мичиган.

— Мне и так нормально, — говорю я Майлзу.

Мы оба просто стоим там. Наше взаимодействие обычно этим и ограничивалось. Я собираюсь побить рекорд. У меня першит в горле. Глаза горят. Я добавляю:

— И не мог бы ты, пожалуйста, не курить в помещении?

Я бы попросила раньше, но формально квартира принадлежит ему. Он оказал мне огромную услугу, разрешив переехать к нему.

С другой стороны, не похоже, что у него было много вариантов. Его девушка только что переехала.

В мою квартиру.

К моему жениху.

Ему нужно как-то компенсировать ту половину их общей арендной платы, которую обычно платила Петра. Мне нужно было где-то переночевать. Я сказала «переночевать»? Я имела в виду поплакать.

Но я здесь уже три недели, и мне надоело приходить на работу, пахнущей так, словно я только что вернулась с концерта наименее известного из спин-оффов группы Grateful Dead.

— Я высовываю голову из окна, — говорит Майлз.

— Что? — спрашиваю я.

Я сразу же представляю себе шоколадного лабрадора, едущего в машине с открытой пастью и щурящимися от ветра глазами. В те несколько раз, когда мы с Майлзом встречались до всего этого, на неловких двойных свиданиях с нашими теперь уже сошедшимися партнёрами, именно такое впечатление он и производил. Дружелюбный и поджарый, со вздёрнутым носом, придающим ему немного озорной вид, и зубами, которые как-то слишком идеально контрастируют с его небритым лицом.

События последних трёх недель придали ему немного дикий вид — лабрадор, которого укусил оборотень и которого бросили обратно в приют. Если честно, его можно понять.

— Я высовываюсь из окна, когда курю, — поясняет он.

— Окей, — говорю я. Это всё, что у меня есть. Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Ты уверена, что не хочешь посмотреть фильм? — спрашивает он.

О, боже.

Правда в том, что Майлз кажется хорошим парнем. Действительно хорошим парнем! И наверное, то, что он сейчас чувствует, сравнимо с моим собственным полным эмоциональным опустошением. Я могла бы принять его предложение, пойти посидеть в его комнате на незастеленной кровати и посмотреть романтическую комедию, одновременно впитывая в себя через поры полторы тысячи граммов дыма травки. Может, было бы даже неплохо немного притвориться, что мы друзья, а не незнакомцы, оказавшиеся вместе в ловушке этого кошмара расставания.

Но есть и лучшее применение моему вечеру среды.

— Может быть, как-нибудь в другой раз, — говорю я и возвращаюсь к своему компьютеру, чтобы продолжить поиски новой работы, подальше от Питера и Петры и подальше от Вэнинг-Бэй, штат Мичиган.

Интересно, нужен ли в Антарктиде детский библиотекарь?

Сто восемь дней, а потом я уеду отсюда.

Глава 2

В апреле

До того, как я знала, что мне нужно уехать



Вот как продолжается остальная часть истории, когда я сама рассказываю её: однажды в парке мы с Питером Коллинзом влюбились друг в друга, когда ветер сорвал с моей головы шляпу.

Я, пожалуй, хуже всех в мире веду светские беседы, но он и не хотел вести светскую беседу.

Когда я сказала ему, что эта шляпа — подарок от моей мамы, он захотел узнать, близки ли мы, где она сейчас живёт, по какому случаю сделан этот подарок, и, кстати, «С днём рождения, ты любишь дни рождения?» И когда я сказала ему «Спасибо» и «Да, да, я люблю», он ответил, что он тоже любит, что его семья всегда относилась к дням рождения как к огромным личным успехам, а не как к маркерам времени. И когда я сказала ему, что это звучит прекрасно, и дни рождения, и его семья, он сказал: «Именно из-за них я всегда хотел когда-нибудь завести свою собственную большую семью», и в тот момент я уже была бы обречена, даже если он не спросил бы меня об этом прямо тогда, пока к моим каштановым волосам льнул мусор: «А как насчёт тебя? Ты хочешь большую семью?»

Встречаться с кем-то, когда мне было без малого тридцать, было сущим адом. Именно такой вопрос я обычно задавала прямо перед тем, как парень на другом конце провода начинал меня игнорить. Как будто это было формальное предложение: «Может, нам стоит пропустить этап выпивки и заморозить несколько эмбрионов, на всякий случай?»

Питер был другим. Уравновешенным, стабильным, практичным. Таким человеком, которому я могла бы доверять, что не давалось мне естественно.

Не прошло и пяти недель, как мы стали жить вместе, синхронизировали наши жизни, группы друзей и расписание. На первой же шикарной вечеринке по случаю дня рождения, которую я устроила для Питера, наши с Питером лучшие друзья в Ричмонде, Купер и Сэди соответственно, поладили и тоже начали встречаться.

Не прошло и года, как Питер сделал мне предложение. Я согласилась.

Год спустя, планируя свадьбу, мы начали подыскивать дом для покупки. Его родители, двое самых милых людей, которых я когда-либо встречала, прислали ему объявление о продаже великолепного старого дома недалеко от них, в городке на берегу озера в Мичигане, где он вырос.

Он всегда хотел вернуться туда, и теперь, когда его работа по разработке программного обеспечения стала удалённой, ничто его не останавливало.

Моя мама к тому времени жила в Мэриленде. Мой отец, титул которого действительно стоит взять в кавычки, был в Южной Калифорнии. Сэди и Купер рассматривали возможность переезда в Денвер.

И как бы сильно я ни любила свою работу в Ричмонде, чего я действительно хотела — чего я всегда хотела — так это стать детским библиотекарем, и, о чудо, общественная библиотека Вэнинг-Бэй открыла именно такую вакансию.

Итак, мы купили дом в Мичигане.

Ну, он купил дом. У меня был ужасный кредитный рейтинг и скудные сбережения. Он оплатил первоначальный взнос и настоял на том, что сам будет платить ипотеку.

Он всегда был таким щедрым, но мне казалось, что это уже чересчур. Сэди не понимала моих заморочек — «Я позволяю Куперу платить буквально за всё, — говорила она, — он зарабатывает на порядок больше, чем я» — но Сэди воспитывалась не в семье Холли Винсент.

Моя крутая, сверхнезависимая мать ни за что не одобрила бы, что я так сильно полагаюсь на Питера, и поэтому я тоже этого не одобряла.

Он нашёл компромисс: я обставлю квартиру, добавлю что-нибудь к ассортименту мебели, которую мы привезли из Ричмонда, а он будет оплачивать счета.

Большинство его дальних друзей имели хорошую офисную работу и могли позволить себе отдельную поездку на его мальчишник. В то время как Сэди и остальные мои подруги были в основном библиотекарями, продавцами книг или начинающими писателями, которые не могли позволить себе две поездки по отдельности. Таким образом, они с Купером планировали прилететь за несколько дней до летней церемонии, и тогда мы устроили бы мой девичник.

Итак, три недели назад, в начале апреля, Питер отправился на свою Ночь в Городе, а я осталась почитать в нашем новом светло-жёлтом викторианском доме. Во время первых нескольких ночных остановок он присылал мне СМС-ки с милыми групповыми снимками. Его брат Бен из Гранд-Рапидса и его школьный приятель Скотт, с которым мне наконец-то удалось сблизиться, прочитав первые четыре романа «Дюны», а также ещё несколько ричмондских друзей. Все они обнимали друг друга, Питер был в центре — на каждой фотографии — со своей стройной, с платиновыми волосами и кошачьими глазами, богиней лучших друзей, некой Петрой Коллинз.

Парень Петры, Майлз, не был приглашён на мальчишник. Питер не испытывал ненависти к Майлзу. Он просто считал, что Майлз недостаточно хорош для Петры, потому что Майлз — торчок без высшего образования.

Петра тоже торчок без высшего образования, но, думаю, это другое, когда ты сногсшибательная, с замечательной семьёй и солидным банковским счётом. Тогда ты не торчок, ты просто свободолюбивая натура.

Ещё одна вещь, которую следует упомянуть, вопреки моему сильному желанию: Петра необычайно мила.

Она из тех женщин, которые мгновенно знакомится со всеми, и ты чувствуешь себя избранным. Всегда хватает тебя за руку, смеётся над твоими шутками, предлагает тебе попробовать её блеск для губ в ванной, а затем настаивает, чтобы ты оставила его себе, потому что «он лучше подходит к твоему цвету кожи».

Я действительно не хотела ревновать к ней. Логично, что она пошла на его мальчишник. Она была его лучшим другом. Логично, что я не пошла. Вот как работает эта устаревшая традиция.

Я надеялась не засыпать достаточно долго, чтобы сунуть стакан воды и немного ибупрофена в пьяную руку Питера, когда он вернётся домой, но я задремала на диване.

Когда я резко проснулась от щелчка входной двери, в гостиной было светло, так что я могла видеть удивление Питера, когда он обнаружил меня там.

Честно говоря, он выглядел так, словно наткнулся на женщину, которая вломилась в его дом и сварила его любимого ручного кролика, а не на свою любимую невесту, свернувшуюся калачиком на диване. Но тревожные звоночки всё ещё не срабатывали.

Было трудно поддаваться панике, когда Питер был рядом, выглядя как максимально банальное изображение архангела Михаила. Рост 193 см, золотисто-русые волосы, зелёные глаза и прямой римский нос.

Не то чтобы я имела представление, что такое римский нос. Но всякий раз, когда автор исторических романов упоминает о нём, я представляю Питера.

— Ты вернулся, — прохрипела я и встала, чтобы поприветствовать его. Он напрягся в моих объятиях, и я отстранилась, всё ещё сцепив руки за его шеей. Он взял меня за запястья и отвёл их от себя, прижимая к моей груди.

— Мы можем поговорить? — спросил он.

— Конечно? — я произнесла это как вопрос. Это и было вопросом.

Он подвёл меня к дивану и усадил. Затем, насколько я поняла, должно быть, столкнулась пара тектонических плит, потому что весь мир пошатнулся, и в моих ушах зазвенело так громко, что я могла уловить только обрывки того, что он говорил. Всё это не могло быть правдой. Это не имело смысла.

Слишком много выпил...

Все разошлись по домам, но мы остались, чтобы протрезветь...

Одно тянуло за собой другое и...

Боже, прости. Я не хотел причинять тебе боль, но...

— Ты изменил мне? — наконец, пискнула я, пока он произносил очередное неразборчивое предложение.

— Нет! — сказал он. — Я имею в виду, всё было не так. Мы... Она сказала мне, что влюблена в меня, Дафна. И я понял, что я тоже. Влюблён. В неё. Бл*дь, мне так жаль.

Ещё немного извинений.

Ещё немного звона в ушах.

Ещё немного банальностей.

Нет. Нет, он мне не изменял? Нет, он просто признался в любви кому-то, кто не был мной? Я пыталась сложить кусочки головоломки вместе, но ничего не сходилось. Каждое сказанное им предложение было несовместимо с предыдущим.

Наконец мой слух уловил нечто, показавшееся мне важным, если бы только я могла разобраться в контексте: неделю.

— Неделя? — сказала я.

Он кивнул.

— Она ждёт меня, так что мы можем отправляться прямо сейчас. Не буду мешать тебе, пока ты будешь во всём разбираться.

— Неделя, — повторила я, до сих пор не понимая.

— Я посмотрел в интернете, — он подвинулся на диване, достал из заднего кармана сложенный листок бумаги и протянул его мне.

Какая-то по-настоящему заблуждающаяся часть меня думала, что это будет записка с извинениями, любовное письмо, которое сделает всё это... не совсем нормальным, но, возможно, поправимым.

Вместо этого это была распечатка местных объявлений о продаже квартир.

— Ты переезжаешь? — выдавила я.

Его шея покраснела, а взгляд метнулся к входной двери.

— Ну, нет, — сказал он. — Дом записан на моё имя, так что...

Он замолчал, ожидая, что я заполню пробел.

Наконец, я это сделала.

— Ты, бл*дь, издеваешься надо мной, Питер? — я вскочила. Тогда я не чувствовала боли. Это придёт позже. Сначала была лишь ярости.

Он тоже встал, вскинув брови к идеальной линии роста волос.

— Мы не хотели, чтобы так получилось.

— Конечно, она, чёрт возьми, хотела, чтобы так получилось, Питер! У неё было двадцать пять лет, чтобы сказать тебе, что она влюблена в тебя, но она выбрала для этого прошлую ночь!

— Она не осознавала, — сказал он, защищая её. Защищая её от этой эмоциональной вспышки, пока я была здесь одна. — Не понимала, пока не столкнулась с угрозой потерять меня.

— Ты привёз меня сюда! — чуть ли не кричала я. В конце концов, это перешло в какой-то безумный смех. — Я бросила своих друзей. Свою квартиру. Свою работу. Всю свою жизнь.

— Я чувствую себя так ужасно, — сказал он. — Ты даже не представляешь.

— Я не представляю, как ужасно ты себя чувствуешь? — потребовала я. — И куда же мне, по-твоему, идти?

Он указал на объявления о продаже квартир, которые теперь лежали на полу.

— Послушай, — сказал он. — Мы уезжаем из города, чтобы дать тебе время во всём разобраться. Мы вернёмся только в следующее воскресенье.

Мы.

Вернемся.

О.

О, боже.

Дело не только в том, что я должна была съехать.

Она переедет сюда. После того, как они вернутся из сексуального отпуска новой пары, который преподносился мне как акт доброты в мою пользу. Я чуть было не спросила, куда они направляются, но последнее, что мне было нужно — это представлять, как они целуются на фоне Эйфелевой башни.

(Неверно. Позже я узнала, что они целовались на побережье Амальфи).

— Мне действительно жаль, Даф, — сказал он и наклонился, чтобы поцеловать меня в лоб, как какой-нибудь добрый отец, с сожалением отправляющийся на войну выполнять свой долг.

Я оттолкнула его, и его глаза на секунду расширились от шока. Затем он мрачно кивнул и направился к двери, совершенно с пустыми руками. Как будто у него уже есть всё, что ему нужно, и в этом доме нет ничего подобного.

Когда дверь захлопнулась, во мне что-то оборвалось.

Я схватила одну из больших банок с миндалём, которые миссис Коллинз купила во время своей последней поездки в оптовый супермаркет, и выбежала на улицу, всё ещё в шёлковой пижаме, которую Питер купил мне на прошлое Рождество.

Он бросил на меня безумный взгляд через плечо, забираясь на пассажирское сиденье джипа Петры с открытым верхом. Она старательно не смотрела на меня.

— Ты такой грёбаный мудак! — я швырнула в него горстью миндаля.

Он взвизгнул. Я бросила ещё горсть в сторону багажника. Петра завела машину.

Я погналась за ними по подъездной дорожке, а затем швырнула всю банку в джип. Она ударилась о колесо и укатилась на обочину, когда они скрылись в лучах заходящего солнца.

Восходящего солнца. Без разницы.

— Куда мне идти? — слабо спросила я, опускаясь на влажную от росы траву нашего — их — двора.

Я простояла там, наблюдая за дорогой, наверное, минут десять. Потом я вернулась в дом и разрыдалась так сильно, что меня бы стошнило, если бы накануне вечером я не забыла поесть. Я не очень хорошо готовила, и, кроме того, Питер был очень осторожен в своём питании. Мало углеводов, много белка. Я порылась в наших шкафчиках с продуктами и взялась за макароны с сыром быстрого приготовления.

И тут кто-то начал колотить в дверь.

Какая же я дура, раз могла предположить лишь то, что Питер вернулся. Что он добрался до аэропорта только для того, чтобы в какой-то момент всё в его голове прояснилось, и он помчался домой ко мне.

Но когда я открыла дверь, то обнаружила Майлза, с покрасневшими от слёз или курения травки глазами, размахивающего запиской из трёх предложений, которую Петра оставила ему на журнальном столике, как будто эта записка была вилами или, может быть, флагом капитуляции.

— Она здесь? — спросил он хрипло.

— Нет, — меня охватило оцепенение. — Я кидалась в них миндалём, и они уехали.

Он кивнул, и на его лице появилось ещё более печальное выражение, как будто он точно знал, что это значит, и это не хорошо.

— Дерьмо, — прохрипел он, приваливаясь к дверному косяку.

Я проглотила комок в горле, который ощущался как колючая проволока. Или, может, это была семейная практичность Винсентов, которую я унаследовала от своей матери, эта старая знакомая способность использовать негативные эмоции в качестве топлива для того, чтобы. Разгребать. Своё. Дерьмо.

— Майлз, — сказал я.

Он поднял глаза, выражение его лица было сокрушённым, но где-то между бровями таилась надежда. Как будто он думал, что я могу объявить, что всё это — чрезвычайно забавный и ничуть не социопатический розыгрыш.

— Сколько спален в твоей квартире? — спросила я.

Глава 3

Суббота, 18 мая

91 день до того, как я смогу уехать

Честно говоря, Майлз Новак — хороший сосед по комнате.

Если не считать случайных приглашений посмотреть фильм или смс-сообщений с вопросом, не нужно ли мне чего-нибудь из магазина, он оставляет меня в покое. После моей просьбы, чтобы он курил только на улице, он, должно быть, перестал просто высовывать голову из окна, потому что проходят недели, а я не чувствую запаха травки в коридоре. Больше не слышно скорбного прослушивания Джейми О'Нила на максимальной громкости. На самом деле, он, кажется, в полном порядке. Я бы никогда не подумала, что он только что пережил ужасное горе, если бы не видела его лица шесть недель назад, в тот день, когда это случилось.

Не обсуждая это, мы довольно легко пришли к графику посещения ванной, который подходит для нас обоих. Он — сова, а я обычно встаю около половины седьмого или семи утра, независимо от того, работаю я в первую смену в библиотеке или нет. А поскольку он редко бывает дома, то никогда не оставляет стопки грязной посуды «отмокать» в раковине.

Но сама квартира крошечная. Моя спальня — это практически гардеробная комната.

На самом деле, Петра и использовала её как гардероб, когда жила здесь.

Год назад небольшие размеры не были бы проблемой.

Сколько я себя помню, я была убеждённым минималистом. С тех пор, как мои родители развелись, мы с мамой много переезжали, добиваясь повышения по службе в банке, где она работала, а затем, в конце концов, помогая открывать новые филиалы. Мы никогда не нанимали профессиональных грузчиков для переезда, только пользовались помощью какого-нибудь парня, который в то время безуспешно пытался добиться свидания с мамой, так что я научилась путешествовать налегке.

Стремление к наименьшему количеству необходимых мне вещей стало для меня видом спорта. Помогло то, что я была любителем библиотек и у меня не было тонны книг в мягкой обложке с пометками на полях и закладками. Книги были единственным, с чем я была ненасытна, но меня не столько интересовало обладание ими, сколько поглощение их содержания.

Однажды, перед моим переходом в старшую школу, я убедила маму торжественно сжечь все тесты и контрольные работы, которые она хранила на нашем холодильнике. Мы включили маленький газовый камин в гостиной — единственное, чего, как мы обе согласились, нам будет не хватать в этой покрытой плесенью квартире, — и я начала подбрасывать туда вещи.

Это был единственный раз, когда я видела, как она плачет. Она была моей лучшей подругой и самым любимым человеком на свете, но она не была мягкой женщиной. Я всегда считала её абсолютно неуязвимой.

Но в тот вечер, когда она смотрела, как чернеет и скручивается мой старый тест по физике, её глаза наполнились слезами, и она сказала хриплым голосом: «О, Даф. Кем я буду, когда ты поступишь в колледж?»

Я прижалась к ней поближе, и она обняла меня за плечи. «Ты всё равно останешься собой, — сказала я ей. — Лучшей мамой на планете».

Она поцеловала меня в макушку и сказала: «Иногда мне хочется, чтобы я хранила всё это подольше».

«Это просто вещи», — напомнила я ей, и это был её постоянный рефрен.

Я поняла, что жизнь — это вращающаяся дверь. Большинство вещей, которые попадают в неё, остаются там ненадолго.

Мужчины, одержимые желанием доказать маме свои чувства, в конце концов сдавались и двигались дальше. Друзья из предыдущей школы, которые обещали писать, исчезали из поля зрения через месяц или два. Мальчик, который звонил тебе каждый день после одной волшебной летней ночи у кафе-мороженого, осенью возвращался в школу, держа за руку кого-то другого.

Нет смысла цепляться за то, что на самом деле тебе не принадлежало. Мама была единственной постоянной вещью в моей жизни, единственным, что имело значение.

Когда она посадила меня в самолёт, чтобы отправить на учёбу, никто из нас не плакал. Вместо этого мы стояли, обнявшись, так долго и крепко, что позже я обнаружила синяк на своём плече. Весь мой однотонный гардероб уместился в одном чемодане, и мы отправили почтой джутовый коврик, который нашли на распродаже, вместе с кружкой, миской, набором столовых приборов и кофейником, который, как пошутила мама, позволит мне готовить все ключевые блюда: чай, макароны быстрого приготовления и рамен.

Это было два штата и пять квартир назад. За всё это время мне удалось накопить очень мало хлама.

Затем мы с Питером переехали в дом в Вэнинг-Бэй, где по периметру всего дома тянулось крыльцо-веранда. В тот день он подхватил меня на руки, перенёс через порог и произнёс четыре волшебных слова, которые навсегда изменили моё маленькое сердце минималиста.

«Добро пожаловать домой, Дафна».

Вот так просто что-то во мне расслабилось, мои самые мягкие стороны вытекли за пределы моих до сих пор тщательно соблюдаемых границ.

До этого момента я несла свою жизнь, как сверток из носового платка, привязанного к ручке метлы — что-то маленькое и вместительное, что я могла взять и перенести в мгновение ока. И я никогда не понимала, от чего бегу, пока он не сказал этого.

Дом. Это слово разожгло огонь в моей груди. Вот оно, постоянство, которого я ждала. Место, которое будет принадлежать нам. И да, наше неравномерное финансовое положение осложняло это владение, но пока он оплачивал счета, я могла сосредоточиться на создании уюта в доме.

Мой минимализм вылетел в трубу.

Теперь все эти вещи — мебель, предназначенная для дома с тремя спальнями — было втиснуто в гостевую комнату Майлза. Мебель от стены до стены, всё это вплотную придвинуто друг к другу, подушки полностью покрывают мою кровать, как будто я какой-то сумасшедший злодей из Стивена Кинга, который может приковать тебя наручниками к изголовью и замучить до смерти.

Мне следовало оставить всё это дерьмо позади, но я чувствовала себя слишком виноватой из-за денег, которые потратила на обустройство дома, который мне даже не принадлежал.

Затем была свадебная атрибутика, распиханная по всем шкафам в квартире, дорогое платье, висевшее по другую сторону тонкой ламинированной дверцы— предательское сердечко, портрет Дориана Грея, глубокий тёмный секрет.

Теоретически, я собираюсь продать через интернет платье и всё остальное, но для этого нужно подумать о свадьбе, а я ещё не готова.

На самом деле, я провела первые семь часов своей субботней утренней смены, отгоняя от себя все мысли о Свадьбе, Которая Никогда Не Состоится.

И тут на моём столе вибрирует телефон с сообщением от Майлза: «ты работаешь».

Вот как он пишет. С сокращениями, очень скудным контекстом и без знаков препинания.

Он спрашивает меня или говорит, что я работаю? Ни то, ни другое не имеет смысла. У меня на кухне есть подробный календарь, где он может чётко видеть, где именно я буду и когда. Я каждый вечер сверяюсь с календарём в телефоне и предлагала ему добавить своё расписание, но он никогда не соглашался.

«Ага», — пишу я.

Ещё одно сообщение: «Ты хочешь тайскую кухню».

Я предполагаю, что здесь подразумевается вопросительный знак, хотя неясно, спрашивает ли он о заказе ужина или это скорее экзистенциальный вопрос.

«Мне и так нормально, спасибо», — пишу я. Каждый день во время обеденного перерыва я захожу в один из трёх продуктовых киосков на общественном пляже через дорогу. По субботам здесь подают буррито, так что я буду сытой ещё несколько часов.

«ок», — пишет Майлз.

Затем он печатает ещё что-то и останавливается. Интересно, не ждёт ли он от меня предложения заехать за вышеупомянутой тайской едой по дороге домой?

«Что-нибудь ещё?» — пишу я в ответ.

Он отвечает: «прост увидимся, когда ты дома».

Странно. По субботам, когда я возвращаюсь, он обычно уже в своей комнате или куда-то ушёл. Мой телефон снова вибрирует, но это всего лишь десятиминутное предупреждение о начале «Часа Историй». Я собираю свои принадлежности и направляюсь в книжный уголок, обставленный как гостиная зона в задней части библиотеки. Дети и их воспитатели уже собираются в маленькой зоне, претендуя на квадратики ковра или гимнастические маты, старательно вымытые с дезинфицирующим средством. Некоторые из пожилых опекунов, бабушки и дедушки, удобно устраиваются на круглых стульях, расставленных по внешнему периметру укромного уголка, завсегдатаи здороваются друг с другом.

Окна на задней стене библиотеки заливают этот уголок солнечным светом, и я уже могу сказать, кто будет клевать носом ко второй книге.

И всё же, когда я приближаюсь, раздается хор смешных голосков, раздаются возгласы «Мисс Даффи!» и другие очаровательные неправильные произношения моего имени. В моём сердце зарождается такое чувство, будто маленькие зёрнышки кукурузы превращаются в пышные облачка попкорна.

Одна маленькая девочка, когда я прохожу мимо, объявляет «Мне три года!», и я говорю ей, что это потрясающе, и спрашиваю, сколько, по её мнению, мне лет.

После недолгих раздумий она отвечает, что я подросток.

На прошлой неделе она сказала, что мне сто, так что я воспринимаю это как победу. Прежде чем я успеваю ответить, четырёхлетний мальчик по имени Архам, которого я буквально никогда не видела без костюма Человека-паука, бросается ко мне и обнимает мои колени.

Каким бы отвратительным ни было моё настроение, «Час Историй» всегда помогает.

— Милый, — говорит мама Архама, Хума, протягивая руку, чтобы оттащить его, пока мы оба не свалились.

— Кому здесь нравятся драконы? — спрашиваю я под почти единодушные аплодисменты.

С тех пор, как я начала работать здесь год назад, завсегдатаями стали многие милые семьи, но Хума и Архам — двое из моих любимых. Он бесконечно энергичен и обладает богатым воображением, а она сохраняет волшебное равновесие, поддерживая строгие правила, но не подавляя его маленького чудаковатого характера. Когда я вижу их вместе, у меня всегда немного щемит сердце.

Это заставляет меня скучать по моей маме.

Скучать по той жизни, которую, как я думала, у меня будет с Питером и остальными Коллинзами.

Я стряхиваю с себя облако меланхолии и устраиваюсь в кресле с первой из сегодняшних книжек с картинками на коленях.

— Как насчёт тако? — спрашиваю я детей. — Кому-нибудь они нравятся?

Каким-то образом дети проявляют к тако даже больше энтузиазма, чем к драконам. Когда я спрашиваю, знают ли они уже, что драконы любят тако, их крики восторга просто разрывают уши. Архам вскакивает, и пятки его кроссовок вспыхивают красным, когда он кричит:

— Драконы едят людей!

Я говорю ему, что некоторые, может быть, и едят, но другие просто едят тако, и это оптимальный переход, ведь я собираюсь начать читать книгу Адама Рубина «Драконы любят тако», иллюстрированную Дэниелом Салмиери.

Ни одна часть моей недели не проходит так быстро, как «Час Историй». Я так увлекаюсь, что обычно вспоминаю о том, что я на работе, только когда закрываю последнюю книгу за день.

Как я и предсказывала, энергия, с которой меня встретили, иссякает, дети в основном погружаются в приятную сонливость как раз вовремя, чтобы собраться и отправиться домой, за исключением одной из тройняшек Фонтана, которая устаёт настолько, что у неё случается небольшая истерика, пока её мама пытается вытащить её и двух других детей за дверь.

Я машу на прощание последним посетителям, затем начинаю наводить порядок в уголке, протираю коврики, собираю мусор, возвращаю брошенные книги на стойку регистрации, чтобы они снова были расставлены по полкам.

Эшли, библиотекарь, отвечающая за наших взрослых посетителей и программирование, выскальзывает из подсобного помещения, её огромная стёганая сумка перекинута через плечо, а пучок волос цвета воронова крыла слегка съехал вправо.

Несмотря на то, что Эшли представляет собой полутораметровую женщину-песочные часы с глазами диснеевской принцессы, она является воплощением стереотипа о страшных библиотекаршах. Её голос обладает силой удара тупым предметом, и однажды она сказала мне, что «не возражает против конфронтации», таким тоном, что я задумалась, а не было ли у нас уже подобной конфронтации. Именно к ней обращается наш семидесятилетний менеджер филиала Харви, когда трудному клиенту требуется твёрдая рука.

В мою первую смену, когда я работала рядом с ней, подошёл парень средних лет с ввалившимися щеками, уставился на её грудь и сказал: «Мне всегда нравились экзотические девушки».

Даже не отрываясь от своего компьютера, Эшли ответила: «Это неуместно, и если вы будете так со мной разговаривать, нам придётся запретить вам приходить. Хотите, я распечатаю вам список кое-какой литературы о сексуальных домогательствах?»

Несмотря на всё это, я восхищаюсь и боюсь её в равной степени.

— Ты готова закрываться? — спрашивает она, отправляя сообщение. Ещё одна особенность Эшли: она всегда опаздывает и обычно уходит пораньше. — Я должна забрать Малдера с тхэквондо, — говорит она.

Да, её сына назвали в честь персонажа Дэвида Духовны из «Секретных Материалов».

Да, каждый раз, когда я вспоминаю об этом, я на дюйм приближаюсь к смерти.

Я уже достаточно взрослая, чтобы иметь детей, и это никого не шокирует.

Чёрт, я уже достаточно взрослая, чтобы иметь дочь по имени Ренесми, которая играет в одной из тех футбольных команд U-5, где дети по очереди бьют по мячу не в ту сторону, а затем садятся в центре поля и снимают обувь. (U-5 означает under five, младше пяти лет, — прим)

Вместо этого я одинока и ни к кому не привязана в месте, где я знакома только со своими коллегами и ближайшим окружением моего бывшего жениха.

— Дафна? — спрашивает Эшли. — Ты в порядке?

— Да, — отвечаю я ей. — Ты иди первой.

Она кивает вместо прощания. Я в последний раз обхожу библиотеку, выключая на ходу лампы дневного света.

По дороге домой я звоню маме по громкой связи. Учитывая, насколько она занята кроссфитом, своим книжным клубом и занятиями по витражному искусству, которые она начала посещать, мы стали чаще выбирать короткие звонки, а не встречи два раза в месяц, которые длились по много часов подряд.

Я рассказываю ей о том, как продвигаются дела с организацией сбора средств в библиотеке в конце лета (до конца лета остался девяносто один день). Она говорит, что теперь может поднимать 70 кг. Я рассказываю ей о семидесятилетнем постоянном посетителе, который пригласил меня потанцевать сальсу, а она — о двадцативосьмилетнем тренере, который всё время пытается найти повод, чтобы обменяться с ней телефонными номерами.

— У нас такие похожие жизни, — размышляю я, паркуясь у обочины.

— Если бы. Не думаю, что Келвин имел в виду сальсу, иначе я бы согласилась, — говорит она.

— Что ж, я с радостью передам тебе номер телефона этого парня, но ты должна знать, что моя коллега Эшли называет его Лапающий Стэнли.

— Знаешь что, мне и так нормально, — говорит она. — И ещё я отправлю тебе перцовый баллончик.

— У меня всё ещё есть тот, который ты подарила мне в колледже, — говорю я. — Пока что срок годности не истёк.

— Наверное, с возрастом он становится только лучше, — говорит она. — Я почти дошла до книжного клуба. А как насчёт тебя?

Я открываю дверцу машины.

— Только что вернулась домой. В понедельник в то же время?

— Звучит здорово, — говорит она.

— Люблю тебя, — отвечаю я.

— Люблю тебя ещё больше, — быстро говорит она и вешает трубку, прежде чем я успеваю возразить — она делала так всегда, сколько я себя помню.

Майлз живёт на третьем этаже переделанного кирпичного склада на окраине Вэнинг-Бэй, в районе под названием Бутчер-Таун (дословно квартал/город мясника, — прим). Я предполагаю, что раньше это был мясной район города, но я никогда не гуглила его название, так что не знаю, может быть, он назван в честь старого серийного убийцы.

К тому времени, как я поднимаюсь по лестнице и подхожу к входной двери, я вся мокрая от пота, и, оказавшись внутри, бросаю сумку и стаскиваю с себя кардиган, прежде чем сбросить мокасины. Затем я сверяюсь свой календарь в телефоне с календарём на белой доске. Единственное, что изменилось со вчерашнего вечера — это то, что я согласилась провести в четверг заседание книжного клуба «Острые ощущения и убийства», пока Лэндон, ассистент по обслуживанию клиентов, который обычно им руководит, восстанавливается после удаления зубного нерва.

Я нацарапываю на доске «Книжный Клуб», затем беру стакан и наливаю в него холодной воды. Пыхтя, я направляюсь в гостиную. Краем глаза я замечаю внезапное движение, которое удивляет меня так сильно, что я вскрикиваю и расплёскиваю половину своего стакана на ковёр.

Но это всего лишь Майлз. Он лежит лицом вниз на диване. Он стонет, даже не поднимая лица с мягкой подушки. Его мебель — сплошное удобство, никакой сексапильности.

— Ты выглядел мёртвым, — говорю я ему, подходя ближе.

Он что-то ворчит.

— Что? — переспрашиваю я.

— Я сказал «если бы», — бормочет он.

Я смотрю на бутылку кокосового рома на столе и пустую кружку рядом с ней.

— Тяжёлый день?

Три недели назад инцидент с Бриджит Джонс застал меня врасплох, но сейчас я испытываю почти облегчение, видя, что он выглядит так, как я чувствовала себя последние полтора месяца.

Не поднимая лица, он нащупывает на журнальном столике листок бумаги и поднимает его над головой.

Я подхожу и беру у него из рук изящный квадратик белоснежного пергамента. Он тут же опускает руку. Я начинаю читать изящный почерк, пересекающий страницу под наклоном.

Джером и Мелли Коллинзы вместе с

Николасом и Антонией Комерами с радостью приглашают

вас отпраздновать свадьбу их детей,

Питера и П…

— НЕТ, — я отшвыриваю приглашение от себя, как будто это живая змея.

Живая змея, которая, должно быть, ещё и горит, потому что внезапно мне становится очень, очень, очень жарко. Я делаю несколько шагов, обмахиваясь руками.

— Нет, — говорю я. — Этого не может быть реальностью.

Майлз садится.

— О, это реально. Тебе тоже такое пришло.

— Какого чёрта они нас пригласили? — требую я. От него, от них, от вселенной.

Он наклоняется вперёд и наливает в свою кружку ещё кокосового рома, наполняя её до краев. Он протягивает её мне, предлагая выпить. Когда я качаю головой, он опустошает её и наливает ещё.

Я снова хватаю приглашение, почти ожидая, что мой мозг просто дал сбой, пока я читала меню еды на вынос.

Этого не произошло.

— Это выходные в честь Дня труда! — вскрикиваю я и снова отбрасываю его в сторону.

— Я знаю, — говорит Майлз. — Они не могли остановиться на том, чтобы просто испортить нам жизнь. Им надо было испортить и такой замечательный праздник. Вероятно, в этом году даже не украшения вешать не буду.

— Я имею в виду, этот День труда, — говорю я. — Примерно на месяц позже нашей свадьбы.

Майлз поднимает на меня взгляд, и на его лице отражается искреннее беспокойство.

— Дафна, — говорит он. — Я думаю, что этот корабль отплыл, когда он трахнул мою девушку, а потом увёз её на неделю в Италию, чтобы не помогать тебе собирать вещи.

Я уже начинаю задыхаться.

— Зачем им так быстро жениться? Мы были помолвлены около двух лет.

Майлз вздрагивает, глотая ещё рома.

— Может быть, она беременна.

Здание как будто качается. Я опускаюсь на диван, прямо на икры Майлза. Он снова наполняет кружку, и на этот раз, когда он протягивает её мне, я выпиваю её залпом.

— Боже мой, — говорю я. — Это отвратительно.

— Я знаю, — говорит он. — Но это единственный крепкий напиток, который у меня был. Может, перейдём на вино?

Я смотрю на него.

— Я не думала, что ты любишь вино.

Он пристально смотрит на меня.

— Что?

Его пьяно прищуренные глаза сужаются ещё сильнее.

— Не могу понять, шутишь ты или нет.

— Нет? — говорю я.

— Я работаю на винодельне, Дафна, — говорит он.

— С каких это пор? — спрашиваю я, не веря своим ушам.

— Последние семь лет, — говорит он. — А чем, по-твоему, я занимался?

— Не знаю, — отвечаю я. — Я думала, ты работал курьером.

— Почему? — он качает головой. — На основании чего?

— Я не знаю! — восклицаю я. — Можно мне просто немного вина?

Он вытаскивает ноги из-под меня и встаёт, направляясь на кухню. Сквозь щель между кухонным островком и верхними шкафчиками я наблюдаю, как он роется в шкафчике, который, как я понимаю, я ни разу не открывала. Та часть, которую я вижу отсюда, заставлена элегантными стеклянными бутылками: белого вина, розового, оранжевого, красного. Он берёт две, затем возвращается и плюхается рядом со мной, вытаскивая из петли на поясе брелок со штопором.

Окна открыты, и начинает накрапывать дождь, дневная влажность рассеивается, когда Майлз вытаскивает пробку из одной бутылки и протягивает её целиком мне.

— Бокалов нет? — спрашиваю я.

— Думаешь, тебе они понадобятся? — интересуется он, вытаскивая пробку из другой бутылки.

Мой взгляд падает на дорогую открытку-приглашение, всё ещё лежащую на потёртом коврике Майлза.

— Думаю, нет.

Он чокается своей бутылкой с моей и делает большой глоток. Я делаю то же самое, затем вытираю капли вина с подбородка тыльной стороной ладони.

— Ты правда не знала, что я работаю на винодельне? — говорит он.

— Понятия не имела, — отвечаю я. — Питер так говорил, будто ты подрабатываешь кучей разных дел.

— Я занимаюсь несколькими разными вещами, — уклончиво отвечает он. — В дополнение к работе на винодельне. «Черри Хилл». Ты никогда там не была? — он поднимает на меня взгляд.

Я качаю головой и делаю ещё один глоток.

Уголки его рта опускаются.

— Я ему никогда не нравился, не так ли?

— Нет, — признаю я. — А что насчёт Петры? Она меня терпеть не могла?

Он хмуро смотрит на свою бутылку вина.

— Нет. Петре почти все нравятся, и Петра нравится всем.

— А мне нет, — отвечаю я. — Петра мне совсем не нравится.

Он смотрит на меня с полуулыбкой.

— Справедливо.

— Она никогда... — я засовываю ноги между подушками сидений и спинки. — Не знаю, не ревновала ко мне? Ты хоть догадывался, что она... увлечена им?

Ещё одна кривая, не совсем счастливая улыбка, когда он поворачивается ко мне.

— Я имею в виду, да, иногда я задавался вопросом. Конечно. Но они были лучшими друзьями с детства. Я не мог с этим соперничать, поэтому оставил всё как есть и понадеялся, что это не станет проблемой.

Почему-то именно это становится последней каплей: я начинаю плакать.

— Эй, — Майлз подвигается ближе. — Всё в порядке. Это... чёрт возьми, — он грубо прижимает меня к своей груди, пока бутылка вина всё ещё свисает с его руки. Он целует меня в макушку, как будто это самая естественная вещь на свете.

На самом деле, это первый раз, когда он в принципе прикасается ко мне. Я никогда не отличалась особой физической нежностью даже со своими близкими друзьями, но должна признать, что после нескольких недель полного отсутствия физического контакта приятно оказаться в объятиях почти совершенно незнакомого человека.

— Это нелепо, — говорит он. — Это невероятный пи**ец, — он свободной рукой откидывает мои волосы назад, а я плачу, уткнувшись в его футболку, которая едва заметно пахнет травкой и гораздо сильнее чем-то пряным и древесным.

— Прости, — говорит он. — Надо было выбросить приглашения. Не знаю, почему я этого не сделал.

— Нет, — я отстраняюсь, вытирая глаза. — Я понимаю. Ты не хотел оставаться с этим наедине.

Он виновато опускает взгляд.

— Мне следовало держать это при себе.

— Я бы поступила так же, — говорю я. — Я обещаю.

— И всё же, — бормочет он. — Прости.

— Не стоит, — настаиваю я. — Это не ты женишься на Петре вместо меня.

Он слегка морщится.

— Чёрт! А теперь уже я прошу прощения, — говорю я.

Он качает головой, отстраняясь от меня.

— Мне нужна всего минута, — говорит он, избегая моего взгляда. Он отворачивается и смотрит в окно.

О, боже. Теперь он тоже плачет. Или очень старается этого не делать. Чёрт, чёрт, чёрт.

— Майлз! — я в панике. Я давно никого не утешала.

— Мне нужна всего секунда, — повторяет он. — Я в порядке.

— Эй! — я переползаю через диван к нему и беру его лицо в ладони — доказательство, что вино попало мне в кровь.

Майлз поднимает на меня взгляд.

— Они, — говорю я, — отстой.

— Она любовь всей моей жизни, — говорит он.

— Любовь всей твоей жизни — отстой, — говорю я ему.

Он пытается сдержать улыбку. В этом есть что-то очаровательное, такое щенячье, что я испытываю искушение взъерошить его и без того растрёпанные волосы. Когда я это делаю, его улыбка становится чуть шире. От этого движения его тёмные глаза блестят.

Прошло шесть недель с тех пор, как у меня в последний раз был секс — это, конечно, далеко не личный рекорд — но, глядя на выражение его лица, я ощущаю неожиданный укол осознания между бёдер.

Майлз красив, хотя и не из тех мужчин, от одного взгляда на которых у тебя отвисает челюсть и потеют ладошки. Это Питер был телевизионно красивым, как его называла мама. Из тех, кто с самого начала сшибают тебя с ног.

Майлз — другой тип. Такой, который обезоруживает настолько, что ты не нервничаешь, разговаривая с ним, и не чувствуешь необходимости показать себя с лучшей стороны, пока — бац! Внезапно он улыбается тебе, с его растрёпанными волосами и озорной ухмылкой, и ты понимаешь, что его привлекательность закипала вокруг тебя так медленно, что ты этого не замечала.

Кроме того, он пахнет лучше, чем ожидалось.

Противоречащий аргумент: он мой сосед по комнате и только что плакал из-за любви всей своей жизни.

Наверняка есть и более прагматичные способы отвлечься от этого бардака.

— Хочешь посмотреть «Дневник Бриджит Джонс»? — предлагаю я.

— Нет, — он качает головой, и я отпускаю его лицо, удивляясь, как сильно моё сердце ёкает из-за отказа, или, может быть, просто от мысли о том, чтобы пойти в мою спальню и оказаться наедине с этими чувствами.

— Мы не должны хандрить, — продолжает он, снова качая головой.

— Но у меня так хорошо получается, — жалобно ною я.

— Давай сходим куда-нибудь, — предлагает он.

— Сходим куда-нибудь? — звучит так, будто я никогда раньше не слышала этого выражения. — Куда?

Майлз встаёт и протягивает мне руку.

— Я знаю одно местечко.

Глава 4

Два часа назад я бы и подумать не могла, что закончу вечер в местном баре под названием «МЯСОКОМБИНАТ», но вот я здесь, выпиваю со своим соседом по комнате и старым байкером по имени Джилл.

Джилл полностью одобрил, когда Майлз включил «Witchy Woman» в музыкальном автомате, стоявшем в углу, и, пьяно подкравшись к нам и завязав разговор, захотел узнать, как мы познакомились, вероятно, предположив, что мы пара. Майлз, не колеблясь, сказал ему: «Любовь всей моей жизни сбежала с её женихом», и это вдохновило Джилла на немалую благотворительность, основанную на употреблении алкоголя.

Пока мы играли один раз в дартс, два раза в бильярд и в игру с выпивкой, правила которой были мне совершенно непонятны, я с благоговением наблюдала, как Майлз мастерски вытягивает из Джилла историю его жизни.

Джилл родился в Детройте в семье медсестры и специалиста по техническому обслуживанию, получившего травму при работе на автомобильном заводе, и в шестнадцать лет сбежал со Среднего Запада на мотоцикле. В течение десяти лет он гастролировал с группой, затем ненадолго присоединился к секте в Калифорнии, работал охранником у разных звёзд и вернулся сюда после каких-то загадочных неприятностей, то ли с законом, то ли с мафией — единственное, чего Майлз не смог у него выведать.

Для человека, обладающего врождённым обаянием чучела рыбы (это я), наблюдать, как Майлз подружился с этим незнакомцем, было всё равно что наблюдать, как Микеланджело расписывает Сикстинскую капеллу: впечатляюще, но в то же время головокружительно. В любую секунду он мог упасть со стремянки и размазаться по мрамору внизу.

Джилл продолжал угощать нас выпивкой, за исключением того случая, когда барменша, симпатичная рыжеволосая девушка с кольцом в носу и буквальной татуировкой МАМА, угостила нас троих выпивкой.

И вот, во время последнего раунда, Джилл суёт нам двадцатидолларовую купюру.

— Чтобы добраться домой на такси.

— Нет, нет, нет, — говорит Майлз, возвращая ему купюру. — Оставь свои деньги при себе, Джилл. Как ещё ты доберёшься до Вегаса?

Вегас, как мы узнали, был его следующим пунктом назначения.

Но Джилл засовывает купюру в карман рубашки Майлза, затем хлопает нас по щекам кожистой ладонью.

— Будьте сильными, ребята, — мудро говорит он, затем поворачивается, перекидывает свою потрёпанную кожаную куртку через плечо и буквально свистит бармену на прощание.

К тому времени, как мы заканчиваем наш последний раунд, дождь прекращается, и ночь становится приятно прохладной, так что мы решаем идти домой пьяными зигзагами. Рука Майлза лежит у меня на плече, а я обнимаю его за талию, как будто мы два старых друга, а не очень пьяные новоиспечённые союзники.

— И часто с тобой такое случается? — спрашиваю я.

— Что именно? — спрашивает Майлз.

— Джилл, — отвечаю я.

— В мире не так уж много Джиллов, — отвечает Майлз.

— Бесплатные напитки, — уточняю я. — Часы увлекательных бесед о преступлениях, свидетелем которых он мог быть, а мог и не быть.

— Я не знаю, — он пожимает плечами. — Иногда.

— Как часто ты получаешь бесплатную выпивку, Майлз?

Он бросает на меня озадаченный взгляд.

— Это дружелюбное место.

— «МЯСОКОМБИНАТ»? — спрашиваю я.

— Бутчер Таун, — говорит он.

Я хлопаю себя по лбу, и от удивления он резко останавливается.

— Вот почему это заведение называется «МЯСОКОМБИНАТ», — говорю я. — Я всю ночь пыталась понять, вдруг это фетиш-бар или что-то в этом роде.

Майлз запрокидывает голову назад и хохочет.

— Ты думала, я повёл тебя в фетиш-бар? — он выглядит восторженным. — Питер сказал тебе, что я увлекаюсь БДСМ?

— Подожди, а ты увлекаешься? — спрашиваю я.

— Насколько я знаю, нет, — говорит он. — А что? Ты сама увлекаешься?

— Наверное, нет, — отвечаю я. — Я думаю, что я довольно скучная. В этой сфере.

— В какой сфере?

— В Сфере Секса, — говорю я.

— Ты лежишь и молча смотришь в потолок? — спрашивает он.

— Прошу прощения, — говорю я. — Это не твоё дело.

— Ты сама заговорила об этом, Дафна, — напоминает он мне.

— Я не смотрю в потолок, — говорю я. Мы дошли до нашего многоквартирного дома. Он открывает передо мной дверь, и мы начинаем подниматься по лестнице. — Я просто смотрю ему в глаза, не мигая, как любая респектабельная женщина.

— Видишь? — говорит он, жестом приглашая меня подняться по лестнице впереди него. — Не скучно. Может быть, жутковато. Но не скучно.

— Но как это происходит? — спрашиваю я, и глаза Майлза распахиваются шире, а губы складываются в нечто среднее между улыбкой и гримасой.

— Ну, когда два человека находят друг друга привлекательными...

— Бесплатные напитки, — перебиваю я.

Он пожимает плечами.

— Не знаю. Не то чтобы я к этому стремился.

Должно быть, я делаю недоверчивое лицо, потому что он хмурится.

— Ты думаешь, я какой-то аферист?

— Я думаю, ты очень обаятельный парень, — говорю я.

— По меркам оскорблений, — говорит он, останавливаясь на середине лестницы, — для меня это что-то новенькое.

— Я не оскорбляю тебя, — говорю я, хотя, честно говоря, я никогда не доверяла слишком обаятельным людям. Мой папа — обаятельный парень. Это не значит, что он действительно имеет в виду то, что говорит. — Просто... слушай, я ужасна в общении с новыми людьми.

— Джилл тебя полюбил, — утверждает он.

— Из-за осмоса, — отвечаю я. — Потому что ты был там. Я люблю общаться с людьми, которых уже знаю, но когда я встречаю кого-то нового, в половине случаев у меня в голове становится пусто, а в другой половине я отпускаю шутку, в которой абсолютно никто не понимает, что это шутка, или спрашиваю о чём-то слишком личном.

Майлз искоса смотрит на меня, когда мы снова начинаем подниматься.

— Со мной ты этого не делала.

— Ты, наверное, заметил, — говорю я. — Я почти не разговаривала с тобой до сегодняшнего вечера.

— В этом всё дело? — говорит он, снова быстро переводя взгляд на меня. — А я-то думал, ты просто ненавидишь меня.

Меня охватывает жар с головы до ног.

— Конечно, я не испытываю к тебе ненависти. Тебя невозможно ненавидеть, — а потом, поскольку я пьяна, я признаюсь: — Возможно, это заставляет меня немного не доверять тебе.

Он выглядит ужаснувшимся.

— Я просто хочу сказать, — торопливо продолжаю я, мои слова сливаются воедино, — что у меня всегда было мало близких друзей. И когда я встречаю людей, которым все нравятся, и которые нравятся всем, в моём мозгу срабатывает сигнал тревоги. Типа, ладно, этот человек не собирается оставаться рядом, так что не привязывайся.

Теперь Майлз выглядит сгорающим от стыда.

— Это, — говорит он, — так удручающе цинично.

— Нет, нет, нет, — говорю я, подыскивая лучший способ объяснить. — Всё в порядке! Если только твой жених тебя не бросает, а ведь ты весь прошлый год старалась подружиться с его друзьями, а теперь тебе тридцать три, и ты пытаешься вспомнить, как вообще заводить друзей. Но кто бы когда-нибудь оказался в такой ситуации?

— Заводить друзей не так уж и сложно, — говорит Майлз, что вызывает у меня насмешку, а у него, в свою очередь, ухмылку. — Я серьёзно, Дафна. Мне просто нравится общаться с людьми. А что касается бесплатных напитков, то я даю хорошие чаевые. Так что, если я прихожу в какое-то заведение чаще, чем пару раз, я, как правило, получаю скидки, потому что персонал знает, что я компенсирую это чаевыми. К тому же я работаю в сфере обслуживания, и, думаю, бармены чуют это по запаху. Что я один из них.

— Это пахнет имбирным печеньем? — мой голос стал ещё более невнятным, пока мы поднимались по лестнице.

Майлз останавливается у нашей входной двери, и из него вырывается булькающий смех.

— Имбирным печеньем?

Вот как он пахнет. Сладко и немного пряно. Естественный землистый запах, смешанный с ароматом сладкой выпечки. Я отмахиваюсь от него, вместо того чтобы ответить, и пытаюсь вставить свой ключ в замок нашей двери. К сожалению, похоже, что на двери появилось три дополнительных замка, и я никак не могу вставить ключ в нужный.

Сквозь смех он отталкивает меня в сторону, неуклюже выхватывая ключ из моей руки, чтобы попытаться сделать это самостоятельно.

— Чёрт! — восклицает он, когда ключ отскакивает от замка.

Мы продолжаем бороться за контроль над дверной ручкой, всё более драматично отталкивая друг друга с дороги, пока он почти не сбивает меня с ног и едва успевает подхватить, прижав к стене своими бёдрами.

Мы оба так сильно хохочем, что чуть не плачем, когда наш пожилой сосед высовывает голову в коридор и шипит:

— Некоторые из нас тут пытаются спать!

— Извините, мистер Дорнер, — говорит Майлз, как нашкодивший школьник.

Мистер Дорнер отступает.

Я растерянно смотрю ему вслед.

— У него же обычно есть волосы, разве нет?

Майлз разражается совсем не тихим смехом. Я зажимаю ему рот руками, чтобы он не шумел.

— Ты думала, что эти волосы настоящие? — спрашивает он. — Ты, должно быть, самый доверчивый человек на планете.

— Ну как бы, — говорю я, — несмотря на мой врождённый цинизм, я думаю, что последние шесть недель уже доказали, что мы оба слишком, слишком доверчивы.

Пару часов назад это, возможно, включило бы в моём мозгу кнопку «Начать плакать как можно скорее». Вместо этого мы просто возвращаемся к гоготанию.

Замок мистера Дорнера снова дребезжит. Майлз отворачивается, чтобы отпереть нашу дверь, и втаскивает меня внутрь, пока нам не пришлось столкнуться с очередным нагоняем.

Мы наваливаемся на дверь, чтобы закрыть её, переводя дыхание.

— У меня такое чувство, что мы в Парке юрского периода, — говорит он, что заставляет меня смеяться ещё сильнее.

— Что? — я хватаю воздух ртом.

— Как будто мы только что захлопнули дверь перед стаей рапторов, — объясняет он.

— Я не думаю, что зубы Дорнера представляют такую уж угрозу, Майлз, — говорю я. — Я почти уверена, что он их даже не надел.

— Знаешь, что я думаю? — говорит он.

— Что? — спрашиваю я.

— Я думаю, мы должны просто сделать это, чёрт возьми, — говорит он.

Моё сердце учащенно бьётся. По коже пробегает сильный жар, затем сильный холод.

— Что?

— Давай ответим на приглашение, — говорит он. — Давай сходим на их свадьбу. И нажрёмся. Съедим торт ещё до того, как его разрежут, и наблюём прямо на танцпол.

Я смеюсь.

— Окей.

— Я серьёзно, — говорит Майлз. — Пойдём.

— Ни за что, — говорю я.

— Ладно, хорошо, — отвечает он. — Тогда давай просто скажем, что мы придём.

— Майлз, — отвечаю я. — Зачем?

— Чтобы заставить их понервничать, — говорит он. — И заплатить по девяносто долларов за тарелку с чрезмерно сухой курицей, которую никто не собирается есть.

— Их родители заплатят за эту курицу, — говорю я. — И я не знаю, как насчёт Комеров, но Коллинзы — очаровательные люди.

Он вздрагивает. Я не уверена, из-за какой именно части, но что-то, что я сказала, определённо немного изменило его настроение.

— А ещё они богаты, — говорит он. — Девяносто долларов для них — ничто, и, по крайней мере, в этом случае им придется провести следующие несколько месяцев, беспокоясь, что мы появимся и испортим их знаменательный день.

— Может быть, им всё равно, — говорю я.

Ухмылка сползает с его лица.

— Чёрт, — говорит он. — Ты права. Я думаю, именно поэтому они пригласили нас.

Я фыркаю.

— Ты знаешь, почему они пригласили нас, Майлз. Потому что они оба зависимы от того, что их все любят. И у них это хорошо получается. Настолько хорошо, что они не понимают, что их не смогут полюбить люди, чьи сердца они, чёрт возьми, полностью растоптали. Они думают, что сейчас они ведут себя великодушно. Но им не суждено поступить великодушно. Следующие несколько лет им придётся смириться с тем, что они придурки.

Кажется, его это не убедило, но теперь я уверена.

— Мы должны ответить на приглашение, — говорю я. — Они не великодушные люди. Да пошло оно всё!

— Да пошло оно всё! — соглашается он.

— Да пошло оно всё! — я почти кричу.

Мистер Дорнер стучит по стене. Майлз прижимает указательный палец к моим губам.

— Да пошло оно всё, — шепчет он.

— Да пошло оно всё, — шепчу я в ответ.

Он наблюдает, как мои губы двигаются по его пальцу. Я чувствую ещё одно приятное покалывание.

— Нам нужно лечь в постель, — говорю я.

И затем, поскольку это прозвучало слишком тихо, я добавляю:

— Я имею в виду, мне нужно идти спать.

Он убирает руку.

— После того, как мы ответим на приглашение.

***

Я просыпаюсь от яркого полуденного света и сильной головной боли. Прошлая ночь всплывает в моей памяти обрывками, без определённого порядка.

Я возвращаюсь домой пьяной.

Изодранная обивка бильярдного стола.

Шершавый палец касается моих губ.

Смех в коридоре.

А потом мистер Дорнер? Был? Там? По какой-то причине? В какой-то момент?

До этого или, может быть, после мы с Майлзом пили красное вино прямо из бутылки.

В какой-то момент мы оказались на улице, шли, обнявшись, и его рука лежала на моей талии в том месте, где задралась рубашка. Моя шея и лицо вспыхивают.

Я пытаюсь прокрутить воспоминания в ускоренной перемотке, чтобы убедиться, что я сделала всего лишь что-то слегка смущающее и ничего непоправимо унизительного.

Перемотка вперёд не помогает. Я помню, как в изнеможении упала в постель, только чтобы понять, что не могу уснуть, потому что также была немного возбуждена.

О боже, неужели я плакала в какой-то момент?

Подождите. Майлз плакал? Конечно, нет.

Я нащупываю свой телефон и нахожу его запутавшимся в простынях. Думаю, у меня, по крайней мере, хватило сил отключить будильник. Уже почти полдень.

Я никогда не ложусь так поздно.

Я просматриваю свои сообщения в поисках улик, свидетельствующих о моём пьянстве. Но после работы я не отправила ни одного сообщения.

Однако на моём главном экране есть ещё кое-что, вызывающее беспокойство.

Новая иконка.

Приложение для знакомств.

Я не помню, как скачивала его. Я действительно ничего не помню после бара.

Я выбираюсь из постели и жду, пока утихнет пульсация в голове, затем, пошатываясь, бреду в гостиную. У меня такое чувство, будто я сделана из ядерных отходов.

В квартире тихо, но не очень чисто. На журнальном столике, барной стойке и в уголке для завтрака на двоих стоит полдюжины недопитых стаканов для воды. Бутылка кокосового рома пуста, а в обеих бутылках вина почти ничего не осталось.

Я чувствую себя Эркюлем Пуаро, наткнувшимся на загадочное убийство, в котором нет ни тела, ни даже крови, только назойливое подозрение, что что-то здесь всё же произошло. Что-то важное.

И тут у меня в руке начинает звонить телефон.

Я вижу его имя на экране.

И вдруг я вспоминаю.

И я очень, очень жалею, что сделала это.

Глава 5

Воскресенье, 19 мая

90 дней до того, как я смогу уехать

Я пытаюсь собраться с мыслями, перевести дыхание и прочистить горло, чтобы не отвечать сдавленным карканьем.

Конечно, я не обязана отвечать.

Но я впервые за несколько недель получаю весточку от Питера, и от одной мысли о том, что я не услышу того, что он скажет, и буду просто вечно гадать, меня подташнивает.

Шучу, за тошноту ответственны шоты с Джиллом.

Имя Джилла всплывает у меня в голове, как гром среди ясного неба, и в памяти появляется образ его седой бороды, заплетённой в косички.

Я прижимаю телефон к уху и подхожу к окну, чтобы подышать свежим воздухом. На улице прохладно, скорее весна, чем лето.

— Привет! — говорю я: слишком громко, слишком напористо и слишком жизнерадостно. Редкое сочетание.

— Дафна? — мягкий голос Питера наполняет мою голову, как гелий.

— Да? — отзываюсь я.

Возникает пауза.

— Ты говоришь по-другому.

— Я чувствую себя по-другому, — отвечаю я. Понятия не имею, почему у меня это вырвалось.

— О, — на другом конце провода повисает молчание.

— Итак, — говорю я.

Ещё одна пауза.

— Итак, я получил твой ответ на приглашение?

Я прижимаю ладонь ко лбу и сильно давлю на больное пульсирующее место.

— Да.

— И, наверное, я просто... — он переводит дыхание. — Я хотел убедиться, что всё в порядке.

— В порядке?

У меня такое чувство, что я снова на уроке математики в старших классах, случайные фрагменты уравнений и чисел бессмысленно кружатся вокруг меня: в них есть какой-то смысл, но у меня не хватает мозгов, чтобы его интерпретировать.

— Да, я имею в виду... — тихий вздох. — Знаешь, тебе не обязательно приходить.

Мой смех больше похож на кашель.

— Я имею в виду, конечно, мы будем рады тебя видеть, — поспешно продолжает он.

Одного звука «мы» достаточно, чтобы содержимое моего желудка перевернулось, как будто я проглотила суп из моллюсков, а потом прокатилась на американских горках. Когда-то мы были теми самыми «мы», о которых он говорил.

— Я просто хотел убедиться, что ты понимаешь, что с нашей стороны нет никакого давления, — говорит он.

Наша сторона. Мы.

Давайте выскажем все самые болезненные слова и убедимся, что каждое из них буквально сочится снисходительностью.

Хуже всего то, что даже после всего этого я не уверена, что не люблю его. Я имею в виду, не эту его версию, а того человека, который помнил о каждом важном свидании, который приносил домой цветы только потому, что случайно проходил мимо тележки, где их продавали, Питера, который приносил мне мой любимый суп каждый раз, когда я заболевала.

Теперь эти его части принадлежат ей.

— Мы знаем, как тебе, должно быть, тяжело, — говорит он и тут же превращается в другого Питера. Того, которого я ненавижу. — И я просто... мне неприятно думать, что ты там, одна...

Как будто всё это недостаточно унизительно, он позвонил мне, чтобы убедиться, что я знаю, что он жалеет меня. Перед глазами всё застилает красным.

— Я не буду одна, — говорю я.

— Я имею в виду, без пары, — уточняет он, что совершенно излишне.

— Я знаю, — говорю я. — Я приведу своего бойфренда.

Не успеваю я это произнести, как в моей голове раздается пронзительный визг: «ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?»

Я отворачиваюсь к окну и изображаю крик, прижимая руку к щеке. Интересно, не этот ли сценарий вдохновил Эдварда Мунка на создание «Крика».

— Твоего бойфренда? — в голосе Питера сквозит явное недоверие.

«Нет», — говорит мой мозг.

— Да, — произносят мои губы.

— Но... ты не отметила, что у тебя будет спутник, когда отвечала на приглашение.

Обычно я не лгу. На самом деле, я до сих пор иногда лежу без сна и думаю о том времени в шестом классе, когда я только что перешла в другую школу, и девочка завела со мной разговор о моём кулоне с лошадкой, и, когда я отчаялась завести друзей, какой-то злой демон вселился в меня, заставив сказать девочке, что я люблю лошадей и выросла на них, каждое лето ездила в лагерь верховой езды.

Я всего дважды каталась верхом. Во второй раз я упала, если это имеет значение.

После того разговора я избегала этой девочки из чувства вины. К счастью для меня, мы снова переехали через полгода.

Но, видимо, демон, наконец, снова меня выследил, потому что, не задумываясь, не планируя, с моих губ срывается ложь, полностью сформировавшаяся:

— Мне не нужно было добавлять спутника. Он сам получил приглашение.

Тяжёлое молчание говорит мне о том, что Питер сейчас занимается невидимым математическим анализом. Вот у него хватит на это мозгов.

— Ты же не хочешь сказать... — в его голосе проскальзывает недоверие. — Ты с Майлзом?

«Нет, нет, нет», — кричит голос у меня в голове.

— Ага! — чирикают мои губы.

Я мгновенно возвращаюсь к беззвучному крику Мунка в окно.

Следующее молчание затягивается слишком надолго. Я не в состоянии прервать его, потому что единственное, что приходит мне в голову — это сказать: «Я не знаю, зачем я это сказала — это откровенная ложь», но я не могу. Не могу сказать ему об этом.

Питер прочищает горло.

— Ну, свадьба только через несколько месяцев.

— Я знаю, — говорю я. — День Труда.

— Многое может измениться до этого, — говорит он.

У меня отвисает челюсть. Он действительно намекает на то, что мои фальшивые отношения не продержатся и трёх месяцев до его свадьбы... тогда как его отношения начались чуть больше месяца назад?

— Мы придём, — говорю я.

«НЕТ», — орёт мой мозг.

— Хорошо, — говорит Питер.

Мне нужно положить трубку, пока я нечаянно не выпалила про свою вымышленную беременность.

— Мне нужно идти, Питер. Береги себя.

— Да, — говорит он. — Ты...

Я сбрасываю вызов.

Я прохаживаюсь перед окном около пяти секунд, затем направляюсь прямиком к двери Майлза, как грешница, идущая на исповедь.

Я стучу. Ответа нет.

Я начинаю колотить кулаком.

— Майлз? Ты проснулся?

Я дёргаю ручку. Или я ожидаю, что только подёргаю, но дверь не заперта. Так что вместо этого я просто вваливаюсь в его комнату и налетаю на комод. Телевизор на комоде шатается, и, когда я пытаюсь его удержать, позади меня раздаётся голос:

— Ты что, крадёшь мой телевизор?

Я поворачиваюсь, ожидая увидеть Майлза, растянувшегося на кровати. Вместо этого он стоит в дверях, полностью одетый, держит в руке бумажный пакет с жирными пятнами.

Я отпускаю телевизор.

— Я чуть не опрокинула его, — объясняю я.

— Почему? — спрашивает он.

— Я сказала Питеру, что мы встречаемся, — говорю я.

Он таращится на меня в течение трёх секунд, затем смеётся.

— Какое это имеет отношение к телевизору?

— Никакого, — отвечаю я.

Он снова смеётся и поворачивается обратно в коридор.

— Куда ты идёшь? — окликаю я.

— За шрирачей, — говорит он.

— Зачем? — спрашиваю я, следуя за ним на кухню.

— К моему сэндвичу на завтрак, — он бросает пакет на стойку по пути к холодильнику.

— Ты слышал, что я сказала? — спрашиваю я.

— Ты сказала Питеру, что мы встречаемся, — подтверждает он, роясь в холодильнике в поисках острого соуса.

— Ты разве не злишься? — говорю я.

Он возвращается с бутылкой шрирачи и банкой чего-то тёмного и тягучего без этикетки.

— С чего бы мне злиться?

— Потому что мы не встречаемся, — отвечаю я.

— Я в курсе, — он ставит пакет на стойку, и из него вываливаются два завёрнутых в жёлтую бумагу сэндвича. Он протягивает один мне, затем поворачивается к уже полному кофейнику.

— Как давно ты встал?

— Я не знаю, — пожимает он плечами. — Час или два назад, — он несёт две дымящиеся кружки обратно к стойке. Протягивает мне кружку с изображением кота Гарфилда в ковбойской шляпе. — Сливки? Сахар?

Я качаю головой. Я не большой любитель кофе. Я выпью ровно столько, сколько нужно, чтобы снять ощущение похмелья.

Майлз открывает банку и добавляет в кофе немного, вероятно, кленового сиропа.

— Это вкусно? — спрашиваю я, наклоняясь вперёд, чтобы посмотреть.

— Я не знаю, — говорит он. — Хотя выглядит вкусно. Ты позвонила ему по пьяне?

— Что? — переспрашиваю я.

— Ты позвонила Питеру по пьяне? — повторяет он, разворачивая свой сэндвич, открывая его и натурально заливая яйцо и авокадо шрирачой.

— Нет, это он позвонил мне.

Он замирает, не донеся сэндвич до рта. Он издаёт ещё один смешок и опускает бутерброд.

— Подожди. Мы что, вчера вечером ответили на приглашение на их свадьбу?

От того, что я снова слышу это вслух, по моему телу пробегает дрожь. Застонав, я опускаю лицо на руки, лежащие на столе.

— Подожди, подожди, — Майлз прижимает ладонь к моему лбу и приподнимает моё лицо, чтобы встретиться со мной взглядом. — Так вот почему он позвонил? Потому что получил ответ на приглашение?

Я киваю.

— Он позвонил, чтобы сказать, что я не обязана приходить. Что он знает, как тяжело мне будет находиться там, совсем одной, совершенно разбитой, одинокой и нелюбимой.

Майлз фыркает.

— Самодовольный маленький засранец.

— У него рост 193 см, — говорю я.

— Самодовольный гигантский придурок, — поправляется он. Затем, спустя минуту: — Или, я не знаю, может, он действительно думал, что ведёт себя по-доброму?

— Нет, в первый раз ты был прав.

Майлз разворачивает мой бутерброд и подносит его к моему лицу. Я откусываю кусочек, и тогда он кладёт его перед моим подбородком на столе.

— Подожди! — он опирается руками о стойку, лицо его проясняется. — Значит, он позвонил, чтобы заставить тебя почувствовать себя такой жалкой, чтобы ты не пришла испортить его особенный день, а ты сказала ему, что мы встречаемся?

— Прости, — повторяю я.

— Зашибенно, чёрт возьми, — говорит он. — Как он это воспринял?

— Немного молчания, несколько недоверчивых усмешек, — отвечаю я. — Вежливое напоминание о том, что свадьба только через три месяца, и к тому времени мы с тобой уже точно не будем встречаться. Довольно проницательно с его стороны, учитывая, что мы сейчас не встречаемся, — я опускаю лицо, снова издавая стон от новой волны пульсации в моём мозгу.

— Поешь немного, — говорит Майлз. — Это поможет.

Я усаживаюсь на один из деревянных табуретов у стойки, придвигаю к себе сэндвич и с аппетитом откусываю.

— Может, нам стоит встречаться, — говорит Майлз.

Я давлюсь сэндвичем. Он наблюдает, как я кашляю, и на его губах появляется озорная ухмылка.

— Да, — наконец удается мне выдавить из себя. — Взаимное наставление рогов — самая плодородная почва, на которой только может взойти любовь.

— Да, — говорит он, — и это их разозлит.

— Как ты и говорил, — напоминаю я. — Им всё равно. Они женятся, Майлз.

— А шесть недель назад замуж собиралась ты, — говорит он.

— Эй, если ты готов напоминать мне об этом каждый день, я могу переименовать свой утренний будильник во что-нибудь вроде «ПРОСЫПАЙСЯ, ТЕБЯ КИНУЛИ, СУЧКА».

— Нет, я имею в виду, что несколько недель назад вы с Питером были помолвлены. И всё же он ревновал ко мне, а ты ревновала к Петре.

— Прошу прощения, — говорю я.

— Я цитирую тебя, — говорит он.

— Когда это я так говорила? — спрашиваю я.

— Вчера вечером, когда ты уже в третий раз включала «Witchy Woman».

Я прищуриваюсь.

— Ты ведь ничего не помнишь из того, что произошло? — кажется, эта мысль веселит Майлза.

— Я помню Гленна, — говорю я.

— Джилла, — говорит он.

— Точно.

— Я хочу сказать, что если они помолвлены, это не значит, что они не ревнуют друг друга, — Майлз делает ещё один глоток кофе. Я неуверенно тянусь к банке с кленовым сиропом, и он придвигает её поближе ко мне.

Я наливаю немного в свою кружку и делаю глоток.

— Что думаешь? — спрашивает он, подаваясь вперёд.

— Довольно неплохо, — отвечаю я. — Откуда это у тебя?

— О, просто одна из моих бесчисленных случайных подработок, — говорит он.

Мои щёки горят.

Он смеётся, откусывая ещё один огромный кусок от своего сэндвича, и это напоминает мне о том, что нужно съесть свой.

— Мы не пойдём на их свадьбу как притворная пара, — говорю я.

Он пожимает плечами.

— Окей.

— Ты меня не убедишь.

— Ладно, — говорит он.

— Я серьёзно, — отвечаю я.

— Он всё ещё подписан на тебя в социальных сетях или ты его заблокировала? — спрашивает Майлз.

Я ёрзаю на стуле и делаю ещё один глоток.

— Я отписалась от него, но не заблокировала, — какая-то очень жалкая часть меня не хотела закрывать дверь полностью. Я хотела, чтобы он скучал по мне, пусть и в меньшей степени, чем я по нему. Я хотела, чтобы он сожалел о том, что потерял меня.

Я не написала ни одного поста с тех пор, как мы расстались.

Я продолжаю:

— Я не знаю, подписан ли он на меня до сих пор или нет.

— Нет, знаешь, — говорит Майлз.

— Ладно, хорошо, со вчерашнего дня подписан.

— Можно взглянуть на твой телефон? — спрашивает Майлз.

— Я не хочу его блокировать, — говорю я.

— Я и не собираюсь, — обещает он.

Я передаю ему свой телефон, и Майлз откладывает свой сэндвич, жуя и нажимая на экран. Затем он обходит стойку и встаёт у меня за спиной, держа телефон перед нами и включив камеру в режиме селфи. Он наклоняется, обхватывает свободной рукой мои ключицы и улыбается с ямочками на щеках.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, поворачиваясь к нему, задевая носом его скулу.

— Готово, — говорит он, выпрямляясь и вкладывая телефон обратно мне в руку.

Снимок, который он сделал, всё ещё на экране. Я замолкаю на полуслове, мои губы практически у его лица, а он улыбается, и множество его разрозненных татуировок в моряцком стиле на предплечьях окружают мою грудь простым, но в то же время смутно намекающим способом.

Мы очень похожи на пару, если не принимать во внимание тот факт, что мы также похожи на двух людей, у которых нет абсолютно ничего общего. С другой стороны, я думаю, именно так сдержанный Питер и свободолюбивая Петра выглядят рядом друг с другом.

Просто Петра одевается как дерзкая поп-старлетка, а Майлз выглядит как парень из старшей школы, который намеренно пропустил выпускной год, чтобы задержаться на какое-то время, а затем начал продавать контрабандный одеколон из багажника своей машины на парковке торгового центра.

Не то чтобы я выглядела намного лучше. У меня на подбородке прилип кусочек авокадо.

— И что мне с этим делать? — спрашиваю я.

— Всё, что хочешь, — Майлз комкает бумажную обёртку от сэндвича и выбрасывает её в мусорное ведро.

— В смысле?

— Дафна, — он наклоняется вперёд, опираясь на локти, и проводит рукой по волосам. Они остаются на прежнем месте, противореча гравитации. Его борода тоже торчит тёмными клочьями, как у молодого Росомахи, измученного похмельем. — Ты знаешь, к чему я клоню.

— Ты хочешь, чтобы я опубликовала это, чтобы он подумал, что мы встречаемся, — говорю я.

— Нет, — говорит он, забавляясь. — Лично я хочу, чтобы ты опубликовала это, чтобы Петра подумала, что мы встречаемся.

— Почему ты не можешь опубликовать сам? — спрашиваю я.

— Потому что у меня нет социальных сетей, — говорит он.

— Точно, — я помню, как Питер рассказывал мне об этом. Я просматривала ленту Петры — откровенно говоря, профессионального блогера — и Майлз не только не был отмечен ни на одной фотографии. Его лица вообще не было ни на одном снимке. Когда я спросила Питера об этом, он закатил глаза и сказал что-то раздражённое о том, что Майлз слишком хорош для социальных сетей.

Одной мысли об этом сейчас достаточно, чтобы вывести меня из себя.

Я не пишу подпись. Я просто размещаю фотографию.

Майлз улыбается и дает мне пять.

— Мы злые или просто незрелые? — говорит он.

— Я думаю, может быть, просто обиженные, — отвечаю я. — Кстати, спасибо за сэндвич на завтрак.

— Спасибо за ободряющую речь вчера вечером, — говорит он.

— Когда это случилось? — спрашиваю я.

— В середине четвёртого прослушивания «Witchy Woman», — сообщает он.

Смутное воспоминание всплывает буквально на секунду, прежде чем снова погрузиться в винно-ликёрную дымку: я стою на липком полу, в свете неоновой вывески, держусь за лицо Майлза с обеих сторон и произношу так чётко, как только могу: «Всё станет легче. В следующем году в это же время ты даже не вспомнишь её имени».

«Если мы и дальше будем так пить, — ответил он, — я даже не уверен, что вспомню хоть своё имя».

Майлз хватает шрирачу и закручивает крышку на банке с сиропом.

— У меня много дел, но если ты услышишь что-нибудь от своего бывшего, передай ему, что я сказал... — он показывает средний палец.

— Если услышишь что-нибудь от своей бывшей, передай ей от меня «спасибо за нового бойфренда».

— С удовольствием, — говорит он и поворачивается, чтобы уйти.

Глава 6

Пятница, 24 мая

85 дней до того, как я смогу уехать

В следующую пятницу я играю в свой самый нелюбимый вид тетриса за столом дежурного библиотекаря: выбираю, какие осенние релизы купить для нашего филиала. Переставляю их и меняю приоритеты, убирая книгу за книгой, пока стоимость не впишется в наш бюджет.

Каждый раз, когда я убираю книгу, в моём воображении мелькает очередное лицо, ребёнок или дети, для которых я специально выбирала эту книгу.

Книга с картинками о супергероях для Архама. Первая книга о русалках для восьмилетней Габби Эстевес. Увлекательное подростковое фэнтези, напомнившее мне о том, как я впервые прочитала Филипа Пуллмана, для Майи, подростка в брекетах, с нашивкой Smiths на рюкзаке и уровнем чтения настолько выше её возраста, что она начала давать мне рекомендации. Она настолько застенчива, что потребовались месяцы, чтобы заставить её по-настоящему откликнуться на мои попытки завести светскую беседу о книгах (единственная светская беседа, на которую я способна). Но теперь она с удовольствием по сорок минут болтает о книгах, которые мы обе прочитали и полюбили — неформальный книжный клуб для двоих. Я пыталась убедить её присоединиться к одной из подростковых книжных клубов, но она очень вежливо сообщила мне, что ей не нравятся «групповые занятия» и что она «более независимая натура».

По сути, она — это я в двенадцать лет, будь я в девятьсот раз круче. Вплоть до того, что я единственный ребёнок перегруженной работой, но милой матери-одиночки со склонностью к британскому готическому року восьмидесятых. В течение учебного года Майя проходит небольшое расстояние от средней школы до библиотеки, и мама забирает её отсюда, когда у неё заканчивается смена помощника юриста.

Новое фэнтези в твёрдом переплёте, которое я подобрала для неё — самая дорогая книга в списке, но я не могу позволить себе убрать это издание. Обычно я обсуждаю подобные вопросы с Харви, менеджером филиала, но он ушёл пораньше, чтобы отпраздновать окончание медицинской школы своей младшей дочерью (две другие дочери уже врачи; он, очевидно, породил армию отличников).

Вернувшись в офис, который мы все делим, библиотекарь взрослого отдела, Эшли Рахими, разговаривает по телефону, и из-за закрытой двери её слова звучат глухо.

На столе мой собственный телефон издаёт звуковой сигнал с уведомлением от Сэди. Внутри у меня всё сжимается в ожидании, но только для того, чтобы уйти в пятки, когда я вижу, что вместо сообщения или даже комментария она просто лайкнула мою последнюю фотографию.

Ту самую, на которой я, кажется, в миллисекундах от того, чтобы лизнуть Майлза в щёку, пока он нависает надо мной, обвивая рукой мою грудь.

Я захожу в аккаунт Сэди и тут же жалею об этом. Она пользуется социальными сетями так же редко, как и я, а это значит, что здесь, в верхнем ряду фотографий, тремя кадрами назад, есть её фотография, на которой они с Купером, я и Питер готовим пиво в пивоварне «Чилл-Кост» во время их последнего визита. Пиво — единственное, ради чего Питер нарушает свою низкоуглеводную диету.

Лично я терпеть не могу пиво. Очевидно, Петра его обожает. Она — ходячая фантазия, а я библиотекарь, которая в самом деле носит много пуговиц и твида.

Из-за двери кабинета доносится раздражённый вопль-стон. Не полноценный крик, но звук достаточно громкий, чтобы дети, игравшие в компьютерном зале, дружно повернулись к столу.

— Всё в порядке, всё в порядке! — я машу им рукой.

Позади меня распахивается дверь, и Эшли, ростом около полутора метров, с пучком волос на макушке размером с дыню, вылетает наружу.

— Никогда не дружи с мамами, — говорит она мне, прежде чем направиться к своему креслу на колесиках.

— Ты же сама мама, — напоминаю я.

Она резко разворачивается ко мне.

— Я знаю! — кричит она. — И это значит, что у меня есть всего один вечер раз в две недели, когда я могу повеселиться с другими взрослыми людьми, вот только все остальные взрослые, которым я привыкла звонить — тоже родители, а во многих случаях ещё и супруги. Так что в половине случаев планы срываются из-за того, что кого-то тошнит, или он падает с батута, или забывает, что к завтрашнему уроку естествознания ему нужно соорудить сраный вулкан!

— Эшли! — шиплю я, кивая головой в сторону ряда подростков-геймеров.

Она следит за моим взглядом и отвечает на их тупые взгляды:

— Что?

Они поворачиваются обратно к своим экранам.

— Я хочу сходить куда-нибудь, — говорит она. — Я хочу выглядеть привлекательно на публике, пить алкоголь и говорить о чём-нибудь другом, кроме «Подземелий и Драконов».

И пока она это говорит, я представляю себя дома, в одиночестве, смотрящей телик и наблюдающей за тем, как счастливые пары покупают или ремонтируют дома своей мечты, точно так же, как я делала в прошлую пятницу вечером, и в позапрошлую пятницу вечером, и практически каждую ночь после расставания, если не считать моей пьяной эскапады в «МЯСОКОМБИНАТ» с Майлзом.

Тем временем в социальных сетях Питера и Петры в режиме реального времени можно увидеть, как они с Питером целуются, обнимаются и делают селфи, прогуливаясь по нашим привычным местам с нашими старыми друзьями в Арбор-парке.

Его привычные места, поправляю я себя. Его друзья. Так же, как Арбор-парк — это его район.

Я думала, что мы строим что-то постоянное вместе. Теперь я понимаю, что просто влилась в его жизнь, оставив себя без своей собственной.

Я чувствую, как слова застревают у меня в горле, а затем выплёскиваются в пространство между нами:

— Я свободна сегодня вечером.

Эшли смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Как будто меня только что вырвало на её туфли. Или как будто меня вырвало целым ботинком.

Я ищу изящный способ вернуть свои слова обратно.

Я натыкаюсь на что-то вроде: «О, чёрт, я забыла! Я собираюсь заняться организацией своей электронной читалки», когда она резко пожимает плечами и говорит:

— Почему бы и нет? Напиши мне свой адрес, и я заеду за тобой по дороге в «Чилл-Кост».

— «Чилл-Кост»? — я уверена, что моё лицо только что сменило цвет с помидорно-красного на молочно-белый.

К счастью, Эшли смотрит в свой телефон.

— Это пивоварня, — говорит она, набирая текст. — В Арбор-парке? Моя подруга, которая только что отменила планы, сказала, что там очень мило и есть большой внутренний дворик.

Я ни за что не смогу поехать в «Чилл-Кост». Вэнинг-Бэй и без того достаточно мал, мне не нужно забредать в самое сердце Питервилля.

— Если только... — Эшли замечает мою нерешительность. — У тебя на примете не было другого места?

Конечно, у меня нет другого места на примете. Я не думаю, что Эшли полюбит «МЯСОКОМБИНАТ».

Но я должна что-то сказать, поэтому называю первое место — единственное, которое приходит на ум:

— «Черри Хилл».

Она оценивающе приподнимает тёмную бровь.

— Это винодельня.

— Это та, где есть горячий бармен-наркоторговец, или та, что дальше по улице, где играют только Тома Петти?

— Хм, — говорю я. — На самом деле я знаю... только про вино.

В том смысле, что я знаю, что у них есть вино.

После продолжительной паузы Эшли говорит:

— Хорошо. «Черри Хилл».

— Отлично! — говорю я.

Она возвращается к просмотру книг.

— Ты собираешься пойти в этой одежде?

Я опускаю взгляд на свою коричневую рубашку на пуговицах с высоким воротом.

— Нет?

***

— Мы с коллегой собираемся сегодня вечером заглянуть в «Черри Хилл», — сообщаю я Майлзу с порога, пока он чистит зубы в нашей крошечной ванной, отделанной розовой плиткой.

Он встречается со мной взглядом в зеркале, и изо рта у него течёт пена от зубной пасты.

— Почему ты сказала это так? — спрашивает он.

— Как так?

— Угрожающе, — он сплевывает в раковину и открывает кран. — В духе «мы с моим другом собираемся нанести тебе небольшой визит, и у нас могут быть с собой бейсбольные биты».

— Потому что мы с моей подругой собираемся нанести тебе визит, — говорю я, — и у нас могут быть с собой бейсбольные биты.

Он засовывает голову прямо в раковину, под струю воды, чтобы ополоснуться. Когда он выпрямляется, то хватает полотенце с вешалки и утыкается в него лицом.

— Я просто подумала, что будет странно, если я появлюсь, не упомянув об этом, — говорю я.

Он смотрит на меня, опираясь рукой и бедром о раковину.

— Я польщён, что ты запомнила, где я работаю.

— Мне нужно было какое-нибудь крутое место, чтобы произвести впечатление на Эшли, и это просто вырвалось у меня из подсознания, — признаюсь я.

— Она была впечатлена? — спрашивает он. — Ей нравится наше вино?

— Понятия не имею, — отвечаю я. — Но она думает, что один из ваших барменов — наркоторговец. Или часто включает Тома Петти.

Он хмурится.

— Она, должно быть, не пробовала пино.

Я удивлённо смеюсь.

— Ты оскорблён?

— Немного, — признаётся Майлз, пожимая плечами. — Оно дважды выигрывало золото. Обязательно попробуйте его сегодня вечером.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — говорю я.

Секунду мы просто стоим там.

Майлз машет в сторону двери, которую я загораживаю.

— Точно! — я отступаю в сторону, и он проносится мимо, обдавая меня своим тёплым, слегка пряным ароматом. — Увидимся позже, — бросаю я через плечо, закрываясь в своей комнате, чтобы продолжить свой — пока что непродуктивный — выбор наряда.

Шерсть, твид, атлас, выдающий себя за шёлк, каждая деталь легко сочетается с любой другой, и всё это немного старомодно, по-профессорски, даже моя повседневная летняя одежда. Сэди часто говорила, что мой образ находится на перекрестке Личного Стиля как Заявления о Характере и Не Смотри На Моё Тело, что по сути соответствует действительности.

Быстрый поиск в Google по запросу «что надеть в винодельню» показывает множество ярких и воздушных вещей, которые как будто сошли со страниц романа Элин Хильдербранд. Мой собственный гардероб в основном состоит из кремовых, бежевых, верблюжьих и коричневых тонов. Я могла бы просто надеть джинсы и футболку, но я подозреваю, что если выбор стоит между «одеться слишком красиво» и «одеться слишком просто», то последнее было бы бОльшим грехом для Эшли, а я хочу произвести хорошее впечатление.

Поэтому я подавляю свою гордость и надеваю облегающее чёрное платье с открытой спиной, которое купила для нашей с Питером вечеринки в честь помолвки.

С тех пор я его не надевала, что глупо, потому что оно стоило намного дороже, чем я обычно тратила (его купил Питер), и оно мне очень идёт.

В начале восьмого кто-то стучит в дверь. Я не удивлена, что Эшли опаздывает. Я удивлена, что она подошла к двери. Я думала, что в моём распоряжении будет три лестничных пролёта, чтобы справиться с нервами от общения с малознакомым человеком, прежде чем я столкнусь с ней лицом к лицу.

Прошло много лет с тех пор, как у меня появлялся новый друг. Я имею в виду, с тех пор, как я на самом деле заводила нового друга, а не просто унаследовала его от Питера или Сэди, которые всегда были более общительными, чем я.

Я разглаживаю перед своего платья, как нервная шестнадцатилетняя девчонка, которая вот-вот узнает, действительно ли у неё есть кавалер на выпускной, или другие ребята собираются облить её свиной кровью.

Когда я открываю дверь, Эшли слегка подпрыгивает, потому что она смотрела в свой телефон.

— Тебе не обязательно было подниматься, — говорю я. — Ты могла бы написать мне из машины.

— Я выпила Pedialyte по дороге сюда, и мой мочевой пузырь разрывается, — говорит она. — К тому же я практически ничего о тебе не знаю, так что это был хороший шанс выяснить, полно ли в твоём доме оборудования для наблюдения.

(Pedialyte — это порошок, который разводят в воде, чтобы восполнить водный баланс и электролиты; в данном случае скорее всего для предотвращения похмелья, — прим)

Я озадаченно моргаю.

— Оборудование для наблюдения?

— Мы с Лэндоном заключили пари о том, не работаешь ли ты в ФБР, — любезно сообщает она.

Я искоса смотрю на неё.

— И вы думаете, что я в ФБР, потому что...?

— Я не думаю, — говорит она. — Это Лэндон так думает. Моя версия — программа защиты свидетелей.

Есть просто неумение вести светскую беседу, а есть такой уровень замкнутости, что ваши коллеги предполагают, будто вы недавно давали показания против главаря мафии, и я никогда не подозревала, насколько тонка грань между этими двумя понятиями.

В свою защиту могу сказать, что Лэндону девятнадцать лет, и он почти всегда слушает шугейз в своих AirPods на громкости запускаемой ракеты, так что не похоже, что у нас было много возможностей сблизиться.

(Шугейз — это направление альтернативного и инди-рока, — прим)

— Уборная в той стороне, — говорю я, ведя её внутрь.

Эшли вовсю глазеет по сторонам, следуя за мной, и, по-видимому, её не беспокоит отсутствие оборудования для наблюдения.

Мы останавливаемся перед входом в коридор, где комната Майлза, ванная и моя комната примыкают к гостиной.

— Милое местечко, — говорит она.

— Спасибо, — говорю я, хотя, честно говоря, всё это место — заслуга Майлза, причудливая смесь предметов из секонд-хэндов пятидесятых-семидесятых годов, шик Лорел-Каньона.

Эшли закрывается в уборной — вполне возможно, думаю я, чтобы порыться в моём шкафчике с лекарствами — а я возвращаюсь на кухню за ещё одним стаканом воды. В колледже я очень близко к сердцу принимала плакаты, которыми были увешаны наши комнаты в общежитии: «ОДИН К ОДНОМУ, ЕСЛИ УЖ НА ТО ПОШЛО» — говорилось на них, под изображением бутылки пива рядом со стаканом воды. Привычка закрепилась.

(Судя по всему, плакат предлагает пить столько же воды, сколько вы выпили алкоголя, — прим).

Из кухни я слышу, как со скрипом открывается дверь ванной, и возвращаюсь в гостиную, но Эшли там нет.

— Ты катаешься на сноуборде? — кричит она из-за угла, дальше по коридору.

— Что? — я прохожу через дверной проём и вижу её не справа, в своей комнате, а слева, в комнате Майлза. Она бродит по комнате, как по музею, переходя от сноуборда и потрёпанных хоккейных клюшек в углу к растениям и подставкам для благовоний на подоконнике.

— Это комната моего соседа по квартире, — говорю я ей.

Она читает крошечный текст по краю рекламного плаката в рамке, но моё внимание приковано к фотографии Майлза и Петры в рамке на его комоде. Они стоят перед озером, она обнимает его за талию, и он, менее потрёпанный, с обожанием смотрит на неё сверху вниз. Она стройная и милая, а он поджарый и обаятельный, и невозможно ненавидеть эту её версию, ту, которая делала его таким счастливым. Пока до меня не доходит, что теперь она делает Питера таким счастливым.

Я всегда думала, что нам с ним было так хорошо вместе. Он был стабильным, надёжным и целеустремлённым человеком. У него был план на пять лет, причем не скучный. Мы собирались вместе посмотреть на цветение сакуры в Японии, посетить Дубай, увидеть Эйфелеву башню. Но мы также собирались откладывать деньги на пенсию и устраивать ежемесячные обеды с его семьёй.

Короче говоря, Питер был полной противоположностью моему отцу, который иногда был любящим отцом, но редко присутствовал в моей жизни.

Мне потребовалась длительная терапия, чтобы перестать тяготеть к эмоционально недоступным мужчинам, которые в одну неделю делают с тобой одинаковые татуировки, а в следующую уже встречаются с твоей соседкой этажом выше. Я испытала огромное облегчение, когда наконец влюбилась в того, кто действительно хотел любить меня в ответ.

Парень, который стремился к отношениям, которые были у его родителей. Который любил рутину, отвечал на сообщения в разумные сроки и делился со мной своим календарём.

Возможно, если бы мы не переехали сюда, мы всё ещё были бы вместе.

С другой стороны, может быть, через пять лет он всё равно бросил бы меня ради Петры. Может быть, они действительно созданы друг для друга, как он убеждён. Меня тошнит от мысли, что, возможно, её место там, в том доме, который я считала своим, в то время как мне нет места нигде.

Эшли указывает на две с половиной пары кроксов (да, это пять отдельных кроксов), стоящие на полке шкафа.

— Прошу прощения, — говорит она. — Сколько кроксов у этого человека?

— Ну, — отвечаю я. — Как минимум эти и те, которые, как я полагаю, сейчас на его ногах.

Она смотрит на кроксы.

— Работник сферы услуг, медбрат или обычный чудак?

— Из сферы услуг, — подтверждаю я, а затем с нежностью добавляю: — Но ещё и чудак. Кстати, сегодня вечером мы должны попробовать пино.

— Почему это напомнило тебе о пино? — спрашивает она, но, когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, я забываю, что она спрашивала.

Мой желудок переворачивается при виде стены за изголовьем кровати Майлза.

Я никогда раньше этого не замечала, потому что бывала здесь всего один раз.

Десятки полароидных снимков развешены аккуратными столбцами. Более аккуратными, чем они были бы в исполнении Майлза. Вероятно, они сохранились со времен его эры Петры.

Что имеет смысл, учитывая, что они очень чётко рассказывают историю их отношений. Три года праздничных тортов. Три года маленьких рождественских ёлок, украшенных мишурой. Три года паддлбординга, прыжков со скал, потягивания вина на фоне заката, катания на мопеде на фоне, как я полагаю, Средиземного моря. Три года улыбок друг другу в губы, запустив руки в волосы друг друга.

Они выглядят такими счастливыми.

Я чувствую себя незваной гостьей, видя их такими, не говоря уже о том, чтобы позволять моей коллеге пялиться на свидетельства его неудавшихся отношений.

— Нам пора идти, — говорю я, быстро уводя Эшли обратно в коридор и закрывая за нами дверь.

«Примет ли он её обратно? — я ловлю себя на том, что задаюсь этим вопросом, прежде чем плавно перейти к вопросу: — Приму ли я Питера обратно?»

— Определённо нет, — говорю я вслух.

— Что? — спрашивает Эшли.

— Ничего! — говорю я. — Пойдем выпьем вина.

Эшли следует за мной до входной двери, крутя головой из стороны в сторону.

— Ты видишь призраков или что-то в этом роде?

— Или что-то в этом роде, — спрашиваю я.

— Что ж, Винс, — говорит она. — Может, ты и не из ФБР, но ты определённо интереснее, чем кажется по всему этому твиду.

— Моя фамилия Винсент, — сообщаю я ей.

— Видишь? — говорит она. — Целый слог, о котором я ничего не знала. Ты полна сюрпризов.

— Ненавижу сюрпризы, — говорю я ей.

***

«Черри Хилл», как и большинство местных виноделен, находится на полуострове, который вдаётся в бескрайнюю северную излучину озера Мичиган. Виноградники раскинулись на пологих холмах по обе стороны длинной гравийной дороги, которая ведёт к самой винодельне, состоящей сплошь из гладкого стекла, бальзового дерева и гофрированного металла. Парковка забита людьми, окружающие её сады пышут яркими цветами, которые заходящее солнце окрашивает в розоватый цвет.

За цветами и живыми изгородями на лужайке расставлены белоснежные столики, посетители с бокалами на изящных ножках прогуливаются от площадки для игры в бочче на одном конце до пруда с утками на другом. Над зоной отдыха висят светильники в виде шаров, которые только и ждут наступления темноты, чтобы зажечься.

— Это великолепное место, — говорю я, вылезая из потрёпанного хэтчбека Эшли. Уже холодает, и я жалею, что не захватила куртку.

Она искоса смотрит на меня.

— А ты разве здесь не бывала?

Думаю, моё откровенное восхищение выдало меня.

— Питер не был любителем вина.

— Питер? — переспрашивает она. — Это твой бывший, верно?

Я выдавливаю из себя «угу».

Эшли закидывает свою огромную сумку на плечо и подтягивает подол мини-юбки к голенищам замшевых сапог до колен, направляясь к входной двери.

— А как насчёт твоих друзей? Среди них тоже нет любителей вина?

Я не говорю ей, что все наши друзья были общими.

Я не говорю ей, что формально это означает, что у меня не было друзей. Даже после всех тех романов Фрэнка Герберта, которые я прочитала, просто чтобы было из-за чего сблизиться со Скоттом.

— Думаю, что нет, — отвечаю я. — А как насчёт тебя? Ты ведь бывала здесь раньше, верно?

— Всего дважды, — говорит она. — Дюк тоже не был любителем вина.

— А Дюк...? — я открываю дверь.

— Здоровенный конь, — говорит она. — А ты как думаешь, Дафна? Он мой бывший муж.

— Полагаю, я могла бы догадаться, — признаю я и следую за ней внутрь.

Когда мы входим в тускло освещённое помещение, до нас доносится запах тлеющего кедра. Вдоль левой стены тянется изящный современный бар, стена за ним полностью из матового стекла, а за ней стоят массивные винные бочки, мягко сияющие в золотистом свете. Три другие стены тоже стеклянные, но они выходят на виноградники, и вдоль них установлена узкая деревянная стойка, чтобы люди могли любоваться закатом, потягивая вино. В центре зала расположены высокие столешницы, а в стене с окнами напротив бара расположен огромный камин из шифера, достигающий сводчатого потолка, в котором потрескивают и прыгают языки пламени.

Эшли хватает меня за руку.

— Пошли... похоже, эти люди уходят, — она уводит меня в дальний угол бара, что требует некоторого маневрирования, потому что, несмотря на тёплую погоду, внутри этого заведения ещё оживлённее, чем на лужайке. Она проскальзывает между двумя мужчинами средних лет в рубашках для гольфа, чтобы занять один из недавно освободившихся стульев, кладёт свою сумочку на другой и машет мне рукой. Она не убирает свою сумку, пока я практически не сажусь на неё.

Под гул разговоров играет сексуальная музыка, низкий, хрипловатый голос идеально сочетается со стуком вилок и деликатным звоном бокалов.

За стойкой работают два человека, но тут дверь в комнату, скрытую стеной из бочонков, распахивается, и Майлз входит, неся деревянный поднос, уставленный бокалами.

Это гипнотизирует — замысловатый танец между ним и другими барменами, или сомелье, или кем бы они там ни были. Они обмениваются быстрыми фразами и едва заметными прикосновениями, отходя в сторону, чтобы он мог пополнить их запасы. Одна из барменш меняется с ним местами, и после быстрого обмена кивками она исчезает за той же дверью, из которой только что появился Майлз.

Несмотря на свою несколько поношенную и дырявую футболку и рабочие брюки, он выглядит здесь как дома, а тёплое освещение за стойкой создаёт ему образ скорее ремесленника, нежели выгоревшего человека.

Он перегибается через стойку, чтобы послушать, что говорит симпатичная рыжеволосая девушка, затем смеётся и достаёт из ведёрка со льдом открытую бутылку белого вина, слегка покручивая её, пока наливает ей ещё один бокал.

— Видишь? — говорит Эшли, наклоняясь, чтобы быть услышанной. — Крутой наркодилер.

Мой взгляд скользит по ней, а затем возвращается к дальнему концу бара.

— Майлз торгует наркотиками? — вскрикиваю я.

При звуке своего имени он резко поворачивает голову. Он приподнимает подбородок в знак приветствия, и уголок его рта растягивается в улыбке.

— Подожди, ты его знаешь? — вопрошает Эшли.

Он ставит бутылку обратно в ведёрко со льдом и направляется к нам.

— Закажи пино, — быстро говорю я Эшли.

— Я реально в замешательстве, Дафна. Ты бывала здесь или...

Майлз кладёт руки на глянцевую деревянную стойку бара.

— Так, так, так, — говорит он достаточно громко, чтобы его было слышно в окружающем шуме. — Разве это не моя обожаемая девушка?

Глава 7

— Девушка? — Эшли пинает меня под стойкой.

Я вскрикиваю и отодвигаюсь от неё.

— Это шутка. Это мой сосед по комнате. Майлз. Майлз, Эшли.

Он протягивает руку, чтобы пожать её.

— Приятно познакомиться.

— Очарована, — говорит она, внезапно становясь наследницей Золотого века.

— Что я могу вам предложить? — спрашивает он.

Эшли подпирает подбородок рукой и наклоняется вперёд, чтобы её было слышно:

— Что ты посоветуешь?

Он вытаскивает бумажное меню из ближайшего стаканчика и подталкивает его к нам.

— В кухне уже закончились некоторые вещи, но вот это у нас ещё есть, — он отмечает три из шести небольших блюд, затем переворачивает меню и обводит винные сеты кружочками, рисуя маленькие звёздочки рядом с тем, что он рекомендует.

Он смотрит на меня, ожидая одобрения. Я смотрю на Эшли. Она кивает и почти кричит:

— Всё, что скажет Майлз!

— Я сейчас вернусь, — обещает он, забирая с меню с пометками, но останавливаясь, чтобы что-то пробормотать бармену, прежде чем выскользнуть за дверь.

Эшли поворачивается ко мне.

— Так что это за уморительная «шутка» насчёт того, что ты его девушка?

— Что это за история с тем, что мой сосед по комнате торгует наркотиками?

Она машет рукой.

— Так я просто называю его про себя, из-за его эстетики.

— Его эстетика — продавать-рецептурные-препараты-под-трибунами?

— Больше похоже на эстетику «восьми-кустиков-и-лампы-ультрафиолетового-света-для-растений-в-его-квартире». Но это было до того, как я, ничего не подозревая, забрела в его спальню тридцать минут назад. Теперь я должна полностью пересмотреть его образ в своём мысленном замке.

— Ты имеешь в виду «дворец памяти»? — спрашиваю я.

— Моя очередь задавать вопросы, — в её глазах пляшут дьявольские огоньки. Я раньше не замечала в Эшли такой озорной стороны. Это пугает, когда кажется, что я не могу избежать её любопытства, но в то же время это немного напоминает мне Сэди, и у меня щемит в животе. — Расскажи мне об этой шутке, где ты подружка Горячего Майлза.

— Привет, дамы! — говорит барменша с чёлкой, заставляя нас обеих подпрыгнуть.

— Привет! — хором восклицаем мы с Эшли.

— Майлз скоро вернётся с вашим сетом, а пока я могу вам что-нибудь предложить? — она ставит на стойку два стакана с водой и наполняет их из кувшина.

Мы качаем головами.

— Ну, я Катя, если вам что-нибудь понадобится. Просто крикните, — она похлопывает по стойке и неторопливо уходит.

— Итак? — Эшли подталкивает её. — Шутка?

— Речь шла просто об этой фотографии.

Она выгибает бровь в ожидании. Я сдаюсь, достаю телефон и открываю фотографию, на которой мы с Майлзом, авокадо размазано по моему лицу, наши губы подозрительно близко друг к другу. Она более распутная, чем я помнила. Мой желудок неприятно сжимается.

Эшли смотрит на это, и на её подбородке появляется ямочка.

— Что, потому что вы здесь так похожи на пару? В этом вся шутка?

Я морщусь, размышляя, сколько ещё можно рассказать. Это и есть моя проблема. Я не умею смотреть на вещи поверхностно, но я также не хочу снова и снова открывать неприятные подробности людям, которые просто мимоходом проносятся через мою жизнь. Это истощает. Как и каждый раз, когда я делюсь крупицей своей истории с кем-то, кто не станет неотъемлемой частью моей жизни, частичка меня уносится куда-то, и я никогда не смогу её вернуть.

Ты не можешь забрать у кого-то свои секреты. Ты не сможешь забрать эти деликатные истины, как только поймёшь, что не можешь доверять человеку, которому их передал.

Эшли откладывает мой телефон в сторону.

— Послушай. Если ты не хочешь быть моим другом, я не собираюсь тебя заставлять. Мы работаем вместе больше года, и за это время мне удалось узнать о тебе поразительно мало, и я не давила на тебя, потому что я могу сказать, когда кто-то остаётся закрытой книгой...

— Я не закрытая книга, — протестую я.

— ...но чего я не могу понять, — говорит она, — так это зачем сейчас приглашать меня провести время вместе? Если это просто какой-то поступок доброго самаритянина, я бы лучше осталась дома, чем пошла на акцию сочувствия.

— Это не акция сочувствия! — говорю я. — По крайней мере, не с моей стороны. И мне жаль, что я не приложила больше усилий, чтобы узнать тебя получше. Дело не в тебе.

Эшли многозначительно смотрит на меня.

— Ладно, может быть, дело немного в тебе, — признаю я.

Она разражается искренним смехом, который заставляет меня улыбнуться.

— Что, ты думаешь, я страшная?

— Ну да, — отвечаю я. — Но в хорошем смысле! Скорее, из-за того, что ты всегда опаздываешь.

Ещё один смешок.

— Боже, ты ведь не из Мичигана, не так ли?

— Нет, а что? — интересуюсь я.

— Эта честность, — говорит она. — Так непривычно. Значит, ты не хотела дружить со мной, потому что я всегда опаздываю на работу?

— А ты не хотела дружить со мной из-за того, что у меня в заднице огромный кол? — предполагаю я.

Она хихикает.

— Нет, на самом деле дело не в этом. Скорее, ты была счастлива в отношениях. Развод для меня всё ещё слишком больная тема, чтобы находиться рядом с кем-то, у кого в глазах мультяшные сердечки, а птички несут за их спиной длинную кружевную вуаль.

Я никому на работе не рассказывала о расставании, не прямым текстом. Но когда у тебя запланирован трёхнедельный отпуск на медовый месяц, а потом ты бесцеремонно отменяешь этот запрос, люди начинают перешёптываться.

— Ну, даже до моего расставания, — говорю я ей, — у меня не было ни того, ни другого.

— Из-за кола в заднице?— шутит она.

Моя улыбка становится шире.

— Потому что птички никогда не прилетают вовремя, и это может показаться банальным, но когда люди всегда опаздывают, я не ожидаю, что на них можно положиться, и я определённо не думаю, что они заинтересованы в том, чтобы сближаться со мной.

Она задумчиво кивает.

— Справедливо. Но, как бы то ни было, я всегда опаздываю, потому что у меня есть ребёнок. Так что мне хотелось бы думать, что мои друзья могут на меня положиться, но если уж на то пошло, то да, я всегда выбираю Малдера.

Если я закрытая книга, закованная в цепи и запертая на висячий замок, Эшли Рахими, возможно, только что сказала то единственное, что могло бы послужить ключом.

— Тоже справедливо, — говорю я.

— Итак, — говорит она. — Заслужила ли я рассказ о происхождении этой «шутки»?

— Есть кое-что, о чём я не рассказала всем в библиотеке, — говорю я, чтобы выиграть время. — О моём расставании. Кое-что... унизительное.

У неё отвисает челюсть.

— Ты изменила ему с Майлзом.

— Что? Боже! Нет! — я оглядываюсь в поисках подслушивающих. Если я собираюсь произнести это вслух ещё раз, я бы хотела, чтобы это осталось в этой комнате. — Откуда мне знать, что эта история не разлетится по офису со скоростью лесного пожара?

У неё хватает такта не выглядеть оскорблённой. Вместо этого она поджимает губы, размышляя.

— Позволь мне спросить тебя вот о чём: я когда-нибудь рассказывала тебе что-нибудь о Лэндоне?

— Кроме того, что вы двое заключили пари на то, какой я фрик?

— Скажем так, – отвечает она, — когда ты заставишь его поставить на паузу альбом My Bloody Valentine, ты поймёшь, как легко было бы снять об его семье полноценный телесериал в стиле «Короны». И всё же ты ничего не знаешь. Я умею хранить секреты.

— Возможно, ты всё это выдумываешь, — замечаю я.

— Конечно, — говорит она. — Но это не так. Я недавно развелась и провожу большую часть времени с одиннадцатилетним ребёнком. Я не собираюсь раскрывать чужие секреты. Мне просто нравится слушать о драмах! Засуди меня!

— Если ты разгласишь то, что я собираюсь тебе рассказать, — говорю я, — я реально могу подать в суд.

— По рукам! — восклицает Эшли, хлопая обеими руками по барной стойке. Она кладёт на неё свою огромную сумку и роется в поисках телефона. — У меня на спине ужасная сыпь. Я пришлю тебе фотографию.

— Пожалуйста, не надо, — говорю я.

— Это может послужить залогом, — говорит она.

— Что, если — просто послушай — ты всего лишь расскажешь мне что-нибудь о себе? — предлагаю я.

— Хм, — она прищуривает глаза. — Что-то вроде старомодного подхода «по-настоящему узнать друг друга»?

— Именно так, — отвечаю я.

— Что ты хочешь узнать?

— Всё, что ты захочешь мне рассказать, — отвечаю я.

— Ну что ж, — она вздыхает, глядя на выступающие потолочные балки, и размышляет. — Мой ребенок был зачат в машине, припаркованной позади YMCA. Это помогает?

(YMCA — это волонтёрская организация молодых христиан, целью которой является укрепление нравственного и физического здоровья людей, объединение их для общественно-полезной деятельности, воспитание уважения к общечеловеческим ценностям, — прим)

У меня вырывается смешок.

— О! — она подвигается вперёд, и я ещё никогда не видела её такой оживлённой. — В шестом классе, когда я стояла у доски, салфетка, которую я засунула в лифчик, выпала у меня из-под блузки.

— Боже мой, — говорю я. — Так ты Данте. Ты прошла весь путь до девятого круга Ада.

— Что ещё? — она снова поднимает глаза к потолку. — О! Когда у меня впервые появился Малдер, я в девяноста процентах случаев понятия не имела, что с ним делать, пока Дюк был на работе. Поэтому я приводила его в библиотеку на собрание мам, находила самых спокойных родителей и спрашивала, могут ли они присмотреть за ним, пока я схожу в туалет. Потом я запиралась внутри, ставила таймер и в течение пяти минут рыдала так сильно, как только могла.

— Эшли! Это душераздирающе! — кричу я, но она теперь тоже смеётся.

— Это было ужасно! — соглашается она. — Каждый день я просыпалась, и у меня была, типа, одна секунда покоя. Потом я вспоминала: «О, чёрт, я же чья-то мама». Я шесть месяцев была в раздрае. Но это убедило меня вернуться на учебу и стать библиотекарем, а Малдер, по сути, мой лучший друг, так что оно того стоило.

Моё сердце сжимается при мысли о моей собственной матери. Как, несмотря на долгие часы, которые она проводила на работе, она находила время, чтобы вручную сшить костюмы на Хэллоуин, сопровождать меня на экскурсии и кое-как помогать мне с алгеброй. Она так усердно трудилась, чтобы обеспечить мне лучшую жизнь, на какую была способна, и я ничего из этого не принимаю как должное.

Я просто всегда думала, что наша семья из двух человек будет расти, и однажды у меня будет дом, полный тихих голосов, глубокого смеха и бесконечной любви. Я думала, что самая лучшая мама на свете станет самой лучшей бабушкой в мире, и я подарю кому-то другому ту же любовь, что и она мне, но с другой жизнью. Полный дом, где они не проводили бы большую часть ночей в одиночестве, ожидая, когда вернётся их перегруженная работой мама или когда по большей части отсутствующий отец соблаговолит зайти в гости.

— Что думаешь? — Эшли хлопает ресницами. — Я заслужила немного информации?

Я поднимаю палец и делаю большой глоток воды.

— О-о-о, ей нужно сначала попить, — говорит она. — Должно быть, это нечто эпичное.

Я ставлю стакан на стол.

— Я собираюсь сказать это быстро и предпочла бы не задерживаться на этом слишком долго.

— Поняла, — говорит она.

— Питер бросил меня ради его лучшей подруги детства, которая чисто случайно оказалась девушкой Майлза, и вот так мы и стали жить вместе, — выпаливаю я на одном дыхании.

У неё отвисает челюсть.

Я делаю ещё глоток.

— А потом я случайно сказала Питеру, что мы с Майлзом теперь встречаемся, и мы сделали это фото, чтобы ложь была более убедительной.

Губы Эшли складываются в идеальный круг.

— Ты шутишь.

Я закрываю лицо руками.

— Не шучу.

— Я в восторге, — восклицает она. Я понимаю, что громкость — главный показатель эмоций Эшли. Ну, и неожиданный лающий смех, который иногда вырывается у неё ещё до того, как она успевает улыбнуться.

— От чего мы в восторге?

Я открываю глаза и вижу, что Майлз расставляет перед нами бокалы с вином.

— От ваших фальшивых отношений, — говорит Эшли.

— Ну, я не в восторге, — говорю я. — Теперь нет хорошего способа избавиться от этого. Я имею в виду, что когда мы «расстанемся», Питер почувствует самодовольство и превосходство по этому поводу.

— Это не проблема, — говорит Майлз, наливая каждой из нас по бокалу белого вина. — Всё, что нам нужно сделать — это пожениться, а затем оставаться вместе до тех пор, пока они не разойдутся. И если у них будут дети, пусть у нас будет на одного больше, чем у них. Если они заведут собаку, у нас будет собака симпатичнее. Если они купят новый дом, у нас будет особняк.

— Отличный план, — говорю я. — Почему я об этом не подумала?

Он пододвигает к нам бокалы с вином.

— Пино блан. Оно цитрусовое с приятной кислинкой, с нотками груши, и хорошо сочетается с птицей и морепродуктами. Кстати, я шучу насчёт свадьбы.

— Да ладно, — отвечаю я, делая глоток.

— Что думаешь? — он подаётся вперёд, нетерпеливый, сосредоточенный.

Я позволяю вкусу перекатываться по языку, прежде чем проглотить его.

— На вкус как весна.

Он улыбается.

— Именно так.

— Мне кажется, с моим что-то не так, — говорит Эшли. — На вкус как вино.

— Вот, — Майлз наливает ещё. — Попробуй ещё.

Эшли делает глоток, затем причмокивает губами.

— О, да. Знатная весенняя атмосфера.

Катя с чёлкой зовёт Майлза. Он оглядывается через плечо. Парень средних лет с зачёсанными назад волосами и глазами, скрывающимися в глубине лица, пьяно перегнулся через стойку и что-то требует у барменов.

Майлз отталкивается от стойки.

— Я сейчас вернусь.

Он направляется к пьяному парню, на его лице застыла спокойная и вежливая улыбка, хотя что-то в его глазах разгладилось, изменилось. Как будто он смотрит сквозь сильно тонированные стекла.

Эшли поворачивается ко мне.

— Как ты думаешь, если я и дальше буду вести себя невежественно, он будет продолжать наливать мне добавку, или это была разовая акция?

Я наблюдаю, как он обменивается несколькими словами с мужчиной. Майлз кивает, затем наклоняет голову к Кате, они тихо переговариваются, она слегка кладёт руки ему на плечи и приподнимается на цыпочки, чтобы дотянуться до его уха.

Они оба одновременно смотрят в нашу сторону, и я поворачиваюсь к Эшли, допивая свой напиток.

— Я думаю, ты можешь просто попросить ещё, — говорю я, — и он, вероятно, даст тебе это.

— Я чувствую себя знаменитостью, — говорит она. — У меня никогда раньше не было таких связей.

— Что ж, если то, что моё сердце разбито самым унизительным способом, который только можно вообразить, может кому-то помочь, я приму это.

— Прости, милая, — говорит Эшли, крутя в руках бокал, — но если бы Питер собирался разбить тебе сердце, он бы всё равно в итоге сделал это.

— То есть, что? — говорю я. — Питер и Петра — родственные души, и это должно было рано или поздно случиться?

— Родственные души? — она смеётся. — Нет. Я хочу сказать, что твой бывший — это маленький мальчик, который заглядывает кому-то через плечо, пытаясь понять, есть ли у ребёнка рядом с ним обед получше. Только коробка для ланча закрыта, и, хотя он знает, что его родители приготовили для него что-то вкусненькое, он всё равно променяет это на то, чтобы открыть маленькую ржавую коробку для ланча с Бэтменом.

— Что это за метафора, Эшли? — спрашиваю я.

— В этом есть смысл, — говорит она. — Он любит менять ланч-боксы, и неважно, был ли это ржавый металлический ланч-бокс с Бэтменом или покрытый плесенью ланч-бокс на молнии с «Тачками 2». Он все равно в какой-то момент собирался обменять свой ланч.

— Просто чтобы внести ясность, я здесь — ланч-бокс? — уточняю я.

— Дело не в боксе, детка, — говорит она. — Дело в том, что внутри.

— То есть, я бумажный пакетик с золотым сердцем внутри.

— Ты могла бы быть сбалансированным обедом из трёх блюд с симпатичным десертом, и это не имело бы значения. Он знает тебя, и поэтому его внимание привлечёт обед, которого он не знает. Извини, я только что поняла, что очень голодна, так что это, вероятно, отчасти объясняет... О, слава богу.

Майлз вернулся и ставит перед нами наш заказ: блюдо с тремя местными сортами сыра, разнообразными маринованными овощами и консервами производства Вэнинг-Бэй, а также корзинку с хлебом из городской пекарни.

— Итак, — говорит он, — небольшая загвоздка.

— Что, у вас закончился виноград? — говорю я.

Его взгляд скользит вниз, когда он достаёт из-под стойки следующую бутылку.

— Катя, моя коллега... — он прочищает горло, наливая нам ещё по одной. — Она слышала новости от Петры. О моей новой девушке.

— О, нет, — говорю я.

Он морщится.

— Мне... правда жаль, Дафна.

— Она только что спросила, я ли это, не так ли? — говорю я. — Я ли твоя новая девушка.

Он кивает, и отблески чайных ламп, освещающих барную стойку, освещают румянец на его шее.

— И ты подтвердил, — говорю я.

Румянец становится ещё ярче.

— Я не знаю, что на меня нашло.

Эшли запрокидывает голову и хохочет. Мужчина слева от неё поворачивается на звук и бросает на неё кокетливый взгляд, который она в своём восторге совершенно не замечает.

— Мне это так нравится, — она хлопает в ладоши, подчёркивая каждое слово хлопком.

— Я больше никогда не буду врать, — говорю я.

— Если только Катя не подойдёт к тебе и не скажет: «Эй, ты спишь с Майлзом, верно?» — шутит он. — Потому что, если ты скажешь правду, всё это будет очень неловко.

— Ты сказал ей, что мы спим вместе? — говорю я.

— Да, она спросила: «Это твоя девушка?» и я такой: «Мы занимаемся сексом, и мы любим друг друга. Когда-нибудь, когда у нас будет ребёнок, мы назовем его Сью Эллен в честь моей мамы». Нет, Дафна. Я не говорил ей, что мы спим вместе. Петра сказала ей, что я живу со своей новой девушкой. Я просто предполагаю, что Катя могла бы сделать какие-то дедукционные выводы. Но если ты хочешь, чтобы я пошёл и спросил, думает ли она, что мы занимаемся сексом, я могу.

— Как скоро все в Вэнинг-Бэй услышат эту ложь? — стону я.

— Я уверен, что папарацци уже собираются, пока мы разговариваем, — отвечает Майлз. — Кстати, это шардоне 2020 года. Люди думают, что ненавидят шардоне, потому что в основном пили дерьмовое шардоне. Это неправильно понятое вино.

— Оу, — воркует Эшли, хватаясь за сердце. — Маленькое неправильно понятое вино.

— Не расстраивайся из-за этого, — бормочу я. — Похоже, у него хватает обожателей.

Майлз бросает на меня дразнящий, предостерегающий взгляд и продолжает:

— Наше довольно сдержанное.

— Ладно, я беру свои последние слова обратно, — говорю я.

— Видишь ли, Дафна, — говорит он, отвечая на мой вопрос с подчёркнутой серьёзностью, — сам по себе сорт шардоне довольно нейтральный. Вот почему, на вкус многих любителей вина, в нём может быть слишком много дуба. Но у нашего вина приятный персиковый вкус, и эта щепотка лимонной цедры, и лёгкая тёплая дубоватость, но не настолько, чтобы перебить вкус вина.

— У него действительно прекрасный вкус, — говорит Эшли.

— Спасибо, я тоже так думаю, — Майлз поворачивается ко мне спиной, явно ожидая, что я попробую вино.

Я демонстративно кручу бокал в руках и рассматриваю с разных сторон, затем очень-очень медленно подношу к губам и делаю один крошечный глоток.

И всё же от одного этого глотка во рту становится как будто солнечно. Как будто я только что ощутила вкус дня на побережье Мичигана.

— Ух ты, — говорю я.

Майлз выпрямляется, ухмыляясь.

— Хорошее, правда?

— Хорошее, — отвечаю я.

Слева от нас вспыхивает яркая вспышка, и я бросаю взгляд на Эшли, пока перед глазами у меня всё ещё пляшут разноцветные круги.

— Оу, — говорит она, опуская взгляд на свой телефон. — Первый естественный снимок новой пары.

Мужчина позади неё хлопает её по плечу.

— Если вы хотите сфоткаться все втроём, — перекрикивает он музыку, которая с наступлением темноты становится всё громче, — я с радостью сделаю фото.

— Всё в порядке, — пытаюсь крикнуть я в ответ, но Эшли с энтузиазмом кивает.

— Я проверяю нового парня моей подруги, — говорит она ему. — Разве они не милые?

— Если уж на то пошло, — говорю я Майлзу, — мы всё ещё проверяем её.

Он оглядывается, и улыбка его становится шире.

— Я предлагаю оставить её с нами.

— Кто будет её кормить и выгуливать? — вопрошаю я.

— Я буду, — настаивает он. — Каждый день. Я обещаю.

Эшли пододвигает свой табурет к моему и садится на него, прислонившись ко мне, пока её поклонник достаёт свой телефон, чтобы сделать снимок. Майлз перегибает локоть через стойку, наклоняется ко мне с другой стороны и кладёт подбородок мне на плечо.

— Все скажите «вино», — говорит мужчина, подмигивая. Эшли бормочет себе под нос: — Я могу закрыть на это глаза.

Глава 8

В углу Эшли и Грег-Крейг (не могу с уверенностью сказать, как именно он представился) вовсю целуются. Они примерно шесть минут назад пошли туда, чтобы обменяться номерами.

Все остальные, кто находился в том углу дегустационного зала, с тех пор разбежались. В защиту Эшли и Грега-Крейга могу сказать, что это скорее связано с тем фактом, что сейчас 21:57, а «Черри Хилл» закрывается в десять.

Конечно, сегодня вечер пятницы, но это винодельня в Северном Мичигане, а не тусовка на Ибице, и всем посетителям, вероятно, нужно вставать с утра пораньше, чтобы заняться йогой, покататься на лодке или заняться йогой на лодке.

— Она в состоянии вести машину?

Я поворачиваюсь и вижу, как Майлз проскальзывает через ту часть барной стойки, которая поднимается вверх, держа в одной руке бумажник, телефон и фартук.

— О, она не пьяна, — заверяю я его. — Она не сделала ни глотка из двух последних сетов. Она просто перевозбуждена.

Он мрачно кивает.

— Быть одиноким в лесу тяжело.

В этот момент Эшли извлекает язык изо рта Грега-Крейга и направляется к нам.

— Итак, — бросив украдкой взгляд через плечо, она понижает голос. — Каковы шансы, что ты сможешь поехать домой с Майлзом?

Я смотрю на него.

Он поигрывает ключами.

— Меня это устраивает.

— Слава богу, — Эшли дарит мне короткое, но крепкое объятие с ароматом ванили. — Не превращай это в нечто странное на работе, ладно?

— Что? Тот факт, что я видела, как кто-то лизал твои гланды? — говорю я.

— Рано или поздно это должно было случиться! Возвращайтесь домой целыми и невредимыми, голубки, — она уже направляется обратно к Грегу-Крейгу. Он берёт её за руку и машет, когда она выводит его на улицу.

— Значит, — говорит Майлз, — друг Крейга не соответствовал твоим стандартам?

Мне неловко осознавать, что Майлз стал свидетелем моих мучительных попыток завязать разговор с приятелем Крейга, парнем с таким глубоким V-образным вырезом, что я мельком видела его пупок.

— Это я не соответствовала его стандартам, — говорю я. — Он получил довольно срочное сообщение по работе и удалился с извинениями. Потом я пошла в туалет, а когда проходила мимо него, он сидел в дальнем конце бара и раскладывал пасьянс на своём телефоне.

— Какого хрена, — поражается Майлз.

— В его защиту могу сказать, что я совершенно не умею вести светскую беседу с новыми людьми.

— Я тебе совсем не верю, — отвечает он.

— Не прошло и трёх минут, — сообщаю я, — как я поймала себя на том, что перечисляю, к каким продуктам у меня есть непереносимость. Я думаю, что это похоже на самосаботаж и самозащиту, где я пытаюсь скукой отогнать новых людей.

Майлз выглядит ужаснувшимся.

— Ты должна была сказать мне, что у тебя есть непереносимость отдельных продуктов, прежде чем я сделал заказ за тебя.

— Это не настолько серьёзно, чтобы мне понадобилась ЭпиПен, — говорю я, следуя за ним к двери.

(ЭпиПен — это карманное устройство для быстрых инъекций эпинефрина, средства от аллергии, — прим)

— И всё же, — говорит он. — И если бы я знал, что тебе нужна помощь с Королём Пасьянсов Северного Мичигана, я бы принёс колоду карт из комнаты отдыха. Ты была бы неудержимой.

— В любом случае, я не уверена, что я в настроении быть неудержимой.

Майлз придерживает для меня дверь.

— Что насчёт молочных коктейлей?

— А что насчёт них? — уточняю я.

— Ты в настроении выпить один из них? — спрашивает он. — Потому что я весь вечер думал о «Большом Луи».

— Кто такая эта Большая Луиза? — спрашиваю я, выходя в тихую ночь. — И знает ли она, как много ты о ней думаешь?

— Закусочная Большого Луи? — гирлянды огней, обрамляющие гравийную парковку, мягко освещают его удивлённый взгляд. — Ты никогда не бывала в «Большом Луи»?

— Нет? — отвечаю я.

Майлз резко останавливается, глядя на меня с откровенным потрясением.

— Это закусочная с бургерами? — спрашиваю я.

Он фыркает.

— Это закусочная с бургерами? — он сворачивает налево, к своему ржавому грузовичку.

— Майлз, я даже не знаю, да это или нет, — говорю я.

Он вручную открывает пассажирскую дверь.

— Это значит «Садись в машину, Дафна; я не собираюсь удостаивать эти слова ответом».

Я забираюсь на сиденье и наклоняюсь, чтобы открыть дверь со стороны водителя, пока Майлз обходит капот.

Как только он заводит машину, «The Tracks of My Tears» в исполнении Смоки Робинсона и the Miracles звучит на полную катушку.

Обманчиво радостно звучащая песня о том, что такое невероятная депрессия.

Я пытаюсь подавить смех, но безуспешно.

Майлз смущённо улыбается.

— Понятия не имею, как это включилось.

— В этом грузовике, вероятно, водятся призраки, — соглашаюсь я.

— Точно, — он выезжает на гравийную дорожку. — И если заиграет саундтрек к фильму «Звезда родилась», просто не пугайся. Потому что призраку это тоже нравится.

— С каждой секундой этот призрак становится всё трагичнее, — говорю я.

— Он в полном порядке, спасибо, — говорит Майлз.

— Процветает? — спрашиваю я.

— Процветает, — соглашается он.

— Что ж, если у него есть какие-нибудь советы для остальных, — говорю я, — пусть свяжется со мной.

— Дафна, — говорит он.— Первый совет, который кто-либо даст тебе, чтобы улучшить твою ситуацию — это сходить к «Большому Луи». Как это возможно, что ты живёшь здесь уже...

— Тринадцать месяцев, — подсказываю я.

— Целых тринадцать месяцев, — говорит он, — и не ела картошку фри Петоски?

— Что такое картошка фри Петоски? — спрашиваю я.

Он хмыкает.

— Неудивительно, что ты в такой депрессии.

— Это заведение в Петоски? Мы что, полтора часа будем ехать за картошкой фри?

— Нет, они названы в честь камней Петоски.

— А это...?

Проселочная дорога подходит к перекрёстку, требующему остановки, и Майлз, по сути, сворачивает на обочину, чтобы посмотреть на меня.

— Дафна.

— Такой разочарованный вид. Каждый раз, когда ты произносишь моё имя.

— Питер держал тебя запертой в бункере? — спрашивает он.

— Просто расскажи мне об этих камнях, Майлз.

— Это окаменевшие кораллы, — говорит он, как будто это должно быть очевидно. Он отпускает тормоз, и мы проезжаем пустой перекресток.

Я спрашиваю:

— И это как-то связано с картофелем фри?..

— С натяжкой, — отвечает Майлз. — Но она восхитительна. Я имею в виду картошку фри. Она посыпана сыром и халапеньо.

— Ну, это объясняет, почему я это никогда не пробовала, — говорю я. — Питер не большой любитель острого и жареного. Он больше из тех парней, которые пьют смузи из ростков пшеницы и нежирное мясо после дня тренировки ног.

— Что? — спрашивает Майлз, слегка забавляясь. — Тебе не разрешалось есть без Питера?

Я закатываю глаза.

— Дело было не в том, что «мне не разрешалось». Я не умею готовить. Он умеет.

На нашем втором свидании он приготовил мне ужин. Лосось со спаржей и салат из макарон, подходящий для кето-диеты. Я была бы менее впечатлена, узнав, что он был олимпийским чемпионом. Пока я росла, мама не занималась кулинарией. Мы питались едой на вынос и еженедельно ели начом. Но Питер начинал каждый день с зелёного смузи и почти каждый вечер готовил ужин с нуля. На мой взгляд, это был пик домашней жизни.

Через пару месяцев совместной жизни он попытался научить меня основам, но я всегда слишком тормозила процесс, поэтому вернулась к обязанностям по мытью посуды.

— Ростки пшеницы, — Майлз качает головой. — Вы ведь были той парой, которая вместе ходит в спортзал, верно?

— Я имею в виду, — говорю я, — что мы были парой, и у нас были абонементы в спортзал.

— И вы ходили туда вместе, — говорит он. — По регулярному расписанию.

Мы так и делали. Это был один из немногих положительных моментов в завершении наших отношений — я больше не чувствовала вины за то, что не сходила в спортзал. Питер занимался практически всеми видами физических упражнений, но я была медленнее и менее координированной, чем он, поэтому те несколько раз, когда мы пытались отправиться в поход или покататься на велосипедах, это скорее вызывало досаду, чем приносило пользу. В тренажёрном зале мы могли заниматься каждый своими делами, но всё равно проводить время вместе. Учитывая, насколько напряжённой была его работа, это время было ценным.

— Мы оба очень организованные люди, — говорю я. — Мы всё делали по расписанию.

Майлз бросает на меня взгляд. У меня мурашки бегут по спине.

— Хорошо, да, это мы тоже делали по расписанию, — говорю я.

— В этом нет ничего плохого, — говорит он. — Жизнь может быть очень занятой.

Я пристально смотрю на него, пытаясь понять, действительно ли он в это верит или считает меня уморительно скучной. Возможно, Питеру это тоже показалось скучным.

Неверно истолковав выражение моего лица, Майлз говорит:

— Нет, у нас не было расписания. Но это могло бы быть полезно. Иногда мы с ней начинали жить своими собственными жизнями. Но я не против расписания. Просто я против ростков пшеницы.

Я случайно фыркаю, немного не веря своим ушам.

Глаза Майлза сужаются в усмешке.

— Я никогда в жизни не пробовал ростки пшеницы. Я не уверен, что даже с ножом у горла смог бы сказать, что такое ростки пшеницы.

— Никто не смог бы, — отвечаю я. — Но я говорю о календаре.

— О календаре?

— Да, о календаре.

Он изображает на лице невинное замешательство.

— Ты случайно не имеешь в виду ту доску размером во всю стену, на которой ты отслеживаешь свою зарплату, телефонные звонки маме и свой менструальный цикл?

— Нет, — говорю я, — я говорю о твоём полном нежелании планировать заранее и придерживаться графика. Это указывает на то, что ты против расписания.

— Я просто не понимал, насколько важно для тебя знать, где я, — поддразнивает он. — Может, мне поделиться с тобой местоположением своего телефона?

— Нет, всё в порядке. Я бы не хотела подрезать тебе крылья, подавлять твой дух и всё такое.

— Я занесу свои дела в календарь, — говорит он. — Если это действительно важно.

Я пожимаю плечами.

— Всё в порядке. Только не сердись, если я приду домой, когда ты будешь развлекать даму... о боже мой. Это действительно песня из «Звезда родилась»!

— Правда? — вежливым тоном спрашивает он. — Странно.

— Значит, ты ещё не перешёл к фазе гнева, — говорю я.

Он пожимает плечами.

— Я не знаю, есть ли во мне эта фаза.

— Серьёзно? — удивлённо спрашиваю я. — Я неделями не выходила из этой фазы...

— Злость никогда ничего не исправит, — говорит он.

— Как и хандра.

— Я не хандрю. Я просто люблю грустную музыку.

Глядя на него, я не могу в это не поверить. За вычетом нескольких тяжёлых дней и одного напряжённого телефонного разговора, который я подслушала через дверь его спальни, Майлз после расставания казался более или менее нормальным, даже весёлым. В то время как я жила в состоянии постоянного страдания.

Он сворачивает с дороги в сторону ярко освещённого авто-окна закусочной с бургерами.

По обе стороны приземистого здания ряд парковочных мест примыкает к меню, прикрепленному к динамикам. Между двумя рядами в цементном дворике расставлено несколько синих металлических столиков для пикника. Заведение переполнено загорелыми подростками, они сидят на столиках и выстраиваются в очередь к окошку для заказов.

Ни один из разносчиков еды с красными пластиковыми подносами не выглядит старше семнадцати лет. Интересно, а Питер, Скотт и Петра общались здесь в старших классах? Это место явно напоминает пятидесятые годы, всё выцветшее наводит на мысль, что оно всегда было здесь, с незапамятных времен служило местом встречи голодных, пьяных и озабоченных.

Майлз опускает стекло.

— Чего ты хочешь?

— Я здесь турист, — говорю я. — Что бы ты порекомендовал?

— Шоколадно-вишнёвый молочный коктейль и картофель фри Петоски, — говорит он.

Я одобрительно киваю, и когда из динамика раздаётся очень хриплый голос, он именно это и заказывает для каждого из нас.

— Так что случилось с тем пьяным парнем в баре? — спрашиваю я его.

Майлз несколько секунд изучает меня.

— О. С ним, — говорит он, когда до него доходит. — Он просто пытался заказать ещё один винный сет, несмотря на то, что больше не мог стоять. Такое случается постоянно. Просто нужно было разрядить обстановку.

— И как ты это сделал? — спрашиваю я.

— Сказал ему, что, если он сядет в такси, которое мы для него вызвали, то два его последних напитка будут за счёт заведения, и мы не запретим ему дальнейшее посещение винодельни.

— Ого, — говорю я.

— Ого, что?

— Ты установил правила, — говорю я, — и твоя улыбка даже не дрогнула.

— Всё проходит гладко, если ты не позволяешь людям выводить тебя из себя, — отвечает Майлз. — Если ты дашь им возможность контролировать свои чувства, они всегда будут этим пользоваться.

— Наконец-то я вижу твою циничную сторону, — говорю я.

Он улыбается, но его челюсти плотно сжаты, и улыбка не касается его глаз.

— Это не цинично. Если ты не будешь перекладывать ответственность за свои чувства на других людей, у тебя могут быть нормальные отношения с большинством из них.

Честно говоря, это не так уж далеко от моих мыслей. Только для меня никогда не было важно контролировать сами чувства. Я бы не знала, с чего начать. Это скорее контроль ожиданий, которые ты возлагаешь на тех или иных людей.

Если человек подводит тебя, самое время пересмотреть то, о чём ты его просишь.

Во внутреннем дворике бургерной шумные подростки начинают собирать свои вещи, вытряхивая подносы в мусорный бак, после чего слишком много людей залезает в пару припаркованных рядом драндулетов. Минуту спустя девушка в джинсовых шортах и футболке «ПЕРЕКУСИ У БОЛЬШОГО ЛУИ» выходит из закусочной с бумажным пакетом и двумя бумажными стаканчиками, на которых узорчатым рядом нанесены маленькие бирюзовые очертания Мичигана.

Майлз наблюдает за моей реакцией на первый глоток. После первой порции «обморожения мозга» я ощущаю вкус, и у меня вырывается тихий стон. (Обморожение мозга — это шуточное название болезненного ощущения в области лба, которое возникает от слишком быстрого потребления холодных напитков или мороженого, — прим). Только тогда Майлз делает свой глоток и ставит свой молочный коктейль в подстаканник машины.

— Знаешь, что нам следует сделать?

— Я не хочу рыдать вместе с Бриджит Джонс, — говорю я.

— В лучшем случае, это были медленные струйки слёз, — возражает он. — И это не то, что я собирался сказать, но если ты собираешься вот так просто меня отшить...

— Нет, нет! — я хватаю его за локоть. — Прости. Давай послушаем. Что нам делать?

— Нам нужно пойти на пляж, — говорит он.

— Разве пляж не закрывается после наступления темноты? — спрашиваю я.

Он прищуривается.

— На какие пляжи ты ходила?

Я пожимаю плечами.

— На тот, что напротив библиотеки? С фургончиками с едой, киоском мороженого и площадками для волейбола на песке.

— Тот крошечный пляж, на который ходят все помадочные? — переспрашивает Майлз. — С бирюзовыми шезлонгами? Да там песок, наверное, даже не местный. Держу пари, его привозят на грузовиках из Флориды.

— Что такое «помадочные»? — спрашиваю я.

— Дафна, — говорит он. — Дафна, Дафна, Дафна.

— Дай угадаю: я невежественная дура, — подсказываю я.

Майлз заводит машину.

— Нет, просто милая, наивная, прекрасная маленькая невинность, выросшая в неволе у человека, который любит ростки пшеницы.

— Значит, пляж не закрывается с наступлением темноты? — уточняю я.

Майлз задним ходом выезжает с неровной парковки.

— Ни один из хороших пляжей — нет.

Глава 9

Помадочный — это, по-видимому, приезжий. Человек, который летом отправляется в круиз на север штата, чтобы купить сливочной помадки и посидеть на посредственных пляжах, а затем сбегает до наступления осени. Кажется странным, что Питер никогда не знакомил меня с этим термином, но Майлз отмечает, что Коллинзы сами в прошлом были помадочными, они переехали в своё любимое место отдыха, когда Питер был во втором классе.

Мы едем в темноте минут двадцать, прежде чем Майлз сворачивает на пыльную обочину проселочной дороги, за двумя припаркованными внедорожниками. Нигде не видно ни стоянки, ни указателя, ни начала тропинки, только машины и лес.

— Это частная собственность? — спрашиваю я, выскакивая из машины и направляясь за ним в залитый лунным светом лес, с пакетом картошки фри в одной руке и молочным коктейлем в другой.

— Это национальное побережье озера, — отвечает Майлз. — Охраняемая федеральная земля. Здесь есть более известные участки пляжа, где бывает многолюдно, но лучшие места — это те, о которых тебе должен кто-то рассказать, и только тогда ты их найдёшь.

— О, так это эксклюзивные места, — шучу я.

— Самый популярный клуб Северного Мичигана, — он протягивает мне руку, перешагивая через дерево, упавшее поперёк импровизированной тропинки.

— «Черри Хилл», должно быть, совсем немного отстаёт, — я отпускаю его и перепрыгиваю через другой край бревна. — Там было полно народу.

— У нас всё лето дела идут неплохо, — говорит он. — А вот к зиме мы всё ещё пытаемся приспособиться, — он бросает на меня многозначительный взгляд искоса. — Поэтому в межсезонье я часто подрабатываю.

Я чувствую, что краснею, и резко останавливаюсь в луже лунного света.

Майлз тоже замирает.

— Это было высокомерно, — говорю я. — Замечание о случайных подработках.

Он пожимает плечами.

— Ты ничего такого не имела в виду.

Я не имела. Но Питер, теперь я могу это признать, определённо это подразумевал.

Мы снова идём в тишине.

— Тебе не нужно оправдываться за то, чем ты зарабатываешь на жизнь, — поясняю я после паузы. — Думаю, я просто хотела верить, что у Питера были веские причины считать, будто ты не подходишь Петре. Потому что если ты был каким-то придурком-халявщиком, то Питер, вероятно, просто заботился о своей подруге. Вместо того, чтобы, ну, ты понимаешь...

— Быть влюблённым в неё? — спокойно говорит Майлз.

— Да, — мой голос дрожит. Здесь, в тенистом лесу, так близко к берегу, становится прохладнее. По какой-то причине, когда я говорю об этом, я чувствую себя ещё более уязвимой, слишком уязвимой сейчас, когда мы остались вдвоём.

— Эй, — он легонько подталкивает меня. — Скатертью дорожка, верно?

— Я просто, — говорю я, — чувствую себя очень глупо.

Майлз останавливается.

— Ты не глупая.

Я смотрю на свои ноги, и его свободная рука обхватывает мой локоть, скользя вверх и вниз по моей руке, согревая её.

— Он сказал тебе доверять ему, и ты так и сделала, — настаивает он. — Ты так и должна делать с людьми, которых любишь. Просто они не всегда оправдывают доверие.

Майлз наклоняет голову, чтобы заглянуть мне в глаза, и забавная усмешка изгибает его губы.

— Не хочешь сесть в машину и послушать Адель?

Я смеюсь и вытираю влажные глаза тыльной стороной ладони.

— Нет, мы же договорились, что это ни к чему хорошему не приведёт. С таким же успехом можно хотя бы посмотреть на этот пляж. Если, конечно, пляж там есть, и ты не собираешься просто проводить меня до обрыва.

— Ты бы хотела, чтобы я рассказал тебе, — сухо спрашивает он, — или это испортит сюрприз?

— Я ненавижу сюрпризы.

Он улыбается.

— Там есть пляж.

Мы снова трогаемся с места. По мере того, как мы взбираемся выше, земля становится песчаной. Деревья редеют, пока внезапно мы не достигаем вершины и не оказываемся перед крутым склоном дюны. У её подножия тёмное озеро накатывается на песок, а по всему пляжу в темноте горят несколько костров, и несколько палаток окружают самый дальний из них.

Шум прибоя, разбивающегося о берег, заглушает голоса и смех других ночных посетителей пляжа, и легко представить, что эта случайная группа людей может оказаться последней на земле. Кочевники в духе сериала «Станция одиннадцать». Или, может быть, мы совсем на другой планете, незнакомцы в чужих землях.

— Вау, — шепчу я.

— Второй лучший пляж в городе, — бормочет Майлз.

— Второй лучший? — я поворачиваюсь. — Ты привёл меня на пляж, занявший в твоём рейтинг второе место?

— Никто не знает о другом, — шутит он. — Я не могу вот так просто открыть шлюзы.

— Кому я собираюсь рассказать? — я развожу руками в стороны. — Все, кого я знаю здесь — либо мои смертельные враги, либо близкие друзья или родственники смертельного врага.

— Да, но твой смертельный враг только что бросил тебя, — он легонько толкает меня в плечо. — Если сегодня я отведу тебя на Секретный Пляж, кто знает, вдруг на следующей неделе ты приведёшь туда этого любителя ростков пшеницы?

Я качаю головой.

— Я не возвращаюсь к бывшим. Когда кто-то показывает свою натуру, всё кончено.

Майлз изучает меня, склонив голову набок.

— Что? — спрашиваю я. — Ты не согласен?

— У меня была только одна бывшая, — говорит он. — Мы не сходились снова, но я не уверен, что это идейная позиция.

— Одна бывшая? — я оглядываюсь на него. — Сколько тебе лет?

— Я не большой любитель отношений, — немного смущённо признаётся он. — Петра была для меня исключением, а не правилом. Так что, если бы она захотела снова сойтись? Я не знаю. Но об этом не стоит и думать, поскольку она помолвлена с твоим бывшим парнем.

Моё нутро сжимается. Я поворачиваюсь и смотрю на лунный свет, играющий на волнах, прислушиваюсь к ударам и рёву.

— Кажется, сейчас здесь громче, чем днём.

— Мне всегда это нравилось, — он наклоняет голову, приглашая меня следовать за ним, и мы спускаемся с дюны и сворачиваем налево, подальше от других гостей, которые могут появиться у нас за спиной. Затем мы садимся и втыкаем стаканчики в песок. Майлз достаёт клетчатые бумажные коробки с картошкой фри и кладёт их поверх сплющенного пакета.

Я замечаю, что он наблюдает за мной, когда я откусываю первый кусочек.

— Что? — спрашиваю я с набитым ртом.

Одно плечо приподнимается в тандеме с уголком его рта.

— Просто жду, не застонешь ли ты снова.

Моё лицо вспыхивает, когда я откусываю кусочек халапеньо.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь.

— Звук, который ты издала, когда попробовала молочный коктейль, — говорит он. — Я хочу знать, заслуживает ли картошка фри такого же звука.

— Честно говоря, — говорю я, — у меня сейчас во рту всё горит.

Он берёт мой молочный коктейль и подносит его ко мне. Я наклоняюсь над соломинкой и делаю глоток.

— Лучше? — спрашивает он.

У меня начинают стучать зубы.

Майлз смеётся и расстёгивает молнию на своей толстовке, снимает её и бросает в мою сторону. Не столько мне, сколько на меня.

— Спасибо, — говорю я, стягиваю толстовку с лица, а затем накидываю на плечи и обнажённую спину. Меня окутывает запах дыма от камина на винодельне. — Теперь я знаю, откуда берётся твой запах.

Он опешивает.

— От меня пахнет?

— Нет, — отвечаю я. — Я имею в виду, я думала, что от тебя пахнет имбирными пряниками. Но ты пахнешь как винодельня. Это приятно.

Он наклоняется ко мне, чтобы понюхать ткань на моём плече.

— Наверное, я слишком привык к этому, чтобы замечать.

— Ну, это часто скрывается за запахом травки, — говорю я.

Он искоса смотрит на меня, поддразнивая.

— Это осуждение, Дафна?

— Просто наблюдение, — отвечаю я.

Он откидывается на песок, опираясь на локти.

— Я был напряжён немного больше обычного, — он смотрит на меня сквозь ресницы. — Не уверен, что ты слышала, но меня бросили.

— Звучит смутно знакомо, — признаю я.

— Я сокращаю употребление, — говорит он.

Именно в этот момент я засовываю руки в карманы толстовки и натыкаюсь на предварительно свернутый косяк. Я со смехом вытаскиваю его.

— Я его как раз искал. — Майлз выхватывает косяк из моих пальцев и засовывает его себе в рот. — Дай прикурить.

— К сожалению, у меня нет, — отвечаю я.

— Нет, я имею в виду, моя зажигалка у тебя, — говорит он. — В другом кармане.

— А-а, — я достаю неоново-оранжевую пластиковую зажигалку и открываю её, закрывая от ветра, пока пламя не разгорится. Майлз наклоняется, чтобы прикурить крошечный косяк. Он затягивается, затем протягивает её мне.

Я колеблюсь, и его губы расплываются в широкой улыбке.

— Что бы там ни говорили тебе на уроках просвещения против наркотиков, я не собираюсь тебя принуждать. Это всего лишь предложение.

Как преданная поклонница контроля, я никогда не увлекалась травкой, но, к сожалению, голос в моей голове, напоминающий мне об этом, принадлежит не мне, а Питеру. И я не хочу, чтобы он был там. Он не имеет права продолжать отдаваться эхом в моей голове.

В течение трёх лет я ела, как он, занималась спортом, как он, неустанно работала, чтобы подружиться с его друзьями и произвести впечатление на его семью, посещала его любимую пивоварню, и всё это время я думала, что это моя идея, моя жизнь. Только теперь, без него в кадре, абсолютно всё остальное не имеет смысла.

Я не уверена, какие части меня принадлежат ему, а какие — мне самой. И я хочу знать. Я хочу познать себя, испытать свои возможности и увидеть, где заканчиваюсь я и начинается остальной мир.

Так что я беру косяк из пальцев Майлза и делаю изрядную затяжку, чувствуя, как меня охватывает будоражащее ощущение. Когда я передаю ему косяк обратно, он делает ещё одну затяжку и тушит его.

— У этого места есть название? — спрашиваю я.

Внизу, у ближайшего костра, группа людей лет двадцати с небольшим чокаются бутылками пива и банками алкогольной газировки, завывая на луну.

— Я не знаю, — отвечает Майлз, — я только слышал, как люди называют это «местечко».

— Местечко, — говорю я, — звучит в точности как место, куда старшеклассники приходят покурить травку.

— Верно, — говорит он, — но мне пока не удалось найти тот участок пляжа, куда тридцатилетние ходят покурить травку.

— О, они все просто дымят вейпами в своих кроватях, смотря HGTV.

(HGTV — канал, посвящённый дизайну, ремонту домов и пр, — прим)

— Только не мы, — говорит он.

— Нет, мы любители приключений, — отвечаю я.

— Ладно, скажи мне кое-что, Дафна, — он поднимает лицо к звёздам.

Я откидываюсь на локти.

— Что?

Он оглядывается, левая половина его лица остаётся в тени.

— Куда ты ходишь, когда тебя нет дома?

— Типа, кроме работы?

— Кроме работы, — кивает он. — Потому что, несмотря на твою впечатляющую приверженность расписанию, на самом деле бывают промежутки времени, когда ты пропадаешь без вести, но я никогда не вижу тебя вне дома. И ты никогда не бывала ни в «Черри Хилле», ни в «МЯСОКОМБИНАТЕ», ни здесь. Так куда же ты ходишь?

— Никуда, — отвечаю я. — Я скучная.

— Ты не скучная, — говорит он. — Ты хранишь секреты.

Я вспоминаю слова Эшли: «Закрытая книга».

Было время, когда у меня неплохо получалось заводить друзей. Но это было, наверное, четыре или пять переездов назад. В конце концов, мне показалось, что это того не стоит: раскрываться, впускать кого-то только для того, чтобы через несколько месяцев этого человека или людей ожесточённо выдернули, когда маму снова переведут в другое место.

— Честно говоря, — говорю я, — если меня нет дома или на работе, я обычно просто читаю где-нибудь в другом месте. На пляже — общественном пляже — или в кафе «Одинокая лошадь» на Мортимер-авеню. А если я не читаю, то, вероятно, работаю над какой-нибудь программой. Много раз ходила в магазины «Мейер» и «Все по 1 доллару».

Его глаза сощуриваются из-за его расплывающейся улыбки.

— Ты думаешь, что всё это звучит довольно скучно, не так ли? — говорю я.

Майлз смеётся.

— Нет, — говорит он, пожалуй, чересчур горячо. Увидев, как я скорчила гримасу, он смягчается. — Ладно, немного. Но то, что мне это кажется скучным, вовсе не означает, что я считаю тебя скучной.

— Да, но ты также выдержал пятнадцатиминутный разговор с Крейгом о налогах на недвижимость, так что, по-моему, у тебя исключительно низкие социальные стандарты.

— Он был хорошим парнем, — говорит Майлз.

— Я остаюсь при своём мнении.

— Мне нравится большинство людей. Разве это так плохо?

— Это совсем не плохо, — говорю я. — Это определённо работает в мою пользу. Просто мне сложно реально оценить, насколько я большая неудачница.

— Ты вовсе не неудачница, — говорит он решительно.

Я закатываю глаза. Майлз приподнимается, и его лицо становится серьёзным, несмотря на расширенные зрачки.

— Я серьёзно. Этот придурок уже отнял у тебя дом. Не позволяй ему подрывать твою самооценку.

— На самом деле это жильё не принадлежало мне, — говорю я. — Оно было оформлено на его имя.

— Это всё равно был твой дом, — говорит он.

Это слово не задевает меня так сильно, как обычно.

Травка приятно расходится по моему телу, ночное небо великолепно, а воздух пахнет елями, дымом и свежей водой с лёгким привкусом имбиря. Правда кажется более приемлемой. Я хочу справиться с этим.

— Но именно это я осознаю, — говорю я ему, плотнее закутываясь в толстовку. — Это место никогда не было моим домом. Если вычеркнуть Питера из расписания, то мало что остаётся. Вэнинг-Бэй не принадлежит мне так, как ему.

— Я отдам ему дом, — говорит Майлз. — Но он не заберёт этот город.

Я искоса смотрю в его сторону.

— Ты спокойно относишься к тому, что можешь столкнуться с ними в любой момент? Тебя не беспокоит, что, покупая туалетную бумагу и «Алка-Зельцер», ты можешь столкнуться лицом к лицу с родителями Петры?

Он пожимает плечами.

— В этом не было бы ничего страшного, — он садится. — Подожди... ты подумываешь уехать?

— Скорее, мечтаю об этом, — я ежедневно просматриваю портал вакансий Американской библиотечной ассоциации.

— Ты бы вернулась в Ричмонд? — спрашивает Майлз.

А вот и тот небольшой укол боли, который не вызвало упоминание дома.

Это была моя первая мысль, когда улеглась пыль. Я могла бы вернуться. В мой старый город, на мою старую работу, к моим старым друзьям.

Затем, через несколько дней после большого выяснения отношений, я, наконец, вытащила себя из пучины отчаяния настолько, чтобы ответить на один из телефонных звонков Сэди.

«Я так зла на Питера, что, честно говоря, готова была ударить его по лицу», — сказала она мне.

Она извинялась, утешала. Но затем невысказанное стало явным: «Вы оба так много значите для нас. Мы не выбираем ту или иную сторону».

Как будто это баскетбольный матч, и они с Купером решили не делать плакаты и не выбирать определённую часть трибун. Как будто всё так или иначе должно было закончиться, и тогда кто-то просто выиграет, а кто-то другой проиграет.

Я сказала ей, что никогда не хотела бы, чтобы она выбирала чью-то сторону.

Но, честно говоря, я не хотела, чтобы это вообще воспринималось как выбор. Я хотела, чтобы она знала свою позицию. Проблема в том, что она больше не была моей лучшей подругой. Она и Купер были нашими лучшими друзьями.

Они были одним целым, а мы — другим целым, и именно так мы взаимодействовали друг с другом.

Я не могла вспомнить, когда в последний раз мы с Сэди делали что-то вдвоём.

И в те дни, когда я оплакивала себя, Питер устранял последствия. Так что, если наш разрыв не был баскетбольным матчем, то, возможно, это была гонка, и я оказалась слишком медлительной.

После того звонка мы с Сэди почти не разговаривали, и я переживала эту потерю не меньше, а то и больше, чем разрыв моих романтических отношений.

— Только не в Ричмонд, — говорю я Майлзу. Это может оказаться даже хуже, чем быть здесь, а это о чём-то да говорит. — Надеюсь, в Мэриленд.

Майлз по-лабрадорски наклоняет голову.

— А что в Мэриленде?

— Моя мама, — отвечаю я.

— Вы действительно близки, — говорит он, наполовину констатируя, наполовину задавая вопрос.

Я подтягиваю колени к груди и обхватываю их руками.

— Они с моим отцом расстались, когда я была совсем маленькой, так что мы всегда были только вдвоём. Не в грустном смысле. Она самая лучшая. Что насчёт тебя? Ты близок со своей семьёй?

Он почесывает затылок и смотрит на воду.

— Да, с моей младшей сестрой. Мы переписываемся практически каждый день. Она живёт в Чикаго.

— А твои родители? — спрашиваю я.

— В часе езды от Чикаго, — больше он ничего не рассказывает. Впервые я чувствую, что есть что-то, о чём он предпочел бы умолчать.

Я чувствую лёгкое разочарование. Майлз умеет сделать так, чтобы человеку было легко открыться. Хотела бы я знать, как сделать то же самое.

— В любом случае, — говорит он, — я не думаю, что тебе стоит переезжать в Мэриленд.

— Я не перееду, пока ты не найдёшь другого соседа по комнате, — говорю я.

— Дело не в этом, — возражает он. — Ты переехала сюда из-за Питера. Не позволяй ему ещё и заставить тебя уехать.

— То есть ты хочешь сказать, что я должна остаться ему назло, — говорю я.

— Я просто думаю, что было бы дерьмово дважды ломать всю свою жизнь ради этого парня, — говорит он.

— Майлз, — говорю я. — Я только что рассказала о том, на что похожа вся моя жизнь, и наблюдала, как в твоих глазах умирает частичка твоей души.

— Всё было не так, — говорит он.

— Именно так, — отвечаю я.

— А как же твоя работа?

Уголек в моей груди разгорается.

— А что с ней?

— Ты, типа, постоянно учишь детей делать кормушки для птиц и устраиваешь конкурсы костюмов. Это явно много значит для тебя.

— Это действительно много значит для меня, — соглашаюсь я. — Иногда, когда я веду «Час Историй», я буквально на полпути вспоминаю, что мне платят за то, что я люблю, и мне кажется, что я сплю. Как будто я могу проснуться и понять, что опаздываю на свою смену в бутике одежды.

— А ещё есть девочка Майя, которая приходит раз в неделю. Лет двенадцати-тринадцати. Настоящая маленькая чудачка. Она читает всё подряд — заглатывает по пять книг в неделю. И у нас с ней неформальный книжный клуб, где я выбираю то, что, на мой взгляд, ей понравится, и кладу это в стопку, а потом она возвращается через неделю, и мы просто обсуждаем это в течение часа, пока я занимаюсь административными делами. Она супер-умная. У неё сложности в школе, но можно с уверенностью сказать, что когда-нибудь она станет великой писательницей или, скажем, кинорежиссёром.

— Ты любишь это, — говорит Майлз.

— Я люблю это, — признаюсь я. Это та часть моей жизни, которая по-прежнему кажется мне правильной, даже после того, как Питер исчез из кадра.

— Тогда не отказывайся от этого, — говорит Майлз. — Только не из-за него.

— Конечно, бывают дни, когда мне приходится по часу болтать по телефону с одним из наших постоянных клиентов, потому что он хочет, чтобы я нашла любовное стихотворение и произнесла по буквам каждое его слово, — говорю я.

— Зачем? — спрашивает Майлз.

— Иногда работа библиотекаря заключается в том, чтобы просто не спрашивать. В любом случае, я слежу за объявлениями о работе в других городах, но я не могу уехать ещё восемьдесят пять дней.

— Это... чрезвычайно специфично — говорит он.

— Тогда состоится «Читательский Марафон», — объясняю я.

— А-а, — он дразняще улыбается. — Подготовка к «Читательскому Марафону»: по вторникам с двух до трёх часов дня.

— У тебя фотографическая память? — спрашиваю я.

— Конечно, — говорит он. — Кроме того, с тех пор, как ты переехала, у тебя в расписании было постоянное окно под эту задачу.

— Ты всё же читал его, — говорю я, не в силах скрыть своего ликования.

— Конечно, читал. Кстати, что такое «Читательский Марафон»?

— Сбор средств, — отвечаю я. — Это ночь чтения для детей, с конкурсами, призами и тому подобным. По сути, это мероприятие для финансирования других мероприятий, потому что у нас нет денег. Вэнинг-Бэй никогда не делал такого, но я ходила на подобные мероприятия в детстве, и это было очень весело. Я работаю над этим с тех пор, как приехала сюда.

Майлз приподнимает бровь.

— И это состоится в конце лета?

— В середине августа, — подтверждаю я.

Через мгновение он говорит:

— Хорошо, вот что мы собираемся сделать. Я буду твоим гидом.

— Я не стану употреблять с тобой кислоту, Майлз, — говорю я.

— Приятно слышать, — отвечает он, — но я не о таком гиде говорю. Я собираюсь показать тебе Вэнинг-Бэй. Мы можем встречаться по воскресеньям, когда у нас обоих выходной. Начиная со следующей недели. А потом, если к концу июля ты всё ещё захочешь пойти поиграть в «Золотых Девочек» со своей мамой...

— Ты хоть понимаешь, какая уютная атмосфера в «Золотых Девочках»? — перебиваю я, достигая стадии весёлого опьянения. — Если бы я могла переехать на съёмочную площадку «Золотых Девочек», я бы так и поступила.

— Это ты сейчас так говоришь, — возражает Майлз, — но к концу лета ты будешь по уши влюблена в это место, Дафна. Просто подожди и увидишь.

— Да, да, да, — отвечаю я.

— Я серьёзно, — говорит он.

— О, ты серьёзно? — переспрашиваю я. — Ты серьёзно собираешься провести всё лето, таская за собой практически незнакомку, чтобы она не уехала?

— Ты не незнакомка, — он прижимается ко мне своей ногой. — Ты моя серьёзная, моногамная девушка, помнишь?

Я хихикаю, и от этого ощущения кайф, кажется, разливается по моим венам.

Его лицо остается глубоким, болезненно серьёзным.

— Я не хочу, чтобы ты уезжала. Ты мне нравишься.

— Тебе все нравятся, — напоминаю я ему. — Меня чрезвычайно легко заменить.

Майлз закатывает глаза.

— Ты действительно думаешь, что раскусила меня, не так ли?

— Я ошибаюсь? — спрашиваю я.

Он выдерживает мой взгляд, почти не улыбаясь. Мы оба вздрагиваем, когда у него в кармане звонит телефон. Он вынимает его, и его лицо освещается экраном, когда он читает сообщение, и между бровями пролегает морщинка.

— Всё в порядке? — спрашиваю я.

Он прикусывает нижнюю губу.

— Петра.

— Серьёзно? — говорю я. — Вы двое до сих пор общаетесь?

— Не часто, — он почёсывает подбородок.

Я думаю о напряжённом разговоре, который подслушала за дверью его спальни, и задаюсь вопросом, возможно ли, что он разговаривал с ней, и что бы Питер подумал об этом.

— Очевидно, Катя рассказала ей, что мы были вместе в «Черри Хилл», — говорит он.

Я неловко ёрзаю.

— И она написала тебе об этом?

— Она рада за нас, — говорит он тихим и бесстрастным голосом.

— Что ж, это хорошо, — бесстрастно произношу я. — Счастье Петры всегда было моей главной заботой.

Майлз смотрит на меня и постепенно начинает смеяться.

От этой травки моё сердце становится похожим на размягчённое масло, хотя в животе всё кипит от злости. На Петру и Питера, на этот раз не только от моего имени, но и от имени Майлза. Этот невероятно милый человек, который без лишних вопросов позволил мне переехать к нему — даже не взял плату за аренду за первый месяц — и сегодня вечером подавал мне еду за счёт заведения, и купил молочный коктейль, и сводил меня на пляж, где я никогда не была, и одолжил мне свою толстовку.

Предложил провести со мной всё лето, просто чтобы я никуда не уезжала.

После того, как мы дважды провели время вместе.

В целом, я не придаю особого значения чьему-либо обаянию, но думаю, что он, возможно, тот редкий искренний человек. По-настоящему добрый человек, который любит всех и заслуживает большего, чем записка на прилавке и опустошённый гардероб Петры, занимавший полноценную комнату.

Я протягиваю руку за его телефоном. Майлз на секунду задумывается, затем вкладывает его в мою ладонь.

— Иди сюда, — говорю я, открывая камеру.

Его брови удивлённо приподнимаются.

— Куда?

Я отодвигаю остатки картошки фри подальше и расчищаю пространство между нами.

— О, вот так? — уточняет он. — На тридцать сантиметров левее?

Он не спрашивает почему, просто удерживает мой взгляд и придвигается, пока не оказывается вплотную ко мне.

— Так?

Моё нутро совершает кульбит от близости его голоса.

— Вот так хорошо.

Я держу его телефон перед нами, включаю вспышку камеры и наклоняюсь к нему. Он обнимает меня одной рукой и улыбается как-то печально, не в силах изобразить настоящую радость. В последнюю секунду, повинуясь внезапному порыву, я поворачиваюсь и целую его в щеку, и снимок наконец-то получается.

Его лицо поворачивается к моему, наши носы почти соприкасаются, участки его подбородка и щёк скрыты за отсветом вспышки.

— Просто подумала, что мы могли бы сделать Петру по-настоящему счастливой, — говорю я.

— Очень заботливо с твоей стороны, — говорит он, и уголки его рта приподнимаются.

— Да, что ж, — говорю я, — я подумывала о том, чтобы снять видео, на котором я танцую у тебя на коленях, но у меня нет ничего, на что можно было бы закрепить твой телефон, так что это был лучший вариант.

— Дафна, я с радостью вернусь в лес, найду несколько веток и сооружу тебе штатив-треногу, — говорит он.

Я смеюсь, делаю ещё один глоток молочного коктейля и тут же начинаю дрожать от ледяного холода.

— Вот, — Майлз притягивает меня к своей груди так, что мы почти прижимаемся друг к другу, как будто собираемся прокатиться на санях. Он сзади, я впереди, и его руки обхватывают мои, защищая от ветра.

Я снова дрожу, прижимаясь к нему спиной и делая ещё несколько снимков.

Честно говоря, у меня кружится голова от всех этих незнакомых ощущений, и я не уверена, продолжаю ли я фотографировать по какой-либо другой причине, кроме как из-за нежелания осознавать, как приятно прижиматься к Майлзу. Я так давно ни к кому не прижималась.

— Ты не обязана этого делать, ты же знаешь, — говорит он.

Я опускаю телефон перед собой и оглядываюсь на него через плечо.

— Я знаю это.

— Наверное, ты была права, — говорит он. — Они, наверное, даже не ревнуют. А даже если и ревнуют, что с того? Как оказалось, это не заставляет меня чувствовать себя менее дерьмово.

— Это заставляет меня чувствовать себя менее дерьмово, — говорю я.

Он скептически приподнимает бровь.

— Правда?

— Ладно, не совсем, — признаю я. — Но меня бесит, что она, типа, думает, что тебе нужно её одобрение, чтобы двигаться дальше или что-то в этом роде. Если она была так влюблена в Питера, ей не следовало вводить тебя в заблуждение, но она это сделала и бросила тебя самым ужасным образом, а потом просто настаивала на том, чтобы ты относился к ней по-доброму — пыталась сделать так, чтобы ты не сердился, вместо того, чтобы просто позволить тебе двигаться дальше... это эгоистично.

— Так что, возможно, это незрело и глупо. Но мне становится немного легче от мысли, что, может быть, она увидит эти фотографии и вспомнит, что даже если она в целом не такая уж и сволочь, она была сволочью в этом сценарии, и она не ценила тебя, а должна была. Даже если всё, что для этого требовалось — это отпустить тебя до того, как сказать моему парню, что она в него влюблена, а не держать тебя как запасной план на случай, если Питер ей откажет.

— Мне становится капельку легче от мысли, что она может увидеть фотографию, на которой я сижу у тебя на коленях и с обожанием смотрю на тебя, и вспомнить, что ты с самого начала заслуживал этого.

Его улыбка медленно растекается от одного уголка рта по всем губам. После долгой паузы Майлз наклоняется и целует меня в висок.

— Спасибо, — говорит он, крепче обнимая меня.

Моё тело согревается, как будто я попала в бассейн с подогревом.

— Это чистая правда, — я перевожу взгляд на воду, и моя кровь бурлит от волнения.

Мы закончили фотографироваться, но никто из нас не двигается с места. Это так приятно — быть заключённым в чьи-то объятия, защищённым от ветра, слушать лёгкий ритм озера, чувствовать, как Майлз дышит в такт с ним, пока моё дыхание не начинает тоже звучать в такт, даже без усилий с моей стороны.

— Это здорово, — говорю я как бы мечтательно и совершенно непреднамеренно. Те несколько раз, когда я курила травку, это всегда было основным эффектом: ощущение, что связь между моим мозгом и ртом перерезана, и я не контролирую то, что говорю.

Майлз кивает, касаясь моей головы.

— Да, — соглашается он.

— Майлз, — говорю я.

— Хм?

Я и травка говорим ему:

— Я думаю, ты, наверное, самый хороший человек, которого я когда-либо встречала.

— Я не пытаюсь быть хорошим, когда говорю тебе не уезжать, — говорит он. — Мне нравится проводить с тобой время. И ты, безусловно, лучший сосед по комнате, который у меня когда-либо был.

— Ты хочешь сказать, что я чистоплотная, — говорю я.

— Учись принимать комплименты, — отвечает он.

— Видишь? — говорю я.

— Что видишь? — спрашивает он.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

— Даже когда ты пытаешься быть грубым, ты хороший.

Кажется, его глаза искрят, когда он улыбается.

— Я буду стараться ещё больше.

Мы снова сидим там, прикасаясь друг к другу, наблюдая за танцем костров и журчанием воды.

Глава 10

Суббота, 1 июня

77 дней до того как я смогу уехать

Следующую неделю мы с Майлзом даже не соприкасаемся плечами на кухне.

Не думаю, что кто-то из нас активно избегает друг друга — скорее, мы оба внезапно вспоминаем, что не знаем друг друга и у нас нет ничего общего, кроме наших уморительно плохих расставаний. Мы вернулись на территорию вежливых кивков, раздельных обедов и бесед из односложных ответов.

Когда мы вернулись домой, он устроил целое шоу, нацарапав в календаре «ТУРИЗМ ВЭНИНГ-БЭЙ», проведя стрелку вниз по колонке воскресений, но с тех пор больше ничего не добавлял.

К тому времени, как подходит к концу моя субботняя смена, я убеждена, что его непреклонное желание показать мне окрестности было следствием нашего совместного косяка.

Я выскакиваю за дверь ещё до того, как Майлз встанет, солнце и птицы вовсю кричат, хотя воздух остаётся свежим. Я, как обычно, вышла пораньше, поэтому решаю пройтись на работу пешком и даже захожу в кофейню с белоснежными стенами, увитыми висячими растениями, чтобы выпить горячего чая.

Странно, я проезжала этим путем десятки раз, но, идя пешком, я замечаю что-то новое.

Дом в стиле Тюдоров с пышным цветочным садом и деревянной вывеской, рекламирующей его как школу Монтессори. Магазин для хобби под названием «Кайфовые летуны», тематика которого, похоже, представляет собой смесь воздушных змеев и ТГК. (ТГК — это тетрагидроканнабинол, действующее вещество марихуаны, употребление которой разрешено законом в рекреационных и медицинских целях в ряде штатов, в том числе и в Мичигане, — прим). Затем я сворачиваю на жилую улицу, по пути читая вывески во дворах: одна о снежном человеке, другая о предстоящей ярмарке искусств, затем покосившаяся вывеска «Продаётся» на косматой, заросшей лужайке бунгало цвета зелёной помадки.

Его белый забор из штакетника находится в плачевном состоянии, некоторые планки полностью отсутствуют, а окна с ромбовидными стеклами заросли плющом. Дом выглядит как что-то из сборника сказок: волшебный и уютный, но в то же время какой-то дикий, таинственный в той неотразимой манере, в которой выглядят сказочные дома.

На работе я помогаю Харви поменять программки недели на пробковой доске. Публичная библиотека Вэнинг-Бэй — это достаточно небольшое учреждение, поэтому обычно в мероприятиях задействованы все сотрудники. Вы делаете всё, что нужно, независимо от должности.

Прикрепляя флаер акции «Создай свой собственный террариум2, Харви говорит:

— На этой неделе у тебя более хорошее настроение.

Он очень похож на Моргана Фримена, и его голос, хотя и более хриплый и не такой низкий, обладает такой же авторитетностью. Это голос, который вызывает у тебя желание сделать так, чтобы он тобой гордился.

— Извини, — быстро говорю я. — Я исправлюсь. В плане того, что не стоит привносить всё это в работу.

Харви хмыкает и поправляет очки в золотой оправе.

— Это библиотека, Дафна. Если ты не можешь быть человеком здесь, то где же сможешь?

Его доброта вызывает у меня угрызения совести из-за поисков работы. Из-за знания, что в Оклахоме открыта вакансия библиотекаря технической службы, о которой я ничего не знаю, и ничего нельзя почерпнуть из мюзикла «Оклахома».

— Нам повезло, что у нас есть ты, — продолжает Харви, развешивая лист регистрации на пятничный турнир «Подземелий и Драконов». — Просто продолжай вкладывать всё своё сердце в этих ребят. Вот и всё.

Угрызения усиливаются.

Харви похлопывает по доске и неторопливо возвращается в офис, а я продолжаю разбирать экспозицию, посвященную Дню динозавровых оригами, чтобы освободить место для экспозиции, посвященной Месяцу гордости. После этого я помогаю Эшли закончить экспозиции к «19 июня» и «День любви», пока она рассказывает мне о своём первом настоящем свидании с Крейгом, совершенно монотонно излагая каждую поразительную деталь, а я пытаюсь не описаться от смеха.

(19 июня — годовщина дня, когда в Америке официально отменили рабство; День Любви, или день Ловинга — 12 июня, день, когда был вынесен вердикт суда по делу Ричарда Ловинга и были отменены законы, запрещающие межрасовые браки в Америке, — прим)

(Когда они приехали к нему домой после ужина, он заставил её посидеть с ним в машине целых двадцать минут, пока не доиграл альбом Phish, который он включил, а затем сделал то же самое, когда отвёз её домой).

— Я рада, что хоть кому-то это нравится, — говорит Эшли, но я могу сказать, что ей тоже нравится это рассказывать. Это весело и немного волнительно — чувствовать, что мы теперь вроде как настоящие подруги.

Вернувшись за свой стол, я отвечаю на несколько звонков, после чего в пятисотый раз учу примерно пятьсот детей входить в онлайн-игру.

К тому времени наступает пик моей рабочей недели: субботний «Час Историй».

Бонус: день тёплый и безоблачный, так что мы можем провести это занятие на улице.

Когда мы усаживаемся в круг на траве перед входом, я спрашиваю:

— Кто готов послушать историю?

Все поднимают руки в воздух. Бесстыдный восторг. Открытое выражение чувств.

Забавно: в детстве я понятия не имела, как общаться с другими детьми. С мамой и её подругами я чувствовала себя как дома. Но, став взрослой, я поняла, что детей гораздо легче понимать.

Они говорят о том, что чувствуют, и показывают это. Здесь меньше скрытых мотивов и неписаных правил. Молчание не является невыносимо неловким, а резкие переходы к другим темам — норма. Если ты хочешь с кем-то подружиться, просто предложи, а если он не захочет, то, скорее всего, просто скажет тебе об этом.

Я прочищаю горло и для начала открываю «Аллигатора Снапси», и начинаю читать, окидывая взглядом свою восхищённую аудиторию.

Архам, конечно же, одет в свой фирменный костюм Человека-паука. У трёхлетней Лайлы всё лицо и комбинезон вымазаны соусом для спагетти. Она также сосёт дольку лимона, как соску-пустышку.

Короче говоря, в мире всё в порядке.

На середине нашей второй истории я замечаю, что кто-то приближается со стороны парковки, и его как будто несёт порывом летнего воздуха и солнечного света. Он смотрит на крытый переход, ведущий к парадным дверям, так, словно никогда не видел ничего подобного, возможно, никогда не видел библиотеку в принципе.

Он мельком бросает взгляд на нас, и я сбиваюсь на середине предложения. Лицо Майлза озаряется улыбкой. Он приподнимает подбородок в знак приветствия и останавливается прямо за пределами нашего маленького круга.

Я прочищаю горло и опускаю взгляд на книжку с картинками, которую держу в руке, отыскивая нужное место в предложении, чтобы снова начать читать вслух.

Когда я в следующий раз поднимаю глаза, он всё ещё там и выглядит заворожённым.

Этой историей. Об антропоморфных мышках. Которые учатся делать гимнастику.

Я жалею, что до его появления старательно наделяла всех персонажей индивидуальными голосами, потому что теперь я обязана продолжать в том же духе.

Поэтому я использую свой пронзительный писк для реплик самой маленькой мышки и тихое ворчание для солидной мыши постарше с выдающимися усами. Каждый раз, когда я оглядываю толпу, улыбка Майлза становится чуть шире и глупее. Он продолжает оглядываться на детей, родителей и нянь, мол: «Вы можете в это поверить? Дико!»

Когда я заканчиваю, опекуны малышей издают негромкие аплодисменты, подобающие дневному походу в библиотеку, в то время как Майлз засовывает пальцы в рот и свистит, что каким-то образом мгновенно превращает всех пятнадцать детей из сонных ангелов в буйных пиратов, опьяневших от рома с нижних палуб. Пара мамочек с любопытством разглядывают моего потрёпанного, хищного соседа по комнате.

Он в блаженном неведении пробирается ко мне сквозь толпу, в то время как другие посетители собирают свои сумки с подгузниками и детей с липкими ладошками, чтобы отвести их на парковку.

— Я понятия не имел, что ты умеешь это делать, — говорит он.

— О, да, — отвечаю я, направляясь обратно к входным дверям. Они со свистом открываются, и мы входим в прохладную, затхлую тишину. — Я читаю с шести лет. У меня неплохо получается.

— Я имею в виду голоса, — поясняет он. — Ты так убедительно изображала пожилого мышонка-фокусника.

— Если это произвело на тебя впечатление, тебе стоит посмотреть, как я играю старуху, которая живёт в башмаке, — говорю я.

— Я освобожу своё расписание по субботам, — говорит он.

— Я пошутила, — отвечаю я.

Он усмехается.

— А я не шутил.

Я указываю на стопки.

— Могу я помочь тебе что-нибудь найти?

— Я надеялся, что ты сможешь прочитать мне по буквам любовное стихотворение, — невозмутимо произносит он.

— Этот парень уже звонил сегодня, — сообщает Эшли из справочной.

— Да, я исчерпала свой лимит ежедневных метафор о цветах, так что это единственное, с чем я не могу тебе помочь, — говорю я Майлзу.

Он пожимает плечами.

— Я попробую ещё раз в понедельник. Вообще-то, я как раз собирался ехать в «Черри Хилл» и просто хотел ещё раз проверить, всё ли в силе на завтра. Хотел написать, но забыл свой телефон дома.

— Завтра? — Эшли поднимает взгляд от маникюра, который она себе делала с помощью небольшой лампы, подключённой к сети между компьютером и принтером. Харви уже уехал на сорокалетие своей дочери, и за стойкой регистрации быстро воцарился беспредел. — Что у нас завтра?

— Я не собиралась ловить тебя на слове, — говорю я Майлзу.

Он усмехается.

— Это есть в календаре. С таким же успехом это могло бы быть занесено в анналы истории.

— Это произносится как аналы, — говорит Эшли.

Майлз смотрит на меня, приподняв бровь.

Я качаю головой.

— Это определённо не так произносится. И тебе совсем не обязательно таскать меня за собой. Я могу просто купить карту.

Он закатывает глаза и наклоняется вперёд, опираясь локтями о стол.

— Просто будь готова к часу дня, хорошо?

— Хорошо, — говорю я.

Он переводит взгляд с меня на Эшли.

— Мне ждать вас сегодня вечером в «Черри Хилл»?

— Мне нужно поработать кое над чем для «Читательского Марафона», — говорю я.

— А мой ребёнок пригласил друзей поиграть в видеоигры, — говорит Эшли. — Так что я буду до рассвета то засовывать пиццу в духовку, вынимать её оттуда. Но в следующее воскресенье вечером он снова у своего отца, если вы, ребята, хотите чем-нибудь заняться.

— Может, нам стоит ожидать и Крейга тоже? — поддразнивает Майлз, слегка кокетливо перегибаясь через стол.

Эшли вздрагивает.

— Нет, нет, не стоит. Дафна может просветить тебя на этот счёт. Я не могу заставить себя ещё раз произнести это вслух.

— Слишком много Phish, — объясняю я.

— В смысле в аквариуме? — спрашивает Майлз.

— В смысле, плакаты с изображением Phish. Группы, — говорю я.

(Название этой группы звучит так же, как и слово fish/рыба, отсюда и вопрос про аквариум, — прим)

— Что не так с Phish? — спрашивает он.

— Ничего, если это в умеренных количествах, — говорит Эшли.

— Но у него также были памятные кружки, фигурки и вырезки из картона. И... кажется, простыни?

— Полотенца для рук, — поправляет она меня. — Я не против, чтобы у мужчины было хобби, но если тебе сорок и в твоей квартире есть тематика, я просто не думаю, что у нас что-то сложится.

— Вот дерьмо, — говорит Майлз. — Это исключает практически всех, кого я знаю.

— Я видела твою квартиру, — говорит Эшли. — Я не заметила какой-то единой темы. Если только не считать темой тяжёлый депрессивный эпизод.

— Когда ты успела увидеть мою комнату? — спрашивает Майлз.

— Я заезжала за Дафной, — говорит она, явно довольная возможностью признаться в своём шпионаже.

— Вообще-то, тема заключается в том, что тебя больше никогда не пригласят, — говорю я Эшли. Затем, обращаясь к Майлзу: — Во сколько у тебя начинается смена?

— Чёрт! — он перегибается через стол, чтобы посмотреть время на моём компьютере. Его взгляд возвращается к моему, и он для убедительности указывает пальцем, что ещё больше подчёркивает татуировку в виде якоря на его бицепсе. — Завтра. В час дня. Не опаздывай.

— Я никогда не опаздываю, — отвечаю я.

***

Майлз опаздывает на пятнадцать минут.

Я говорю ему об этом, когда он входит в квартиру.

— Я знаю, — говорит он. — Прости. Я зашёл за кофе, а очередь была очень длинная, — он протягивает мне бумажный стаканчик. Я узнаю эмблему кофейни «Фика», в которую вчера заходила по дороге на работу.

— Спасибо, — говорю я.

Он не отвечает, просто выжидательно ждёт, когда я, наверное, сделаю глоток.

— На самом деле я не пью кофе, — говорю я. — Я от него становлюсь дёрганой, если только не сильно устала.

Майлз хмурится, а губы поджимаются.

— Вчера на твоём столе стоял один из их стаканчиков, так что я предположил...

— Чай, — говорю я.

Он постукивает себя по виску, как будто вбивает эту информацию себе в голову.

— Нам пора идти? — спрашиваю я.

За пределами нашего здания внезапный дневной свет на мгновение обжигает мне сетчатку. Я теряю всякое чувство направления и каким-то образом натыкаюсь прямо на Майлза, хотя он только что стоял рядом со мной.

Он хватает меня за плечи и разворачивает к своему грузовку, который стоит на полквартала дальше по улице.

— Так куда мы едем? — спрашиваю я.

— За покупками.

— Серьёзно? — я поворачиваюсь к нему, и ветер бросает волосы мне в лицо. Я собираю их в горсть и убираю с глаз, прижимая ко лбу. — Мы смонтируем видео с преображением и новым образом?

Майлз смотрит на себя сверху вниз.

— Ты пытаешься мне что-то сказать?

— Я имею в виду, когда ты вчера появился на «Часе Историй», я заметила, как миссис Декайпер переводила взгляд то на тебя, то на книжку с картинками «Большой Злой Волк», как будто пыталась найти разницу.

— Да, точно, — говорит он, — она подумала, что я привлекательный.

— Ты даже не знаешь, кто из них была миссис Декайпер, — замечаю я.

— Они все считали меня сексуальным, — говорит он. — Женщины определённого возраста любят меня.

— Должно быть, ты напоминаешь им о том времени, когда они были молоды, — говорю я, — и Авраам Линкольн считался самым сексуальным мужчиной на свете.

Майлз пассажирскую дверцу своего грузовика и открывает её одной рукой, в то время как другой почёсывает заросший подбородок.

— Ты думаешь, мне стоит побриться?

— Я думаю, ты можешь делать всё, что захочешь, — я забираюсь на ободранное сиденье.

— Но ты считаешь, что борода — это плохо, — он закрывает дверь, и окно между нами опускается.

— Я считаю, что борода — это полный хаос, — говорю я. — Но, по сути, она не так уж плоха. Это твоё лицо, Майлз. Важно лишь то, что ты к этому относишься.

Он кладёт руки на дверь.

— Ну, Дафна, я уже не так уверен в своих чувствах после того язвительного замечания Большого Злого Волка.

— Не принимай моё мнение слишком серьёзно, — говорю я. — Ты уже знаешь, что у меня ужасный вкус на мужчин, — честно говоря, я начинаю привыкать к бороде. Хаос ему к лицу. — Куда мы поедем за покупками? Семейная Ярмарка?

— Лучше, — он блокирует дверцу, обходит грузовик и садится внутрь.

— Продовольственный рынок Тома? — предполагаю я.

— Лучше, — повторяет он.

— О, я знаю! — восклицаю я. — Мейер.

Майлз оглядывается на меня, пока двигатель с хриплым кашлем заводится.

— Сделай мне одолжение, — беззаботно говорит он, — открой свою дверцу.

— Зачем?

— Чтобы я мог вытолкать тебя, выезжая с парковки, — говорит он.

— Ты бы не посмел, — говорю я.

— Я бы не посмел, — признаётся Майлз и выезжает на дорогу. Он направляет нас прочь от города и воды, в сторону сельской местности.

Его плейлист разбитого сердца всё ещё в силе.

Или, может быть, он просто включил его, чтобы позабавить меня, потому что он кажется немного более усмехающимся, чем обычно.

Поток машин редеет по мере того, как мы удаляемся от причудливого центра города и курортов цвета сахарной ваты в викторианском и колониальном стиле, выстроившихся вдоль пляжа.

Находясь внутри Вэнинг-Бэй, легко забыть, насколько он уединённый, но уже через несколько минут мы въезжаем на залитые солнцем сельскохозяйственные земли.

И вдруг, ни с того ни с сего, мы сворачиваем на обочину дороги. Сквозь пыльное ветровое стекло я замечаю выкрашенный в зелёный цвет фермерский киоск на обочине, за которым две пожилые дамы в рабочих брюках, майках в цветочек и таких же козырьках продают спаржу.

— Итак, для ясности, — говорю я, — когда ты говорил о походе за покупками, ты имел в виду спаржу.

Майлз бросает на меня слегка обиженный взгляд.

— Это, — отвечает он, — только первый этап.

Я выпрыгиваю из машины, отчего пыль клубится под моими сандалиями, и следую за ним к киоску.

— Ну, привет! — окликает одна из дам. — Уже вернулся?

— Конечно, — говорит Майлз. — Барб, Ленор, это моя подруга Дафна Винсент. Дафна, это Барб Сато и Ленор Паппас.

— Приятно познакомиться, — говорю я.

— Дафна недавно в городе, — продолжает Майлз, — и она никогда раньше не пробовала вашу спаржу.

— Вот как? — меньшая из двух женщин, Барб, оживляется. Она начинает рыться в ящиках. — Давай я найду тебе лучшую из лучших.

— Я уверена, что здесь плохого и не бывает, — говорю я.

— Нет, нет, конечно, нет, — говорит другая женщина, на голову выше первой, — но Барб умеет выбирать лучшее, и мы хотим, чтобы наши новые покупатели возвращались, так что позволь ей сотворить своё волшебство.

— Я ценю это, — говорю я.

Ленор перегибается через стол.

— Как ты держишься, милый?

— Хорошо, — говорит Майлз. — У меня всё хорошо.

Она сжимает его предплечье.

— Ты хороший мальчик и заслуживаешь счастья. Не забывай об этом.

— Это для тебя, — Барб поднимает пучок спаржи, в котором должно быть не менее двадцати семи стеблей.

— О, да, они выглядят аппетитно, — соглашается Майлз, открывая сумку, которую он принёс из грузовика. Она кладёт в неё спаржу, а он достаёт из кармана бумажник.

— Нет, нет, нет, — говорит Барб. — Твои деньги здесь ни к чему.

Он суёт десятку, которую держит в руке, в банку для чаевых, что вызывает бурные протесты.

— Было бы преступлением не заплатить за это.

— Формально это кража, — вставляю я.

— Ты позаботься о нашем мальчике, — строго говорит мне Ленор, но при этом подмигивает. — Он один из лучших.

— Я это замечаю, — говорю я.

Они воркуют и хлопочут вокруг него, пока мы машем на прощание и возвращаемся к заляпанному грязью грузовику, и у меня болят щёки от того, что я подсознательно отвечаю на их ослепительные улыбки. Как только мы оказываемся в машине и вне пределов слышимости, я понижаю голос до шёпота.

— Ты не шутил насчёт того, как эта борода действует на почтенное старшее поколение.

Майлз смеётся.

— Нет, они терпеть не могут бороду. Просто я им нравлюсь, потому что трачу уйму денег на их спаржу. И на кукурузу, которую они продают в конце сезона.

Я начинаю хохотать, когда мы выезжаем обратно на дорогу.

— Майлз, я уверена, что они отдали бы тебе весь свой товар и вдобавок всё, что было в банке для чаевых. Сколько кукурузы может съесть один человек, чтобы заслужить такое обожание?

— Не один человек, — говорит он.

— Чёрт возьми, — говорю я. — Современный Уолт Уитмен.

— Нет, я имею в виду, они наши поставщики.

— Наши? — спрашиваю я.

— «Черри Хилл», — говорит Майлз. В ответ на моё непонимание он переводит взгляд на дорогу, затем на моё лицо и обратно ещё пару раз. — Я их покупатель.

— Что это значит? — спрашиваю я.

— Это значит, что наш шеф-повар Мартин каждый сезон готовит несколько разных блюд, и я покупаю для него всё самое лучшее, что могу найти. Поэтому я захожу к мяснику, в фермерские лавки, в магазин оливкового масла и к сыровару...

— Сыровар! — восклицаю я. — У тебя сыровар на быстром наборе?

— Поскольку сейчас не 1998 год, — говорит он, — нет, у меня нет сыровара на быстром наборе. Но мы переписываемся, когда у неё появляется что-то особенное.

— Вау, — говорю я. — Кто бы мог подумать, что я перееду к мужчине с самыми хорошими связями по эту сторону озера Мичиган?

— Наверное, все, с кем у меня есть эти связи, — отвечает Майлз. — То есть, примерно половина Вэнинг-Бэй?

— Значит, если бы мне понадобилось, например, клубничное варенье...

— Семейная ферма Редди, — говорит он. — Но если у них запасы на исходе, то Дрейк тоже подойдёт.

— А если бы я захотела тыквы... — продолжаю я.

— Экологически чистые фермы Фейт Хилл, — отвечает он. Я открываю рот, и он добавляет: — К сожалению, никакого отношения к кантри-певице.

Я хмурюсь.

— Очень жаль.

— Я знаю, — соглашается он.

— А что, если мне понадобится стручковая фасоль? — спрашиваю я.

— Ферма зелёных бобов Теда Ганга, — говорит он.

— А если бы мне понадобилось кого-нибудь заказать, — говорю я.

— Джилл из «МЯСОКОМБИНАТА», — без запинки отвечает Майлз.

Увидев выражение моего лица, он прыскает со смеху.

— Это шутка, Дафна. Но Джилл упоминал, что ищет дом для целого выводка котят.

— Я не уверена, что клиенты «Черри Хилл» склонны к таким кулинарным изыскам, — говорю я.

— И, к счастью для них, шеф-повар Мартин тоже не из таких. Хотя я подумывал о том, чтобы завести кота, — говорит он.

— Ещё одна причина, по которой я должна переехать в Мэриленд, — говорю я. — У меня аллергия.

— Кот вычёркивается, — тут же отзывается Майлз.

— Не бросай ради меня своего гипотетического кота, Майлз, — говорю я. — Барб и Ленор в самом деле убьют меня, если я лишу тебя этой радости.

— Кот был просто несбыточной мечтой, — говорит он. — После их детства, проведённого с Джиллом, я ни за что не смогу дать одному из этих котят ту жизнь, к которой он привык.

— Это правда. У тебя недостаточно кожаной одежды и нет мотоцикла с крошечной коляской и шлемом.

— Боже мой, это было бы так чертовски мило, — соглашается Майлз, и его тёмно-карие глаза загораются восторгом.

Он включает поворотник, когда мы подъезжаем к киоску с вишней.

По сути, это повторение нашей остановки у прилавка со спаржей, за исключением того, что вместо Барб и Ленор здесь Роберт-старший, дородный мужчина лет сорока, и Роб-младший, долговязый парень лет то ли одиннадцати, то ли двадцати двух лет. На этот раз я настаиваю на том, чтобы заплатить за два пакета вишни, и, когда мы забираемся обратно в кабину грузовика, Майлз выжидающе смотрит на меня, по-прежнему не пристегнув ремень безопасности и заглушив двигатель.

— Ты не собираешься попробовать?

— Для тебя это какой-то фетиш? — спрашиваю я.

Румянец выступает на его скулах — единственной части, не скрытой бородой оборотня.

— Я просто хочу знать, покажутся ли они тебе такими же вкусными, как и мне.

— Ладно, ладно, — я достаю две пухлые вишенки на длинных черенках и протягиваю ему одну. Словно идёт какой-то невидимый обратный отсчёт, мы смотрим друг другу в глаза и одновременно отправляем вишенки в рот.

Ягода сладкая, но не приторная. Терпкая, но не оставляет металлического привкуса. И сочная. Сочнее любой вишни, которую я когда-либо покупала в магазине. Такая сочная, что, когда я кусаю её, липкая розовая жидкость брызжет у меня изо рта и стекает по подбородку.

И хотя всего две секунды назад я была полна решимости не издавать ни звука, по мне прокатывается восторженное «мм-мм», за которым следует «вау».

Широко улыбаясь, Майлз хватает с центральной консоли большую салфетку с логотипом «Луи» и вытирает мне подбородок, прежде чем я успеваю перепачкаться вишнёвым соком. Он сминает салфетку в пустой бумажный стаканчик, вставленный в подстаканник, затем выплёвывает косточку из вишни и протягивает стаканчик мне, чтобы я сделала то же самое — странно интимный жест, от которого мои внутренности ощущаются так, словно они запеклись на солнце всего на несколько минут дольше положенного и обуглятся, если их скоро не перевернут.

— Лучшая вишня, которую ты когда-либо пробовала, — догадывается Майлз.

— Честно говоря, до этого момента я даже не знала, что люблю вишню, — говорю я.

Он соглашается:

— Они тоже были мне не по душе, пока я не переехал сюда.

— Напомни, откуда ты? — спрашиваю я. — Извини, я забыла.

Он отводит от меня взгляд.

— Нет, всё в порядке, — он заводит машину. — Я из Иллинойса.

— А как ты здесь оказался? — интересуюсь я.

Он оглядывается через плечо, прежде чем выехать на дорогу.

— Последовал за девушкой.

— Петра? — говорю я.

Он качает головой.

— О-о-о, другая девушка, — говорю я.

— Номер один из двух, — подтверждает он. — Дани. На самом деле она двоюродная сестра шеф-повара Мартина. Они с мужем основали «Черри Хилл», и он предложил Дани работу в дегустационном зале. Так что она устроила и меня, и мы переехали из Чикаго. Расстались через несколько месяцев. К тому времени я уже не хотел уезжать, а она хотела, поэтому вернулась в город.

— Так вот почему ты считаешь, что мне не стоит уезжать? — предполагаю я. — Из-за одного процента вероятности того, что Петра и Питер решат уехать первыми?

— Я же говорил тебе, — напоминает Майлз. — Я не думаю, что тебе следует уезжать, потому что я не хочу, чтобы ты уезжала. А моё счастье очень важно. Ты же слышала Барб и Ленор.

— Слышала, — отвечаю я. — Я помню ту строчку из второй строфы баллады, которую они пели о тебе.

— Это ещё ерунда, — говорит он. — Подожди, пока не встретишь Кларенса с лавандовой фермы.

— Ты либо самый дружелюбный человек на планете, — говорю я, — либо серийный убийца мирового класса.

— Почему не и то, и другое?

***

Кларенс не более чем на пять лет старше нас обоих, у него приятный голос и вьющиеся рыжие волосы. Сам он не фермер, а всего лишь работник маленького магазинчика в побелённом коттедже за рядами ярких фиолетовых цветов, густо усеянных шмелями.

Они продают всё, что угодно с лавандой.

Лавандовый спрей для дома и лимонно-лавандовое мыло для рук. Кухонные полотенца с изысканным лавандовым принтом, изготовленные местным мастером, и плюшевый халат с вышитыми лавандой карманами, изготовленный другим местным мастером.

Но я подозреваю, что настоящая причина, по которой Майлз привёз меня сюда — это лавандовое песочное печенье и чернично-лавандовый лимонад. Майлз покупает по одному печенью для каждого из нас, но Кларенс кладёт в пакет шесть штук.

— Может, мне стоит купить что-нибудь для Эшли? — говорю я. — Подожди, может, мне стоит купить всё для неё, чтобы она была вынуждена оформить дом в лавандовом стиле?

— Я не понимаю, почему она так испугалась любви Крейга к Phish, — говорит он, хватая пакет с печеньем и стакан лимонада и направляясь во внутренний дворик с видом на лавандовые поля. — Этот мужчина явно знает, что такое верность. Это хорошо, — он останавливается и достаёт одно песочное печенье для меня, затем берёт второе для себя.

Майлз отводит взгляд, когда я откусываю от песочного печенья, и я задаюсь вопросом, действительно ли мне удалось смутить его своим замечанием о фетише. Неделю назад я бы сочла его невозмутимым.

— Божественно, — говорю я. Он так явно доволен, что я ничего не могу с собой поделать и испытываю к нему прилив нежности.

Это чувство быстро сменяется гораздо более сокрушительным ощущением. Потому что на парковке из знакомого BMW выходит высокий и подтянуто мускулистый мужчина. Солнце играет на его аккуратно уложенных золотистых волосах и сверкающих изумрудных глазах.

Его взгляд скользит мимо нас к магазину, пока он направляется туда, а затем его глаза резко возвращаются прямо ко мне.

Наши взгляды встречаются.

Трепещущее тепло скручивается у меня в животе.

Питер оступается. На секунду кажется, что он вот-вот споткнётся и грохнется лицом прямо в выбеленный солнцем гравий.

Но он — Питер. Ничто, кроме силы тяжести, не может сбить его с ног.

Майлз следит за моим взглядом, как раз в тот момент, когда Питер снова начинает пересекать стоянку.

Майлз бормочет себе под нос:

— Чёрт.

Достаточно плохо то, что я так скоро встречаюсь с Питером, но столкнуться с ним здесь, в месте, о котором он мне никогда не рассказывал, не говоря уже о том, чтобы привести меня сюда — это как странно специфическая пощёчина.

Как напоминание о том, что его никогда не интересовало, счастлива ли я здесь, влюбилась ли я в это место. Как будто я должна была быть довольна им и только им, хотя меня никогда не было достаточно для него.

Сейчас он отклоняется от своего маршрута. Целеустремлённо шагает к нам.

Действительно, чёрт.

Глава 11

Воскресенье, 2 июня

76 дней до того как я смогу уехать

Когда Питер подходит к нам, наступают две полные секунды молчания, как будто мы все трое ждём, что кто-нибудь заговорит первым.

— Привет, — наконец произносит Питер.

— Привет, — говорю я.

Майлз молчит. Наверное, это к лучшему. Я думаю, он слишком дружелюбен от природы, чтобы оказать Питеру тот холодный приём, которого он заслуживает.

Немного погодя Питер бросает взгляд на распахнутые двери магазина, словно надеясь, что кто-нибудь окликнет его, или здание может внезапно вспыхнуть, и у него появится повод высказаться не только о погоде.

Мы с лёгкостью могли бы избежать друг друга, и меня раздражает, что он вместо этого решил подойти к нам.

Но, конечно, он не хотел показаться грубым.

— Хороший денёк, чтобы нарвать лаванды, — предлагает он.

Майлз отвечает:

— Да.

Питер игнорирует его.

— Я хотел спросить, не могли бы мы поговорить минутку, Дафна.

Майлз прижимается ко мне, словно защищая, напоминая, что я не обязана соглашаться; мы можем просто рвануть к грузовику и притвориться, что этого никогда не было. Вернуться в нашу квартиру, плакать и пить под Селин Дион.

— Встретимся у машины? — шепчу я ему.

Майлз на мгновение задерживает на мне взгляд, прежде чем кивнуть. Он больше ничего не говорит Питеру, просто идёт обратно к грузовику.

Снова воцаряется неловкое молчание. Я щипаю себя за внутреннюю сторону ладони, чтобы не нарушать тишину.

— Итак, — говорит Питер. — Как дела?

Я гадаю, не отвисла ли у меня челюсть до ключиц.

— Серьёзно?

Питер шмыгает носом, оглядывается через плечо на ржавый грузовик и мужчину, прислонившегося к нему.

— Послушай, — говорит он мягким голосом, когда поворачивается ко мне. — Я знаю, как сильно я причинил тебе боль. Я знаю, то, что я сделал, было ужасно...

Из меня вырывается смешок.

— Ух ты, какое огромное утешение для меня.

Я ожидаю, что он будет вести себя надменно, с превосходством, как во время расставания. К его чести, он этого не делает.

Он хмурит лоб, уголки его полных губ опускаются.

— Я заслуживаю этого и всего остального, что ты не говоришь. Я понимаю это. Но это не меняет того факта, что ты мне небезразлична.

Я бы хотела снова рассмеяться, но у меня такое чувство, будто ледяная корка сковала все мои органы, делая невозможным любое движение.

— И я знаю, насколько всё это, должно быть, тяжело для тебя, — продолжает Питер. — Быть здесь одной.

— Я не одна, — говорю я.

— Я знаю, — говорит он. — Именно это я и хочу сказать. Может показаться, что легче просто... быть с кем-то. Но ты заслуживаешь лучшего.

Я снова таращусь на него с разинутым ртом.

— Послушай, всё, что я хочу сказать — это будь осторожна, — говорит он. — Этот парень — настоящий бардак, и я не хочу видеть, как он тянет тебя на дно.

Как будто мне ещё далеко до этого самого дна.

— Ты знаешь, почему он переехал сюда? — спрашивает Питер. — Ты знаешь, что вся его семья с ним даже не разговаривает? Этот парень такой неудачник, Дафна. Ты могла бы найти кого-то намного лучше.

Это застаёт меня врасплох. В душу закрадывается сомнение. За этим быстро следует волна гневного стремления защитить.

Конечно, я многого не знаю о Майлзе. Мы живём в одной квартире всего два месяца, дружим ещё меньше. Он не обязан рассказывать мне историю своей жизни или правду без прикрас.

Но Питер... Питер попросил меня выйти за него замуж.

Попросил меня отказаться от всей моей жизни и посвятить себя ему.

Попросил меня принять его прекрасную, честную, лучшую подругу за чистую монету, потому что между ними определённо ничего не было, и я всегда соглашалась на всё, что он просил, потому что доверяла ему. Я решила довериться ему. Пообещала. Личная клятва, данная задолго до нашей свадьбы.

И теперь он смотрит на меня с такой мучительной смесью беспокойства и надежды, словно думает: «Я сделал это! Я достучался до неё! Я спас её от гибели!»

— Знаешь что, Питер, — говорю я, — спасибо, что отвёл меня сегодня в сторонку.

Его лицо светлеет, на нём проступает облегчение.

— Всегда приятно, когда тебе напоминают, что твой бывший действительно такой засранец, каким ты его помнишь.

С этими словами я поворачиваюсь и решительно иду через залитую ярким солнцем парковку к парню, который, прислонившись к грузовику, ждёт с открытой дверцей со стороны водителя.

— Ты в порядке? — спрашивает Майлз, как раз в тот момент, когда я бросаюсь в его объятия и обвиваю руками его шею. Его брови удивлённо приподнимаются.

— Он смотрит? — шепчу я.

Майлз кивает.

— Можно я тебя поцелую?

На его лице появляется наполовину удивлённая, наполовину шокированная улыбка.

— Окей.

Так что я наклоняюсь к нему и приподнимаю подбородок, а Майлз наклоняет голову, и у нас получается один из пяти худших поцелуев в моей жизни, включая школьные.

Проблема в том, что я действую слишком горячо, в то время как он стремится скорее к целомудренному подростку-актеру, играющему в школьной пьесе, так что в итоге я кусаю все его губы целиком, что заставляет его рассмеяться в мой рот, что, в свою очередь, заставляет смеяться и меня, только к тому времени он подстраивает свой подход под мой, и смех застревает у меня в горле, когда Майлз одной рукой сжимает моё бедро, а другой — подбородок и целует меня по-настоящему.

Грубо, нетерпеливо, но не неуклюже.

Его губы всё ещё прохладные от лимонада, в его дыхании ощущается лёгкий привкус лаванды, а его рука скользит по моей пояснице, сжимая в кулаке рубашку. Другой рукой он зарывается в мои волосы, крепко прижимает меня к себе, и я выгибаюсь, пока мы не оказываемся вплотную прижаты друг к другу.

Его язык скользит в мой рот, сначала для пробы, а затем немного глубже, переплетаясь с моим. Дрожь пробегает по моей грудной клетке, когда Майлз разворачивает нас на сто восемьдесят градусов, прижимая меня спиной к водительской стороне машины и прижимаясь своими бёдрами к моим.

Я читала интервью с актёрами о том, что съёмки сексуальных сцен вовсе не являются сексуальными, что их исполнение механическое. Немного неловкое, но в целом профессиональное.

Но со мной происходит не это. То, что происходит, является биологическим, а не поверхностным.

Мои соски напрягаются, прижимаясь к его груди, и жар опускается всё ниже по моему животу, пока не собирается между бёдер, и когда я чувствую, как Майлз твердеет рядом со мной, и шок от этого почти мгновенно уступает место лихорадочному, сбивающему с толку желанию.

Я не помню, как запустила руки в его волосы, но я чувствую, как пряди скользят между моими пальцами, слышу тихий, требовательный стон в своём горле, когда его язык касается моей нижней губы.

Майлз медленно отстраняется, и поцелуй угасает, как отголосок быстро надвигающейся бури, скорее затихает, чем резко прекращается.

Моё дыхание прерывистое, и я чувствую, как бешено колотится его сердце.

— Как это было? — тихо спрашивает он.

— Да, — выдавливаю я из себя. — Хорошо.

— Он всё ещё смотрит? — спрашивает Майлз.

Верно. Питер.

Поскольку Майлз развернул нас, теперь уже я стою лицом к магазину и прилегающему к нему внутреннему дворику.

Питер не смотрит. Я не уверена, что Питер вообще ещё здесь.

Он либо зашёл в магазин, либо сел в свою машину и уехал. Не вытягивая шею, чтобы внимательно осмотреть парковку, я не могу с уверенностью сказать, какой именно вариант правдив.

Жар поднимается от моего горла ко лбу.

— Нет.

Пальцы Майлза скользят по моему подбородку, другая его рука расслабленно лежит у меня на спине.

— Может, поедем отсюда? — спрашивает он.

— Ага! — взвизгиваю я и протискиваюсь между ним и грузовиком. Хорошо, что мы взяли его машину: я не в том состоянии, чтобы водить.

***

Мы моем вишню и едим её, пока готовим спаржу на гриле, чтобы смешать с большим количеством салата на ужин.

Никто из нас не поднимает тему поцелуя, и я искренне не могу сказать, думал ли Майлз об этом с тех пор, как мы покинули лавандовую ферму. Однако каждый раз, когда я отключаюсь, в моей голове прокручивается какой-то его фрагмент, и к моей коже приливает тепло от воспоминаний.

С одной стороны, мне кажется, что, возможно, мне просто приснился очень яркий сексуальный сон о Майлзе, и мне нужно вести себя нормально, пока непристойный сон, скажем, о Санта-Клаусе не затмит всё это.

С другой стороны, я уверена, что это произошло на самом деле, потому что, если бы мне пришлось представить, на что были похожи поцелуи с Майлзом, это было бы мило, игриво и весело — может быть, немного небрежно. Потому что он милый, игривый, веселый и немного небрежный.

Но всё было совсем не так.

Конечно, возможно, если бы поцелуй произошёл при менее мстительных обстоятельствах, всё было бы по-другому. Возможно, именно так он целуется, когда недавно столкнулся с мужчиной, ради которого его бросила девушка. С чувством мести.

— Ты в порядке? — спрашивает Майлз.

Я поднимаю взгляд от огурца и помидора, которые нарезала на автопилоте.

— Да!

Он хмурится, прислоняясь бёдрами к столешнице.

— Ты хочешь поговорить об этом?

Я резко поднимаю голову.

— О том, что бы он ни сказал, и что могло тебя расстроить, — уточняет Майлз.

Я подношу разделочную доску к салатнику и перекладываю в него содержимое.

— Он просто вёл себя отвратительно.

Майлз возвращается к грилю и переворачивает спаржу.

— Ничего страшного, если ты не хочешь мне говорить.

Через несколько секунд я говорю:

— Ты был прав, он всё ещё ревнует. Он действительно не может смириться с тем, что ты кому-то нравишься. Думает, что это, типа, прямое порицание его характера. И знаешь что? Возможно, так оно и есть.

Майлз с понимающей ухмылкой поднимает голову.

— Дело не во мне. Дело в тебе. Он хочет вас обеих. Он с Петрой, но всё равно хочет, чтобы ты была в него влюблена.

— Верно, потому что, если я влюбляюсь в кого-то, кто совершенно не похож на него, это удар по его самолюбию, — я немедленно сдаю назад. — Ну, то есть, если он подумает, что я встречаюсь с кем-то, кто сильно отличается от него.

Майлз качает головой.

— Я не думаю, что дело в этом. Он принял большое решение, и теперь, когда первоначальный кайф проходит, он задаётся вопросом, правильно ли он поступил. А потом, увидев тебя с кем-то другим, он вспоминает, каково это — быть с тобой.

Я ловлю себя на том, что нервно тереблю нижнюю губу. Когда Майлз переводит взгляд на это движение, я останавливаюсь.

— Он кое-что сказал о тебе, — выпаливаю я.

И тут же жалею, что не могу взять свои слова обратно.

Майлз приподнимает бровь.

— Он просто вёл себя дерьмово, — повторяю я. — И это меня разозлило. И вот почему...

Он складывает руки на груди, его лицо становится нейтральным. Его лицо очень редко бывает нейтральным.

— Что он сказал?

У меня комок в горле.

— Во-первых, имей в виду, ты не обязан мне ничего объяснять.

— Дафна, — говорит он, словно приказывая переходить к сути.

— Он сказал, что твоя семья с тобой не разговаривает.

Реакция мгновенна и очевидна. Вспышка шока. Боль.

Он отворачивается и снова возится со спаржей.

— Он вёл себя как придурок, — говорю я.

Майлз кивает, не глядя на меня, его плечи напряжены, что так непохоже на его обычную расслабленность и спокойствие.

Я продолжаю:

— Как я уже сказала, ты не обязан мне ничего объяснять. Он просто поднял этот вопрос, чтобы быть придурком, и это не моё дело.

Он кивает, всё ещё напряжённый.

Дерьмо. Я сыграла Питеру на руку. Он нашёл способ уязвить Майлза издалека за то, что тот имел наглость полюбить лучшую подругу Питера, а затем, предположительно, и его бывшую.

Я подхожу к Майлзу сзади и кладу руки ему на плечи, мягко опуская их. Он издаёт глубокий, усталый выдох. Я борюсь с желанием уткнуться лицом в местечко между его лопатками.

— Майлз? — говорю я.

Он смотрит на меня через плечо, и свет отражается в его тёмно-карих глазах, делая их янтарными, как кленовый сироп.

— Прости, что я подняла эту тему, — говорю я.

— Нет, всё в порядке.

Он поворачивается ко мне, мои ладони скользят по его спине и ложатся ему на плечи. Он обхватывает мои запястья лёгкими круговыми движениями, опуская взгляд.

— Прости, я... — он переводит дыхание. — Наверное, я удивлён, что Петра сказала ему это. Я просто... я почти не говорил с ней об этом.

Я давлю ладонями на его трапециевидные мышцы, пытаясь снять напряжение. Его большие пальцы беспокойно бегают взад-вперёд по моим запястьям. У меня такое чувство, что он пытается успокоить и отвлечь себя. На меня это оказывает противоположный эффект.

— Прости, — повторяю я.

Майлз слегка наклоняет голову набок.

— Это правда. У меня действительно не очень хорошие отношения с родителями. Что есть, то есть, и я не могу этого изменить. Но в жизни так много хорошего. Какой смысл зацикливаться на том дерьме, которого нет?

— Ух ты. Не могу согласиться, — мягко поддразниваю я. — Я прирождённый нытик.

Он слегка улыбается.

— Ты не такая.

— Ты что, шутишь? — говорю я. — Мы с мамой часто играли в игру, которую называли «Плаксивые Малыши». Мы просто по очереди жаловались на всё более мелкие и глупые вещи, пока у нас не заканчивались силы. Например, на то, девочка, с которой я сидела рядом на уроке английской литературы, очень громко жевала свой карандаш. Та, у кого были самые мельчайшие претензии, получала право выбрать ужин.

Уголок его рта приподнимается.

— Звучит потрясающе.

— Вообще-то, так оно и было, — говорю я. — Иногда, когда ты жалуешься на что-то, и когда у тебя просто есть кто-то, кто может тебе посочувствовать, это снимает боль.

— В этом нет ничего болезненного, — говорит Майлз. — Всё в порядке. У меня есть сестра. Она моя семья.

— Я думаю, что все семьи так или иначе сложны, — я думаю о своей пустой подъездной дорожке, о том, как стояла босиком на вентиляционном отверстии в полу, позволяя теплу проникать сквозь пижаму, а сама смотрела в окно и ждала. Быть достойной этого, быть избранной.

Уголок рта Майлза приподнимается.

— У Петры, по сути, была картина Нормана Роквелла.

Я вздыхаю.

— Да, у Питера тоже.

Майлз смотрит на меня из-под слегка нахмуренных бровей, его большие пальцы всё ещё скользят взад-вперёд по моим запястьям.

— Ты была близка? — спрашивает он. — С родителями Питера.

У меня щемит в груди.

— Вроде того. Я имею в виду, может, и не очень близка. Но они всегда были очень милыми. Его мама ходила со мной и моей мамой за свадебными платьями. И она купила мне рождественский чулок с монограммой, чтобы он гармонировал с чулком Питера и его брата. Они из тех семей, у которых миллион традиций. Для каждого из них на день рождения готовятся определённые блюда и десерты. Каждая вещь в их доме — это своего рода семейная реликвия с какой-нибудь замечательной историей, и они с братом Беном часто спорили о том, кто что унаследует, но исключительно в шутливой форме. Вся большая семья всегда приезжает сюда на Новый Год, и они обмениваются подарками в игре Белый Слон, и это всё очень... я не знаю. Я просто очень хотела...

(В рамках игры Белый Слон люди приносят подарки не для конкретного человека, а нейтральные, часто объединённые темой или шуткой. Далее подарки разворачиваются, и по мере распаковки каждый игрок может три раза украсть чей-то подарок, если увидит что-то желанное для себя, что приводит к забавному соперничеству, — прим)

— Быть частью этого? — предполагает Майлз.

Я киваю.

— Да, — говорит он.

После расставания я ничего не слышала ни от кого из местных друзей Питера, даже от Скотта. Но и его мама, и девушка его брата, Кики, присылали сообщения в течение первых двух недель. Кики сказала мне позвонить ей, если я когда-нибудь буду в Гранд-Рапидсе, и я знала, что она не шутит.

Однако в сообщении миссис Коллинз было написано только: «думаю о тебе» и маленькое пурпурное сердечко рядом.

— Как бы то ни было, — говорю я, — то, что сказал Питер, прозвучало так, будто он на самом деле не знал, о чём говорит. Как будто он взял заметки у Петры, а остальное выдумал. Сомневаюсь, что она болтала о тебе.

— Да, я знаю, — соглашается Майлз. — Она бы не стала.

В его голосе слышится легкомыслие, но он выглядит необычайно отстранённым, наполовину здесь, рядом со мной, наполовину глубоко в своём черепе.

Удивительно, насколько сильным оказывается желание утешить его, насколько комфортно я себя чувствую, когда позволяю себе прижаться к нему в одном из немногих объятий, которые случались между нами за те месяцы, что мы прожили вместе.

Его ладони скользят по моим рукам и обхватывают меня за спину. Мы стоим так несколько секунд, прижавшись друг к другу.

— Хочешь закидать его машину яйцами? — бормочу я ему в грудь.

— Похоже на пустую трату хороших яиц, — отзывается Майлз.

— Согласна, — говорю я. — Жаль, что мой гинеколог не сказал мне об этом раньше.

Я шучу, но Майлз отстраняется, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Ты была бы отличной мамой.

Это то, что все говорят своим друзьям, но когда это говорит Майлз, я верю ему и, как ни странно, я тронута.

— А как насчёт тебя? Ты хочешь детей?

— Я бы не знал, что такое быть отцом, — он слабо улыбается, заправляя мои волосы за ухо. Я чувствую себя так, словно двухлитровую бутылку газировки перевернули вверх дном, и все пузырьки внезапно устремились в противоположном направлении. — Эй, скажи мне кое-что.

— Что? — спрашиваю я.

— Что-нибудь о тебе, — подталкивает он. — Что не имеет никакого отношения к нему.

— Ну что ж, — я смеюсь. — Думаю, всё, что тебе нужно знать — это то, насколько пустым сейчас сделался мой разум. Вот насколько я уверена в том, «кто я» в эти дни.

— А как насчёт твоей семьи? — спрашивает он. — Есть у тебя братья или сёстры?

— Насколько я знаю, нет, — отвечаю я.

Майлз наклоняет голову набок.

— За годы у моего отца было много подружек, — говорю я. — Я бы не удивилась, если бы у меня обнаружилось несколько сводных братьев и сестёр.

— Никто из твоих родителей больше не вступал в брак? — спрашивает он.

— Моя мама даже ни с кем не встречалась после моего отца, — говорю я.

— Слишком разбито сердце? — предполагает он, что заставляет меня по-настоящему рассмеяться.

— Слишком занятая. Когда я была ребёнком, она много работала, чтобы свести концы с концами, и всегда говорила, что предпочла бы проводить свободное время со мной. Я подумала, что, когда я поступлю в колледж, она попробует. Вместо этого она всерьёз занялась кроссфитом и завела кучу друзей. Она всегда либо тренируется с дамой по имени Пэм, либо посещает занятия по изобразительному искусству с женщиной по имени Джен, либо пьёт смузи с ними обеими. Но она действительно счастлива. Вот что важно.

Даже произнося это, я чувствую укол боли. Я знаю, что мама имела в виду это каждый раз, когда говорила мне, что я могу приехать к ней погостить, переехать в её крошечную студию. Но впервые с тех пор, как я себя помню, у неё действительно полноценная жизнь, а не только забота обо мне.

На той неделе, когда Питер бросил меня, мне потребовалось два часа телефонного разговора, чтобы убедить её не отменять запланированное пятидневное «путешествие с рюкзаками» с Пэм, чтобы помочь моему разбитому сердцу. Она потратила слишком много времени на то, чтобы бросить всё ради меня, зная, что всё зависит от неё.

Я с такой же легкостью могу разрыдаться в её объятиях в конце лета, во время запланированного визита на «Читательский Марафон».

— Кроссфит, — задумчиво произносит Майлз. — Это всё объясняет.

— И что же это вообще может объяснить? — спрашиваю я.

— Крики и лязг металла, которые я слышу из соседней комнаты, когда ты говоришь по громкой связи.

— О, нет, — говорю я, — это не имеет отношения к делу.

— Мне не нужна дополнительная информация, — подыгрывает он. — Я совершенно не испытываю любопытства.

— Мои регулярные звонки Кристиану Грею совершенно обыденны.

Он хмурится.

— Кому?

— Это из книги, — говорю я. — Неважно.

— А, — говорит он. — Не большой любитель чтения.

— Я знаю, что такая возможность существует, — говорю я, — и всё же я действительно не могу этого понять.

— Что тебе в этом нравится? — спрашивает он.

— Всё, — отвечаю я.

Его губы кривятся.

— Очаровательно.

— Мне нравится чувствовать, что я могу прожить столько жизней, сколько захочу, — говорю я.

— А что в этой не так?

Заметив моё многозначительное выражение лица, Майлз фыркает от смеха.

— Ладно. Но мы же не ограничиваемся тем, что произошло в апреле. Давай сосредоточимся на других вещах.

— Например?

— С чего всё началось? — спрашивает он. — С библиотекой.

Я мысленно возвращаюсь назад, к тому времени, когда я ещё не училась в аспирантуре, даже не училась на первом курсе, вплоть до первого запомнившегося момента, когда мне понравилась история. Ощущение, что я проживаю её. Даже в детстве я была поражена тем, как что-то воображаемое может стать реальностью, и это могло выбить из меня все эмоции или заставить тосковать по местам, где я никогда не бывала.

— Нарния, — говорю я ему.

— Вот об этом я слышал, — оживляется Майлз.

— С тех пор, как мистер Тумнус появился на том заснеженном фонарном столбе, этот мир меня уже не устраивал.

— Кто такой мистер Тумнус? — спрашивает он.

— Я думала, ты читал! — кричу я.

— Нет, я слышал об этом, — поправляет он меня. — В детстве я никогда не читал для развлечения. У меня дислексия, и это занимало слишком много времени.

— А как насчёт аудиокниг? — говорю я.

— Это считается? — спрашивает он.

— Конечно, это считается, — говорю я.

Его глаза прищуриваются.

— Ты уверена?

— Я библиотекарь, — говорю я. — Если кто-то и должен решать, считается это или нет, так это я.

Его улыбка становится шире, а в уголках глаз появляются морщинки.

Секунду мы просто стоим, чуть-чуть слишком близко друг к другу. А может, это просто обычное расстояние, но поцелуй внезапно пронизывает меня насквозь, повторяясь снова и снова.

Его руки, скользившие по мне. Вкус лимона и лаванды на его языке. Наши позвоночники, изгибающиеся в унисон. То, как он сделался твёрдым. Я почти уверена, что вижу, как это отражается и в его глазах.

— Чёрт! — Майлз отшатывается от меня. — Спаржа! — он пытается сорвать с гриля один дымящийся стебель, но с шипением отдёргивает руку, нащупывая щипцы, прежде чем сделать вторую попытку переложить их на тарелку.

А я тем временем стою там и жду, когда прекратится шипение.

Глава 12

Четверг, 6 июня

72 дня до того как я смогу уехать

Даже в лучшие времена нецелесообразно испытывать вожделение к своему соседу по комнате, а мы ещё далеки от лучших времен.

Я пытаюсь задвинуть воспоминание о поцелуе на задворки своего сознания вместе с остатками любопытства, вызванного губами Майлза, но это нелегко.

В четверг я поздно вечером выхожу из своей комнаты за стаканом воды как раз в нужное время и обнаруживаю Майлза, который сам наполняет свой стакан на неосвещённой кухне, и на нём нет ничего, кроме спортивных шорт. Разрозненные татуировки на груди превратились в тёмные пятна; я видела частички и раньше, но не после поцелуя, и теперь я испытываю ненасытное любопытство.

К идеально сбалансированным чашам Весов, к иллюстрации Человека на Луне, немного кривоватой подкове, к маленькому красному фрукту... Может быть, клубнике?

— Привет, — говорит Майлз хриплым со сна голосом. — Тебе что-нибудь нужно?

Я виновато вскидываю взгляд к его лицу.

— Нет! — я уже возвращаюсь в свою комнату, прежде чем понимаю, что на самом деле, да, мне нужен был тот самый кувшин с водой, который держал Майлз, но я ни за что не вернусь туда сейчас.

В воскресенье мы отправляемся в дюны Спящего Медведя, и там легче вести себя как обычно, потому что на улице ослепительно светло, и мы оба полностью одеты, а ещё это, возможно, самый великолепный участок бирюзового побережья, который я когда-либо видела — даже если именно там я умру преждевременной смертью, потому что сегодня Майлз решил, что нам стоит взять напрокат багги для езды по дюнам.

(Багги — небольшой лёгкий автомобиль высокой проходимости для езды по бездорожью, — прим)

— С тобой всё будет в порядке, — обещает он, протягивая мне шлем.

— Всё, для чего нужен шлем, — говорю я, — вероятно, просто не стоит делать.

Он подходит ближе, и ветер треплет его волосы, пока он надевает шлем на мою голову.

— Или, может быть, — говорит он, щуря глаза от солнца, — всё стоящее в этой жизни сопряжено с определённым риском.

От его обаятельной улыбки у меня мурашки бегут по спине, горящий фитиль тлеет с каждой секундой, и я понятия не имею, что произойдёт, когда он догорит до конца.

Майлз кивает головой в сторону багги.

— Ради тебя я обещаю ехать медленно.

От того, как он это произносит, тихо и дразняще, мои мысли разлетаются, как бильярдные шары при удачном ударе. Я не могу придумать ни одного ответа. Молча забираюсь в багги.

С другой стороны, тряска по холмам в автомобиле без дверей и бортов, ветер, треплющий волосы, и песок, жалящий кожу — всё это, оказывается, хорошо отвлекает от слишком долгого разглядывания губ Майлза.

Недостаток: каждый раз, когда мы наезжаем на кочку, я случайно хватаю его за правое бедро обеими руками, пока, наконец, он не замедляет скорость до ничтожно малой и не накрывает мою ладонь своей ладонью, бормоча «Всё в порядке. Я держу тебя» бархатистым тоном, который он задумывал скорее как успокаивающий, чем терзающий.

Всякий раз, когда мы достигаем нового живописного места (а это происходит почти постоянно), Майлз настаивает, чтобы мы остановились и сфотографировались вместе, и мне приходится отключать свой мозг, чтобы ощущение его рук, обвивающих меня, и подбородка, уткнувшегося мне в плечо, не погружало меня в воспоминания о том, как мы целовались у его грузовика.

В следующее воскресенье всё проходит немного лучше. Для начала мы проезжаем три города, чтобы посетить любимый фермерский рынок Майлза. Мы бродим по нему несколько часов и уезжаем, прихватив всё необходимое для приготовления пиццы.

В тот вечер дома мы готовим простую маргариту (мой вклад), а также смесь из козьего сыра, артишоков и песто (от Майлза). Затем он следит за пиццей в духовке, пока я пользуюсь возможностью принять столь необходимый душ.

Когда я возвращаюсь, одетая в свою любимую шёлковую пижаму, он достаёт пиццу на стол.

— Как раз вовремя, — он поднимает глаза, затем окидывает меня повторным взглядом.

Я прослеживаю за его взглядом и, к своему ужасу, понимаю, что недостаточно тщательно вытерлась, прежде чем одеться. Пижамная рубашка влажная, в нескольких местах почти просвечивает, и — кстати, об идеальном выборе времени — мои соски именно в этот момент встают по стойке смирно, как нетерпеливые маленькие сурикаты.

Я скрещиваю руки на груди.

Взгляд Майлза возвращается к моему лицу.

— Я принесу тарелки! — вызываюсь я.

— Я принесу напитки, — выдыхает он.

На кухне я ставлю на стол две разнокалиберные тарелки с цветочным узором, затем поворачиваюсь и тут же сталкиваюсь с ним, отчего тарелки ложатся вертикально между нашими животами, а его руки — в попытке поймать мои предплечья и предотвратить столкновение — прижимаются к внешним краям моих ключиц.

— Извини, — говорим мы оба.

Или Майлз говорит. Я это выкрикиваю.

Мы неловко отступаем в одном и том же направлении. Затем он делает шаг назад, протягивая руку, как бы говоря: «После тебя», и я бросаюсь к столу, оставляя его рыться на кухне. Когда он выходит, у него в руках два бокала вина.

— Слава богу, — случайно произношу я вместо «спасибо», когда он протягивает мне бокал, но он милостиво пропускает этот ляп мимо ушей.

Он кладёт по кусочку каждой пиццы для каждого из нас, и мы проходим в гостиную, где садимся на противоположных концах дивана. Я первая откусываю кусочек пиццы с артишоками.

— Вот оно, — говорит Майлз.

Я открываю глаза. Потому что, как оказалось, я их закрыла и также слегка застонала. Он с трудом сдерживает улыбку, откусывая от своего ломтика.

— Фирменный стон Дафны, — говорит он.

Я краснею.

— Прошло много времени с тех пор, как я ела пиццу.

Майлз криво улыбается.

— Верно, ты сидела на диете из ростков пшеницы, — он наклоняет голову, глаза блестят. — Так что же нам ещё нужно сделать теперь, когда ты свободна?

Я едва не задыхаюсь, когда узел жара скручивается в моем животе.

Я ощущаю призрачное прикосновение грубых рук к позвоночнику, живот, прижимающийся к моему, прохладные губы, на вкус напоминающие лимон и лаванду.

Откашлявшись, я спрашиваю:

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, — говорит Майлз, — вещи, которые не нравились твоему бывшему. Которые ты можешь делать сейчас.

Почему-то это звучит ещё более неприлично.

— Например, есть пиццу, — заикаюсь я, решив доказать, что не придаю этому значения.

— Точно, — говорит он. — Или например... каякинг на рассвете. Я всегда хотел сделать это, но не получалось.

— Петра не любила каякинг? — переспрашиваю я, не веря своим ушам.

— Она не любила утро, — говорит он. — Но мы говорим не о них. Мы говорим о нас.

Одно только слово «нас» вызывает очередной прилив румянца. Вся кровь в моём теле с таким же успехом может застрять в верхней его трети, потому что, как только она отходит, её тут же возвращают обратно.

— Ну, я никогда не занималась каякингом на рассвете, но я бы попробовала. В одно из наших воскресений, если хочешь.

— Правда? — спрашивает он.

— У меня это плохо получится, — предупреждаю я, — но я попробую.

— Что ещё? — бормочет Майлз, слегка сжимая моё колено.

Я не обращаю внимания на вспышку молнии, пронзающую мой центр.

— Я всегда хотела научиться печь, но...

— Ты жила с серийным убийцей, — заканчивает Майлз.

Я выдавливаю из себя улыбку, что заставляет его сделать то же самое. Его рука всё ещё лежит на моём колене, и мне кажется, что из неё во все стороны расползается стайка огненных муравьёв. Его взгляд скользит к моей верхней пуговице, затем обратно к моему лицу.

— А как насчёт тебя? — выпаливаю я.

Он отводит взгляд, задумчиво покусывая нижнюю губу.

— Боевики, — говорит он. — Я, наверное, года три не видел ни одного боевика.

Питеру они тоже не понравились.

— Я тоже.

— Так что, может быть, нам стоит посмотреть, — предлагает он.

— Может быть, прямо сейчас, — говорю я, потому что мне нужно посмотреть на что-то другое, подумать о чём-то другом.

Майлз улыбается.

— Может быть, прямо сейчас.

***

— Я так рада за тебя, милая, — говорит мама, хватая ртом воздух. Она позвонила мне по дороге домой после кроссфита, и то ли она всё ещё задыхается после тренировки, то ли, что более вероятно, она продолжает идти со скоростью 8 км/ч.

А я тем временем раскинулась морской звездой на своём мягком коврике цвета слоновой кости и смотрю в потолок с кружкой чая у бедра. Это самое близкое подобие рискованной жизни в моём исполнении: чай с молоком и почти белый коврик.

— Рада за меня? — эхом отзываюсь я. «Я рада за тебя» — это не та реакция, которой человек ожидает от истории о том, как его коллеге пришлось временно запретить клиенту посещение библиотеки, потому что он вырвал компьютер из стены.

— Я имею в виду, я рада, что вы с коллегой стали настоящими друзьями, — поясняет она.

— Я тоже, — не думаю, что я осознавала, насколько одинокой я была здесь, даже до разрыва.

С тех пор, как мы посетили винодельню, у нас с Эшли не было ещё одного выхода в свет — Дюк участвует в воспитании ребёнка, но основная опека у неё, а график Малдера заполнен внешкольными занятиями — но даже то, что мы вместе обедаем, покупая еду в киосках на колесах, припаркованных напротив библиотеки, позволяет мне почувствовать себя в Вэнинг-Бэй как дома.

— Я просто счастлива, что ты общаешься с людьми — говорит мама. — Твоя жизнь может быть совершенно насыщенной и без романтических отношений. Поверь мне.

Либо у неё гораздо более низкое либидо, чем у меня, либо она умудряется выжечь всё это, бросая шины на залитый бетоном пол.

Может, она дело говорит. Может, мне стоит записаться на какие-нибудь занятия по фитнесу. Не кроссфит, а что-нибудь, где больше лежишь на спине и пялишься в потолок. Йога? Я могла бы, по крайней мере, начать регулярно ходить на работу пешком, теперь, когда я живу поближе.

— Знаешь, детка, — продолжает мама, — здесь действительно всегда найдётся место для тебя.

На чисто пространственном уровне это не так.

— Спасибо, но я должна остаться на лето.

— Да, да, — говорит мама. — «Читательский Марафон».

Я не упомянула ещё кое-что. Туристическое бюро Вэнинг-Бэй, состоящее из одного человека, находится в спальне напротив. Мама слишком проницательна, и я не могу говорить об этом, не выдав своё увлечение, и если дать ему немного кислорода, это только продлит его жизнь.

— И тебе хватит на оплату жилья на этот период? — спрашивает она.

— Я не собираюсь занимать у тебя деньги, мама.

— Я правда не возражаю, — говорит она.

— Я в порядке, — это правда, но даже если бы это было не так, я бы не взяла у неё ни цента. В течение многих лет после их разрыва отец обращался с ней как с банкоматом, и она каждый раз выручала его, пока мне не исполнилось восемнадцать. Что-то вроде извращённой системы алиментов наоборот, где он был ребёнком, которого она была обязана содержать.

Она сказала мне, что не может вышвырнуть отца на улицу, что это неправильно. Но когда она его бросила, произошла забавная вещь: с ним всё было в порядке.

Мама заботилась так долго и много, что этого хватит на две жизни, и если мой отец может сводить концы с концами без её помощи, то и я смогу. Если я перееду, то только потому, что найду хорошую работу и собственное жильё, которое смогу себе позволить за свои деньги.

— У меня всё под контролем, — обещаю я.

Она остановилась, вероятно, переводя дыхание у своей входной двери.

— У тебя всегда был стальной характер.

— Интересно, откуда у меня это? — говорю я.

— Понятия не имею, — невозмутимо отвечает она.

Мы прощаемся, произносим наше традиционное «Я люблю тебя», «Я люблю тебя ещё сильнее», и я возвращаюсь к чтению чернового экземпляра книги в духе «Балбесов».

Однако через минуту я беру свой телефон и отправляю сообщение Эшли: «Ты знаешь хороший класс йоги для начинающих?»

В ответ она присылает многоточие. Я отвечаю вопросительным знаком. Она отвечает: «Я не верю в организованные занятия спортом».

Я понятия не имею, что это значит.

Она добавляет: «Хочешь накачаться?»

«Ищу хобби», — говорю я, потому что «больше друзей» звучит слишком отчаянно.

«Это обязательно должны быть физические упражнения?» — спрашивает Эшли.

«Неа». Когда я вижу, что она печатает, я опережаю её. «Но меня не интересует кружок вязания в библиотеке».

«У меня есть кое-что получше, — говорит она. — Ты свободна в следующую среду после работы?»

Раздается стук в дверь моей спальни, и я откладываю телефон в сторону, садясь.

— Входи.

Дверь со скрипом открывается, и Майлз заглядывает внутрь. Волосы у него мокрые после душа, борода торчит во все стороны.

— Привет.

— Привет, — говорю я, а потом, внезапно осознав, добавляю: — Сегодня пятница.

— Да, — говорит он.

— Разве ты не должен быть на работе? — говорю я.

Он слегка пожимает плечами.

— Кате нужно было взять дополнительную смену. Ты готова к следующему фильму?

Начиная с воскресенья, мы каждый вечер смотрели по фильму. В частности, я всегда полагала, что крутые комедии в жанре экшн предназначены исключительно для просмотра в состоянии алкогольного опьянения. Оказывается, они ещё и очень хороши, когда ты трезв как стёклышко и пытаешься не думать о поцелуях со своим соседом по комнате.

Лежать на полу в моей крошечной спальне, когда он стоит надо мной вот так, например, не совсем идеально.

Я резко сажусь и при этом опрокидываю свой чай.

— Чёрт!

Майлз уходит и возвращается с полотенцем для рук, бросая его в меня. Не мне. В меня. Он попадает мне в лицо.

— Отлично поймала, — говорит он.

— Спасибо, — я сдёргиваю полотенце и вытираю пролитое. — Когда начнётся показ?

— Когда захочешь, — говорит он.

— Дай мне две минуты, — прошу я.

— Я приготовлю попкорн, — сообщает он.

Пять минут спустя мы приступаем к нашему ритуалу.

Странные пары — это такое клише, такое ожидаемое. Но, с другой стороны, они работают.

Огромный парень и крошечный.

Опытный убийца и обычный Джо, который с ним связался.

Серьёзный человек, который красиво поднимает бровь, и остроумный помощник, которого всегда играет Райан Рейнольдс или кто-то, кого почти невозможно отличить от Райана Рейнольдса, если закрыть глаза.

— Этот человек, должно быть, снимает шестьдесят таких фильмов в год, — говорю я.

— И Дуэйн Джонсон снимается только в тридцати из них, — говорит Майлз с противоположного конца дивана.

— Хотела бы я отправить им съедобный букет, чтобы отблагодарить их за службу, — я сажусь, чтобы съесть ещё одного кислого червячка из Шведского Стола Неудачных Решений, которые Майлз для нас подготовил.

— Просто есть что-то такое в фильмах, где во время автомобильной погони взрывается всякое дерьмо, — говорит он, — и это заставляет меня чувствовать, что всё будет хорошо.

Услышав мой смех, Майлз оборачивается и вытягивает одну ногу, пока его ступня не упирается мне в бедро.

— Эй, это был настоящий.

Я поворачиваюсь к нему лицом, прислоняюсь спиной к подлокотнику дивана и закидываю ноги на подушки.

— Настоящий что?

— Настоящий смех, — говорит он. — У тебя есть вежливая усмешка, а есть это странное глубокое хрюканье, которое ты издаёшь, когда на самом деле считаешь меня смешным.

— Это не вежливый смех, — говорю я. — Это проявление лёгкого веселья. Я бы никогда не стала притворяться, что смеюсь. Я ничего не симулирую.

Майлз бросает на меня взгляд.

Я чувствую тепло сразу в нескольких местах.

— Итак, если это проявление лёгкого веселья, — говорит он, — то глубокое хрюканье приберегается для...

— Тех случаев, когда ты действительно смешной, — говорю я.

Без предупреждения он хватает меня за лодыжки и тянет вниз по дивану, закидывая мои ноги себе на колени, отчего моя задница прижимается к его бедру, а его лицо нависает надо мной.

— Ладно! — восклицаю я, и сердце трепещет от такой его близости. — Ты очень часто бываешь действительно смешным.

Уголок его рта подрагивает.

— А хрюканье — это...?

— Я думаю, это когда я по-настоящему расслаблена, — говорю я. — Я всегда стеснялась своего смеха, но то, что к нему привлекается такое огромное внимание, определённо помогает.

Услышав сарказм, Майлз расплывается в улыбке. Берёт меня за запястья.

— Нет, не стесняйся, — говорит он. — Это так чертовски мило.

— Я действительно могу сказать это по тому, как ты это описал, — отвечаю я невозмутимо.

— Я серьёзно, — он поднимает мои запястья, прижимая мои безвольные ладони к своему лицу — взрослая и бородатая версия Маколея Калкина из «Один дома». — Я бы никогда ничего не сказал об этом, если бы не думал, что это мило.

Это самая большая доза наших прикосновений за последние недели. Каждая точка соприкосновения вибрирует.

Майлз осторожно кладёт мои руки обратно на мою грудь, скрещивая их, как будто я лежу в гробу, и, хотя костяшки его пальцев едва касаются меня, мои соски выпирают под пижамной рубашкой.

Я вижу, что он замечает.

Обезболивающая сила жанра остросюжетной комедии больше не действует на нервы. Я вся в нервах и желании.

Он резко поднимает взгляд.

— Чёрт, извини, — говорит он. — Мне жаль, — он начинает выпрямляться, но я хватаю его за запястья, не давая отодвинуться слишком далеко.

— Всё в порядке, — возражаю я. — Правда. Это не обязательно должно быть странным.

— Я думаю, это просто потому, что мы поцеловались, — говорит он.

— Я тоже так думаю, — отвечаю я ему.

По-прежнему никто из нас не двигается.

— Я старался не думать об этом слишком много, — признаётся Майлз.

Осознания того, что он вообще думал об этом, оказывается достаточно, чтобы температура моего тела подскочила на несколько градусов.

— То же самое, — выдавливаю я.

Прошло почти три недели, и поцелуй не померк на фоне. Вместо этого мне кажется, что с каждым днем я всё ближе и ближе подбираюсь к невидимому выступу, всё сильнее и сильнее отчаянно желаю узнать, что находится за ним.

Майлз смотрит мне в глаза, мышцы его челюсти напрягаются, когда он сглатывает. Жар разливается по мне, начиная с того места, где мои ладони обхватывают его запястья, поднимаясь вверх по моему телу.

Мне нужно отпустить его.

Вместо этого я провожу ладонями по его рукам. Ощущения потрясающие. Это не руки, накачанные в тренажёрном зале, а просто руки, которым приходится ежедневно работать. Для такого небрежного мужчины у него гладкая кожа, волоски на предплечьях тонкие и мягкие. Мои пальцы инстинктивно скользят по венам на его бицепсах, к татуировке в виде якоря на одном и старомодной птицы на другом. Я скольжу по изгибу его плеч, увлекаемая неудержимым течением.

Когда я дотягиваюсь до его затылка, Майлз медленно склоняется надо мной, одной рукой слегка обхватывая мою талию. Наступает момент колебания, когда наши губы сближаются.

Я должна что-то сказать, снять это нарастающее напряжение.

Вместо этого я приподнимаю к нему подбородок.

Первое прикосновение его губ едва заметное, это не тот лихорадочный, мстительный поцелуй, который мы разделили, прижавшись к его грузовику. Не сразу. Но затем мои руки скользят вниз по его спине, и Майлз смещается, чтобы опуститься на меня, и я думаю, что моя нервная система может испытать перегрузку от ощущений: его тяжёлые бёдра ложатся на меня, его грудь вжимается в мою, низкий, голодный звук, который он издаёт, когда поцелуй становится глубже, честнее с нашим желанием.

Он прижимает одно из моих колен к своему бедру, и я вижу звёздочки, маленькие цветные блики, вспыхивающие на моих веках. Я подаюсь бёдрами ему навстречу, и моя застенчивость улетучивается, когда его губы скользят по моей челюсти, а зубы царапают шею.

Здесь нет места для беспокойства о том, что он думает или как я к этому отношусь. Потому что теперь я уверена, что Майлз хочет меня так же, как я хочу его. Остальное неважно.

Мои руки опускаются к его заднице, а он облизывает кожу у меня за ухом. Я задыхаюсь, и он прижимается своими бёдрами к моим, заставляя меня выгнуться. Это больше не похоже на простой поцелуй. Это прелюдия к чему-то большему.

— Нам действительно не стоит заниматься сексом, — шиплю я.

— Я знаю, — соглашается Майлз, целуя меня в шею.

— Я к этому не готова, — говорю я скорее для себя, чем для него.

— Слишком рано, — соглашается он.

Но мы не останавливаемся. Его рука скользит вверх от моего бедра, кончики пальцев касаются края моей груди. Он продолжает целовать меня, его пальцы дразнят изгиб, но не поднимаются выше.

Затем его рука скользит к верхней пуговице моей рубашки. Когда он расстёгивает её, по мне пробегает дрожь.

— Всегда такая застёгнутая на все пуговицы, — тихо, дразняще бормочет Майлз. Его пальцы скользят вниз по моей груди, и я приподнимаюсь под ними, словно волна, вызванная его движением. Он расстёгивает следующую пуговицу и касается чувствительной кожи там, обводя ложбинку моей грудины.

Когда я больше не могу этого выносить, я извиваюсь под ним, пока его рука не оказывается на мне, его хватка усиливается, а большой палец не пробегает по моему соску.

— Чёрт возьми, спасибо, — говорит он.

Я прижимаюсь к нему всем телом. Майлз торопливо расстёгивает следующую пуговицу, целует ложбинку между моих грудей, его рука всё ещё крепко сжимает меня.

Мы пытаемся сдвинуться, он продвигается к спинке дивана, я выдвигаюсь вперёд. Я чуть не падаю. Он ловит меня и притягивает к себе, мы оба слегка истерично смеёмся.

— Я разучился, — хрипло произносит Майлз. — Целоваться на диванах.

Я не думаю, что он подразумевает это как приглашение, но было бы так просто превратить это в приглашение. Мы находимся в трёх с небольшим метрах от каждой из наших спален.

Если мы приблизимся к кровати, то точно переспим.

Я так сильно хочу переспать с ним.

Просто ещё сильнее я хочу не разрушить свою жизненную ситуацию окончательно. Типа, на один процент сильнее.

«Что я делаю?» — думаю я.

Затем Майлз усаживает меня на себя, мои колени обхватывают его бёдра, его тёмные, мерцающие глаза смотрят на меня, и единственное, о чём я сейчас думаю — это о нём.

Мягкие подушки оказались у него под шеей, голова запрокинута под неудобным углом. Я наклоняюсь над ним, чтобы вытащить две подушки из-под его головы, а Майлз берёт меня за бёдра и приподнимается достаточно, чтобы поцеловать нижнюю часть моей груди, до которой он может добраться, расстегнув только верхние пуговицы. Звук, который вырывается из меня, граничит с нечеловеческим, но это только подзадоривает его. Он накрывает меня своим ртом и втягивает мою грудь в рот, жар его языка скользит по мне сквозь ткань, оставляя её влажной и прилипающей к моей коже, когда он переключается на вторую грудь.

Я подаюсь навстречу давлению, перенося свой вес на руки по обе стороны от него. Его ладони скользят по мне ниже, и мы покачиваемся вместе медленными, тяжёлыми волнами. Он отводит в сторону расстёгнутую посередине пижамную рубашку, обнажая половину моей груди.

— Боже, Дафна, — говорит Майлз, оттягивая распахнутый вырез в другую сторону, приподнимаясь достаточно, чтобы на этот раз поймать ртом обнажённую кожу.

Я вскрикиваю от желания. Его прохладные руки скользят по моей разгорячённой коже под пижамой, его прикосновения почти болезненно легкие, его язык двигается по мне более настойчиво. Его руки скользят вниз, чтобы сжать мою талию, а когда он отстраняется, холодный воздух обжигает мою кожу.

— Ты такая сексуальная, — хрипит он. Меня бросает в жар от линии роста волос до бедер.

Это не то слово, которым я часто слышу в свой адрес. Милая, прелестная, иногда красивая. Сексуальная — никогда.

— Ты тоже, — я едва могу заставить себя прошептать.

Его глаза кажутся чернильными и пьяными, когда он слегка приподнимает меня, просовывает руку между нами, и его ладонь оказывается у меня между бёдер. Мои глаза закрываются, когда он прикасается ко мне. Я отдаюсь его прикосновениям, наклоняюсь над ним, впиваюсь зубами в его шею. Я чувствую себя кем-то другим, кем-то, кто делает это постоянно. Как будто нет ничего особенного в том, чтобы оседлать своего соседа по комнате и позволить ему лизать и покусывать меня.

Его живот поднимается и опускается при дыхании.

— Дафна? — шепчет Майлз мне на ухо.

— Мм? — это звучит пронзительно и с дрожью.

Он урчит у моего горла, его рука всё ещё движется медленно и тяжело.

— Я знаю, мы договорились не заниматься сексом, но могу я прикоснуться к тебе?

Я киваю, у меня перехватывает горло, и я не могу вымолвить ни слова. Он снова проводит рукой по моему животу, прежде чем нырнуть под пижамные шорты.

— Такая сексуальная, — снова шепчет Майлз, целуя меня в шею, пока его рука опускается ниже по моему телу, кончики пальцев скользят вверх и внутрь. Я задыхаюсь, прижимаюсь к нему. Его вторая рука опускается на мою попку, сжимая, направляя ему навстречу.

— Мне нравятся звуки, которые ты издаёшь, — хрипит он.

Я смутно осознаю, что в другой жизни это было бы невыносимо неловко. В этой всё, что я могу сделать — это подстраиваться под его движения и продолжать позволять извлекать из меня любые отчаянные звуки, которые он хочет услышать. Я вожусь с его джинсами, и Майлз тянется, чтобы помочь мне, и секунду спустя моя рука обхватывает его, а его рука лежит на мне, и он тоже стонет, и, возможно, это самый сексуальный звук, который я когда-либо слышала.

Затем на журнальном столике начинает жужжать его телефон.

Мы оба смотрим в ту сторону. Я жду, захочет ли Майлз остановиться.

Он крепко целует меня. Я кусаю его за губу. Теперь мы словно обезумели, бешено двигаясь.

Телефон стихает. Но только для того, чтобы начать звонить снова.

Майлз садится и прижимает меня к себе, страстно целуя, как мы целовались на парковке, только здесь гораздо больше прикосновений, ласк, вздохов, больше уединения, больше кожи, больше всего остального. Каждая его частичка кажется такой приятной, такой притягательной.

На заднем плане продолжает проигрываться наш фильм. Кто-то язвит и не верит, в то время как кто-то другой держится спокойно и беззаботно, а мы тем временем изо всех сил стараемся оказаться как можно ближе друг к другу.

Какая-то часть меня хочет притормозить, продлить это, но эта часть уже проиграла битву. Я на грани срыва. Мои руки поднимаются по спине Майлза, чтобы ощутить его гладкую кожу, одна его рука всё ещё у меня между бёдер, он притягивает меня ближе, пока я не начинаю кричать, впиваясь ногтями в его кожу, теряя себя, теряя всякое представление о комнате, о мире, о чём-либо, кроме этого ощущения.

Кроме запаха имбиря и древесного дыма.

Кожа и мышцы под моими руками. Прохладный воздух целует мою грудь. Необходимое давление волнами накатывает на меня. Грубая ладонь скользит по моей шее, губы касаются моих, направляя меня к дальнему краю волны.

Я словно выныриваю из воды, и всё остальное снова обретает чёткость, но Майлз по-прежнему остаётся самым отчётливым. Его губы на моих, наши языки скользят друг по другу, его борода щекочет мой подбородок. Его пульс учащается везде, где мы соприкасаемся, и он всё ещё твёрдый, и, несмотря на приятную тяжесть, разливающуюся по моим конечностям, это вызывает во мне трепет голода.

Я снова обнимаю его. Его тёмные глаза поднимаются, сверкая в тусклом свете, и он обхватывает мою руку своей.

У него начинает звонить телефон. Снова.

— Чёрт, — говорит он скрипучим голосом. — Мне так жаль. Я просто... — он наклоняется, чтобы сбросить звонок. На экране высвечивается имя «Джулия».

— Чёрт! — произносит он снова, но на этот раз это явно чертыханье другого рода.

Не «Чёрт, позволь мне выбросить мой телефон в море, чтобы мы могли вернуться к этому», а «Чёрт, я действительно должен был ответить на звонок в первый раз».

— Прости, — говорит он, осторожно снимая меня со своих колен.

— Всё в порядке! — это звучит слишком громко. Внезапное отсутствие жара, гула его крови и учащённого сердцебиения вызывает у меня ощущение, что галлюциногенные пары выдувает в окно.

Майлз хватает телефон.

— Это моя сестра.

Ещё один резкий толчок, возвращающий к реальности, из тумана вожделения.

У меня вырывается неловкое «Ах».

— Она не стала бы звонить столько раз, если бы это не было важно, — говорит он.

— Конечно, да, — я отмахиваюсь от него, едва встречаясь с ним взглядом. Интересно, покраснели ли у меня щёки, челюсть и горло? Их покалывает, потому что его борода царапала эти места.

Майлз виновато улыбается и слегка щиплет меня за подбородок.

Даже этот маленький жест возбуждает меня.

Телефон всё ещё жужжит в его руке. Он не сводит с меня глаз.

Я прочищаю горло.

— Ответь на звонок, — я выхожу, уже застёгиваясь на все пуговицы.

Глава 13

Я переключилась на прямой эфир, пытаясь не подслушивать, но половицы скрипят, пока Майлз меряет шагами свою комнату, и в невнятном бормотании его голоса слышится что-то похожее на раздражение — по крайней мере, в холодной версии Майлза.

Затем что-то более внятное:

— Нет, нет, я имею в виду, что, очевидно, я хочу, чтобы ты это сделала. Это просто...

Пауза.

— Чёрт, Джулия, — говорит он. — Просто спроси меня в следующий раз. Не притворяйся, что спрашиваешь меня, когда всё уже решено.

Через мгновение Майлз открывает дверь спальни.

— Хорошо, — говорит он. — Тогда увидимся, — ещё секунда, и затем: — Я тоже тебя люблю.

Он делает глубокий вдох, затем выходит из коридора, выглядя измученным.

— Всё в порядке? — я выключаю телевизор: очередное шоу об идеальной паре, которая ищет дом в неприметном пригороде с бюджетом в четыре триллиона долларов.

Майлз швыряет телефон на кресло и проводит обеими руками по лицу.

— Моя сестра может быть немного импульсивной.

Я сажусь поудобнее и кладу подушку себе на колени.

— С ней всё в порядке?

Он подходит и садится на диван, оставляя ногу между нами. Со вздохом он говорит:

— Она в аэропорту. В Траверс-Сити.

Ближайший к нам аэропорт.

— Что? — переспрашиваю я. — Почему?

Майлз закрывает лицо руками, на секунду потирая его, прежде чем встретиться со мной взглядом.

— Это... — он издаёт смешок. — Я не знаю. Она говорит, что она здесь для того, чтобы «помочь мне отвлечься от всего».

Что ж, это резкое напоминание о положении вещей.

Его челюсти и лоб напряглись.

— Но происходит что-то ещё. Джулия спонтанна, но она не из тех, кто без предупреждения пересекает границы штата.

Он стонет и снова массирует глаза.

— Прости. Это не твоя проблема. Я просто... Она уже здесь. Так что, если ты не против, я заеду за ней и отвезу домой. Мы не обязаны позволять ей оставаться здесь всю неделю. Или, если ты вообще не хочешь, чтобы она была здесь, я могу найти ей отель. Я бы спросил, как ты к этому относишься, если бы знал...

— Майлз, эй, — я хватаю его за руку, чтобы привлечь его внимание. — Конечно, она может остановиться здесь. Если только ты не хочешь, чтобы я сказала «нет», чтобы тебе не пришлось быть плохим парнем. В таком случае абсолютно исключено, бл*дь.

Он улыбается.

— Она будет подкалывать меня из-за бороды.

— О, из-за траурной бороды? — поддразниваю я. — Бороды типа «уехать-в-лес-и-никогда-больше-не-любить»? Почему у неё должны быть какие-то претензии?

— Ты притворишься, будто тебе нравится борода? — спрашивает он.

Моё сердце сжимается, когда я киваю. Приятно чувствовать, что мы сообщники.

— Что-нибудь ещё? — спрашиваю я. — Ты хочешь, чтобы я притворилась, что твой бонг на самом деле мой? Тебе нужно спрятаться твои эротические журналы ко мне под кровать?

(Бонг — кальян для курения марихуаны, — прим)

Майлз откидывает голову назад, заливаясь весёлым смехом.

— Никаких журналов с обнажённой натурой, — говорит он, — и, к твоему сведению, у меня нет бонга.

— У какого наркомана нет бонга? — спрашиваю я.

— Из тех, кто в основном употребляет травку, когда ему нужно сделать генеральную уборку в квартире, почистить диван от катышков или посмотреть «Доисторическую планету».

— Ладно, таких я никогда не встречала, — говорю я.

Он показывает на себя двумя большими пальцами.

— Вот этот парень.

— Ты просто единственный в своём роде, не так ли? — говорю я.

Я пыталась пошутить, но его лицо смягчается, и Майлз берёт мои руки в свои, проводя большими пальцами по моим, и меня охватывает дрожь желания.

— Если она начнёт надоедать тебе и тебе понадобится, чтобы я её выгнал, — говорит он, — просто скажи.

У меня пересыхает в горле.

— Каким будет кодовое слово?

— Райан Рейнольдс, — предлагает он.

Мой смех немного рассеивает растущее напряжение.

— Это два слова, и они слишком часто встречаются в обычной беседе.

— Хорошо, просто закричи во всё горло «довольно», а я воспользуюсь контекстными подсказками, чтобы разобраться.

— Почему ты так переживаешь по этому поводу? — интересуюсь я.

— Ну, во-первых, — говорит Майлз, — ей двадцать три.

— Ты называешь меня старой? — вопрошаю я.

— Я называю тебя 33-летней, — говорит он.

— Как грубо, — отвечаю я.

— Она самая лучшая, — обещает он. — Но она очень типичная младшая сестра. Она будет чувствовать себя абсолютно как дома. Если твоя зубная щётка пропадёт, тебе лучше предположить худшее и купить новую.

— Я даже представить себе не могу, что может быть худшим в этом сценарии.

— Что бы это ни было, — продолжает он, — это плохо. Наверное, просто не стоит оставлять в ванной то, к чему ты по-настоящему привязана.

Наши взгляды задерживаются на секунду дольше, чем нужно.

— Итак, — начинаю я, как раз в тот момент, когда он говорит: — Нам, наверное, не стоит...

Он смеётся. Мой живот напоминает водяную игрушку, блёстки и жидкость внутри которой лихорадочно бурлят, когда она переворачивается. Я уверена, что краснею.

— После тебя, — говорю я.

Майлз трёт затылок тыльной стороной ладони.

— Это была плохая идея, верно? — он пристально смотрит на меня, как будто это не риторический вопрос. — Я имею в виду, мы оба только что пережили ужасные расставания.

В его словах есть резон. Я сейчас не совсем в себе. Обычно я так не поступаю.

Но та Дафна, которой я всегда была, практичная и целеустремлённая, точно не привела меня к успеху. В течение нескольких минут я просто хотела, чтобы весёлая, непринуждённая Дафна села за руль.

Она не руководила делами даже тогда, когда мне был двадцать один год, не таскала Сэди на вечеринки студенческого братства и не тащила её в кусты, когда появлялись копы, чтобы арестовать их. Я никогда не была той, кто просто развлекался. Я была той, кто предвидел последствия.

Дело не в том, что я хочу снова стать двадцатиоднолетней, но вся моя жизнь рухнула, и я пробовала что-то новое, и что бы сейчас ни произошло, это было ново и весело.

Майлз по-прежнему пристально смотрит на меня, как будто принимает решение. Я чувствую, как набираюсь смелости, как подбираются слова. Как раз в тот момент, когда я собираюсь сказать ему, что не думаю, что это была ошибкой, а даже если и так, мне бы хотелось отдохнуть от разумных решений, он тяжело вздыхает и продолжает:

— Мы живём вместе. Если всё пойдёт наперекосяк...

Ощущение пузырьков в моей груди превращается в свинцовую тяжесть.

Если всё пойдёт наперекосяк, ему понадобится новый сосед по комнате, а мне — новая квартира. Как бы я ни была готова сбежать из штата, я останусь здесь до тех пор, пока библиотека не проведёт «Читательский Марафон», и я не могу всё испортить до этого времени.

— Честно говоря, — продолжает Майлз, — обычно я не из тех, кто всё тщательно обдумывает. Но ты мне действительно нравишься, и последнее, чего я сейчас хочу — это испортить нашу дружбу. Или причинить тебе боль.

Какое удачное время для моего личностного кризиса: он хочет поступить разумно, а я хочу заняться с ним безрассудным сексом.

— Ты мне тоже очень нравишься, — говорю я ему. В ответ на его слабую улыбку я прочищаю горло и добавляю: — Ты хороший друг. Я тоже не хочу все портить.

По крайней мере, эта часть по-прежнему верна. Я просто хочу, чтобы мы могли «не портить всё» в постели вместе.

— Итак, — говорит он, и его лёгкая улыбка становится чем-то средним между извиняющейся и смущённой, — друзья?

Я прочищаю горло.

— Конечно.

Он встаёт, приподнимая бровь в улыбке.

— И ты прикроешь меня перед Джулией, когда речь зайдёт о бороде.

— Для этого и нужны друзья, — невозмутимо отвечаю я.

Он расплывается в смущённой улыбке.

— Хочешь поехать со мной в аэропорт?

— Нет, иди, проведи немного времени со своей сестрой, а я приберусь здесь, — я опускаю взгляд, затем тут же возвращаюсь к его глазам, и моё лицо вспыхивает.

— Что? — спрашивает Майлз.

— Ничего, просто ты всё ещё... расстёгнут.

— О, чёрт, — спокойно говорит он, приводя себя в порядок без капли стыда. К сожалению, теперь я даже это нахожу невероятно сексуальным. — Я ещё что-нибудь забыл? — спрашивает он, разводя руки в стороны.

Он выглядит именно таким, какой он есть на самом деле: как мужчина, которого я недавно оседлала.

— Все хорошо, — щебечу я.

Майлз улыбается, в последний раз касается моего подбородка, затем поворачивается, чтобы уйти, даже не оглянувшись.

***

Когда я была ребёнком, моя мама замечательно умела принимать гостей.

Я не уверена, как ей это удавалось, когда она работала полный рабочий день, но каким-то образом в доме было чисто, когда это было необходимо, холодильник и кладовая были забиты хорошими штуками — дорогими сладкими хлопьями и чипсами, печеньем других марок, которое было вкуснее оригинального. На ужин она заказывала нам жирную пиццу, а утром подавала фруктовый салат и омлет — одно из её немногих фирменных блюд.

До первого переезда она, папа и я жили в крошечной квартирке с двумя спальнями и одной ванной. На нашем квадратном, устаревшем телевизоре иногда появлялись цветные полосы, которые расплывались по изображению, пока вы не ударяли по краю, но вся наша мебель была продавлена до идеального комфорта, а в доме постоянно пахло базиликом и лимоном.

Когда папа переехал, мы не могли позволить себе такую квартиру, поэтому переехали в двухкомнатную на другом конце города. Квартира была на четвёртом этаже, с коричневым ковром и стенами, которые казались пустыми. Главной её отличительной чертой был крошечный балкон, выходивший на коричневый искусственный пруд и сотни других таких же балконов.

Несмотря на это, на протяжении всей начальной школы эта крошечная квартирка была заветным местом для ночёвки моих друзей.

Потом я перешла в среднюю школу, а маму повысили с кассира в местном отделении до настоящего банкира в одном из отделений в часе и двадцати минутах езды отсюда.

Первые пару месяцев она подвозила меня по выходным, или мама моей подруги Лорен приводила Ло в пятницу вечером, а в воскресенье мы отвозили её домой.

Но поездки, телефонные звонки и смс-ки стали реже по мере того, как она осваивалась в новом классе, а я подружилась с некоторыми девочками из комитета по подготовке ежегодной студенческой книги.

В восьмом классе мы переехали в Сент-Луис, чтобы мама могла помочь открыть там филиал. Всё прошло так хорошо, что год спустя её отправили заниматься тем же самым делом в восточную Пенсильванию. В одиннадцатом классе мы ещё дважды переезжали: сначала в Северную Каролину, а затем в пригород Александрии.

Квартиры стали уютнее, стены стали достаточно толстыми, чтобы не было слышно, как соседи ссорятся (или страстно мирятся), потолки стали гладкими, а не покрытыми пузырями вспучившейся краски, дворы с деревьями и деревянными заборами, где раньше были гравий и проволочная сетка. Мама начала работать, чтобы получить лицензию кредитного инспектора, и, поскольку помимо работы ей надо было выкраивать время на учёбу, работа по дому легла на меня.

К тому времени у нас редко бывали гости. У мамы не было времени на светскую жизнь, а я практически перестала заводить друзей. Я не видела в этом смысла. Ни одна из этих дружеских связей не продолжалась дальше следующего переезда.

Год спустя я уехала учиться в колледж в Колумбусе, где встретила Сэди.

Моё сердце сжимается, когда я представляю её.

Миниатюрная, чертовски умная Сэди. В наш первый день в колледже мы сидели рядом на факультативном занятии, которое больше походило на книжный кружок по Джейн Остин, затянувшийся на весь семестр. Профессор попросил нас обойти всех и представиться, сказать, с кем из персонажей Остин мы чувствуем наибольшее родство и почему. Девяносто процентов наших одноклассниц сказали что-то вроде «Я настоящая Лиззи». Один мальчик среди нас очень смело заявил, что он Дарси. Пара девочек выбрали Элинор Дэшвуд или Джейн Беннет.

Наверное, это было слишком честно для глупой игры в знакомство, но когда подошла моя очередь, я сказала: «К сожалению, я, вероятно, Шарлотта Лукас».

Она была самым практичным персонажем, которого я могла вспомнить, даже если из-за своей практичности она и вышла замуж за мистера Коллинза.

Сидевшая рядом со мной Сэди разразилась смехом.

— Не расстраивайся так сильно. Я, наверное, Лидия.

После урока она спросила меня, не хочу ли я выпить с ней кофе по пути на следующую пару. Я искренне не могла себе представить, что можно просто подойти к кому-то и начать разговор, не говоря уже о том, чтобы сразу пригласить его куда-нибудь.

Я попробовала это однажды, после переезда в восьмом классе. Кажется, ответ девочки был таким:

— Фу. Зачем?

Сэди заводила дружбу практически со всеми, кого встречала, но в тот день я почувствовала, что она выбрала меня в такой манере, в какой никто раньше меня не выбирал.

Она привела меня на мою первую студенческую вечеринку. Я повела её в Cellar Cinema, крошечный кинотеатр в подвале книжного магазина, куда мы с мамой ходили во время нашего визита в кампус годом ранее. Сэди водила нас по барам, несмотря на то, что у нас не было удостоверений, подтверждающих совершеннолетний возраст, а я потащила её на поэтический вечер на заднем дворе, где парень, который мне нравился, исполнил поистине ужасающий гимн «Воплю» Аллена Гинзберга, что быстро рассеяло мою влюблённость в него.

Мы всегда шутили, что Сэди процветала бы как леди в Англии времён регентства, потому что она вышивала и вязала, имела осанку балерины и бегло говорила по-испански и по-французски. Мы шутили, что я бы преуспела в апокалипсисе, потому что я была немного драчливой, уже привыкла питаться одной лапшой быстрого приготовления и, вероятно, была бы вполне счастлива целыми днями ни с кем не разговаривать, если бы у меня было достаточно книг.

В течение следующих четырёх лет мне редко приходилось самой заводить друзей или получать приглашения. Но всякий раз, когда Сэди организовывала групповые тусовки или устраивала вечеринки на Хэллоуин, моей работой было подражать моей маме и играть роль хозяйки.

Итак, как только Майлз уезжает, чтобы забрать Джулию из аэропорта, мышечная память берёт верх.

Я протираю кухню, сметаю крошки в угол и прохожусь с пылесосом. Я приношу из своей комнаты пару свечей и зажигаю их, открывая окна, чтобы впустить свежий воздух. Сделав глубокий подготовительный вдох, я открываю шкаф в прихожей, не обращая внимания на правую сторону, где в избытке хранятся кружевные скатерти, церковные свечи и Ужасающее Платье для моей отменённой свадьбы, и достаю чистые простыни и полотенца, которые складываю стопкой на диване.

Я пылесошу под подушками, мою раковину в ванной и загружаю посуду в посудомойку.

Тут до меня доходит, как мало у нас под рукой продуктов, поэтому я беру сумку и ключи и отправляюсь бродить по освещённым флуоресцентными лампами и по большей части пустым проходам магазина «У Тома».

Я не могу купить здесь много продуктов, не разбив сердце Майлза, любящего фермерские лавки, но я беру несколько яблок и брокколи, буханку хлеба, банку арахисового масла и ещё пару необходимых вещей.

По пути к выходу я также делаю крюк, чтобы купить четыре новые зубные щётки.

На всякий случай.

Я всё равно прихожу домой раньше них и как раз заканчиваю раскладывать покупки по местам, когда в коридоре раздаются два очень громких голоса, и дверь распахивается.

Первым я вижу Майлза.

— Привет, — говорит он, резко останавливаясь и улыбаясь, как будто приятно удивлён, увидев меня здесь. Как будто он забыл, что мы жили вместе. Я не уверена, комплимент это или оскорбление.

Его сестра влетает на кухню прямо за ним. Она высокая. Такая же высокая, а может, и выше его, и худощавая, как стручок фасоли, с таким же озорным носиком, идеальными зубами и тёмными волосами, хотя у неё маленькое волнистое каре в духе «девочки-француженки», дополненное короткой чёлкой.

— Привет! — радостно говорит она, швыряя — буквально швыряя — свою спортивную сумку в направлении гостиной. — Ты, должно быть, соседка по комнате, Дафна.

— А ты, должно быть, сестра, Джулия, — говорю я.

— Что меня выдало? — она обвивает рукой шею Майлза и прижимается щекой к его лицу. — Мы совсем не похожи.

— Чисто предположение наугад, — соглашаюсь я.

Она отстраняется от него, почёсывая подбородок.

— Тебе нужно соскрести со своего лица этого раздавленного енота, — говорит она, направляясь к холодильнику. — Кажется, я только что подцепила от тебя блох.

Она открывает дверь и смотрит на меня через плечо, но не успевает заметить, как Майлз одними губами произносит что-то вроде «Я же тебе говорил».

— Ты видела моего брата без бороды? — спрашивает меня Джулия. — Он очарователен. Как копия меня, но на 15% менее привлекателен.

— Не знаю, мне вроде как нравится борода, — отвечаю я.

Джулия прищуривается, глядя на меня. Затем выпрямляется и, кисло поджав губы, рассматривает меня так, словно я особенно коварный противник в покере. Но это не так. Я не умею врать, за исключением тех случаев, когда в меня вселяется какой-то безумный демон, заставивший меня выдумать себе целого бойфренда.

Внезапно Джулия поворачивается к Майлзу и тычет пальцем ему в лицо.

— Ты, бл*дь, велел ей это сказать! — победоносно кричит она.

Он отводит её руку в сторону.

— Джулс, говори на нормальной громкости. Наш ворчливый сосед наорёт на нас.

— Признай это, — кричит она, шлёпая его по руке.

Она поворачивается ко мне с сияющим лицом, более экстремальной версией улыбки Майлза, которая светится изнутри и радуется всему.

— Я дам тебе двадцать баксов, если ты скажешь мне правду, Дафна.

— Дафна, — предупреждает Майлз, пытаясь пройти мимо неё. Джулия разводит руки в стороны, принимая широкую стойку, словно защищаясь и не давая нам раскрыть обман.

— Дафна! — кричит она сквозь смех, когда Майлз пытается протиснуться мимо. — Скажи мне правду!

— Я уже сказала! — кричу я, пробегая мимо них обоих к дальнему концу стола. — Мне нравится борода! Я к ней привыкла!

— Дафна, — Джулия выпрямляется, уперев руки в бока. — Мы тут должны быть командой.

— Вы только что познакомились, — говорит Майлз, обходя стол и становясь рядом со мной. — Мы живём вместе уже больше двух месяцев.

— Да, да, да, — говорит Джулия, отворачиваясь, чтобы продолжить рыться в холодильнике. — Чёрт возьми, у тебя здесь есть еда. Я имею в виду, не остатки еды на вынос.

— Правда? — Майлз отвечает в тот же момент, когда я говорю: — Да.

Он бросает на меня взгляд.

— Спасибо.

Джулия берёт грейпфрутовую газировку и поворачивается к нам лицом, открывая крышку.

— И как долго вы, ребята, вместе?

Я задыхаюсь.

— Что?

— Мы не вместе, — говорит Майлз, явно немного смущённый.

Тёмные брови Джулии взлетают вверх, когда она делает глоток, а затем со стуком ставит банку на стойку. Если он лабрадор, то она скорее неуклюжий питбуль, который натыкается на углы и задевает головой журнальные столики, при этом не моргнув глазом и совершенно не стесняясь. Она мне сразу нравится.

Джулия наклоняет голову набок.

— Петра сказала совсем другое.

— Ты разговаривала с Петрой? — спрашивает Майлз.

— Не в духе Иуды Искариота, — выпаливает она. — Несколько недель назад я надрала ей задницу в смс, но ответа так и не получила. А на прошлой неделе она ни с того ни с сего написала мне, что рада за тебя.

— Как заботливо, — ворчу я.

Взгляд Джулии возвращается ко мне.

— Есть ли какая-то особая причина, по которой она думает, что вы, ребята, спите вместе?

Интересно, моя шея уже покрылась заметной сыпью?

А ещё мне интересно, есть ли синяки в тех местах, где Майлз меня покусывал.

— Это моя вина, — говорю я Джулии. — Долго рассказывать, но Питер — мой бывший — позвонил мне, и я случайно просто...

Она приподнимает бровь, ожидая, что я продолжу. Это выражение в точности как у Майлза Новака, но почему-то у неё оно выглядит гораздо резче.

— Я откровенно солгала, — заканчиваю я.

Секунду она пристально смотрит на меня, а затем разражается смехом, согнувшись пополам и упираясь лицом и руками в столешницу, и трясётся от смеха. Когда она, наконец, отрывает лицо от гранита, она говорит:

— Это чертовски потрясающе.

Майлз слабо улыбается.

— У меня тоже была такая реакция.

Джулия на секунду барабанит ладонями по столешнице.

— Итак. Может, нам стоит напиться?

Я смеюсь.

— Дафне утром на работу, — говорит Майлз. — По субботам она проводит в библиотеке «Час Историй». Наделяет каждого персонажа своим голосом.

Я не думаю, что он пытается меня смутить; я думаю, он искренне верит, что это интересная и, возможно, даже впечатляющая новость, которой стоит поделиться с его ультрасовременной, сверхуверенной в себе младшей сестрой.

— О, чёрт возьми, да, мы должны пойти и посмотреть на это, — говорит она.

— Вам действительно не нужно этого делать, — говорю я. — Завтрашняя книга — Вонючий Сырный Человечек.

— Ты не сможешь отговорить меня, — она поворачивается к Майлзу. — А как насчёт тебя? Ты хочешь побуянить сегодня вечером? Я уверена, ты мог бы позволить себе выпустить пар, судя по... — она указывает на его челюсть.

Он хватается за край стойки и отрывает от неё бёдра, со стоном потягиваясь.

— Джулия, — говорит он. — Мне тридцать шесть. Если я напиваюсь, я за это расплачиваюсь.

— О, чушь собачья, — поддразниваю я. — В прошлый раз ты бегал за бутербродами на завтрак, а я всё ещё лежала в постели, дрожа и потея.

— Ха! — восклицает Джулия. — Попался.

— Я могу справляться время от времени, — соглашается Майлз, — но в воскресенье вечером мы должны пойти куда-нибудь с нашей подругой Эшли.

Я удивлена, что он помнит. Затем заглядываю ему через плечо и понимаю, что он добавил это в календарь, прямо рядом с длинной стрелкой в воскресной колонке.

— Она тебе понравится, — говорит Майлз своей сестре. Затем его лоб морщится. — Или ты её возненавидишь. На самом деле я не уверен.

— Время покажет, — отвечает Джулия, пожимая плечами и отхлёбывая газировки. — Может, нам заказать пиццу?

Он бросает взгляд на меня, и в его голосе слышатся дразнящие нотки:

— Я уверен, Дафне бы это понравилось.

У меня по спине пробегает дрожь от шёпота: «Мне нравятся звуки, которые ты издаёшь».

— Вообще-то, давайте поедим что-нибудь другое, — говорю я.

Я пытаюсь придумать наименее сексуальное блюдо, какое только существует на свете. Я прихожу к пониманию, что большинство блюд хотя бы немножко сексуальны.

— Начос? — предлагаю я.

Глава 14

Суббота, 22 июня

56 дней до того, как я смогу уехать

К сожалению, Джулия была настроена серьёзно насчет «Часа Историй».

Они, конечно, опаздывают, но совсем чуть-чуть. Я чувствую запах нагретой солнцем травы и пряный аромат древесного дыма, а когда поднимаю глаза, то вижу их.

Джулия пробирается сквозь плотное кольцо родителей, нянек и детей, а Майлз следом шепчет извинения.

Он сбрил бороду. Без сомнения, благодаря приставаниям Джулии, которыми был насыщен наш разговор до поздней ночи, когда она одобрила мою пятьдесят восьмую попытку лечь спать.

Некоторые люди отращивают бороды, чтобы скрыть или подчеркнуть определённые черты лица, как я в девятнадцать лет сменила свой пробор и, увидев, как это уравновешивает мой слегка крючковатый нос, никогда не оглядывалась назад.

Похоже, Майлз всё это время скрывал, что он дьявольски красив, с точёными скулами и подбородком, который, кажется, может порезать тебя, если ты проведёшь по нему рукой. Или языком. Ну, знаете, неважно.

Довольно неподходящее время, ибо мы только что договорились не переходить границу платонических отношений.

Его глаза встречаются с моими, и его губы изгибаются в улыбке — эта часть его натуры по-прежнему мягкая и игривая, даже в новом образе. У меня такое чувство, будто я проглотила шпагу внутри воздушного шарика с гелием.

Даже при самых благоприятных обстоятельствах сюрпризы — не мой конёк. Но если бы я неожиданно увидела мужчину, с которым переспала прошлой ночью, я бы, по крайней мере, предпочла, чтобы этого не случилось: (а) когда я читаю детские истории вслух, и (б) в такой день, когда он выглядит лучше, чем когда-либо, а я решила пойти на работу пешком, во время чего неожиданно пошёл мелкий дождь, распушивший мои волосы и размазавший тушь.

Добравшись до работы, я сделала всё возможное, чтобы привести себя в порядок, и, конечно, дождь сразу же прекратился, но на всякий случай мы решили провести «Час Историй» в помещении, и я уверена, что гудящие лампы над головой не придают мне небесного сияния.

Когда я, наконец, заканчиваю, Джулия вскакивает на ноги и хлопает с невероятным энтузиазмом. Все остальные разражаются вежливыми аплодисментами, к которым я привыкла. После того, как по настоянию родителей хор писклявых голосов произносит слова благодарности, толпа расходится, и Джулия подбегает ко мне.

— Майлз не шутил, — говорит она. — У тебя действительно хорошо получаются голоса.

Я заглядываю через её плечо туда, где её брат остановился, чтобы «помочь сориентироваться» маме, которая, я уверена, родилась здесь. Молодой маме — похоже, он был прав насчёт эффекта бороды на дам постарше, потому что на этот раз на него засматриваются не они.

Джулия следит за моим взглядом и хохочет.

— О, смотри, у него появился новый друг. Как необычно.

— Он всегда был таким? — спрашиваю я.

— На моей памяти да, — отвечает она. — Одному богу известно, откуда у него это взялось. Уж точно не от наших родителей-мудаков.

Меня выбивает из колеи случайное упоминание об их родителях. Это всё равно что перевернуть запечатанную коробку и понять, что на дне всё это время была трещина.

— Однажды Майлз столкнулся в продуктовом магазине с руководительницей школьного оркестра и ушёл с приглашением на её свадьбу, — рассказывает она мне. — Он даже не состоял в оркестре.

В моём воображении расцветает образ свежей почтовой бумаги, изящного шрифта наискось.

Лицо Джулии смягчается.

— Чёрт, извини. Он рассказал мне о приглашении.

— Всё нормально, — говорю я.

Джулия с любопытством наклоняет голову.

— В самом деле? Нормально?

— Нет, — отвечаю я. — Но я стараюсь поменьше жаловаться.

Она замечает, что я бросаю взгляд в сторону Майлза, и фыркает.

— Если ты пытаешься подражать моему брату, желаю тебе удачи. Никто так не умеет подавлять негативные эмоции, как он. У него было слишком много практики.

Он, как всегда, похож на солнечный лучик, полностью увлечённый, полностью заинтересованный в этой незнакомке, и от этого у меня щемит в груди.

— Я думала, что солнечный характер у него от природы.

— Я имею в виду, — говорит она, — что у нас было одинаковое воспитание, и я не получилась Хронически Пребывающей В Порядке, так что, думаю, в каком-то смысле это естественно. Когда я была ещё ребёнком, а Майлз уже переехал в город, он каждую субботу заезжал за мной и водил позавтракать в «Макдональдс». Я всё время пыталась вывести его из себя, потому что я была хуже всех. Но я никогда не могла вывести его из себя. У него отлично получается не обращать внимания на плохое.

— А как насчёт тебя? — спрашиваю я.

Джулия давится от смеха.

— О, я бросаю вызов всему плохому попробовать связаться со мной.

Наконец-то избавившись от «Горячей Мамочки», Майлз присоединяется к нам.

— Что я пропустил?

— Ничего, — невинно отвечает Джулия, в то время как я отвечаю: — Твоя сестра хочет поножовщины.

— Я позвоню Джиллу, — говорит Майлз. — Мы можем заодно подарить ей котёнка.

— Я что-то упускаю? — спрашивает Джулия.

Эшли тоже подходит к ней.

— Просто одна из их очаровательных шуток лучших друзей, — говорит она Джулии. — Ты, должно быть, сестра.

— Ты, должно быть, та подруга, которую я либо полюблю, либо возненавижу, — говорит Джулия.

Плечи Эшли подрагивают, слегка трясясь.

— Интригующе.

— В любом случае, это должно быть весело, — говорит Джулия. — Так что, может, нам всем отправиться в «Черри Хилл» и забросать Майлза крошечными солёными крендельками, пока он работает?

— У нас не подают солёные крендельки, — говорит Майлз с явно оскорблёнными нотками в голосе.

— Как бы удивительно это ни звучало, — говорю я, — но мне нужно закончить кое-какие промо-материалы для «Читательского Марафона».

— А я подумала, что сегодня вечером займусь заготовкой еды на неделю, чтобы завтра быть спокойной, — Эшли прерывает себя, переводя взгляд на Майлза. — Я только что придумала, куда нам пойти. Мы должны сводить их в «Амбар».

— Амбар? — говорю я. — В смысле... в здание на ферме?

— В смысле, в бар в амбаре, — говорит Майлз. — На ферме.

— На этой земле нет такого места, — говорю я, — как Вэнинг-Бэй.

— В «Амбаре» есть козы, — предлагает Эшли, отходя от нас, чтобы помочь паре посетителей взять библиотечную книгу домой перед закрытием. — Вам понравится.

У Джулии звонит телефон, и она проверяет, всё ли в порядке.

— Разве ты не должен быть на работе в четыре сорок пять? — спрашивает она Майлза.

— Чёрт! — он направляется к дверям, Джулия, шаркая за ним, всё ещё пишет сообщение. Он оборачивается через плечо и кричит: — Рассвет будет незадолго до шести. Будь готова в пять тридцать.

— В пять, — возражаю я. — Ты идёшь, Джулия?

— В пять утра? — радостно спрашивает она. — Я предпочту нажраться алюминиевой фольги. Но вам желаю отлично провести время.

***

В 04:58 утра я на цыпочках выбираюсь из своей спальни, крадусь мимо Джулии, храпящей на диване, и направляюсь на кухню с сандалиями в руках. Я включаю свет под встроенной микроволновой печью и выпиваю стакан воды, ожидая, пока Майлз выйдет из своей комнаты.

Пять часов приходят и уходят.

Затем пять часов пять минут.

Пять часов одиннадцать минут.

Я стараюсь не быть излишне раздражительной, но сейчас чертовски рано, даже по моим меркам, и если есть что-то, что я действительно ненавижу, так это ждать людей.

Несколько десятков неприятных воспоминаний прокручиваются во мне, как нарезка худших моментов фильма, и я слишком устала, чтобы должным образом отогнать их.

И вот, пока я зеваю так сильно, что у меня отвисает челюсть, я снова в нашей с мамой первой квартире без папы, жду у окна и поднимаю взгляд каждый раз, когда мимо проезжает какой-нибудь драндулет.

Стою на заснеженном тротуаре у начальной школы, шаркая носками ботинок по почерневшей слякоти, и говорю себе, что, если досчитаю до ста, папа будет здесь. А если нет, то к тому времени, как я досчитаю до двухсот пятидесяти, он будет здесь. Я считала и ждала, пока не подъезжала моя мама, напряжённая, но всё ещё в своих рабочих туфлях на каблуках, и извинялась от его имени через открытое окно машины: «Прости, прости, наверное, что-то случилось».

Я ждала поздравительных открыток у почтового ящика.

Ждала телефонного звонка на Рождество.

Ждала.

Ждала.

Ожидая кого-то, кто редко приходил, я с каждым разом чувствовала себя всё хуже, пока, наконец, не поняла, что чувства не утихнут, пока не закончится ожидание.

Вы не можете заставить человека прийти, но вы можете извлечь урок, когда он этого не делает.

Доверяйте действиям людей, а не их словам.

Не любите никого, кто не готов ответить вам взаимностью.

Отпустите людей, которые не держатся за вас.

Не ждите никого, кто не спешит добраться до вас.

Я подумываю о том, чтобы забраться обратно в постель и закончить подготовку к предстоящей кампании по продвижению «Читательского Марафона». Затем входная дверь с лязгом открывается, и из коридора льётся луч света.

— Привет, — шепчет Майлз, приподнимая термосы в руках. — Ты готова?

— Была готова в пять, — говорю я ему.

Он наклоняется вперёд и заглядывает за шкаф, чтобы посмотреть на часы на микроволновке.

— Чёрт, — он передаёт мне один из термосов. — Я дал себе лишние пятнадцать минут, и очереди не было, но потом я разговорился с баристой и... В общем, прости меня, Дафна.

Я качаю головой, и моё раздражение проходит. Майлз позаботился обо мне.

— Всё в порядке, — я засовываю ноги в сандалии. — Пошли.

На улице прохладнее, чем у нас в квартире, от холодного воздуха у меня покалывает руки и ноги. Я буквально чувствую, как растут волосы на ногах, и удивляюсь, зачем я брилась вчера вечером.

«Потому что ты запала на своего соседа по комнате, — подсказывает мой внутренний голос, — и тебе хочется, чтобы он смотрел на тебя, трогал и, возможно, даже облизывал твои ноги».

«Нет, — спорю я сама с собой. — Это потому, что я хочу завтра пойти на работу в юбке».

Но я на это не куплюсь: в последний раз, когда я надевала юбку на работу, Лапающий Стэнли сказал мне, что я доведу его до сердечного приступа.

Подол доходил до середины икры.

К счастью, Эшли как раз в этот момент проходила мимо стойки регистрации и наложила на него трёхмесячный запрет на посещение.

Я так устала, что с удовольствием выпила бы реактивное топливо, смешанное с эспрессо, но, к моему удивлению, когда я делаю глоток из термоса, который дал мне Майлз, он оказывается пряным, сладким и сливочным совершенством.

— Это чай, — говорю я.

Он открывает дверцу и забирается внутрь.

— Я думал, это то, чего ты хотела.

Я тоже забираюсь в машину.

— Да, это так, я просто... спасибо тебе.

— Без проблем, — он вставляет ключ в замок зажигания, двигатель урчит, но машина не заводится. Он пробует ещё дважды, прежде чем мотор заводится, и затем мы уезжаем с нашей тихой улицы, из спящего города, чёрного и синего, как синяк.

В пункте проката каяков уже есть ещё одна пара, помимо нас — обе светловолосые, но до смешного непропорционального роста — и, судя по оживлённому разговору, который она ведёт с мужчиной с заспанными глазами, у них первое свидание. Которое также может каким-то образом оказаться настоящим отпуском?

Она постоянно задаёт вопросы, на которые он быстро отвечает и задаёт аналогичные в ответ: о работе друг друга (финансы и управление тематическим парком, соответственно) и о домашних животных друг друга (три кошки, две немецкие овчарки), от регистрации до транспортного фургона и спуска на воду лодки.

Не сговариваясь, мы с Майлзом отходим в сторону и позволяем им спустить на воду свои каяки, делая вид, что заняты упаковкой предоставленных нам водонепроницаемых пакетов и надеванием спасательных жилетов, пока они не уплывут подальше.

— Помнишь, ты сказала, что мне все нравятся? — спрашивает меня Майлз, когда мы спускаем первый из наших каяков на воду.

— Да, — отвечаю я.

— Вот они мне не нравятся, — он указывает подбородком на спины наших соседей по фургону, которые становятся всё меньше, быстро работая веслами взад-вперёд.

Я сдерживаю улыбку.

— Ты их знаешь?

— После семичасовой поездки на фургоне я знаю достаточно, — заявляет он.

Я усмехаюсь.

— Нам потребовалось шесть минут, чтобы добраться сюда.

— Они мои враги, — он придерживает каяк и жестом приглашает меня садиться.

— Значит, всё, что мне нужно сделать, чтобы заслужить твоё расположение — это не занюхивать двадцать пять таблеток Аддералла до шести утра.

(Аддералл — комбинированный психостимулятор, содержащий соли амфетамина и декстроамфетамина, используется при лечении СДВГ, — прим)

— Или завести трёх кошек и назвать их всех Богинями, — добавляет он.

— В самом деле? На самом деле это было моей самой любимой чертой в Ките.

— Больше всего мне понравилось, когда у Глэдис начался приступ кашля, и она не могла говорить около одиннадцати секунд.

— Это весело, когда ты такой дерзкий, — говорю я ему, забираясь в каяк и опускаясь на мокрое, скользкое сиденье.

— Наслаждайся этим, — говорит Майлз. — Я больше никогда не планирую вставать так рано. Мне неприятно это признавать, но Петра была права.

Я перегибаюсь через борт каяка и брызгаю на него, он широко раскрывает глаза.

— Какого чёрта!

— Это твой налог на Петру, — говорю я. — Заговори о ней ещё раз, и я позову Глэдис и Кита, чтобы мы устроили караван каяков.

— Хорошо, хорошо, — соглашается Майлз, возвращаясь к берегу, чтобы спустить свой каяк на воду. — Но если ты упомянешь Питера, я тебя опрокину в воду.

— Кого? — невинно спрашиваю я.

По правде говоря, не проходит и пяти минут после отчаливания от берега, а Питер уже занимает первое место в моих мыслях, потому что мои руки и плечи уже горят от напряжения, и Майлз может грести всего два раза, прежде чем ему приходится останавливаться и ждать, пока я его догоню.

Тёмный горизонт только-только начал светлеть, когда на поверхности воды проступает свет, и я уже знаю, что это было огромной ошибкой.

Мы планировали сделать шестимильную петлю вокруг небольшого острова в заливе, где наиболее склонные к авантюризму местные жители — вероятно, такие, как Майлз и Петра — любят разбивать лагерь.

Это место спрятано в глубине залива, здесь нет ни течения, ни волн, с которыми можно было бы бороться, в отличие от того, что было бы на самом озере, но я всё равно ужасно не подготовлена.

— Можешь плыть вперёд, — кричу я через воду.

Майлз смеётся.

— Зачем мне это делать?

— Потому что я почти уверена, что на самом деле двигаюсь в обратном направлении, — отвечаю я.

— Тут вода, — указывает он. — Со всех сторон. Здесь не к чему стремиться. Если только ты не всерьёз настроена догнать Кита и Глэдис.

— У меня нет для этого ни желания, ни эмоциональных возможностей, — говорю я.

— Тогда давай расслабимся, — предлагает Майлз. — Спешить некуда.

— Что ж, если что-то изменится, не стесняйся меня бросить.

— Да, Дафна, если что-то изменится, и мне придётся спасаться от пресноводной акулы, я буду грести изо всех сил и оставлю тебя умирать.

— В озере действительно водятся акулы? — спрашиваю я.

— Я оскорблён, что ты вообще об этом спрашиваешь, — говорит он.

— Думаю, кто-то же должен защищать честь озера Мичиган, — говорю я.

— Почему не я? — соглашается он.

Мы медленно гребём параллельно друг другу, а постепенно поднимающееся солнце окрашивает всё вокруг в розовые и золотые тона.

— Я знаю, это банально, — говорит Майлз через минуту, — но, находясь на воде, я всегда чувствую себя так, как, по-моему, некоторые люди чувствуют себя в церкви.

— Я понимаю, — отзываюсь я. — Здесь ты маленький, и вокруг никого нет, но ты не одинок. Такое ощущение, что ты связан со всеми и вся.

— Вот именно, — говорит он. — И ты не забываешь удивляться. Так легко забыть, насколько невероятна эта планета.

Я бросаю взгляд в его сторону.

— По-моему, ты очень хорошо умеешь удивляться каждый день.

— Иногда, — говорит он, — ты тоже хороша.

Я фыркаю.

— Я скорее ворчливый пессимист, и мы оба это знаем.

— Ты стонешь каждый раз, когда ешь, — возражает Майлз. — Я не думаю, что ты такой пессимист, как тебе кажется.

Я краснею и аккуратно перевожу разговор в другое русло:

— Я думаю, что в детстве библиотека вызывала у меня восхищение. Я никогда не чувствовала себя там одинокой. Я чувствовала связь со всеми. Честно говоря, я думаю, что это также помогло мне почувствовать связь с моим отцом.

Вот она, ужасно смущающая правда, выпавшая прямо посреди разговора. Факт, который я никогда не признавала вслух.

Возможно, это чрезмерное упрощение, но это правда:

— Именно из-за него я люблю библиотеки.

— Большой любитель чтения? — догадывается Майлз.

Я смеюсь.

— Нет. Он просто никогда не планировал свои визиты заранее, и у него не было денег, поэтому он приезжал в город и вёл меня в библиотеку, чтобы я посмотрела какие-нибудь книги, или занялась каким-нибудь делом, или ещё чем-нибудь. Поэтому, когда я была маленькой, библиотеки ассоциировались у меня с ним. Мне казалось, что это «наша фишка».

— Вы близки? — спрашивает Майлз.

— Вовсе нет, — отвечаю я ему. — Он уже давно живёт в Калифорнии, и его визиты непредсказуемы. Он не приезжает, когда обещает, и появляется, когда его не ждёшь. Но в детстве он казался мне по-настоящему прикольным отцом. И походы в библиотеку казались мне удивительным подарком, особенно от него, понимаешь?

Как будто только у него был ключ ко всему, что я хотела прочитать.

— У моей мамы никогда не было времени приехать туда, и я немного боялась школьного библиотекаря, поэтому когда я стала достаточно взрослой, я просто шла в местное отделение после занятий, и мама забирала меня с работы.

Майлз широко улыбается.

— Хороший библиотекарь — это очень важно.

Я поворачиваюсь к нему.

— Ты шутишь, но это правда.

— Я не шучу, — говорит он. — Если бы ты была моим библиотекарем, я бы читал гораздо больше.

— Потому что я бы сказала тебе, что аудиокниги тоже считаются? — спрашиваю я.

— Для начала да, — говорит он. — А ещё я бы хотел произвести на тебя впечатление.

Моё лицо покрывается мурашками.

— Джулия отличная, — говорю я.

— Это так, — соглашается Майлз. — Она лучше всех.

— Вы всегда были близки? — спрашиваю я.

— Практически да, — говорит он. — Я имею в виду, мне было около тринадцати, когда она родилась, так что меня часто не было дома, но когда я был дома, она ходила за мной по пятам, как щенок. Буквально ползала за мной.

Я улыбаюсь, представляя это. Кареглазая, темноволосая малышка Джулия бежит за тощим кареглазым подростком Майлзом.

— Ей было всего пять, когда я переехал в город, — продолжает он. — Но я старался навещать её как можно чаще.

— Она сказала, что ты навещал её каждую субботу, водил куда-нибудь.

Я замечаю едва заметную гримасу на её лице.

— Просто нужно было время от времени вытаскивать её из дома.

И вот она снова, трещина в коробке. Впрочем, так же быстро она переворачивается, скрывая содержимое.

Мы снова начинаем грести молча. Пот выступает у меня на лбу, стекает по рёбрам и ложбинке между лопатками.

— Знаешь, ты можешь поговорить об этом, — наконец говорю я ему.

— Поговорить о чём? — спрашивает Майлз.

— О чём угодно, — отвечаю я. — О том, что тебя беспокоит. На самом деле, я лучше умею слушать, чем говорить.

— Ты отличный собеседник, — возражает он. — Но меня ничего не беспокоит. Я в порядке. Мне просто нужно выяснить, от чего она убегает.

— Она сказала, что убегает от чего-то? — я только что познакомилась с ней, но трудно представить, чтобы Джулия от чего-либо убегала. — Даже если бы она наткнулась на того чёрного медведя, который подсел на кокаин, я легко могу представить, как она даст отпор и вполне неплохо справится.

— Она продолжает настаивать на том, что она здесь, чтобы «быть рядом» со мной, — говорит он.

— Что ж, — говорю я, — может, так оно и есть.

Майлз бросает на меня взгляд.

— Она никогда не говорит мне, когда дела плохи, но и скрывать это она не умеет, — он отводит взгляд в сторону острова и отмахивается от этого. — Я разберусь с этим. Всё в порядке.

Когда он оглядывается, то улыбается, казалось бы, совершенно невозмутимо, хотя на этот раз я не совсем уверена.

— Тебе пока нормально или хочешь вернуться? — спрашивает он, явно закончив разговор о Джулии.

Так что я позволяю закрыть тему.

— Я в порядке.

Когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы вода приобрела свой обычный кристально-зелёный оттенок, Майлз перестаёт грести и одним движением снимает толстовку и футболку, бросив их на колени. Я выдерживаю ещё минут двадцать, пока не чувствую, что майка прилипает ко мне, затем сдаюсь и отлепляю её от купальника.

— Это просто потрясающе, — говорит Майлз.

Я снимаю майку и смотрю на него, надевая спасательный жилет. Он смотрит на покрытый лесом остров, на последние остатки утреннего тумана, цепляющиеся за него, и его каяк легонько натыкается на мой.

— Да, — отвечаю я, по какой-то причине чувствуя необходимость прошептать это.

Он смотрит.

— Спасибо, что пошла со мной.

— Спасибо, что пригласил меня, — говорю я.

Он приподнимает подбородок, дразняще изгибая губы.

— Даже несмотря на то, что ты ненавидишь это?

— Я не ненавижу, — говорю я.

Кажется, его это не убедило.

— Я действительно думаю, что мне это нравится, — говорю я. — У меня просто плохо получается, и меня напрягает ощущение, что я заставляю кого-то ждать меня.

— Почему? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

— Я не знаю.

— Но я не возражаю, — говорит Майлз.

— Это ты так говоришь, — отвечаю я.

— Я не готовлюсь к Олимпиаде, Дафна, — говорит он. — С чего бы мне вообще переживать по этому поводу?

— Когда мы пытались ходить в походы вместе, я начинала задыхаться, а Питер... — я слишком поздно осознаю свою ошибку.

Майлз, вероятно, не заметил бы этой оплошности, если бы не то, как резко оборвалась моя фраза.

Уголок его рта приподнимается, когда он тянется к моему каяку.

Я качаю головой, но он не замедляет шага.

— Нет! — визжу я, когда он толкает меня в сторону. — Я этого не говорила!

— Ты стопроцентно это сказала, — утверждает он.

— Другой Питер!— кричу я, смеясь, пока мы с минуту боремся друг с другом. — Другой Питер!

— Тогда надо было назвать его Пит, — советует Майлз.

Он ещё раз сильно толкает каяк, опрокидывая меня в холодную воду. Она смыкается над моей головой всего на секунду, прежде чем спасательный жилет поднимает меня на поверхность.

— Ты что, издеваешься надо мной? — кричу я, подплывая к нему и хватаясь за борт его лодки.

— Не я нарушал правила, — возражает он.

— Ты сбросил меня в озеро, — говорю я, безуспешно пытаясь опрокинуть его в воду. — Это намного хуже.

— Хорошо, хорошо, — говорит он. — Я слезу, — но, произнося это, он хватает весло и вонзает его в воду, пытаясь отплыть.

Я хватаюсь за борт и дёргаю изо всех сил.

На это уходит несколько секунд борьбы, но в конце концов я справляюсь.

Майлз падает в озеро. Он выныривает, мокрый и отплёвывающийся, и откидывает волосы с лица, щурясь от солнца.

— Даже не проверила, умею я плавать или нет, — говорит он, притворяясь ужаснувшимся.

— Я бы спасла тебя, — говорю я.

— Ты? — спрашивает он. — Я примерно на двадцать килограмм тяжелее тебя.

— Во-первых, — говорю я, — это абсолютно неправда. А во-вторых, у меня есть спасательный жилет. С нами всё было бы в порядке.

Он подплывает ко мне, обвивает рукой за спину, и всё внутри меня воспаряет от ощущения его кожи на моей, его веса, тянущего нас вниз, и моё сердце подскакивает к горлу.

— Твои познания в физике оставляют желать лучшего, Дафна, — шепчет он мне на ухо, когда мы начинаем погружаться.

Я разворачиваюсь к нему лицом и отталкиваюсь, прежде чем что-то сможет меня удержать.

— Я знала, что ты умеешь плавать, Майлз.

— Откуда? — спрашивает он.

— Во-первых, всё в тебе выдаёт это, — отвечаю я. — Во-вторых, я видела фотографии.

— Когда вы с Эшли шарились? поддразнивает он.

— Да, когда мы шарились, — признаю я.

Он кивает, перебирая руками на одном месте.

— Я так и думал.

— Ты когда-нибудь шарился? — спрашиваю я.

— Нет, — говорит он.

Я сверлю его взглядом, пока он не начинает смеяться, снова бросает взгляд в сторону острова, затем смотрит мне в глаза.

— Ладно, пару раз, когда ты оставляла дверь открытой, я заглядывал внутрь. Но я же не рылся в твоих ящиках.

— Прошу прощения, — говорю я. — Я не рылась в твоих ящиках. Не то чтобы мне это было нужно, так как все они были выдвинуты.

— Ты в них заглядывала, — он подплывает ближе.

— Я этого не делала, — говорю я.

— На случай, если тебе интересно, — говорит он, — твои ящики никогда не были выдвинуты, в то время как дверь твоей комнаты была открыта.

— Мне не было интересно, — отвечаю я.

— Там было безупречно чисто, — продолжает Майлз. — Ни единого намёка на то, кто ты.

— Довольно скучно с моей стороны, — говорю я.

— Загадочно, — возражает он. — Похоже на головоломку.

— Или на аккуратно организованный ящик для столовых приборов, — говорю я.

Под водой наши икры трутся друг о друга. Мурашки пробегают по моему бедру и поднимаются к животу.

— Так же, как ты одеваешься.

— Как ящик для столовых приборов? — спрашиваю я.

Майлз качает головой. Ещё одно касание наших ног, на этот раз чуть выше.

— Как секрет.

Пьянящий прилив напряжения. Чтобы разрядить его, я говорю:

— Как будто я прячу лишнюю пару рук.

— Думаю, я бы это заметил, — говорит он.

Наши руки задевают друг друга под водой. Во второй раз наши пальцы соприкасаются, костяшки пальцев слегка ударяются друг о друга, прежде чем мы отстраняемся.

Я отплываю от него, подставляя лицо солнцу. Когда мой пульс успокаивается, я спрашиваю:

— Может, нам ещё немного поплавать?

— Если ты хочешь, — говорит Майлз.

Я смотрю через сверкающую бирюзовую воду на берег острова. Он не так далеко, как я думала. Теперь мне кажется, что это возможно, что у нас всё получится.

— Я хочу, — говорю я ему.

Глава 15

— Я обожаю это место, — говорю я.

— Я же тебе говорила! — Эшли торопливо проходит мимо меня в залитый светом внутренний дворик «Амбара», название которого, как я теперь знаю, пишется как «амБАР». Мои волосы всё ещё влажные после душа после каякинга, плечи болят в тех местах, где бретельки платья натирают мои солнечные ожоги, а мышцы рук словно превратились в желе. Смешанное с мокрым бетоном.

Мы с Майлзом даже не успели добраться до острова, не говоря уже о том, чтобы обогнуть его, как я поняла, что не смогу грести дальше.

Тогда-то я и осознала свою самую большую ошибку за день. У меня совершенно не осталось сил на то, чтобы грести обратно к берегу. Нам приходилось останавливаться через каждые несколько гребков, чтобы я могла собраться с силами, в то время как Майлз грёб взад и вперёд широкими зигзагами.

Пройдёт некоторое время, прежде чем я снова отправлюсь в плавание на каяке, до восхода солнца или нет.

Пока что «Амбар» мне нравится больше.

Джулия и Майлз выбираются с заднего сиденья хэтчбека Эшли на поросшее травой поле, служащее парковкой.

— Боже мой, фургончик с тако, — говорит Джулия, спеша догнать Эшли, которая направляется к патио.

Справа от припаркованного фургончика с тако есть танцпол и сцена, на которой кавер-группа исполняет «The Boys of Summer». Справа стоит большой красный амбар, его двери распахнуты настежь, люди входят и выходят, сжимая в руках банки, наполненные выпивкой, и пивные бутылки. Из стены амбара также выступает частично крытый бар, заполненный до отказа.

— Я любила бойфрендов меньше, чем это место! — Джулия оборачивается к нам, когда Майлз закрывает дверцу машины.

— Это просто наши проблемы с привязанностью, — говорит он мне.

— О? — я смотрю на него. — Это у вас общее? Мило.

— Однажды она бросила парня, потому что он думал, что «Мамма Миа 2» лучше оригинала, — рассказывает он мне.

— Ого, ярый фанат, — говорю я.

— Она не видела ни того, ни другого фильма, — сообщает Майлз. — Она просто подумала, что такое твёрдое мнение по этому поводу — это тревожный сигнал.

У меня вырывается скандально известное хрюканье, а его улыбка такая нежная, что мне хочется завернуться в неё, как в одеяло.

— Ну, по крайней мере, — говорю я, — у неё и Эшли-ненавистницы Phish должно быть что-то общее.

— Да, они, вероятно, бросят нас к концу вечера, — соглашается он.

Наши взгляды встречаются. Моя кровь бурлит. Моё тело согревается призрачными ощущениями, воспоминаниями двухдневной давности.

Майлз проводит кончиками пальцев по моему ярко-красному плечу.

— Больно? — бормочет он.

— Немного, — признаюсь я. — Но вот что я получаю за то, что пытаюсь быть крутой, непринуждённой девушкой, которой не нужно каждые полчаса мазать каждый дюйм своего тела солнцезащитным кремом.

Мы остановились, едва оказавшись вне досягаемости мерцающих огней «Амбара», Джулия и Эшли затерялись где-то впереди в толпе.

— Сейчас она, может быть, крутая и непринуждённая, — говорит Майлз, — но она будет чувствовать себя менее раскованной, когда будет ежемесячно посещать дерматолога.

— Нет, крутые, непринуждённые девушки никогда не сталкиваются с последствиями своей спонтанности. Именно так они могут оставаться крутыми и непринуждёнными. Они генетически предрасположены к здоровью. У них нет аллергии на ядовитый плющ или моллюсков, и у них никогда не бывает мигрени, даже если они спят всего три часа в холодной палатке, и они никогда не обгорают на солнце.

— Ха, — отзывается Майлз.

— Что? — спрашиваю я, заметив Джулию в очереди за едой, которая машет нам рукой.

— Я только что понял, что я крутая, непринуждённая девушка, — говорит Майлз.

Я направляюсь к Джулии и Эшли, в безопасное место, бросая через плечо:

— Я и так могла бы тебе это сказать.

***

Мы вчетвером едим тако с жареной рыбой за одним из деревянных столиков для пикника, установленных перед фургоном с едой. Мы заказываем бурбон и сладкий чай в баре на открытом воздухе, ненадолго заглядываем внутрь, прежде чем решаем, что там слишком людно. Мы обходим «Амбар» с тыльной стороны и направляемся к загону для коз, где одна из них трётся мордой о забор, в то время как остальные прячутся в закрытом помещении, недоступном для посетителей бара. Мы немного почёсываем голову одинокой козе, затем щедро смазываем руки предоставленным дезинфицирующим средством, прежде чем вернуться на танцпол.

Группа исполняет кантри-каверы на хиты прошлых десятилетий, и мы танцуем до тех пор, пока мои волосы не высыхают полностью, а потом не становятся снова влажными от пота.

В какой-то момент Майлз отправляется за новой порцией пива — и сидром для меня — и возвращается, нацепив на шею несколько ожерелий из светящихся палочек, а на щеке у него размазанный след розовой помады.

— Ну естественно, — перекрикивает музыку Джулия, не прерывая танца и даже не запыхавшись.

Ох, каково это, когда тебе двадцать три.

Она кивает головой в сторону Майлза.

— Уходит за пивом, возвращается с засосом!

Я думаю, она, должно быть, выразилась фигурально, но это не мешает мне осмотреть его горло, пока он раздаёт нам напитки. Вручив их всё, он надевает одно из светящихся ожерелий на шею Эшли, затем дарит Джулии ещё одно, которое она затягивает потуже, чтобы носить его как диадему. Затем он надевает последние два мне на шею.

— Спасибо, — кричу я. Группа только что начала исполнять кавер-версию «Crimson and Clover», и половина аудитории вокруг нас пьяно подпевает.

— Мне лишь в радость, — отвечает Майлз.

— Я вижу это, — я легонько касаюсь его щеки чуть ниже следа от поцелуя. Надеюсь, это прозвучало дружелюбно и шутливо, как я и намеревалась, а не так, будто я сгораю от ревности.

— Это было частью квеста на девичнике или что-то в этом роде, — объясняет он. — Поможешь мне стереть это?

Я провожу пальцами по запотевшей поверхности его пивной бутылки, затем стираю пятно помады с его кожи.

— Ни на секунду нельзя тебя оставить.

Майлз наклоняется, чтобы я могла лучше его слышать.

— Если бы у меня была борода, — кричит он, — этого бы никогда не случилось.

— Ты мог бы быть в маске призрака из «Крика», и это всё равно случилось бы, — говорю я.

Он поворачивается ко мне, его губы почти касаются моего уха, и в нос ударяет пряный имбирный аромат и хлебный привкус пива.

— Ты ревнуешь? — поддразнивает он.

Я приподнимаюсь на цыпочки, кладу руку ему на плечо, достаточно навеселе, чтобы подыграть, но не настолько, чтобы быть честной:

— Просто было бы неплохо время от времени самой получать светящиеся палочки.

Майлз касается моей талии. Меня охватывает жар, от головы до пят. Я машинально подаюсь навстречу прикосновению, и его пальцы обхватывают моё бедро, когда он снова наклоняет голову.

— Девичник всё ещё в баре. С радостью представлю тебя им.

— И пропустить эту песню? Во всем мире не хватит светящихся палочек для такого, — я поворачиваюсь к нему, и моё сердце учащенно бьётся, когда я вижу, как его тёмные глаза распахиваются шире, как уголки его рта приподнимаются в кривой улыбке.

Глядя на его рот, я забываю, о чём мы только что говорили. Я сглатываю колючий комок в горле и дотрагиваюсь до шершавого уголка его подбородка.

— Борода почти отросла.

Его рука легко обхватывает моё запястье, и электрический разряд передается от него ко мне.

— Петра её тоже ненавидела, — говорит Майлз тихим голосом, едва слышным сквозь музыку.

Мой желудок совершает решительный толчок вниз.

— Я не ненавижу её, — возражаю я. — Мне она нравится.

Уголок его рта приподнимается, и он проводит большим пальцем по моему запястью.

— Значит, мне следует оставить бороду?

Я прочищаю горло.

— Решать тебе.

— А я спрашиваю тебя, — парирует Майлз. Его улыбка слегка озорная, но взгляд достаточно мрачный и тяжёлый, чтобы пригвоздить меня к месту.

Этот момент ощущается как задержка дыхания или как мыльный пузырь, который не может длиться вечно, который так или иначе должен лопнуть.

И тут это происходит. Песня заканчивается, и Джулия поворачивается к нам. Её короткая чёлка прилипла ко лбу, а вокруг глаз растеклись круги от туши.

— Кто хочет шоты? — спрашивает она, и Майлз отступает от меня на шаг.

— Я принесу их, — вызывается он и пробивается сквозь плотную толпу, бросив последний взгляд через плечо — затуманенный взгляд, от которого я чувствую себя рождественским подарком, который ему не терпится развернуть завтра утром.

***

— Вы с Майлзом спите вместе? — спрашивает Эшли у фургончика с булочками баоцзы во время нашего обеденного перерыва в понедельник.

Я только что сделала глоток лимонада и протянула руку, чтобы взять чек у кассира, и мне едва удаётся отвернуться перед тем, как всё прыскает у меня изо рта.

— Эшли! — упрекаю я, оттаскивая её от прилавка.

— Что? — спрашивает она. — Этому парню около шестидесяти. Не думаю, что мы сможем его удивить, — задумчиво добавляет она, — если, конечно, он тоже не спит с Майлзом.

— Я не сплю с Майлзом, — говорю я ей.

— Ладно, хорошо. Должно быть, я неправильно истолковала сигналы, — по её тону ясно, что она в это не верит.

Кассир называет номера наших заказов, и мы берём еду с прилавка, а затем идём к столикам для пикника на поросшем травой холме с видом на общественный пляж.

— Однажды, — признаюсь я. — Однажды кое-что случилось.

Накрашенные розовой помадой губы Эшли расплываются в улыбке.

— Я так и знала. Расскажи мне всё.

— Тут нечего рассказывать, — говорю я.

— Всё так плохо?

— Нет, — отвечаю я слишком категорично. Видя её самодовольную улыбку, я добавляю: — Я просто хочу сказать, что даже не уверена, как это произошло.

— Ну, ты всё равно опережаешь меня, потому что я даже не знаю, что произошло.

— Мы просто немного целовались, — говорю я.

— В каком контексте? — уточняет она.

— Дома, — говорю я. — Мы смотрели фильм, и не знаю, это просто случилось.

— Что вы смотрели? — спрашивает она.

— А это имеет значение? — говорю я.

— Это задаёт обстановку, — объясняет она. — Скажи честно, Дафна, у тебя никогда раньше не было близкой подруги?

Последний разговор, который у меня был с Сэди, проносится у меня в голове, как едкий дым. Но, как ни странно, я также чувствую слабое облегчение в животе, когда Эшли намекает, что именно этим мы становимся: близкими подругами.

— Нет, в последнее время не было, — отвечаю я ей.

Она хватает меня за локоть.

— Знаешь, в последнее время у меня тоже не очень-то хорошо с общением. Я просто имела в виду, что пересказывать всё это должно быть весело, а не неловко. Это место свободно от осуждения. Ради бога, мы в двадцати метрах от библиотеки. Вчера мне пришлось попросить парня не заводить диких голубей внутрь, оставляя за собой след из хлебных крошек.

— Опять? — говорю я.

— Это был не Ларри, — отвечает она. — Другой парень.

— Ну, Майлза мне не пришлось заманивать хлебными крошками, — говорю я.

— Это всегда хороший знак, — соглашается она.

— Мы смотрели фильм «Форсаж», — выпаливаю я.

— Какой именно? — тут же уточняет она.

— Я серьёзно не могу тебе сказать. Тот, что с Вином Дизелем в главной роли.

— Это кого угодно возбудит, — говорит она. — И что, это было странно?

— Нет. Это было... — я понижаю голос, чтобы продавец фургона с едой не вздумал вмешаться. — На удивление хорошо.

— Что в этом удивительного? — говорит Эшли. — Майлз горячий парень.

— Это странно, потому что я уже лет пять не целовалась ни с кем, кроме Питера, и я не думала, что, когда я наконец это сделаю, это будет бывший парень новой невесты моего бывшего жениха.

— Ну, если посмотреть под таким углом...

— В любом случае, мы согласились, что это была огромная ошибка, — говорю я.

— Серьёзно? — переспрашивает она. — Почему?

Я пожимаю плечами.

— Я имею в виду, по всем мыслимым причинам. Мы живём вместе. Мы оба только закончили длительные отношения.

Она закатывает глаза.

— Вам не обязательно ввязываться во что-то серьёзное. Я оформила развод больше года назад, и мне ещё предстоит с кем-то пойти на третье свидание.

— Нет, я знаю, — говорю я. — Это даже не могло быть серьёзно, потому что...

Она резко выгибает бровь.

— Потому что?

Я вздыхаю. Я не собиралась рассказывать об этом никому из библиотеки, пока всё не прояснится, но Эшли теперь моя подруга. Я обязана рассказать ей.

— Я ищу новую работу.

Она смотрит на меня так, словно не понимает.

— Ты одержима своей работой. Иногда я замечаю, что ты просто пялишься в электронные таблицы, как будто это выигрышные лотерейные билеты.

— Окей, это уже небольшое преувеличение, — говорю я, — но да, я люблю свою работу. А вот город мне нравится намного меньше. В смысле, мне он нравится как город. Но я переехала сюда только из-за Питера. Моя мама на восточном побережье, и... Я не знаю. Я просто не уверена, что смогу продержаться здесь. Прости, что не сказала тебе раньше.

Она качает головой и откладывает свою булочку бао.

— Послушай, я понимаю. Мы взрослые люди. Мы должны поступать так, как лучше для нас самих. Для меня это отстой, но я понимаю.

— Спасибо, Эш. Правда.

Она пожимает плечами, снова берёт свою булочку бао и откусывает огромный кусок. С набитым ртом она говорит:

— Но если ты не собираешься задерживаться и не хочешь ничего серьёзного, тогда я действительно не понимаю, в чём проблема с Майлзом.

— Проблема в том, — начинаю я, — что он сказал, что это не должно повториться.

— Ха, — говорит она.

— Что ха? — говорю я, мгновенно впадая в лёгкую панику.

— Ничего, — заверяет она меня. — Это просто удивляет меня. Прошлой ночью царила какая-то атмосфера.

— Я думаю, Майлз мог бы остаться один в комнате с бумажным пакетом, и атмосфера всё равно царила бы, — говорю я, хотя, честно говоря, я рада, что кто-то ещё тоже это заметил. Что это не было просто принятием желаемого за действительное.

Я стряхиваю это с себя. Атмосфера или нет, суть остаётся неизменной. Я не собираюсь затевать одноразовый секс со своим соседом по комнате.

— Могу я спросить... — я замолкаю, пытаясь придумать, как это сформулировать. — Не слишком ли рано мне спрашивать, что произошло? Между тобой и Дюком?

— Ну, раз уж ты только что рассказала мне о своей тайной связи с соседом по комнате, — говорит она, откусывая огромный кусок булочки бао, — я думаю, мы официально превратились из друзей по работе в настоящих друзей.

У меня сжимается сердце при этой мысли. Жаль, что я не приложила больше усилий, чтобы узнать её раньше. Даже до разрыва было бы здорово иметь такую подругу, как Эшли.

— Дюк был моим школьным парнем, — говорит она, затем на секунду замолкает, чтобы прожевать. — Мы расстались, когда поступили в колледж. Потом мы оба вернулись сюда. В конце концов, мы столкнулись друг с другом в YMCA, а затем встретились в его машине на парковке, как я уже упоминала.

— Понятно.

— Итак, девять месяцев спустя родился Малдер, — говорит она. — И Дюк был великолепен во время беременности. Мы не были по-настоящему вместе, но он присутствовал в моей жизни. А потом, я думаю, мы были просто... опьянены нашим идеальным новорождённым ребёнком, поэтому, когда он сказал мне, что хочет на мне жениться, я подумала: «Да, чёрт возьми, давай сделаем это!» Мы уже семья, понимаешь?

— И лет пять всё было хорошо. Потом Малдер пошёл в детский сад, а я стала работать в библиотеке на полную ставку. Малдер начал заниматься каратэ и гимнастикой, а Дюк присоединился к хоккейной команде, и... — она пожимает плечами. — Не знаю. У нас по-прежнему всё было хорошо. Но все наши отношения строились вокруг ребёнка. Даже у других пар, с которыми мы общались, были дети возраста Малдера. Именно так мы выбирали друзей. Именно так мы выбирали сериалы, которые смотрели. Мы только об этом и говорили. И как только наш сын стал более занятым, наши отношения просто... перестали казаться мне достаточными.

— Так что мы попробовали устраивать вечера свиданий, и это помогло. Иметь время, чтобы побыть вдвоём. Но что-то всё равно было не так. Мне казалось, что... что мы достигли своей окончательной формы. Например, я просила его пойти на кулинарные курсы, а он говорил «Нам не нравится готовить», или я говорила «А что, если мы переедем в Португалию», а он отвечал «У нас нет работы в Португалии».

— Ну как бы... я не решаюсь это сказать, но это кажется разумным ответом.

— О, конечно, — соглашается Эшли. — Но каждый раз разговор на этом заканчивался. Не было вопроса «Что, если мы посетим Португалию летом». Не было даже вопроса «Почему ты вдруг захотела переехать в Португалию?»

— Почему ты этого захотела? — интересуюсь я.

— Я этого не хотела, — говорит она, как будто это должно быть очевидно. — Я просто хотела чувствовать себя менее... осевшей и пустившей корни.

Я фыркаю.

— Нам следовало поменяться жизнями.

Эшли качает головой.

— Стабильность и надёжность — это здорово. Но оседлость? Когда ты просто решила, что ты уже знаешь всё, что тебе нравится и что не нравится на всей планете, всё, что у тебя хорошо получается, всех друзей, которых ты собираешься завести, и все блюда, которые ты когда-нибудь будешь есть? Этот парень даже не позволял мне перекрасить нашу спальню! Я хотела узнать о нём что-то новое, и я хотела найти что-то новое в себе. Поэтому я попросила его сходить к семейному психологу.

— И это не сработало? — говорю я.

Она улыбается, но почему-то я впервые вижу на её лице проблеск грусти.

— Для меня сработало. Но он не пошёл. Он хотел быть хорошим для меня, но не хотел становиться лучше. Я терпела, сколько могла. Но однажды я проснулась и поняла, что больше не могу. И я рассказала ему. И какая-то часть меня ожидала, что он, наконец, поймёт. Хотела, чтобы он сказал, что пойдёт на терапию, попробует. Но он этого не сделал.

— Чёрт, — говорю я. — Мне так жаль, Эшли.

Она безразлично пожимает плечами.

— Иногда это ужасно, но это был мой выбор. Думаю, многие мои друзья считали меня эгоистичной идиоткой, отказывающейся от чего-то весьма хорошего только ради надежды на что-то очень хорошее. Но как я могу научить своего ребёнка не останавливаться на достигнутом, если я не готова бороться за ту жизнь, которую хочу? Я так старалась любить того, кто у меня был, и если бы Дюк тоже старался, я бы держалась. Но он просто один из тех парней, которые не верят в то, что стоит делиться «своими делами» с незнакомцами, так что терапия исключается.

— Он даже не хотел, чтобы я рассказывала обо всём этом нашим друзьям, поэтому когда мы расстались, казалось, что это произошло на пустом месте. Все встали на его сторону, и, честно говоря, даже те, кто этого не делал, перестали приглашать меня на вечеринки. Наверное, неловко иметь кого-то одинокого в комнате, полной семейных пар.

На меня наваливается тяжесть.

Я думаю о своём последнем разговоре с Сэди: «Вы оба так много значите для нас». Мне было больно, когда меня помещали в одну категорию с ним. Но ещё больнее было то, что я в это не верила.

Если бы мы оба так много значили для неё и Купера, разве она не позвонила бы мне в какой-то момент за последние два с половиной месяца? Она больше не хотела меня как самостоятельную единицу.

— Боже, — Эшли качает головой. — Может быть, именно поэтому я так изголодалась по сплетням. Я никогда не чувствовала, что могу кому-то рассказать о том, что между нами происходит. Чёрт, я думаю, у меня произошёл прорыв, Винсент.

— Не говоря уже о том, что теперь ты знаешь мою фамилию полностью, — говорю я.

— Видишь? — она откусывает ещё кусочек. — Официальные друзья.

Глава 16

Вторник, 25 июня

53 дня до того, как я смогу уехать

Когда я возвращаюсь домой, Майлз уже выходит за дверь, зажав в зубах кусочек тоста и держа в одной руке ключи, телефон и бутылку с водой.

— Опаздываешь? — предполагаю я, придерживая дверь, чтобы он мог выскользнуть.

Он кивает, вынимая тост изо рта.

— Пришлось подвезти Джулию. На свидание.

— Она здесь, типа, три дня, — удивляюсь я.

— Я знаю. Полагаю, она познакомилась с ним в «амБАРе».

Проходит несколько секунд, в течение которых ни один из нас, кажется, не находит, что сказать. Это первый раз, когда мы оказались наедине в квартире с тех пор, как появилась Джулия.

Я срываюсь первой:

— В любом случае! Не буду тебя задерживать.

— Верно. Увидимся позже, — Майлз поворачивается, чтобы уйти, но почти сразу же разворачивается. — Я забыл упомянуть, что не смогу в это воскресенье.

Я стараюсь не выглядеть удручённой. Я стараюсь не быть удручённой. Честно говоря, наверное, будет лучше, если мы станем проводить вместе немного меньше времени.

— Не волнуйся об этом.

— Дело в том, — начинает он.

— Майлз, правда, всё в порядке, — обещаю я.

— Нет, я знаю, просто... — он замолкает. — Я уже согласился на это мероприятие в субботу вечером.

Я с готовностью киваю, как будто не только лично заинтересована, но и обрадована его планами.

— Но у меня есть два билета, — говорит он. — И я подумал, может, ты захочешь пойти со мной?

— О, — говорю я.

Должно быть, я слишком долго тяну, потому что на его губах появляется лёгкая улыбка, а в глазах искрятся весёлые искорки.

— Никакого давления, Дафна, — говорит он. — Если ты не хочешь...

— Нет, — отвечаю я. — Дело не в этом.

Дело именно в этом.

— Возможно, мне понадобится кое-что доделать, — говорю я.

Работа заключается в том, чтобы не оставаться наедине с Майлзом Новаком субботним вечером и не в состоянии поддерживать дружеские отношения, которые мы установили.

— Извини, — выдавливаю я из себя. — Может быть, в следующий раз.

Он кивает.

— Конечно, — говорит он. — Увидимся позже.

Я тоже киваю.

— Увидимся.

Майлз снова отправляет тост в рот и исчезает на лестнице в конце коридора.

Я запираюсь в квартире и жду, пока остынет чувство сожаления, охватившее всё моё тело.

Это к лучшему. Я застряла здесь ещё как минимум на пятьдесят три дня, и я не собираюсь снова взрывать свою жизнь в этот период.

Я бросаю сумку и, шаркая, прохожу вглубь квартиры. Туфли Джулии стоят в прихожей, её одежда разбросана по гостиной, а постельное бельё по-прежнему скомкано на диване. На полочке в ванной всё в пятнах косметики, и она оставила включёнными два разных инструмента для укладки волос.

Если не считать опасности пожара, я не возражаю. В детстве я так завидовала своим друзьям, у которых были братья и сёстры. Моими лучшими воспоминаниями были вечера кино с мамой или наши долгие субботние утренние прогулки по китчевым магазинчикам и музыкальным лавкам, но большая часть моего детства была связана с сидением в пустой квартире, тоской по шуму, беспорядку и постоянству, которые возникают, когда у тебя есть семья, а не одна перегруженная работой мать.

(Китч — культурно-эстетическая категория, которая включает в себя клишированные произведения искусства серийного производства. Предметы китча, как правило, копируют популярные эстетические объекты и места, порождая ностальгические сентиментальные чувства. Китч понятен большинству и вызывает мгновенные эмоции, - прим)

Джулия, может, и неряха, но от того, что её вещи разбросаны повсюду, в пустой квартире становится не так одиноко.

Я отключаю утюжок от сети и немного прибираюсь, затем принимаю душ и готовлю себе макароны быстрого приготовления. Пока я ем, я отправляю электронные письма потенциальным спонсорам, а также нескольким известным авторам, которых мы принимали в Ричмондской библиотеке, и спрашиваю, могут ли они записать видео для показа в течение вечера, когда мы будем достигать наших целей по сбору средств. Затем я сверяюсь с настенным календарём в своём телефоне. К моему удивлению, Майлз выделил свои смены в винодельне синим цветом, а Джулия (я полагаю) добавила резким красным в этот четверг: «СОВЕРШИТЬ УБИЙСТВО».

Под этим я нацарапала как можно мельче: «Позвонить в ФБР по поводу Джулии».

Потом я ложусь в постель и пытаюсь читать, но безуспешно. Затем я пытаюсь посмотреть боевик и быстро понимаю, что смотреть такое в одиночку неинтересно, поэтому я начинаю листать социальные сети, просматриваю летние объявления о беременности подруг по колледжу, недавнюю поездку коллеги из Ричмонда в Таиланд, чтобы повидаться с семьёй, и вдруг, без всякого предупреждения, на моём экране появляется она.

Петра.

И, конечно, это достаточно неприятно. Но не это заставляет меня швырнуть телефон через всю комнату, а пульс — участиться.

Важно то, кто опубликовал фотографию. Важно, кто ещё на ней.

Миниатюрная женщина, обнимающая Петру, и они обе сияют от счастья перед опустевшими тарелками от шоколадных вафель на скатерти в оранжевую клетку.

Я увидела это изображение всего на секунду, но оно запечатлелось в моей памяти.

Да и как могло быть иначе, если я узнаю скатерть, вафли и даже сияющую подругу Петры?

Я переползаю на кровать, сердце у меня замирает, и я беру себя в руки, прежде чем снова перевернуть телефон лицевой стороной вверх.

Купер опубликовал фотографию. Мне не нужен геотег «РИЧМОНД, ВИРДЖИНИЯ», чтобы знать, где был сделан снимок. Это наше место для позднего завтрака. Туда он, Сэди, Питер и я ходили почти каждую субботу.

Питер и Петра навещают их.

Я не могу дышать. Одежда мне кажется слишком тесной, кожа горячая и зудит. Я, спотыкаясь, подхожу к окну, но мои руки слишком ослабли, чтобы открыть его с первой попытки. Когда я наконец это делаю, то всё равно не чувствую ни малейшего дуновения ветерка, который мог бы остудить меня.

Одно дело, когда твой бывший находит тебе замену. Совсем другое — чувствовать, что вся твоя жизнь была передана в руки кого-то другого.

Я думаю, что меня может стошнить. Я даже захожу в ванную, на всякий случай.

«Это твоя вина, — шепчет голос из глубины моего сознания. — Это ты выстроила всё вокруг него».

Переехала в его родной город. Позволила нашим с Сэди отношениям перерасти во встречи вчетвером, наши еженедельные вечера для девочек превратились в двойные свидания, наши поездки на выходные заменились семейными вылазками, наши беседы проходили в групповом чате, а не в долгих телефонных разговорах. Я та, кто сложила все свои яйца в невероятно неудобную корзину, добровольно подружившись со Скоттом и остальными приятелями Питера из Вэнинг-Бэй вместо того чтобы завести своих собственных — неважно, как трудно пробиться в группу, которая в основном заинтересована в том, чтобы делиться общими воспоминаниями. Переехала в дом, который принадлежал только Питеру.

Майлз прав. Мне нужно перестать зацикливаться на том, как много я потеряла, и сосредоточиться на создании чего-то нового. Я уже знала, что моя прежняя жизнь закончилась. Сидеть здесь и переживать из-за этого не принесёт мне ничего хорошего.

Я закрываю унитаз и сажусь на крышку, просматривая переписку с Эшли. «Ты говорила, что у тебя есть хобби, которое я могла бы позаимствовать?» — печатаю я.

«Каждую четвёртую среду месяца, — пишет она. — То есть завтра. Ты в деле?»

«Что это такое? — я спрашиваю. — Всё, что ты сказала — это то, что это не «организованные занятия спортом"».

«Это по-прежнему верно, — отвечает она. — Не приходи в поношенном спортивном костюме».

«Это неорганизованные занятия спортом?» — спрашиваю я.

«Такое описание определённо ближе», — говорит она.

«Отлично», — говорю я, а затем отправляю сообщение и Майлзу. Может быть, это ошибка, может быть, это неразумно, но пока что моя «разумность» себя не оправдала.

«Я пойду с тобой в субботу», — говорю я ему.

***

Не так я представляла себе ежемесячный вечер покера Эшли.

Во-первых, человек, который открывает дверь двухэтажного дома в восьми километрах от города, не является незнакомцем.

Ему семьдесят с чем-то лет, и он точная копия Моргана Фримена, если не обращать внимания на спортивный костюм от бренда Red Wings и тапочки в тон, которые не кажутся мне особенно фрименским выбором одежды.

— Наконец-то вы пришли! — приветствует он нас и отступает в сторону, пропуская в свой дом.

— Харви! — говорю я, слишком ошеломлённая, чтобы сдвинуться с места.

— Извини, мы опоздали. — Эшли наклоняет голову в мою сторону. — Очевидно, во всём виновата Дафна.

Харви фыркает.

— Я знаю, что выгляжу молодо, но я не вчера родился. Входите, входите. Снимайте обувь. Все в уголке для завтрака.

Я ставлю свои мокасины рядом с ботинками Эшли до колен, и мы следуем за Харви вдоль узкой стены, обшитой деревянными панелями, навстречу звукам лёгкого джаза и сильному запаху сигарного дыма. Каждый дюйм стен увешан семейными фотографиями, сделанными по меньшей мере тремя поколениями семьи, начиная с недавних снимков футбольных турниров его внучек и заканчивая выцветшими от времени свадебными портретами его и его покойной жены.

— И как давно проводится этот вечер покера? — спрашиваю я.

— Буквально с самого моего рождения, — говорит Эшли, — но мне не разрешали вступать, пока мне не исполнилось восемнадцать.

— Вы так давно знаете друг друга? — удивляюсь я. Они дружат на работе, но у меня ни разу не возникло ощущения, что они действительно знакомы.

— С тех пор, как она была 60 см ростом, — рассказывает мне Харви.

— То есть, с восьмого класса, — говорю я, и он издает кашляющий смешок.

— У Харви есть заскок о том, чтобы не «проявлять фаворитизм» на работе, — Эшли изображает пальцами кавычки. — Он даже заставил районного менеджера провести собеседование со мной, вместо того чтобы просто взять меня на работу.

— Разве тебе не было бы неприятно задаваться вопросом, действительно ли ты это заслужила или нет? — спрашивает он.

— Вообще-то, нет, — говорит она.

Харви выходит из коридора, чтобы мы могли проскользнуть в уголок для завтрака вслед за ним.

— Смотрите, кто наконец-то соизволил появиться, — говорит он, — и она привела нам нового пятого члена!

— Только на пробной основе, — говорит Эшли. — Посмотрим, сможет ли она постоять за себя. Это Дафна. Дафна, это...

— Ленор! — говорю я, снова потрясённая видом высокой, долговязой Ленор из-за прилавка со спаржей, которая сидит, откинувшись на спинку стула, ближайшего к эркерному окну. А прямо рядом с ней — последняя участница вечера покера, миниатюрная и темноволосая: — Барб!

На них обеих те же козырьки, что и при нашей встрече. У обеих изо рта торчат одинаковые сигары. Ленор вынимает свою изо рта, вставая, чтобы поприветствовать меня.

— Какой приятный сюрприз!

Эшли переводит взгляд с одной сигары на другую.

— Вы знаете друг друга?

— Мы встречались, — говорю я, и тут вступает Барб: — Она новая девушка нашего друга Майлза!

Маленькие городки.

— Откуда вы знаете Майлза? — спрашивает Эшли.

Как раз когда я говорю:

— О, мы просто друзья.

Как раз когда Харви спрашивает: «Кто, чёрт возьми, такой Майлз?» и опускается на один из обеденных стульев с плетёной спинкой. Я впервые слышу, как Харви ругается. Но это всё же менее шокирующе, чем тапочки Red Wings.

Ленор спрашивает Эшли:

— Откуда вы двое знаете друг друга?

— Дафна работает с нами в библиотеке, — отвечает Эшли.

— Кто этот парень Майлз? — вопрошает Харви.

— Майлз — мой сосед по комнате, — поясняю я, на что Ленор и Барб обмениваются понимающими взглядами.

Эшли бросает свою огромную сумку на пол и опускается на стул рядом с Харви, предоставляя мне сесть рядом с Барб. Харви достаёт сигару из маленькой деревянной коробки, стоящей в центре стола, покрытого ламинатом, и пододвигает коробку к нам.

— Нет, спасибо, — говорю я. Эшли достаёт одну и тянется к ножу для резки сигар в крышке коробки. — Итак, откуда вы все друг друга знаете? — спрашиваю я.

Харви начинает тасовать карты.

— О, мы все давно знакомы.

— Епископальная церковь Грейс, — Ленор кивает, мол, ты понимаешь.

Я не понимаю.

— Моя мама была там священником, — объясняет Эшли. — Формально это моя мачеха, но мой отец умер, когда я была совсем маленькой, а моя мама вступила в брак с Адарой, когда мне было шесть, так что, сколько я себя помню, она была моим родителем.

В комнате повисает грусть. Харви кладёт свою руку поверх руки Эшли и сжимает её.

— Она была хорошей женщиной.

— Лучшей, — Ленор выпускает идеальное колечко дыма в сторону открытого окна. — И отличным игроком в покер.

Прежде чем я успеваю спросить — или решить, стоит ли — Эшли коротко отвечает:

— Рак желудка. Пять с половиной лет назад.

Я думаю о своей матери, и у меня сжимается сердце.

— Мне так жаль. Я понятия не имела.

— Это тяжело, — она прикуривает сигару, прикрывая её ладонью. — Когда мы потеряли Адару, маме очень нужно было жить в другом месте, поэтому она переехала в Седону, где живёт её сестра. Мы с Малдером очень скучаем по ним обеим, но, по крайней мере, теперь, когда мама и Адара не мешают мне играть, я наконец-то могу одолеть этих чудаков.

Ленор усмехается.

— Удачи.

— Она научила меня всему, что знала сама, — говорит Эшли, поднимая руки, и сигара свисает из уголка её рта, как у персонажа Хантера С. Томпсона. — Я здесь законная наследница.

— Так бы и было, — отвечает Барб, — если бы ты была из тех детей, которые прислушиваются к тому, что говорят старшие.

Они охают. Они ахают. Они подкалывают друг друга. Они продолжают обвинять друг друга в оттягивании неизбежного, пока, наконец, мы не начинаем первый раунд.

Я быстро сбрасываю карты, у меня на руках только пара двоек. Харви празднует свой выигрышный флеш-рояль, сходив на кухню и вернувшись с бутылкой отличного скотча. Он наливает немного каждому из нас, и Барб ставит новую пластинку.

— Второй раунд, — говорит Ленор, потирая руки.

К концу вечера я проиграла сорок баксов, отыграла одиннадцать из них, выкурила свою первую сигару и пообещала пойти на вечеринку по случаю семьдесят пятого дня рождения Харви, которая состоится только в октябре — через три с половиной месяца — но планирование которой уже началось.

— Мы собираемся арендовать автобус для вечеринок и отправиться в казино! — говорит мне Барб. Её глаза блестят от смеха, выпивки, курения и смачного надирания наших задниц за карточным столом.

— Если, конечно, я до тех пор не выйду из игры, — говорит Харви.

— О, нет, мы всё равно арендуем автобус для вечеринок, — вставляет Ленор. — Просто это будут похороны, а не день рождения.

— Откинусь с шиком, — говорит Харви.

— Стоит ли нам убедиться, что на тебе будет твой фирменный образ? — спрашиваю я, указывая на его наряд. Как только я это произношу, у меня в животе возникает знакомое «о, чёрт», и я не уверена, вдруг шутка перешла невидимую черту.

Но Харви закашливается от смеха вместе с облаком дыма.

— Ты можешь прийти ещё раз, — говорит мне Харви; затем многозначительно обращается к Эшли: — Приведи её, — затем снова обращается ко мне: — Только не жди особого отношения на работе.

Я торжественно крещусь.

У входной двери мы все обнимаемся на прощание, затем мы с Эшли надеваем обувь и выходим в тихий переулок. В большинстве других домов либо совсем темно, либо над их входными дверями горит одна-единственная лампочка, но, если верить Эшли, вечер покера только начинается.

— Поедем на такси? — спрашивает она, слегка покачиваясь на месте, пока вызывает его через приложение.

Ни одна из нас не в состоянии вести машину.

— Сначала хобби, потом такси, — говорю я. — Что дальше?

— Смертельный секрет, — невозмутимо отвечает Эшли.

По крайней мере, я думаю, что это шутка.

— Это было действительно весело, — говорю я. — Я не была на вечеринках с тех пор, как... — задумываюсь на мгновение. — Наверное, со времен вечеринки в честь моей помолвки.

— Ты думала, это была вечеринка? — переспрашивает она. — Нам действительно нужно почаще выводить тебя в свет.

Я пожимаю плечами.

— Наверное, я всегда была тем, кого берут с собой за компанию. Только в последнее время мне не с кем было ходить.

— Ты не та, что за компанию, — говорит она. — Ты «мы-девушка».

— В смысле, мычащая? — спрашиваю я.

— Нет, ты из тех, кто говорит «Мы любим этот ресторан. Мы всегда там проводим отпуск. Мы не очень любим фильмы ужасов». Женщина, которой комфортнее быть частью единого целого, и которая никогда никуда не ходит без партнёра.

— Чёрт, — говорю я. — Ты права.

— Конечно, я права, — соглашается она. — Я мудрая.

Сначала мы были я и моя мама, потом Сэди и я, потом Питер. Я всегда была привязана к людям, которых любила, старалась ориентироваться на них. Возможно, я понимаю, что я пыталась сделать так, чтобы меня нельзя было бросить. Но это не сработало.

— Я не хочу быть просто частью «мы», — говорю я. — Я хочу быть «Я».

— Ты уже «Я». Вопрос лишь в том, насколько ты это принимаешь.

— Наверное, — отвечаю я.

Эшли оценивающе смотрит на меня.

— Ты сегодня держалась молодцом.

— Да, что ж, у меня такое чувство, что они обошлись со мной мягко, — говорю я.

— О, они обращались с тобой так, словно ты сделана из стекла, — соглашается она, склонив голову набок и оценивающе глядя на меня. — Но ты не такая хрупкая, Винсент.

— Я не такая, — это ощущается похожим на правду, по крайней мере, сейчас. Я не такая хрупкая. Одинокая, обиженная, злая, немного плаксивая? Конечно.

Но не хрупкая.

Может быть, я смогу остаться здесь, где моя жизнь развалилась на части. Может быть, я могу начать все сначала, на этот раз создав что-то своё.

Подъезжает такси.

— Эшли? — говорю я.

— Хм? — отзывается она.

— Спасибо, — говорю я. — Правда.

Она закатывает глаза.

— Нам нужен был пятый игрок.

Я качаю головой.

— Не только за это. За то, что ты была моей подругой. За то, что всё ещё даёшь мне шанс, несмотря на прошедший год.

Её неизменно суровые черты смягчаются.

— Знаешь, — говорит она, — мне тоже это было нужно.

— Я рада, что смогла дать это тебе, — говорю я ей.

— Я тоже рада, — таксист мигает нам фарами, и, обняв друг друга за плечи, мы, покачиваясь, идём по подъездной дорожке ему навстречу.

По причинам, которые я до конца не понимаю, мне кажется, что я вот-вот расплачусь.

Глава 17

Суббота, 29 июня

49 дней до того, как я смогу уехать

— Почему бы тебе просто не сказать мне? — спрашиваю я Майлза, следуя за ним на кухню.

— Потому что, — говорит он, открывая холодильник, — ты уже согласилась пойти.

— И ты боишься, что я откажусь, как только узнаю, что это такое? — спрашиваю я.

Он достаёт кувшин с водой, наполняет свой стакан и выпивает всё до конца, усмехаясь.

— Да брось, Майлз, — говорю я. — Я ненавижу сюрпризы.

— Тогда тебе следовало задавать вопросы до того, как соглашаться пойти со мной, — говорит он.

— Мы будем прыгать с парашютом? — спрашиваю я.

Он наполняет кувшин из крана в раковине.

— Сомневаюсь.

— То, что мы делаем, связано с тяжёлым физическим трудом? — не унимаюсь я.

Он ставит кувшин обратно в холодильник.

— Иди надень что-нибудь красивое, Дафна. Нам скоро выходить, — он протискивается мимо меня, чтобы выйти из кухни.

— Похороны? — кричу я ему вслед.

Он замолкает и оглядывается на меня.

— Ближе.

— Пожалуйста, скажи мне, что это шутка, — прошу я.

Его усмешка превращается в широкую улыбку.

— Ты можешь надеть красное, если ты об этом спрашиваешь.

— Похороны человека, которого ты ненавидишь? — предполагаю я.

Он смеётся и ускользает.

— Будь готова через полчаса, — говорит он откуда-то издалека.

В своей спальне я надеваю единственное по-настоящему красивое платье, которое у меня есть — то самое чёрное с открытой спиной, в котором я была на своей помолвке и в «Черри Хилл» с Эшли в тот первый вечер. Они с Джулией сегодня вечером в местном джаз-клубе, поэтому я отправляю им сообщение в групповом чате: «Кто-нибудь из вас знает, куда мы с Майлзом идём?»

Джулия пишет: «он всё ещё не сказал тебе?»

Эшли отвечает: «ЛОЛ, я знаю».

Я отправляю кучу вопросительных знаков.

Джулия говорит: «боже мой, она только что сказала мне».

«Что это», — спрашиваю я.

Эшли отвечает только подмигивающим смайликом. Джулия добавляет: «Делай побольше фотографий, ПОЖАЛУЙСТА».

***

«Выпускной бал» — гласит серебристый баннер. Он натянут между двумя колоннами, обрамляющими входные двери нежно-розового курортного отеля на берегу, по обе стороны от него — букеты из чёрных и серебряных воздушных шаров.

Грузовик Майлза с рокотом останавливается перед ними.

— Что? — спрашиваю я.

— Не волнуйся, — Майлз паркует машину. — Дальше будет намного страннее.

Из отеля выбегает парковщик-подросток, и Майлз выходит из грузовика, чтобы отдать ключи от машины. Я следую его примеру, и он встречает меня у входной двери.

— Сейчас середина лета, — говорю я.

— Двадцать девятое июня, — соглашается он.

— Нам, типа, по тридцать пять лет, — добавляю я.

— Да, так и есть, — говорит Майлз.

— Как мы оказались на выпускном вечере? — спрашиваю я.

— Как все мы где-либо оказываемся? — поддразнивает он. — Пойдём, — он кладёт руку мне на поясницу, и по позвоночнику пробегает дрожь, когда я позволяю лёгкому прикосновению направить меня в роскошный вестибюль отеля.

Полы, выложенные глянцевой плиткой, застелены толстыми коврами в цветочек, на стенах обои с яркими геометрическими узорами, бархатные стулья расставлены в зонах отдыха по обе стороны от нас, а прямо перед нами висит табличка: «Выпускной бал исторического общества Вэнинг-Бэй».

Стрелка под ней указывает влево.

Я бросаю взгляд на Майлза, который, похоже, в восторге от моего полного замешательства. Он хватает меня за руку и ведёт по устланному ковром коридору, и музыка становится громче, когда мы подходим к распахнутым двойным дверям в конце.

Мы проходим под аркой из серебряных воздушных шаров в бальный зал, украшенный мерцающими лентами и воздушными шарами с блёстками внутри. Накрытые белыми скатертями столики, на которых расставлены пышные букеты белых роз, окружают сверкающий танцпол, за которым ряд задних дверей ведёт на веранду, освещённую мерцающими огнями, и пары уже стоят вокруг высоких столиков, болтая с коктейлями в руках.

Именно тогда я, наконец, замечаю самих гостей, все они экстравагантно одеты, некоторые поблизости экстравагантно надушены, но у большинства есть одна очевидная общая черта.

— Боже мой, — я поворачиваюсь к Майлзу и понижаю голос. — Что это?

— Это выпускной бал, — говорит он, улыбаясь мне сверху вниз.

Это слово в данном случае имеет совершенно другое значение. Мы, наверное, одна из трёх пар, которые не застали день первой высадки на Луну в 1969 году.

(Здесь притаилась непереводимая игра слов. Мероприятие называется Senior Prom, и обычный человек подумает, что senior в этом контексте — это ученик выпускного класса школы или последнего курса университета. Но senior также может означать пожилого человека, то есть, главные герои оказались на выпускном бале для старичков, — прим).

Майлз берёт два бокала с шампанским с серебряного подноса проходящего мимо официанта.

— Это поможет справиться с шоком, — говорит Майлз, поднося один из бокалов с шампанским к моим губам.

Я едва успеваю проглотить напиток, чтобы не выплюнуть.

— Пожалуйста, — говорю я, — объясни мне это, как будто я новичок на этой планете.

— Ты новичок в Вэнинг-Бэй, — говорит он, — поэтому эффект тот же.

— Для какой школы это организовано? — спрашиваю я.

— Никакой школы, — говорит он. — Это ежегодный сбор средств, организуемый историческим обществом. Здесь множество владельцев бизнеса. Я подумал, что это может быть хорошим местом для встречи со спонсорами. Для «Читательского Марафона».

Я так странно тронута этим, что всё моё тело ощущается на двадцать градусов теплее, чем секунду назад. С другой стороны, это может быть из-за вина, которое я только что выпила.

— Это мило, — говорю я ему, — но это не объясняет, почему ты здесь. У тебя уже были билеты.

— Ну, во-первых... — Майлз наклоняется ближе, понижая голос до шепота у моего уха. — Я люблю пожилых людей.

— Я заметила, что ты, как правило, хорошо ладишь с теми, кому за семьдесят, — соглашаюсь я. — С другой стороны, ты не так уж и плох с теми, кто до семидесяти ещё не дотянул.

Он закатывает глаза, но улыбается.

— Я думаю, приятно быть рядом с людьми, которые прошли через всё это дерьмо, понимаешь? — он пожимает плечами. — Как будто все их худшие ошибки наверняка остались позади, и они теперь знают, кто они такие и как быть теми, кем они хотят быть.

Я чувствую, как улыбка сходит с моего лица, а сердце смягчается. В его голосе есть что-то тоскливое. А я не привыкла к тоскливому Майлзу.

— К тому же, — говорит он, сияя, — Ленор входит в совет общества, и она уговорила меня «внести свой вклад» и купить пару мест, — он касается моей спины и указывает подбородком на бар из красного дерева в другом конце зала. — Давай-ка возьмём настоящую выпивку.

Когда мы подходим и встаём в хвост, к счастью, короткой очереди, до меня кое-что доходит:

— Ты сказал «во-первых».

Майлз морщит лоб.

— Что?

— Ты сказал, во-первых, ты любишь, — я одними губами произношу «пожилых людей», чтобы никто в очереди не услышал, — — но ты не купил два билета на это только потому, что...

Я замолкаю, когда до меня доходит.

Ну, отчасти я замолкаю, потому что до меня доходит.

В основном я замолкаю, потому что в тот самый момент, когда мне приходит в голову, почему у Майлза могло быть два билета на это мероприятие, вторая причина для этого проходит через арку с воздушными шарами.

Белокурая, стройная, эффектно выглядящая в зелёном платье цвета морской волны, изящно держащая под руку своего не менее эффектного кавалера в смокинге.

Мы с Майлзом смотрим друг на друга, зеркально вторя шоку и ужасу друг друга, бесконечный цикл «О, боже, что угодно, только не это».

— Я думал, она не придёт, — выплёвывает Майлз.

«Угу» — это всё, что я могу выдавить. Мой мозг занят планированием путей отступления. Поскольку Питер и Петра всё ещё стоят в дверном проёме, лучше всего было бы выбежать на веранду, перелезть через перила и плюхнуться животом на песчаный пляж внизу.

— Это я покупал билеты, — говорит Майлз. — Так что я просто предположил, что она не придёт.

— Что нам делать? — спрашиваю я его.

— Ну, — говорит Майлз, — мы могли бы поздороваться? Или просто проигнорировать их? Это большое помещение.

Внезапно весь штат Мичиган кажется недостаточно большим для всех нас четверых.

Я оглядываюсь на двери. Питер и Петра двинулись вдоль стены, пробираясь между столиками к группе людей в дальнем углу.

— Бабушка Комер здесь, — ворчит Майлз.

— Бабушка Комер? — в ужасе повторяю я.

— Бабушка Петры, — услужливо сообщает он.

— Нет, это я поняла. Я просто не могу поверить, что они её так называют. Они что, втайне ненавидят её?

— Нет, они любят её, — говорит он. — Это меня они втайне ненавидели.

— Значит, у них такой же дурной вкус, как и у Петры, — выдавливаю я из себя.

Майлз улыбается, но это быстро проходит.

— Ты хочешь убежать?

Само собой, я хочу.

Но я также думаю о фотографии Питера и Петры с Сэди и Купером, обо всех тех священных местах в Ричмонде, которые мне больше не принадлежат, о доме, который на самом деле никогда не был моим, и о том, что Петра привела Питера сюда, даже зная, что у Майлза уже есть билеты.

— Мэм? — окликает нас барменша.

Мы подошли к началу очереди; она ждёт, пока мы сделаем заказ. Я встречаюсь взглядом с Майлзом.

— Если тебе нужно, мы можем сбежать, — говорит он. — Но... — он наклоняет голову, глаза блестят из-под тёмных ресниц.

— Но что? — говорю я.

— Мы также могли бы остаться, — отвечает Майлз. — Выпить. Потанцевать. Повеселиться.

— В одной комнате с нашими бывшими, — уточняю я. — Которые думают, что мы встречаемся.

Улыбка Майлза становится шире.

— Видишь? — говорит он. — Разве не весело звучит?

— Мэм? — на этот раз громче произносит барменша.

Нам не обязательно уходить. Если им неудобно, они могут уйти сами.

Я поворачиваюсь к ней.

— Две порции виски, пожалуйста.

Глава 18

Как обычно, Майлз знает всех.

Как только мы замечаем, что на веранде накрыт праздничный стол с десертами, и направляемся к нему, мы не можем пройти и двух метров без того, чтобы нас не подстерёг очередной беловолосый или седобородый суперфанат Майлза Новака.

В моём желудке ровно настолько пусто, что порция виски способствует общению, и это к лучшему, потому что, когда Лэнс, владелец магазина товаров для хобби, отвечает на вопросы Майлза о том, как продвигается бизнес («Нынешние дети не любят строить так, как раньше»), Майлз резко поворачивается со словами:

— Держу пари, детям из библиотеки это понравилось бы. Ты не думал о том, чтобы пожертвовать несколько наборов для поделок на «Читательский Марафон»?

На что Лэнс, конечно же, отвечает: «Что такое Читательский Марафон?», и Майлз очень мягко подталкивает меня вперёд, поворачиваясь ко мне с лёгким ободряющим кивком.

Обычно я предпочла бы побрить ноги разбитой пивной бутылкой, лишь бы не устраивать импровизированное устное продвижение своей идеи, но он так мило подвёл разговор к этой теме, и я уже в танцевальном зале со своим бывшим женихом, так что разве может стать ещё хуже?

— Это сбор средств, — говорю я ему.

И когда я заканчиваю рассказывать ему о сборе средств, я начинаю говорить о детях, о персонале, о нашей отчаянной потребности в обновлённом ассортименте детской литературы, и к концу нашего разговора Лэнс не только обещает предоставить в качестве призов десять наборов для изготовления воздушных змеев, но и предлагает осенью провести у нас мини-занятия по живописи.

К тому времени, как мы наконец-то добираемся до десертного стола, я уже познакомилась с любимым сыроваром Майлза, владелицей магазина «Черри Сити» Черри Гудс, Молли из «Знаменитого Торгового Центра Попкорна Молли», и парнем, который управляет киоском мороженого «Фрости Дипс». У меня также состоялся исключительно короткий разговор с Барб и Ленор, как раз перед тем, как к нам подбежал волонтёр, требуя помощи в «растаскивании целующихся» в помещении у бассейна.

За последний час благотворительный фонд «Читательского Марафона» пополнился следующим: доска с закусками для волонтёров, сто подарочных пакетиков вишни в шоколаде, ассортимент попкорна и одно крупное денежное пожертвование (не облагаемое налогом).

У меня, тем временем, накопился избыток как благоговения, так и голода. Когда мы с Майлзом склоняемся над десертным столом, накладывая на общую тарелку печенье, кусочки торта и порционные стаканчики с шоколадным ганашем, я всё ещё в полутрансовом состоянии говорю:

— Я не понимаю, как ты только что это сделал.

Майлз протягивает мне розовый макарон, который я кладу прямо в рот.

— Я ничего не сделал, — говорит он. — Людям небезразлично то, чем ты занимаешься.

— Может быть, — отвечаю я с набитым ртом. — Но я уже давно пыталась связаться с кем-нибудь из «Фрости Дипс».

— Ну, брат Дилларда из «Фрости Дипс» управляет магазином хозяйственных товаров и парикмахерской, в которую я хожу, — говорит Майлз.

— Я живу здесь достаточно долго, чтобы просто принять это предложение, — говорю я. — Ещё в марте я отправила электронное письмо в «Торговый Центр Попкорна».

Майлз хмурится, кладёт на тарелку светло-золотистый макарон.

— Я знаю, это отстой, но иногда людям нужно понять, что к чему, прежде чем они захотят помочь. Электронное письмо тут не помогает.

— Спасибо тебе за то, что ты был лицом, — говорю я.

Он поворачивается ко мне.

— Ты заставила их заинтересоваться, а не я.

— Что ж, я думаю, то, что я фальшивая девушка мэра Вэнинг-Бэй, не повредило. Так что спасибо. Правда.

Майлз поворачивается ко мне, улыбаясь сквозь мерцающие огни, и кладёт мне в рот лаймово-зелёный макарон.

— Всегда пожалуйста, — говорит он.

Я ухитряюсь не застонать, но всё равно это кажется слишком интимным. Веранда почти полностью опустела, здесь темнее, чем в бальном зале, и, несмотря на лёгкий ветерок, я чувствую, что раскраснелась.

Я прочищаю горло.

— Может, нам зайти внутрь?

— Если хочешь, — тянет он.

— Давай сделаем это, — говорю я и начинаю двигаться вперёд.

Но, выбирая, остаться ли мне здесь, в наэлектризованной темноте, наедине с ним, или вернуться в переполненную комнату, я забыла рассчитать одну важную переменную.

Ту самую, в который мы чуть не врезаемся, как только входим внутрь.

Аквамариновые глаза Петры вспыхивают на миллисекунду, прежде чем выражение её лица сменяется тёплой улыбкой и гортанным мурлыканьем роковой женщины:

— Боже мой, как я рада вас видеть, ребята.

На что я ничего не отвечаю, в основном потому, что она уже заключила меня в объятия, пахнущие сандаловым деревом, и глянцевая завеса светлых волос полностью закрывает мне обзор, пока она не отстраняется.

Затем она устремляется к Майлзу, но не бросается на него, как на меня, а вместо этого приподнимается на цыпочки и прижимает его к себе.

Одна его рука ложится ей на спину, а другой он ставит тарелку с десертом на стол рядом с нами.

Майлз справляется со своей задачей, даже говорит ей «Взаимно», и мне хочется, чтобы пол провалился и поглотил меня целиком, или чтобы выпивка вырубила меня окончательно.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорит Петра, сжимая моё предплечье.

— Спасибо, — выдавливаю я из себя. — Ты тоже.

— Мне нравится это платье, — говорит она. — Оно такое необычное! Твой обычный стиль такой... застёгнутый на все пуговицы.

Ауч.

Майлз касается моей спины, и его рука скользит по моему бедру, притягивая меня к нему.

— Как секрет, — говорит он.

Я поднимаю на него взгляд, и благодарность в верхней части моего живота уступает место боли и желанию.

— Или библиотекарь, — едко добавляет Питер, и, хотя я на девяносто процентов уверена, что он не хотел меня подколоть, у меня всё равно мурашки бегут по коже от напоминания о разнице между мной и женщиной, которую любили оба присутствующих здесь мужчины.

Рука Майлза скользит от моего бедра к животу, притягивая меня к себе так, что моя спина оказывается прижатой к его груди.

— Да, я всегда был неравнодушен к ним, — говорит он.

— К кому? — спрашивает Петра.

— К горячим библиотекарям, — говорит он, глядя на меня сверху вниз со слабой улыбкой, которая поражает моё сердце, как первый удар дефибриллятора.

— А как насчёт тебя, Дафна? — говорит Питер.

Я вздрагиваю и оглядываюсь на него. Не знаю, осознают ли они, что делают, но Питер и Петра тоже придвинулись ближе, словно это какое-то соревнование по грязным танцам.

Он обнял её за талию, а она по-хозяйски положила ладонь ему на грудь.

— У тебя были тайные фантазии о барменах? — сухо спрашивает Питер.

И ещё раз повторю, я почти уверена, что он не пытается быть придурком по отношению ко мне, но я также уверена, что он очень хочет быть придурком по отношению к Майлзу.

Судя по широко разинутому рту Петры и нахмуренным бровям, она тоже так думает.

А ещё есть Майлз, и я чувствую, как он напрягся у меня за спиной, хотя он всё равно улыбается, одной рукой нежно поглаживая мою тазовую кость, как будто его это совсем не беспокоит.

А меня вот да. Меня это беспокоит.

— Нет, — твёрдо говорю я, поворачиваясь к Майлзу. Я обхватываю его руками за талию, практически упираясь своими сиськами ему в грудь, и, глядя ему в глаза, говорю: — Но вот влюбиться в соседа по комнате — это довольно горячо.

Зрачки Майлза вспыхивают, когда он, поняв намёк, обхватывает мой подбородок одной рукой и целует меня.

Я и раньше целовала Майлза на глазах у Питера — поцелуй, который был всего лишь ходом в игре — но сейчас всё по-другому.

Этот поцелуй — приз.

Медленный, нежный, знакомый. Облегчение в формате поцелуя, и всё закончилось слишком, слишком быстро, хотя, судя по тому, как Петра таращится на нас, можно подумать, что мы только что сделали позу 69 в стойке на руках, перед Богом и всеми остальными.

Майлз берёт меня за руку, и костяшки его пальцев напрягаются, когда он прочищает горло.

— Прошу нас извинить, — говорит он. — Я всю неделю ждал возможности потанцевать с Дафной.

Он оттаскивает меня от них, и я следую за ним, мозг затуманен, но сердце бешено колотится, когда всё это прокручивается в голове.

Лёгкое скольжение его губ снизу вверх, прикосновение его языка, то, как его рука бродила взад-вперёд по моей бедренной кости, а другая приподнимала мой подбородок под идеальным углом.

Мы останавливаемся почти в центре танцпола, мерцающие огоньки как будто переливаются и танцуют на его лице, пока зеркальный шар кружится над нами.

— Ты в порядке? — спрашивает Майлз.

— Да, хорошо, — говорю я тихим голосом.

— Хорошо, — отвечает он и снова переплетает свои пальцы с моими, притягивая меня к себе, уже слегка покачиваясь под Harvest Moon в исполнении Нила Янга. Он кладёт другую руку мне на спину, и каждое движение такое медленное, такое обдуманное, каждая секунда врезается в мою память.

— Прости, — говорю я. Майлз хмурит лоб. — За то, что сказал Питер.

— А-а, — он пожимает плечами. — Всё нормально.

— Нет, — отвечаю я. — Это не нормально.

— Ничего такого, чего бы я не слышал от семьи Петры за последние три года, — отвечает он.

Моя рука непроизвольно сжимает ткань его рубашки, как будто это может помочь, защитить Майлза от любого, кто не понимает, что он настоящий подарок.

— Я думала, ты говорил, что они милые, — говорю я.

— Нет, они были милыми, — ещё одно пожатие плечами, взгляд мельком скользит по мне, прежде чем опуститься в сторону. — Время от времени, однако, были комментарии. «Должно быть, приятно не взрослеть». И тому подобное.

— Майлз. Это не мило.

— Она всегда считала, что я придаю этому слишком большое значение, — говорит он. — Но я думаю, они беспокоились, что я не смогу дать Петре всего, чего они хотели бы для неё.

— Тогда они не только злые, но ещё и глупые.

— В их словах был смысл, — возражает Майлз. — Я никогда не умел функционировать под давлением. В конце концов, я бы всё испортил.

— На основании чего ты так думаешь? — спрашиваю я.

Его улыбка печальна.

— Прошлый опыт.

Несколько секунд никто из нас не произносит ни слова. Мы просто медленно покачиваемся в такт музыке.

— Кстати, спасибо тебе, — бормочет Майлз. — За то, что ты сказала Питеру.

Мне требуется секунда, чтобы вспомнить, что я сказала, а потом по моему лицу будто начинает течь лава.

— Извини за это.

Майлз смеётся.

— Нет, не смущайся, — он на секунду касается моей щеки, а затем тыльной стороной пальцев чувствует, как я краснею. — Это было потрясающе. Я думаю, душа Питера на секунду покинула его тело.

Кокетливый, нервный трепет в моей груди затихает при упоминании о Питере. Я знаю, что была добровольным участником всей этой игры, но чем ближе я узнаю Майлза, тем труднее отличить реальность от лжи.

— Ну, и что постыдного в том, чтобы предаться сексуальным фантазиям о соседе по комнате сразу после того, как горячая невеста твоего бывшего назвала тебя безвкусно одетой?

— Она не называла тебя безвкусно одетой, — говорит Майлз. Он кружит меня, притягивая ещё ближе, наши тела плотно прижимаются друг к другу, и в каждой точке трения есть своё маленькое солнце, тепло и гравитация, тепло и гравитация.

— Защищай её, сколько хочешь, Майлз...

— Я не защищаю её, — говорит он. — Я знаю, что она этого не говорила, потому что она ни за что так не подумает. Я имею в виду, очевидно, что ты... — его взгляд скользит по мне.

— Всё в порядке, — обещаю я. — Меня устраивает, как я выгляжу, за исключением тех случаев, когда мне приходится стоять рядом с суперсексуальной девушкой моего бывшего и явно проигрывать в сравнении.

Майлз резко останавливается.

— Не говори так.

— Это правда, — говорю я. — Всегда приходит что-то лучшее. Это моё проклятие.

— Дафна, — он издаёт низкий, скрипучий смешок, но его глаза остаются серьёзными. — Сейчас ты его не видишь, но Питер буквально стоит в проходе на краю танцпола, наблюдая за каждым твоим движением, и через секунду я поверну тебя на девяносто градусов и снова поцелую, а когда остановлюсь, я хочу, чтобы ты посмотрела влево и увидела его лицо. Тогда ты можешь сказать мне, считает ли он, будто его новая жизнь без тебя будет лучше.

И как только Майлз произносит последнее слово, он делает это. Поворачивает нас вполоборота, прижимается своим носом к моему, и мы как будто продолжаем с того места, где закончился наш последний поцелуй, но всё становится более настойчивым, интенсивным после прыжка.

И я не задумываюсь, что Питер думает обо всём этом, когда Майлз раздвигает языком мои губы, а его рука уверенно скользит вниз, к изгибу моей задницы. И когда другая рука Майлза зарывается в мои волосы, и я непроизвольно выгибаюсь навстречу ему, я думаю только о пряном аромате имбиря, о вкусе макарона с эспрессо у него во рту, об ощущении его эрекции между нами.

На несколько секунд я превращаюсь в тело, жаждущее большего от него.

Я прихожу в себя только тогда, когда за соседним столиком пара пожилых дам в расшитых бисером платьях, похожих на наряды матерей невест, начинают улюлюкать и хлопать нам.

Майлз касается большим пальцем моего подбородка, запечатлевая на моих губах последний поцелуй. Он выпрямляется.

— Посмотри налево, — хрипло говорит он.

Но я этого не делаю. Вместо этого я отступаю назад. Затем поворачиваюсь и бегу.

Глава 19

Я планирую броситься в уборную, перевести дух и убедить свою голову перестать кружиться. Но я не прохожу мимо уборную, а вместо этого вылетаю за парадную дверь с такой силой, что служащий отеля вскрикивает от удивления.

— Извините! — запинаясь, бормочу я и направляюсь к тёмной парковке.

— Дафна! — зовёт Майлз, бросаясь за мной. — Дафна?

Я замедляю шаг и стараюсь выглядеть и быть как можно более нормальной.

— Я в порядке, — говорю я, поворачиваясь к нему лицом. — Просто немного закружилась голова.

— Чёрт, — он подходит ближе, касается моей талии и наклоняется, чтобы заглянуть мне в глаза. — У тебя, наверное, обезвоживание. Давай присядем, и я принесу тебе воды.

Я качаю головой.

— Нет, всё в порядке. Думаю, мне лучше отправиться домой.

— Я возьму ключи у парковщика, — говорит он.

— Нет, — настаиваю я. — Я возьму такси.

Он изучает меня с настороженностью ветеринара, осматривающего собаку, которая только что проглотила шоколадный торт с эспрессо.

— Если ты уходишь, я тоже ухожу.

О, точно.

Потому что, пока Майлз вызывал у меня клаустрофобию, он не забыл, что любовь всей его жизни находится там, с другим мужчиной.

— Так ты подождёшь здесь? — он снова наклоняет голову. — Ты не убежишь, если я схожу за ключами?

Я качаю головой. Он отпускает мой локоть и бежит обратно через стоянку. К тому времени, как он возвращается, я немного успокаиваюсь.

Сначала он открывает передо мной дверцу, затем садится на водительское сиденье и заводит двигатель.

— Когда это началось?

— Когда что началось? — переспрашиваю я.

Между его бровями пролегают морщинки.

— Головокружение.

Мне требуется секунда, чтобы вспомнить, о чём он говорит.

— О. Только что, когда мы танцевали. Я уже чувствую себя намного лучше.

Майлз долго изучает меня, затем кивает и выезжает с парковки. Несколько минут мы едем в тишине, петляя по изгибу полуострова в сторону города, и я не отрываю взгляда от луны за окном, наблюдая, как она сверкает и исчезает за линией деревьев, прежде чем снова появиться в поле зрения.

Грузовик замедляет ход, съезжая на земляную обочину, и я смотрю в лобовое стекло, ожидая увидеть оленя, преграждающего нам путь, но дорога по-прежнему пуста.

Майлз припарковал грузовик.

— Ты расскажешь мне, что происходит, Дафна? — спрашивает он шёпотом.

— Ничего, — отвечаю я.

— Это не ерунда, — говорит он. — Что-то случилось? С Питером?

— Нет, — настаиваю я.

— Ты можешь мне сказать, — продолжает он.

Но я не могу. Чувство клаустрофобии возвращается, смущение и желание смешиваются воедино. Я открываю дверцу грузовика и, спотыкаясь, оказываюсь в темноте.

Майлз тоже вылезает.

— Куда ты идёшь?

— Мне просто нужно подышать свежим воздухом, — это самая простая версия правды.

Он обходит капот машины и встаёт передо мной.

— Я что-то сделал?

— Нет, — я никогда не была хорошей лгуньей.

— Дафна, — мягко говорит он. — Пожалуйста, просто скажи мне, что я сделал.

И, несмотря на все мои намерения держать эти чувства в секрете до конца лета, я выпаливаю:

— Ты поцеловал меня.

Его бровь взлетает вверх.

— Я думал, ты этого хотела. Я думал, что именно это мы там и делали.

— Нет, я знаю, — я отступаю назад, прижимаясь спиной к спинке скамейки. — Так и есть. Я просто... теперь всё по-другому.

— Что ты имеешь в виду?

— Я больше не хочу играть в эту игру, — говорю я. — Я не хочу, чтобы ты говорил то, чего не имеешь в виду, и делал то, чего не хочешь делать. Это сбивает с толку.

— Кто сказал, что я сделал что-то, чего не хотел? — парирует Майлз.

— Ты сказал, — огрызаюсь я. — Ты же сам говорил мне, что не хочешь, чтобы между нами что-то было.

— Я никогда этого не говорил, — возражает он, подходя ближе.

— ...и я не хочу быть реквизитом, чтобы заставить твою бывшую ревновать, и я знаю, что я сама это начала...

— Ты не реквизит, — говорит он, выглядя обиженным.

— Именно реквизитом я только что и была, — возражаю я. — Ты хочешь целовать меня только тогда, когда они это видят. И я знаю, что я сама начала это, но теперь всё по-другому.

Майлз отрывает взгляд, хрипло смеётся и качает головой. Он подходит ближе, наши бёдра соприкасаются.

Затем он снова поднимает взгляд, берёт моё лицо в ладони и снова целует меня.

Грубо, глубоко, беспорядочно, бездыханно.

Никто этого не видит.

Ничто нас не останавливает.

Его бёдра прижимают мои к пассажирской стороне машины. Его руки скользят по моей обнажённой спине, наши груди льнут друг к другу, и его тепло разгоняет холод ночи.

— Я хочу целовать тебя, — шепчет Майлз, отстраняясь всего на дюйм, — каждый раз, когда ты делаешь глоток чего-нибудь и издаёшь этот звук.

Я притягиваю его к себе, и этот самый звук срывается с моих губ. Мои руки зарываются в его волосы. Он скользит вниз по моим бокам, его бедро втискивается между моими.

— Я хочу целовать тебя каждый раз, когда прохожу мимо твоей спальни и слышу твой смех за дверью, — говорит он, и его руки забираются под подол моего платья, поднимаясь всё выше, чтобы обхватить мои бёдра, и по моей коже пробегают мурашки, словно каждая моя клеточка хочет быть немного ближе к нему.

Я выдёргиваю его рубашку из-за пояса. Мои руки скользят вверх по его спине, жадно касаясь каждого тёплого изгиба, до которого я могу добраться.

— Я хочу целовать тебя каждый раз, когда слышу, как включается душ, и знаю, что ты там, — хрипит Майлз.

Я касаюсь его живота, груди, и мышцы напрягаются, когда я провожу по ним кончиками пальцев, а он берёт меня за бёдра и поднимает на сиденье грузовика.

— Я время хочу поцеловать тебя постоянно, Дафна, — говорит он. — Просто иногда легче найти оправдание.

Я притягиваю его ближе за петли на поясе, его руки скользят по моим бёдрам, когда Майлз вжимается между ними. Изгибы наших тел сливаются воедино. Его приоткрытые губы скользят вдоль моего декольте. Я подвигаюсь глубже по сиденью, увлекая его за собой, а затем забираюсь к нему на колени.

Его руки скользят по моим бокам, его глаза темнеют.

— Дафна, — говорит он хриплым голосом.

Я тянусь назад и расстёгиваю застёжку на шее, позволяя передней части платья упасть до талии.

Майлз стонет, слегка обхватывая ладонями мои груди, опускает рот, чтобы лизнуть меня, затем накрывает сосок ртом.

Я задыхаюсь, хватаюсь за его шею, выгибаясь навстречу ему.

— Что мы делаем? — бормочет он, касаясь моей кожи.

— Что ты хочешь делать? — спрашиваю я.

Медленный, испытующий толчок его бёдер, трение, разделяющее мои мысли на фракталы.

Его губы снова скользят по моему горлу, его дыхание горячее.

— Я хочу, — прерывисто произносит Майлз, — раздеть тебя. И попробовать на вкус. Я хочу снова услышать, как ты кончаешь, и почувствовать это.

Фракталы превращаются в фейерверк, в калейдоскоп ощущений и потребностей.

Шелковистые тёмные волосы Майлза между моими пальцами.

Его шершавые руки, забирающиеся мне под платье, нащупывая кружево нижнего белья.

Прикосновение его тёплого рта к моей груди и прохладный воздух, покрывающий поцелуями каждый дюйм обнажённой кожи, по мере того, как потребность и удовольствие сливаются воедино.

— Майлз, — выдыхаю я, прижимаясь к нему.

Он поднимает взгляд, его губы всё ещё на мне, а глаза почти чёрные. Это невыносимо сексуальный образ.

— Скажи мне остановиться, — говорит он.

— Я не хочу, чтобы ты останавливался, — выдыхаю я. — Я хочу раздеть тебя. Я хочу попробовать тебя на вкус. Я хочу почувствовать, как ты кончаешь.

— Чёрт возьми, Дафна, — Майлз прижимается лбом к моему плечу. Его сердце гулко колотится в груди, его руки легонько касаются моих рёбер, и он отстраняется от меня. Его низкий стон переходит в страдальческий смех.

Он выпрямляется, застёгивает застёжку у меня на шее и опускает руки к моим бёдрам.

— Я не хорош в этом, — грубо говорит он.

— Хорош в чём? — спрашиваю я.

— Когда что-то усложняется, — отвечает он, — я впадаю в панику и замыкаюсь в себе, а я не хочу делать этого прямо сейчас. Я не могу.

Мой желудок сжимается.

— Это не обязательно должно быть сложным.

— Это уже сложно, — говорит Майлз.

— Из-за Петры? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает он, нежно заправляя прядь волос мне за ухо. — Не только из-за этого.

Я соскальзываю с его колен, отчаянно краснея.

— Эй, — он протягивает руку и берёт меня за руку.

— Всё в порядке, — тихо говорю я. — Ты не обязан давать мне никаких объяснений.

— Дафна, — произносит Майлз душераздирающе мягким голосом.

Я поднимаю взгляд и встречаюсь с его глазами, теперь совершенно тёмными, без какого-либо проблеска.

— Есть много дерьма, о котором я не люблю говорить, — его голос срывается. — Дело в том, что у меня есть дурная привычка подводить дорогих мне людей. Я не всегда всё обдумываю и не могу доверять своим чувствам.

— Чему тут можно доверять? — я качаю головой. — Ты чувствуешь то, что чувствуешь.

Майлз смотрит на наши руки, переплетает свои пальцы с моими. Через несколько секунд он прочищает горло, но выражение его лица остаётся напряжённым, а взгляд сосредоточен на наших руках.

— В моём детстве... — он долго колеблется, явно взвешивая свои следующие слова. — Наши чувства — мои, Джулии, моего отца — не имели большого значения.

Когда он сглатывает, мышцы его челюсти напрягаются. Его пульс учащается под моей ладонью.

— Всё, что имело значение — это то, как это влияло на нашу маму, — говорит он. — Если мы помогали ей выглядеть хорошо, значит, она любила нас. А если нет, то «мы делали это ей назло». Однажды у меня начались проблемы с желудком, и она так разозлилась на меня за то, что меня вырвало ночью. Сказала, что я притворяюсь, чтобы не ходить в школу, и если я продолжу притворяться, то буду наказан на месяц, так что на следующий день я просто пошёл на занятия, и каждый раз, когда я шёл в туалет, я старался, чтобы меня рвало так тихо, как только возможно. Чтобы школа не заставила её приехать за мной. Всякий раз, когда я делал что-то, что, по её мнению, выставляло её в плохом свете, это превращалось в огромный скандал о том, как я, должно быть, ненавижу её, раз пытаюсь вот так ей навредить. Если я был расстроен, или взволнован, или голоден, или даже болен, она вела себя так, словно это я что-то с ней делал, и я в это верил.

— Срань Господня, Майлз, — я кладу его ладонь себе на колени и сжимаю её обеими руками.

Он поднимает на меня глаза.

— Всё в порядке.

— Это не так, — говорю я.

— В том-то и дело, — возражает Майлз. — Мне нужно, чтобы всё было в порядке. Потому что мне нужно быть в порядке. В детстве я всё время чувствовал себя чертовски напуганным и беспомощным, а сейчас мне просто нужно быть в порядке, — он качает головой. — Честно говоря, я думаю, что отчасти именно поэтому мы с Петрой ладили. Я никогда не встречал кого-то, кто был бы настолько... «в настоящем моменте», и именно таким я должен быть, потому что, если я слишком много думаю о прошлом или будущем, я разваливаюсь на части. Так что я в основном просто храню всё это там, где мне не нужно об этом думать.

Я опускаю глаза.

— Мне жаль. Я не хотела выпытывать.

Его взгляд возвращается к моему, голос срывается.

— Ты не выпытывала, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты знала. Я просто...

— Что?

Он смотрит поверх моего плеча.

— Я не хочу, чтобы ты смотрела на меня так, будто я сломан.

— Майлз, — я касаюсь его шеи и заставляю его посмотреть мне в глаза. — Ты не сломан. Ты в порядке. Но то, что с тобой случилось — не нормально. Это полный пи**ец.

— Всё в прошлом, — тихо отвечает он, сжимая мои запястья.

— Это не значит, что ты не можешь до сих пор испытывать чувства по этому поводу, — говорю я ему.

Уголки его губ дрожат, на протяжении всего секунды.

— В этом-то и проблема. Всякий раз, когда у кого-то из нас возникали негативные эмоции, это только усугубляло ситуацию. Она обращала всё это против нас, и в итоге мы извинялись за то, что были обижены, рассержены или опечалены, и я никогда не знал, что было правильным или нормальным. Я имею в виду, что все, кто встречался с моей мамой, любили её. Учителя, другие родители, мои друзья.

— Если она захочет, она может заставить тебя почувствовать себя центром вселенной, её любимцем. Раньше мне нравилось приглашать друзей, потому что она становилась совсем другим человеком. Такой весёлой, тёплой мамой, которая любила меня.

— Всё, чего я хотел — это чтобы она оставалась такой версией себя. Поэтому я перестал показывать, когда был расстроен, и просто соглашался со всем, что она говорила и делала. И в конце концов, я просто как бы... перестал расстраиваться. Перестал чувствовать себя плохо. И всё стало лучше. По крайней мере, для меня.

Майлз опускает взгляд, его глаза темнеют и блестят.

— Прости, — шепчу я, проводя большим пальцем по его подбородку. — Я понимаю, почему ты не хотел говорить об этом.

— Дело не только в этом. Я имею в виду, я ненавижу зацикливаться на этом дерьме, но... — его кадык дёргается. — Я позволил ей причинить боль Джулии. И когда Джулия рядом, мне трудно не ненавидеть себя. Все эти чувства, они просто возвращаются. И в голове у меня становится так шумно и темно. Я просто хочу сбежать.

Моё сердце словно пронзает кинжалом. Я обнимаю Майлза и прячу лицо у него на груди. Я не хочу заставлять его продолжать разговор, но он говорит, словно его только что откупорили, и теперь всё это выходит наружу.

Я представляю, как всё это уходит в сливное отверстие, и надеюсь, что признание поможет ему, а не разбередит старую рану.

— С Джулией она была намного хуже, чем когда-либо со мной. Она сравнивала Джулс с нашими двоюродными сёстрами, говорила, кто из них красивее, умнее или лучше себя ведёт. Она сравнивала Джулс с собой в том же возрасте, но это дерьмо наверняка было ложью, — его голос дрожит. — Сколько я себя помню, она кричала на неё за самое глупое дерьмо. И я позволял всему этому случиться.

Я отшатываюсь.

— Что ты-то должен был сделать?

— Остановить её, — сразу же отвечает Майлз, как будто всё обдумал и точно знает правильный ответ. — Заступиться за Джулию, вместо того чтобы закрываться. Не убегать в город, как только мне исполнилось восемнадцать, и не приходить раз в неделю, как будто это имело какое-то грёбаное значение.

— Это имело значение, — говорю я, — иначе её бы здесь сейчас не было.

— Может быть, — когда он поднимает на меня взгляд, в его глазах застыла усталость. — Но я даже не знаю, почему она здесь, потому что она мне не говорит. Как бы я ни старался, я всегда принимаю неправильное решение. Я всё порчу, и люди страдают.

— Майлз, — я хватаю его за плечи, поворачиваю к себе и придвигаюсь ближе, почти к нему на колени. — Она выбралась.

— Сама по себе, — он качает головой. — Она разобралась во всём этом дерьме раньше, чем я. Выбрала колледж за пределами штата, и когда наша мама попыталась сказать ей, что она не может поступить, она всё равно поступила. Сама подала заявление на получение студенческого займа, заставила меня подписать его, переехала в Висконсин. Мама перестала с ней разговаривать, чтобы наказать, но это обернулось против неё, и тогда она извинилась в своей манере. «Прости, что я не была идеальной, но ты поймёшь, когда однажды станешь матерью. Ты не можешь всё делать правильно, и твои дети будут ненавидеть тебя за это».

— Боже, — говорю я. — Мне так жаль. Именно тогда ты перестал с ней разговаривать?

Он хрипло смеётся.

— Нет. Я так сильно хотел, чтобы всё было хорошо. Поэтому я попытался примирить их. Просто ещё одно неверное решение. Моя мама всё время пыталась натравить меня на Джулию, и не имело значения, сколько раз я пытался установить границы, она не унималась. Не хочет брать на себя вину. Не хочет извиняться или признавать, что сделала что-то не так, так что в конце концов мне тоже пришлось прекратить общение с ней.

— И твоего отца это устраивает? — спрашиваю я.

— Не устраивает, — говорит Майлз. — Просто он чертовски избегающий. Много путешествует по работе.

— Значит, он оставил вас, ребята, разбираться со всем этим в одиночку, — говорю я. — И ты считаешь себя плохим парнем, потому что нашёл способ выжить. За то, что «всего лишь» ездил домой раз в неделю, чтобы сводить Джулию в «Макдональдс»?

Его брови сходятся на переносице.

— Откуда ты узнала про «Макдональдс»?

— Потому что она мне сказала, Майлз, — отвечаю я. — Она сказала мне, что ты спасал её и отводил на грязную игровую площадку, где позволял ей вести себя как несносному ребёнку и оставался совершенно невозмутимым, какой бы ужасной она ни была.

— Я не невозмутимый, — его голос хриплый как сырой гравий. — Честно говоря, иногда трудно даже смотреть на неё, потому что это заставляет меня думать обо всём, что я должен был сделать по-другому, обо всём том дерьме, о котором я стараюсь не думать, и я просто начинаю чувствовать, что вот-вот саморазрушусь.

— Ты не был взрослым, — говорю я.

— Я был всем, что у неё было, — возражает он.

— И ты сделал всё, что мог, — говорю я ему.

— В том-то и дело, что нет, — Майлз качает головой. — Я не уверен, что сделал всё, что мог. Я не доверяю своему восприятию вещей. Вот что сделало со мной моё детство. Превратило мой мозг в грёбаный аттракцион кривых зеркал, где я могу думать, что стою на полу, но на самом деле я прилип к стене. Я никогда не знаю, верны ли мои ощущения, и я устал портить жизнь людям, которые мне дороги.

— Я не думаю, что есть правильный способ чувствовать, — говорю я. — И ты всё равно не можешь это контролировать. Чувства подобны погоде. Они просто возникают, а потом проходят.

Он снова потирает лицо.

— Прости. Вот почему я не говорю об этом.

— Не извиняйся, — я обнимаю его за талию, и он снова смотрит мне в глаза. — Я твой друг. Я хочу знать всё это. Я хочу быть рядом с тобой.

Я знала, что это правда, но когда я это говорю, у меня в животе медленно поворачивается какой-то механизм, заставляя сердце сильнее биться в груди. Вот что нужно Майлзу прямо сейчас. Друг.

И теперь я понимаю, что он имел в виду, насколько это на самом деле рискованно, не только для меня, но и для него тоже.

Это больше не просто развлечение или способ забыть бывших. Он важен для меня, и если то, что происходит между нами, рванёт нам в лицо, прямо сейчас нам обоим некуда будет бежать.

— Ты должен поговорить со своей сестрой обо всём этом, — говорю я ему. — Потому что я знаю, ты думаешь, будто подвёл её, но со стороны я вижу, что с твоей сестрой что-то происходит, и она сразу же села в самолёт и отправилась к тебе. Даже не спросила сначала, потому что знала, что ты придёшь на помощь. Ты тот, к кому она побежала, когда ей нужно было чувствовать себя в безопасности.

— Может быть, ей просто больше некуда было пойти, — бормочет Майлз.

— Может быть, — допускаю я. — Но мне тоже некуда было пойти, и ты позаботился обо мне. Потому что вот такой уж ты. Если мне суждено было прибиться к какому-то берегу, я рада, что это случилось с тобой.

— Я тоже, — тихо отвечает он, а затем, помолчав секунду, добавляет: — Я не хочу всё испортить. У нас и так сейчас в жизни полный бардак, у нас обоих.

— Я тоже не хочу всё испортить, — обещаю я. На этот раз я говорю серьёзно. И не только потому, что теперь я знаю его намного лучше и гораздо больше забочусь об этой дружбе. Но ещё и потому, что я могу признать то, чего не могла раньше: Майлз Новак нравится мне настолько, что он может по-настоящему причинить мне боль.

— Итак, — продолжает он, убирая прядь моих волос с брови и заправляя её за ухо. — Это была моя жалоба. Что у тебя есть?

Несмотря на боль, моё сердце трепещет от этого доказательства того, что он знает меня, что я значу для него так же, как и он для меня.

— Мы что, теперь играем в «Плаксивых Малышей»? — спрашиваю я.

Майлз кивает.

— Есть какие-нибудь жалобы?

— Ну, — я ненадолго задумываюсь. — Я не большой поклонник глобального потепления.

В уголках его глаз появляются морщинки, и моё сердце в ответ совершает кульбит.

— Я слышал, что Большой Барьерный риф в беде, — говорит он.

— Разница в уровнях дохода просто смехотворна, — отвечаю я.

— А страховка чертовски дорогая, — поддакивает он.

— Не говоря уже о том, что весь день мой носок постоянно сползал под пятку, — добавляю я.

Майлз тихо смеётся и касается моего подбородка. Этот момент ощущается как стеклянный мениск, как будто в любую секунду он может опрокинуться.

— Думаю, нам пора домой.

Я киваю. Его рука опускается.

— Спасибо, — говорит он.

— За что? — спрашиваю я.

— Просто спасибо тебе.

Глава 20

Четверг, 4 июля

44 дня до того, как я смогу уехать (если всё ещё захочу)

Может, всё и сложно, но в то же время всё хорошо.

Джулия решает задержаться подольше, и в квартире никогда не бывает пусто, редко бывает тихо. Майлз по дороге на работу привозит мне в библиотеку чай. Эшли рассказывает мне о школьной драме, пока мы пьём смузи в соковом баре. Однажды вечером она, Джулия и я отправляемся в «Черри Хилл» и наблюдаем, как Майлз очаровывает своих клиентов в дальнем конце бара. Каждый раз, когда он оглядывается, это похоже на солнце, выглядывающее из-за облаков, и я делаю всё возможное, чтобы чувствовать себя довольной, быть просто ещё одним человеком на краю его сияния.

В четверг он, Джулия и я отправляемся в Траверс-Сити на парад в честь Дня независимости 4 июля, затем садимся рядом на траве, такой прохладной, что она кажется влажной, и смотрим, как над заливом взрываются фейерверки. Такого прекрасного летнего вечера я не помню с тех пор, как была ребёнком, и даже в прошлом году, когда мы с Питером ходили на ежегодное барбекю к его родителям, было не так хорошо.

Потому что там, в их великолепном, кишащем светлячками саду, где все их давние друзья, подвыпившие, раскрасневшиеся и счастливые, сидели в плетёных креслах, часть меня всё ещё изнывала.

Я чувствовала, что стою в стороне от происходящего, ожидая момента, когда наконец стану его частью.

Но сегодня вечером я нахожусь в центре событий. Этот момент, хоть и мимолётный, принадлежит и мне тоже.

В воскресенье мы с Эшли возвращаемся в Траверс-Сити, чтобы отпраздновать окончание Вишнёвого фестиваля. Мы бродим по проходам между палатками и фургончиками с едой, до поздней ночи объедаемся тартами и пирожными с начинкой, и каждый раз, когда у меня вырывается Стон Дафны, мы с Майлзом ищем глазами друг друга, и изгиб его губ — это мой личный громоотвод.

А потом я отвожу взгляд, потому что это хорошо. Мы друзья.

Когда мы не можем проглотить больше ни кусочка, Джулия разносит нас в пух и прах в карнавальной игре, а затем уговаривает покататься на аттракционе в виде крутящихся вишен, от чего нас тошнит, и мы проклинаем вишнёвый лёд, который перед посадкой затолкали себе в желудки поверх всего остального.

Время от времени я просматриваю объявления о вакансиях, но только те, которые, как мне кажется, могут мне понравиться сейчас. Другие должности детского библиотекаря или программиста в городах, которые меня хотя бы интересуют.

Джулия решает остаться ещё на неделю, и мы используем воскресенье для похода на фермерский рынок, за которым следует посещение аркадных игр, где она снова от души и с радостью разносит нас в пух и прах, на этот раз в игре Miss Pac-Man.

Каждый вечер на этой неделе мы готовим вместе — точнее, Майлз готовит, а Джулс, сидя за кухонным столом, подбирает плейлист в стиле кантри и поёт в голос, используя в качестве микрофона любой столовый прибор, который её брат положил на стол. Я нарезаю всё, что он кладёт передо мной, и мою посуду, которая ему уже не нужна.

Чаще всего мы ужинаем на полу за журнальным столиком, все окна распахнуты настежь, вокруг стрекочут сверчки и цикады, доносится запах ели, но иногда мы садимся в ряд на диване и едим, одновременно смотря шпионский фильм или фильм об ограблении, и у меня внутри всё вибрирует каждый раз, когда Майлз перегибается через меня, чтобы взять горсть попкорна или пульт, и моё сердце сжимается, когда наши взгляды встречаются в темноте.

Иногда по ночам, слушая аудиокнигу «Лев, колдунья и платяной шкаф», он пишет мне из другой комнаты сообщения вроде: «я хочу жить с бобрами», «что такое рахат-лукум» и «эдмунду нужно остыть». Иногда мы переписываемся по часу подряд, как будто наши комнаты находятся в двух шагах друг от друга.

В основном мы всегда вместе, но почти никогда не остаёмся наедине, за исключением того случая, когда Майлз случайно запер свои ключи в грузовике, и мне пришлось отвезти запасные на винодельню.

Я уже в пижаме, и он выходит на парковку встречать меня с улыбкой и объятиями, от которых пахнет костром и которые ощущаются как крючок в моём сердце.

В пятницу, девятнадцатого числа, я узнаю о вакансии детского библиотекаря в округе Вустер, штат Мэриленд.

Быстрый поиск в интернете показывает, что библиотека Оушен-Сити находится в двадцати минутах езды от моей мамы и выглядит как очаровательный маяк, заполненный книгами.

Я порываюсь написать маме, но что-то меня удерживает. Это кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой. Вероятно, будут десятки заявок, и нет смысла обнадёживать меня или её ещё до того, как я попаду на собеседование.

Тем не менее, во время обеденного перерыва я отправляю им своё сопроводительное письмо и резюме и до конца смены усердно проверяю электронную почту.

Когда я прихожу домой, я знаю, что Джулии там нет.

Я ощущаю это как сдвиг атмосферного давления. Наверное, потому, что обычно я слышу Джулию раньше, чем вижу её. Менее отчётливо, чем то, как моя нервная система знает, что Майлз здесь, хотя его кроксы не стоят рядом с полкой для обуви, как обычно, и сейчас вечер пятницы, когда он обычно работает.

Я вешаю сумки на крючки у двери, закидываю мокасины на полку для обуви и сворачиваю за угол, на кухню. Он стоит у плиты, читает что-то на телефоне, нахмурив брови, и ждёт, пока закипит вода.

— Итак, ты наконец-то запер свою сестру в кладовке, — говорю я.

Он поднимает голову и расплывается в улыбке.

— Она пошла принести посылки из вестибюля.

Я отклоняюсь назад, чтобы выглянуть из кухни в гостиную. На журнальном столике уже стоят три большие картонные коробки.

Меня охватывает паника, что я, возможно, забыла отменить какой-то дорогостоящий заказ на свадьбу, и Питер отправил его сюда. Возможно, это мраморная статуя в натуральную величину, где мы обнимаемся.

Не помню, заказывала ли я её, но кто знает? Я была в состоянии свадебного транса.

Вода в кастрюле начинает бурлить, и Майлз опускает в неё раскатанную вручную пасту трофье. В кухонном комбайне, стоящем рядом с ним, я вижу что-то похожее на свежеприготовленный соус песто, и мои слюнные железы начинают выделять больше жидкости.

— Ты голодна? — спрашивает он.

— Я в порядке, — говорю я.

— У тебя текут слюнки, — дразнит он.

— На меня хватит еды? — спрашиваю я.

— Конечно, — говорит Майлз.

— Ты сегодня не работаешь? — бросаю я через плечо, когда выхожу из кухни к коробкам.

— Отправлюсь сразу после того, как всё будет готово, — отвечает он.

Я просматриваю мешанину этикеток и нахожу имя отправителя: Джулия Новак. Адрес в Чикаго.

Затем имя получателя: Джулия Новак, но с нашим адресом.

Я возвращаюсь на кухню.

— Что это за коробки?

— Понятия не имею, — говорит Майлз.

Как по команде, входная дверь распахивается, и Джулия влетает в комнату с ещё большим количеством посылок.

— Привет, Даф, — говорит она, пробегая мимо.

Я следую за ней в гостиную, и она с пыхтением ставит коробки на стол.

— Что у тебя там? — спрашиваю я.

Она проходит мимо меня, возвращаясь на кухню.

— Только самое необходимое.

Я заглядываю в комнату, когда она достаёт из холодильника газированную воду.

— Что самое необходимое? — спрашивает Майлз.

Она уже протискивается между нами, чтобы снова выйти из комнаты, её голос становится тише, когда она отступает к картонной шкатулке с сокровищами в дальнем конце квартиры.

— Без чего я не могу жить, — отзывается она. — Заплатила моей соседке по комнате, чтобы она упаковала всё. Как только я найду место, я вернусь за остальным.

Майлз отрывает голову от кастрюли с макаронами.

Наши взгляды встречаются. Он качает головой в стандартной пантомиме «я понятия не имею, что происходит».

— Всё в порядке, — бормочу я себе под нос.

Майлз качает головой и громко и отчетливо зовёт:

— Джулс? Подойди сюда на секунду.

Она просовывает голову обратно в кухню.

— Да?

— Небольшой вопрос, — продолжает он. — О чём, чёрт возьми, ты говоришь?

С невинным видом лани она спрашивает:

— Что ты имеешь в виду?

— Зачем тебе ещё что-то? — спрашивает Майлз. — Твои вещи уже заполонили всю квартиру.

— Я же говорила тебе, что подумываю задержаться здесь подольше, — отвечает она.

— «Думаю остаться ещё на неделю», — повторяет он. — Ты так сказала. Неделю назад.

— Точно. Я собираюсь остаться ещё на несколько дней. Потом полечу обратно в Чикаго, соберу оставшиеся вещи и привезу их сюда. Но мне нужна была моя хорошая одежда для собеседований, поэтому я попросила Райли прислать кое-что по почте.

— Собеседования, — повторяет он.

— Мне нужна новая работа, — отвечает она. — Я не могу жить с тобой вечно.

Майлз проводит рукой по лицу.

— Когда ты всё это решила?

— Когда я приехала сюда и поняла, что ты полностью отрицаешь то, через что только что прошёл и явно нуждаешься во мне.

— Джулия, я...

— В порядке, — заканчивает она, закатывая глаза. — Ты всегда в порядке.

— Я просто... пойду в другую комнату, — говорю я и крадучись удаляюсь.

— Нет, не надо, — бодро говорит Джулия, уже пятясь к входной двери. — Эшли, вообще-то, припарковалась и преградила чью-то машину, ожидая меня, так что мне пора бежать!

Она выскакивает так же стремительно, как и вошла.

После недолгого молчания мы с Майлзом смотрим друг на друга.

— Я найду для неё отель, — говорит он. — Или я найду отель для тебя.

— Во-первых, я не собираюсь останавливаться ни в одном отеле, где летом есть свободные места без предварительной брони, — говорю я. — А во-вторых, я смогу выдержать ещё неделю с утюжками в раковине и бронзером на полу.

Майлз приподнимает бровь.

— Ты уверена?

— Уверена, — отвечаю я. — Но что ты чувствуешь?

Он прочищает горло и возвращается к макаронам, подцепляя одну из них вилкой, чтобы проверить готовность, затем относит кастрюлю к дуршлагу в раковине.

— Я не знаю, — продолжает Майлз. — Она по-прежнему ведёт себя так, будто всё нормально, но я знаю свою сестру. Она от чего-то прячется, а обычно она не прячется.

— Может, она действительно просто беспокоится о тебе, — говорю я ему.

Он высыпает лапшу обратно в кастрюлю.

— Почему она должна беспокоиться обо мне?

Я пристально смотрю на него.

— Это было три с половиной месяца назад, — отмечает Майлз. — Что мне нужно сделать, чтобы доказать ей, что я в порядке? Сделать татуировку с надписью «Счастлив и холост» на лбу?

— Это бы кричало «я в порядке», — иронизирую я.

— Ты поняла, что я имею в виду, — он добавляет песто в кастрюлю с пастой и перемешивает. — Я на тринадцать лет старше её. Я был предоставлен самому себе с тех пор, когда она была ещё маленькой. Мне не нужно, чтобы моя едва выросшая сестра беспокоилась обо мне. Особенно, когда беспокойство обо мне в основном сводится к тому, что она оставляет грязную одежду на полу в прихожей и ставит будильник на полную громкость, а затем пятьсот раз откладывает его на пять минут.

Я достаю пару мисок и вилок и передаю их Майлзу, чтобы он начал раскладывать еду по тарелкам.

— Ты хочешь, чтобы я её выгнала?

Он бросает на меня быстрый взгляд, затем возвращается к раскладыванию макарон по тарелкам.

— Я не могу, — говорит он. — Только не тогда, когда я не знаю, что происходит.

Он кладёт по паре целых листьев базилика в каждую тарелку и передаёт одну мне.

Я отставляю еду в сторону и касаюсь его плеч, побуждая их опуститься и расслабиться.

— Если тебе когда-нибудь понадобится выговориться, — говорю я, — напиши мне. Ты же знаешь, я люблю жаловаться, и совсем не весело быть единственной жалующейся.

Его челюсти расслабляются. Он тоже отставляет макароны в сторону и заключает меня в объятия, от которых у меня плавятся кости, и его тёплое дыхание касается моей шеи. Я закрываю глаза и вдыхаю его запах, и в этом нет ничего сложного: я хочу его, он мне нравится, и он мне достаточно дорог, чтобы отбросить эти первые две мысли.

Входная дверь распахивается, смех Эшли и Джулии соревнуется в том, кто больше разозлит мистера Дорнера, и мы отрываемся друг от друга, когда они заходят внутрь, нагруженные большими сумками из супермаркета Target.

— Пахнет как в раю, — говорит Эшли, проносясь мимо. Мы с Майлзом обмениваемся взглядами, оба, очевидно, чувствуем, что затевается какая-то пакость.

Мы берём наши тарелки и следуем за ними в гостиную, где они вытряхивают содержимое своих сумок на ковер. Оттуда выпадают надувной матрас, насос, пара подушек в вакуумной упаковке, синий пиджак, одеяло из золотистого шенилла и два настольных мини-вентилятора, а также кое-какие туалетные принадлежности и ремень.

— Вы планируете очень специфическое ограбление? — спрашиваю я.

— Я подумывала о том, чтобы купить раскладной диван взамен этого куска мусора, — говорит Джулия, — но я не хотела быть бесцеремонной.

— О, да. Ты бы не хотела быть бесцеремонной, — невозмутимо отвечает Майлз.

— Эй, будь лапочкой, — говорит Джулия. — Это временно. Как только я найду работу, я начну искать квартиру.

Он потирает лоб.

— Мне пора на работу. Поговорим позже.

— Ты знаешь, где меня найти, — говорит она, перегибаясь через диван, чтобы собрать свою одежду.

Майлз поворачивается, качает головой и, всё ещё отправляя в рот макароны с песто, направляется к входной двери.

Я ставлю свою тарелку на журнальный столик.

— Тебе помочь с этим?

— Нет, — говорит Джулия. — Просто ищу, куда бы ещё положить эти вещи. Гостиная становится немного громоздкой.

Эшли фыркает.

— Немного.

Джулия направляется к шкафу. К шкафу. Где я храню платье.

Моё сердце колотится о грудную клетку, как те хлопушки в новогоднюю ночь. Она тянется к карманным дверцам, словно в замедленной съёмке.

— Нет, подожди... — я бросаюсь к ней.

Я не успеваю.

Вообще не успеваю.

Впервые с того дня, как Майлз помог мне перетащить сюда мои вещи, дверца шкафа полностью открывается — не с той стороны. Одна сторона упакована плотно, как в тетрисе, что резкое исчезновение дверцы вызывает лавину белого, кремового, цвета слоновой кости и румянца.

Подарочные пакеты. Коробки со столовыми свечами. Маленькие круглые свечки. Ящик одноразовых биоразлагающихся столовых приборов. Тарелки из пальмовых листьев. Органза, немыслимое количество органзы. Такое количество, которое понадобилось бы вам, чтобы снять фильм о чудовищах, где городской хищник был ожившим свадебным платьем, одержимым идеей проглатывать женщин целиком.

Я. Я — та женщина, которую должно было поглотить это платье, а теперь оно обрушивается прямо на лицо Джулии, как бурлящий водопад моих ошибок.

Чтобы всё вывалилось наружу, требуется несколько секунд, на протяжении которых она совершенно замирает. Это похоже на что-то из «Я люблю Люси» или «Шоу Дика Ван Дайка».

Когда всё, наконец, заканчивается, мы остаёмся молча смотреть друг на друга.

— О, дорогая, — говорит Эшли. — Скажи мне, что ты не сохранила платье.

Глава 21

— У меня просто не было времени придумать, что с ним делать! — кричу я, протискиваясь мимо Джулии, чтобы начать складывать вещи обратно.

— Нет! — вопит Джулия, выхватывая у меня из рук коробку с купленными с рук и тщательно выстиранными салфетками цвета слоновой кости. — Ты не можешь просто так запихать всё это обратно. Ящик Пандоры был открыт, Дафна.

— И содержимое Пандоры не поместится в этой гостиной с твоей здоровенной спасательной шлюпкой, — говорю я.

— Тебе всё равно придётся избавиться от него, прежде чем переезжать, — замечает Эшли.

Джулия переводит взгляд на меня.

— Ты переезжаешь?

— Возможно, — отвечаю я. — Но в лучшем случае не раньше конца лета. У меня есть время разобраться со всем этим.

Эшли поворачивается к Джулии.

— Может, ты могла бы переехать в её комнату?

Я вижу, как Джулия в смятении морщит нос, и испытываю облегчение от имени Майлза.

— Ни за что. Оставаться здесь — это только краткосрочное решение.

Теперь, когда мне представилась возможность, я спрашиваю:

— С чего вдруг такой интерес к переезду сюда?

Джулия на секунду прикусывает язык.

— Можно я расскажу тебе кое-что, но так, чтобы это не дошло до Майлза?

— О, сплетни! — Эшли изображает, что застёгивает губы на молнию.

— Хорошо, — говорю я. — Но если ты можешь рассказать мне, я уверена, что ты сможешь рассказать и ему.

Джулия фыркает.

— Я люблю своего брата больше всех на свете, но есть вещи, о которых ему лучше не знать.

— Например? — настаивает Эшли.

— Я уже много лет чуть не переезжала сюда.

— Разве ты не училась в колледже в Висконсине? — спрашиваю я.

— Я была несчастна, — говорит она. — И я не могла сказать Майлзу — он созаёмщик по моим студенческим займам.

— Он бы понял, — настаиваю я.

— Я знаю, — говорит она. — Он нянчится со мной. И, честно говоря, я не большой любитель разгребать собственные бардаки. Но дело в том, что когда я создаю бардак, а Майлз врывается со шваброй, он всегда что-нибудь оставляет позади.

Я качаю головой.

— Я не понимаю.

— Когда он окончил школу, — говорит она, — он должен был переехать в Колорадо с парой своих друзей. В последнюю минуту он решил не ехать. И я знаю, что это было из-за меня. Потому что я бы застряла с родителями.

— Он подождал, пока я поступлю в колледж, и только потом уехал из штата. Он переехал сюда, и ему здесь понравилось. Так что, когда учёба пошла наперекосяк, я тоже собиралась приехать сюда. Но потом он начал встречаться с Петрой.

— Вы же вроде ладили меж собой? — удивлённо спрашиваю я.

— Петра со всеми ладит, — парирует Джулия. — Но она ещё и чертовски взбалмошная. И я говорю это как взбалмошный человек. Мне надоедает каждая моя работа. Мне надоедают соседи по комнате. Меня уже тошнит от чёлки через четыре дня после визита к парикмахеру.

Эшли вклинивается:

— Ну, это применимо ко всем.

— Но Петра — это другой уровень. Однажды они с Майлзом отправились в Исландию и решили остаться там на неопределённый срок. Типа, на два месяца. Я даже не уверена, было ли это законно. А прошлой зимой их двухнедельная поездка в Уругвай затянулась на пять недель.

— Я не хотела переезжать сюда, если он на самом деле не хотел быть здесь, — объясняет она. — Потому что я его знаю, и он бы чувствовал себя загнанным в ловушку. Но недавно в моей жизни кое-что изменилось, и сейчас, кажется, самое подходящее время. Но если что-то случится — если Майлз захочет переехать в Исландию, я просто не хочу быть причиной того, что он этого не сделает. Я не могу. За эти годы он слишком многим пожертвовал ради меня.

Моё сердце сжимается. Я знаю, каково это, когда вся твоя семья сосредоточена в одном человеке, когда ты желаешь им только лучшего после того, как они так много тебе дали. Но, услышав мнение Майлза, я невольно хочу, чтобы он знал, что чувствует его сестра.

Для него он брат, который сбежал. Для неё он тот, кто остаётся, даже когда не должен.

— Ты должна сказать ему о своих чувствах, — говорю я.

— Интересное замечание, — она хватает бутылку с водой и делает большой глоток. — Я могу придумать несколько других сценариев, в которых можно применить этот совет.

Эшли выручает меня, хлопнув в ладоши.

— Ладно, вернёмся к насущной проблеме. К этому всему.

— Точно, — говорит Джулия. — Вот что мы делаем: фотографируем и размещаем в интернете всё, что можем. Затем я отправляю вещи почтой по мере их продажи. В качестве благодарности за то, что мне позволили остаться здесь.

— А тем временем у меня дома достаточно места для всего этого, — говорит Эшли. — Мы внесём это в каталог, составим список, а затем я буду хранить это до тех пор, пока оно не будет продано.

— Давай, — говорит Джулия, видя мою нерешительность. — Разве не здорово было бы просто... отпустить все эти вещи?

Я просматриваю вещи, о которых идёт речь. Чего я жду?

«Вот этого, — думаю я. — Их. Чтобы не быть одинокой. Чтобы друзья стали свидетелями крушения этой мечты».

Я беру коробку у Джулии.

— Я готова.

Она хлопает в ладоши.

— Я принесу вино.

Эшли ставит в очередь плейлист, который называется «Ты разведена, но не мертва», композиции в котором по темпу напоминают музыку для занятий на велотренажёрах. Джулия наливает каждой из нас по бокалу совиньон блан, наполняя мой до краёв, вытаскивает абсолютно всё, что есть в шкафу, и раскладывает на полу в гостиной.

Мы передвигаем лампы, чтобы получить хорошее освещение, и фотографируем так, словно каждая вещь — это элемент места преступления.

Я записываю краткие описания, которые Джулия обещает опубликовать в нескольких различных приложениях для перепродажи, и, честно говоря, это довольно весело.

Спустя несколько часов и три бокала вина мы, наконец, добираемся до самого платья.

— Ну, очевидно, ты должна его примерить, — говорит Эшли.

— Да, — Джулия снова хлопает в ладоши.

Я пихаю сверток ткани в её сторону.

— Можешь сама примерить, если хочешь.

— Это не она выбирала, — перебивает Эшли. — Это сделала ты. Разве ты не хочешь взглянуть на него в последний раз?

— Что ещё более важно, — перебивает Джулия, — разве ты не хочешь, чтобы твои друзья увидели, как сногсшибательно ты в нём выглядишь, прежде чем наступит Хэллоуин, и ты будешь проезжать мимо студенческого общежития, где какую-то девчонку-подростка в парике невесты Франкенштейна и твоём платье стошнит прямо на него?

В её словах есть резон. Никто никогда не видел меня в этом платье, кроме моей мамы и моей несостоявшейся свекрови. Если я его продаю, то могла бы, по крайней мере, проводить его в этот путь с пафосом.

— При-мерь, — скандирует. Эшли. Джулия тут же присоединяется. — При-мерь! При-мерь!

— Ладно! Хорошо! — уступаю я. — Я примерю!

С радостным визгом Джулия толкает скомканное платье обратно мне в руки, а Эшли наклоняется, чтобы долить мне вина.

— Так держать, девочка, — говорит она.

Я поворачиваюсь и направляюсь в ванную, чтобы снять рабочую одежду.

Мне требуется несколько попыток, чтобы натянуть платье через голову, слои шёлка и органзы обвиваются вокруг меня всё более нелепым образом, пока, наконец, мне не удаётся просунуть сквозь них лицо, словно я неуклюже вылупляюсь из яйца за три тысячи долларов.

Я даже не хотела свадебное платье. Я планировала купить кремовое шёлковое или атласное платье за пару сотен баксов. Но мама Питера захотела, чтобы я хотя бы примерила несколько свадебных платьев, и, как ни странно, моя мама согласилась. Они обе прилетели на выходные в Вирджинию, и мы втроём — мама, Мелли и я — провели шесть утомительных часов, потягивая бесплатное шампанское и минеральную воду «Перье» в лучших свадебных бутиках Ричмонда.

Я была готова поблагодарить их обеих за то, что они уделили мне время, и подтвердить свои планы просто купить несвадебное платье, пока мы не зашли в последний, специализирующийся на винтажных платьях магазин, о котором Мелли прочитала в интернете.

Мама помогла мне надеть платье, и когда она закончила застёгивать пуговицу у основания моей шеи, мы обе посмотрели в зеркало и замолчали. Она сжала мои плечи и глубоко, прерывисто вздохнула — для неё это было всё равно что разрыдаться.

Затем она сказала тихим, дрожащим голосом:

— Ты похожа на Грейс Келли.

— Я совсем не похожа на Грейс Келли, — прошептала я в ответ.

— Это то самое, — сказала мама. — Не так ли?

Платье стоило три тысячи долларов, и я уже — после долгих протестов — позволила Питеру и Коллинзам оплатить почти всё. Если бы счета оплачивали мы с мамой, нам пришлось бы просто расписаться в администрации, и меня это устраивало, но семья Питера была традиционной, и я хотела, чтобы они остались довольны.

— Думаю, я выберу что-нибудь попроще, — сказала я, чувствуя комок в горле.

Мама вздохнула и притянула меня к себе, положив подбородок мне на плечо и удерживая мой взгляд в зеркале.

— Позволь мне сделать это.

— Ты уже всё сделала, — сказала я ей. — Абсолютно всё. И ты даже не веришь во всё это.

— Милая, — она перебросила мои волосы через плечо. — Я верю в тебя. Я верю, что у тебя должно быть и будет всё, о чём ты когда-либо мечтала, если ты не боишься добиваться этого.

Это был первый раз, один из немногих, когда я задумалась, действительно ли мама так счастлива сама по себе, как кажется.

— Это то самое, — повторила она, целуя меня в висок. — Ты моя единственная.

— Ты тоже моя, — сказала я.

Она улыбнулась.

— Нет, малыш, — сказала она. — Теперь у тебя двое.

Когда всё разрушилось, от неё не было никаких реплик вроде «Я всегда говорила тебе не полагаться на мужчин». Были только доброта, утешение и резкая критика Питера.

Я всё ещё чувствовала себя виноватой из-за платья, но всякий раз, когда я заговаривала о возможности вернуть ей деньги, она шутила, что на самом деле она должна мне, поскольку ей никогда не требовалось вносить за меня залог из тюрьмы или заменять гаражные ворота, в которые я въехала на машине, «как нормальный подросток».

То, как моя мама говорила о «нормальных подростках», ясно давало понять, что она была из тех, о ком снимают фильмы, из тех, кто вылезает из окон спальни и разбрасывает бутылки пива в лесу.

Когда я натягиваю платье на плечи, Эшли стучит в дверь и кричит мне что-то, похожее на вопрос, но из-за плотного матерчатого кокона, с которым я борюсь, слов не разобрать.

— Подожди! — отзываюсь я. — Дай мне минутку! — ещё один приглушённый ответ.

Мне, наконец, удаётся расправить все слои и повернуться спиной к зеркалу, чтобы нащупать молнию. Она застревает три раза, прежде чем я довожу её до лопаток.

Затем я поворачиваюсь, чтобы рассмотреть гладкий шёлковый лиф в зеркале над раковиной. Высокий вырез лодочкой и обнажённые руки. Расклешённая юбка. Карманы, которые добавила швея в магазине. Я была в восторге от карманов.

На секунду я позволяю себе почувствовать грусть.

Я оплакиваю викторианский дом с верандой и великолепную новую кухню, где Питер готовил мне ужин. Детей, которые у нас могли бы быть, и родителей, которыми мы могли бы стать. То, как переступание порога ощущалось словно попадание в тёплые объятия.

Но, честно говоря, само платье уже не производит такого впечатления, как раньше. Возможно, потому, что оно стало мне мало на полтора размера, швы натянулись, а декольте задралось, словно я героиня Тессы Дэйр, нарывающаяся на скандал. Вот только модели для обложек исторических романов Тессы выглядят сексуальными и храбрыми, а я выгляжу сбитой с толку и нелепой.

Я выхожу из ванной и направляюсь в гостиную с драматичным «Та-да!».

Это невероятно неприятно — выходить в облегающем свадебном платье в пустую комнату.

— Эй? — я прокрадываюсь на кухню. Там пусто, хотя телефон Эшли лежит на столе, а через Bluetooth-динамик всё ещё звучит «Love Is a Battlefield» из её плейлиста.

Я возвращаюсь в гостиную, но их там нет. Позади меня с лязгом открывается входная дверь.

Я поворачиваюсь и резко останавливаюсь. И Майлз тоже.

— Привет, — говорю я.

— Привет? — он произносит это как вопрос, и на его лице застыло выражение, похожее на ужас.

Наверное, потому, что я расхаживаю по квартире в платье со свадьбы, которой так и не было, а Пэт Бенатар поёт мне серенаду из кухни.

— Я не ношу это, — быстро говорю я.

— Ладно, — говорит он.

— Я имею в виду, что я ношу это, но не в одиночестве, — объясняю я.

Он оглядывает пустую квартиру.

— Здесь были твоя сестра и Эшли! — я тоже осматриваю пустую квартиру в поисках доказательств того, что у меня не случился момент в духе мисс Хэвишем, а вместо этого повсюду нахожу свадебные принадлежности. — Они хотели посмотреть на платье, я надела его, и теперь они... где-то там.

(Мисс Хэвишем — персонаж романа «Большие надежды» Чарльза Диккенса, богатая старая дева, брошенная у алтаря и упорно носившая своё свадебное платье до конца своей жизни, — прим)

Наконец Майлз выдавливает из себя улыбку, снимает толстовку и бросает её на спинку стула.

— Я видел, как они садились в такси внизу. Очевидно, им понадобились ингредиенты для молочных коктейлей.

Это объясняет то, что Эшли кричала мне, когда я боролась с платьем.

— Ах, — я скрещиваю руки на груди.

— Я заплачу тебе, если ты наденешь это на свадьбу Питера и Петры, — говорит он.

— Я заплачу тебе больше, — говорю я.

Майлз расплывается в широкой улыбке.

— Это красивое платье. Ты прекрасно выглядишь.

Я отчаянно краснею.

— Я похожа на надутый канноло.

Он поднимает голову.

— Что такое канноло?

— Канноли в единственном числе, — отвечаю я.

(Канноли — традиционный сицилийский десерт: вафельная хрустящая трубочка с начинкой из сыра, пропитанная сиропом, местным ликёрным вином или розовой водой, прим)

— То есть, ты выглядишь аппетитно, — подытоживает он.

— Раньше оно мне лучше подходило. Или у меня просто улучшилось зрение. Или, может быть, чем дольше это платье перекрывает мне доступ к кислороду, тем красивее становятся галлюцинации.

— Ты выглядишь прекрасно, — говорит Майлз, а затем с лёгким подёргиванием уголка рта добавляет: — Даже лучше, чем итальянская выпечка.

Когда его взгляд скользит по мне, я ощущаю неподдельный аромат его пряно-сладкого аромата и, пошатываясь, направляюсь в ванную.

— Пойду переоденусь.

Оказавшись внутри, я запираю дверь и поворачиваюсь к зеркалу. Красные пятна расползлись от декольте до самого моего горла.

Они так и кричат: Я ВСЁ ЕЩЁ ХОЧУ МАЙЛЗА НОВАКА.

Я отбрасываю мысли о том, что произошло между нами в его грузовике, и тянусь к застёжке-молнии между плечами. Она опускается на несколько сантиметров, затем застревает. Я поворачиваюсь спиной к зеркалу и смотрю через плечо, пока пытаюсь продёрнуть бегунок через вспучившийся участок ткани. Мне удаётся подтянуть его на дюйм вверх, но когда я опускаю его снова, молния застревает ещё сильнее.

Бегунок не поддаётся, и лиф кажется ещё более тугим, чем минуту назад. Чем больше я ковыряюсь с застёжкой-молнией, тем сильнее меня охватывает паника.

Кожа под швами ощущается натёртой, грудная клетка болит, я не могу нормально дышать, и Моё. Платье. Застряло.

Глава 22

Я вываливаюсь из ванной и натыкаюсь на Майлза, который ждёт в коридоре, как нервный отец, меряющий шагами больничные этажи во время первых родов его жены.

— Ты всё ещё в нём, — говорит он.

— Оно застряло, — говорю я. — Кажется, я сломала молнию, и платье слишком тесное, и я не могу дышать, и оно застряло.

— Всё в порядке.

— О, правда? — говорю я. — Тогда я чувствую себя лучше.

Майлз поворачивает меня за локоть.

— Я помогу. Просто постарайся дышать, — он убирает волосы с моей шеи так осторожно, что его пальцы не задевают кожу. — Можешь придержать их?

Я сжимаю волосы на затылке, мои плечи и руки пульсируют, пока сердце перекачивает слишком много крови к конечностям.

Майлз зажимает ткань с двух сторон и дёргает молнию, пока она не поддаётся. Примерно на середине спины бегунок снова застревает.

— Чёрт. Держись.

Снова зажимание, подёргивание, натяжение. Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на своём дыхании.

Молния поднимается и скользит вниз к одному и тому же проблемному месту.

— Постарайся не шевелиться, — просит Майлз.

— Ты рывками выдёргиваешь меня из равновесия, — говорю я.

— У тебя есть гигиеническая помада? — спрашивает он.

— А увлажнение твоих губ не может подождать минутку? — кричу я.

— Нет, не совсем... это для молнии, Дафна.

— В аптечке, — отвечаю я ему. Мы вместе ковыляем в тесную ванную, и Майлз придерживает моё платье сзади. Я протягиваю ему тюбик, и он делает с ним то, что, по его мнению, он собирается сделать, а затем возвращается к борьбе с застёжкой-молнией.

Он теряет опору и ударяется локтем о стену позади меня, застонав от боли.

— Здесь слишком тесно.

Мы, шаркая ногами, возвращаемся обратно в коридор. Майлз предпринимает ещё одну попытку, и его раздражённое фырканье переходит в смех.

— Что? — спрашиваю я через плечо.

— Теперь я ничего не вижу, — он втаскивает меня за юбку в дверь своей спальни, включая свет.

— Ты можешь наклониться и опереться на комод? — просит он.

— Серьёзно? — вопрошаю я.

— Мне нужно упереться поудобнее, — говорит он, — и каждый раз, когда я тяну, ты вся тянешься за мной.

Боже милостивый, что я сделала, чтобы заслужить это?

О, точно. Я солгала о том, что у меня отношения с этим мужчиной, а потом набросилась на него на лавандовой ферме, чтобы расстроить своего бывшего жениха. Это могло привести к подобному наказанию.

Я хватаюсь руками за верх его комода. Майлз кладёт ладонь мне на бедро, крепко удерживая меня, и снова тянет, расстёгивает молнию на несколько блаженных миллиметров, прежде чем она снова застревает, и его хватка на мне становится крепче.

— Отвлеки меня, — шепчу я себе под нос.

— Я обещаю, мы снимем это с тебя, — говорит он.

Это неправильный способ отвлечь.

— Я сейчас чувствую себя невыносимо глупо, Майлз, так что тебе придётся придумать что-нибудь получше. Скажи мне что-нибудь ужасное.

Он смеётся.

— Ладно. Как насчёт такого: когда мы с Петрой получили по почте приглашение на твою свадьбу, она сказала мне, что не хочет выходить замуж, и я подумал: «Круто, нет проблем». Потому что я думал, что она имела в виду в целом, а не то, что она не хочет выходить замуж конкретно за меня.

Я роняю лицо на комод. Мой болезненный стон сменяется чем-то более натужным, мои плечи сотрясаются от эмоций.

— Чёрт, — говорит он. — Прости. Я не помогаю, — Майлз берёт меня за оба бёдра. — Эй.

Я выпрямляюсь, качая головой, пока меня душит смех, а из глаз текут слёзы.

— Дафна, — шепчет он позади меня, всё ещё нежно и сладко, притягивая меня спиной к своей груди и обвивая руками мою талию.

— Майлз, — наконец выдавливаю я, поворачиваясь в его объятиях. — Для чего была гигиеническая помада? — новый приступ смеха заглушает мой голос.

Он замечает это. Его рот открывается и закрывается.

— Я подумала, что это может смягчить движение бегунка.

— Тебе понадобилась смазка для моей молнии, — говорю я.

— На самом деле, — возражает он, — я специально попросил гигиеническую помаду, чтобы никому из нас не пришлось произносить это предложение.

Я ударяюсь лбом о его ключицу, и от смеха меня скручивает пополам. Его рука скользит вверх по моей спине, и от его прикосновения по моей коже пробегают мурашки, останавливаясь у основания моей шеи. Его смех эхом отдаётся во мне.

— Ты просто был готов к этому, — говорю я. — Со сколькими соседями по комнате тебе приходилось это делать?

— С десятками, — его руки разжимаются, и Майлз снова поворачивает меня. — Но ты первая, у кого нашлась гигиеническая помада, — он зажимает молнию и слегка дёргает.

После всего этого пыхтения, борьбы и рывков молния скользит вниз по моей пояснице, костяшки пальцев Майлза опускаются по моей коже.

Я дрожу от этого ощущения, чувствую покалывание во всём теле, ощущая его присутствие.

Он не сразу отстраняется, и я ловлю себя на том, что мой вес смещается назад, навстречу его прикосновению. Его пальцы разжимаются, а ладонь ложится мне на поясницу.

Лиф платья болтается, под действием силы тяжести бретельки сползают с моих рук, и юбка тянет всё платье к земле.

Я ловлю лиф на груди и прижимаю его к себе, поворачиваясь к Майлзу.

— Спасибо.

— Вот, — он отстраняется от меня, избегая моего взгляда, и достаёт из открытого верхнего ящика комода свободную серую футболку. Когда он натягивает её мне через голову, меня окутывает его запах имбирного пряника, и он одёргивает подол футболки поверх платья.

Когда я отпускаю лиф, вся кружевная конструкция стекает к моим ногам. Я просовываю руки в рукава футболки, а Майлз помогает мне перешагнуть через юбку, осторожно высвобождая мои волосы из-под футболки.

Он снова поднимает на меня глаза, и в комнате воцаряется тишина.

— Спасибо, — говорю я снова, на этот раз шёпотом.

— Я захочу получить её обратно, — тихо поддразнивает он. — Это моя любимая футболка с десяти лет.

Я впервые замечаю её переднюю часть: потрескавшийся виниловый рисунок мультяшного верблюда, курящего гигантскую сигарету. Усмехаясь, я встречаюсь с ним взглядом.

— Это твоя любимая футболка с детства? Ходячая реклама никотина?

Его улыбка становится шире. Его пальцы рассеянно касаются моего подбородка, и я чувствую, как меня тянет к нему, наши животы соприкасаются, его сердце бьётся во мне.

— Это верблюд, Дафна, — говорит он с кривой усмешкой. — В солнечных очках.

— Я немедленно переоденусь, — говорю я, подыгрывая.

— Нет, нет, — говорит он. — Оставь её себе, насколько захочешь. Что моё, то твоё.

Я сдерживаю улыбку.

— Видишь, вот почему все эти местные жители включили тебя в свои завещания.

Майлз хмурится.

— Иногда ты говоришь так, будто я продавец змеиного масла.

(Змеиное масло — термин, ставший символом жульничества или вводящего в заблуждение маркетинга, — прим)

Я хватаю его за руку.

— Это совсем не то, что я имела в виду.

— Тогда что ты имеешь в виду? — спрашивает он.

— Я имею в виду, что ты милый, — отвечаю я.

Он смеётся.

— Опять это.

— Я имею в виду, — говорю я более горячо, — что ты, наверное, единственный человек из всех, кого я когда-либо знала, который искренне интересуется всеми, с кем встречается. И заставляет их чувствовать себя интересными и желанными гостями, и чувствовать, что они должны быть уверены в том, что делают. Ты заставляешь их почувствовать, что выращивать кукурузу, или готовить вишнёвую сальсу, или рекомендовать книги — это сверхспособность.

— Если ты хорош в этих вещах, — отвечает Майлз, — так оно и есть.

— Вот именно, — бормочу я. — Ты действительно так считаешь.

Единственный человек помимо Майлза, обладающий этим особым умением, управляет им как щитом. Или как налогом, который он вам платит — достаточно большая и яркая доля, чтобы гарантировать, что вы не попросите больше.

— Я просто думаю, — говорю я Майлзу, — что люди нравятся тебе почти так же сильно, как ты нравишься им. И находиться рядом с тобой — это всё равно что... стоять на солнце.

Его губы смягчаются. Какое-то время он изучает пространство между нашими ногами.

— Ты тоже ощущаешься как солнечный свет.

Я фыркаю.

— Нет, это не так.

— Нет, — соглашается он. — Это не так. Ты больше похожа на озеро Мичиган.

— Холодное и пугающее, — отвечаю я.

Он понижает голос:

— Прохладное и освежающее.

— Шокирующее и болезненное, — продолжаю я.

— Удивительное и волнующее, — возражает он, стоя теперь уже достаточно близко, чтобы я почувствовала запах красного вина, выпитого им после смены. Достаточно близко, чтобы я стала мотыльком в его неотразимом сиянии, пытаясь сопротивляться желанию придвинуться ближе.

Я киваю в сторону гостиной, бардака, учинённого мной и Джулией. Я пользуюсь возможностью отвлечься от этого пьянящего чувства.

— Тебе удалось поговорить с ней? О том, что она на самом деле здесь делает?

Майлз тяжело выдыхает и отступает на полшага.

— Я пытался. Она всё ещё притворяется, что для этого нет никакой особой причины, кроме как соскрести меня с пола, — он выдавливает из себя улыбку, от которой моё сердце сжимается пополам. — Ты готова её выгнать?

— Мне нравится, что она здесь, — обещаю я.

Он кивает.

— Я могу что-нибудь сделать? — спрашиваю я.

Теперь его улыбка смягчается. Он снова касается моего подбородка.

— Неа, — говорит он. — Этого достаточно.

— Я ничего не делаю, — подчёркиваю я.

Уголок его рта дёргается.

— Тогда почему я чувствую себя лучше?

Момент затягивается. Теперь уже я отступаю на шаг, чувствуя, как пол холодит мои стопы.

— Ещё раз спасибо, — говорю я, — за смазку для молнии.

— Всегда пожалуйста, — отвечает Майлз.

Глава 23

Среда, 24 июля

24 дня до «Читательского Марафона»

Если не считать радиомолчания по поводу моего отклика на вакансию в библиотеку Оушен-Сити, то у меня идёт череда нехарактерного везения.

В воскресенье Майлз удивил меня и (не особенно восторженную) Джулию поездкой в маленький городок под названием Норт-Беар-Шор, в книжный магазин на встречу с автором любовных романов, на которого Сэди обратила моё внимание много лет назад. После подписания книг владелец магазина и её жена, профессор геологии, влюбились в Майлза (это очевидно) и сделали пожертвование для «Читательского Марафона».

В понедельник два автора детских книг согласились прислать видеоролики для призов «Читательского Марафона», а третий предложил провести видеосозвон с детьми в прямом эфире.

Во вторник стартовал наш ежемесячный турнир по игре Fortnite, на который собралось самое большое количество игроков за всю историю, и сегодня, когда Майя подошла к стойке регистрации, чтобы забрать отложенные для неё книги, мне наконец-то удалось убедить её прийти на следующей неделе на встречу книжного клуба для подростков.

Мама кричит от восторга, когда я рассказываю ей о нашем разговоре по дороге домой.

Ну, или она случайно уронила несколько гантелей прямо на пальцы ног.

— Это здорово, дорогая, — говорит она. — Я знаю, что этот ребёнок был крепким орешком.

— Она просто такая застенчивая. Но другие дети в группе очень милые, — говорю я. — И пара из них на домашнем обучении, так что она, вероятно, никогда с ними не встречалась, что может оказаться к лучшему. Начать всё с чистого листа.

— Боже, однажды, когда у тебя были трудности в новой школе, я, помнится, спросила тебя, не хочешь ли ты перейти на домашнее обучение, — говорит мама.

Я фыркаю.

— Когда бы у тебя нашлось время, чтобы обучать меня на дому?

— У меня и не нашлось бы, — говорит она. — Но ты была такой несчастной в школе. Я не знала, что делать. Я просто хотела избавить тебя от страданий. Помнишь, что ты мне сказала?

— Я даже не помню, чтобы домашнее обучение когда-нибудь обсуждалось, — говорю я.

— Ты сказала, что будешь слишком сильно скучать по своим учителям, — она разражается сдавленным смехом, который переходит в стон от напряжения, сопровождаемый звоном падающих на пол гирь. — Ты была застенчивой, но храброй.

— Я была маленькой занудой, можешь так сказать, — отвечаю я.

— В те времена это называлось «удовольствием от учебы», — говорит она мне.

Мой телефон издаёт звуковой сигнал, и я захожу под навес.

— Подожди секунду, — говорю я ей, заслоняясь от яркого света, чтобы разглядеть экран. — Какого чёрта?

— Всё в порядке? — спрашивает мама.

— Да! — говорю я слишком бодро.

Всё замечательно, за исключением того, что мой папа пытается дозвониться до меня, и сейчас не прошло две недели после какого-нибудь большого праздника, когда я обычно получаю от него весточку.

Я отправляю ему сообщение: «Извини, говорю по телефону».

Он отвечает немедленно, что случается крайне редко: «Позвони мне, когда у тебя будет свободная минутка. Забавные новости».

Меня охватывает беспокойство. Забавные новости на языке Джейсона Робертса обычно означают что-то в духе: «Эй, я встречаюсь с двадцатишестилетней девушкой!» (Ненадолго.)

Или «У меня появился друг, у которого есть катамаран, так что я уезжаю из страны на некоторое время. Пришлю тебе открытку, когда доберусь до суши!» (Он не пришлёт.)

— Дафна? — спрашивает мама.

— Всё в порядке, — они с папой не смертельные враги или что-то в этом роде, но она перестала общаться с ним практически в тот же момент, когда мне исполнилось восемнадцать, и как бы хорошо моя мама ни умела сопереживать и смеяться во время дерьмовых жизненных бурь, она всегда старалась изо всех сил не поносить папу. Ради меня, я знаю, но иногда мне просто хочется, чтобы она перестала быть супермамой и просто согласилась со мной в том, что он хуже всех на свете. Поэтому в основном мы просто не говорим о нём.

— Ну, послушай, — говорит она. — Я рада за тебя, и я горжусь тобой, и я люблю тебя.

— И тебе нужно уходить? — автоматически дополняю я.

— Да, — говорит она. — Завтра я собираюсь на пляж с друзьями, но поговорим на следующей неделе?

— Без проблем, — отвечаю я ей. — Люблю тебя.

— Люблю тебя ещё больше, — говорит она и вешает трубку, прежде чем я успеваю возразить.

Когда я прохожу мимо сказочного коттеджа цвета зелёной помадки, вокруг забора вовсю цветут ипомеи, а маленькие птички щебечут на ветвях, словно это ещё одно доброе предзнаменование.

Повинуясь внезапному порыву, я просматриваю объявление об его продаже. Цена недавно упала на пятьдесят тысяч долларов, но это всё ещё далеко за пределами моих возможностей в реальной жизни. Тем не менее, приятно помечтать.

Представить себя в подобном месте. Устраивать ужины и смотреть боевики. Покупать чай в кафе неподалеку и наполнять вазы свежесрезанной лавандой. Пить вино на заднем дворе с друзьями во время сезона светлячков.

Я почти вижу это. Я почти вижу свою жизнь здесь.

***

— У тебя есть какие-нибудь грандиозные планы на твой день рождения? — спрашивает Харви у Эшли, когда несколько часов спустя мы вместе с остальными усаживаемся за покерный стол.

— У тебя день рождения? — говорю я. — Когда?

Она стонет.

— Через неделю от субботы. Сорок три. И никаких грандиозных планов. Так уж случилось, что это выпадает на выходные, когда мы с Малдером возвращаемся из Седоны, где навестим мою маму, так что он будет у своего отца, а я буду сидеть дома, и мой мозг будет разлагаться за просмотром реалити-шоу.

— Зачем тебе торчать дома? — спрашиваю я. — Мы должны что-нибудь организовать.

Затянувшись сигарой, Ленор говорит:

— Тебе не выиграть эту битву.

— Я всегда ненавидела свой день рождения, — объясняет Эшли. — Это просто ещё одно напоминание о том, какого малого прогресса я добилась. Я нахожусь точно в том же положении, что и в это же время в прошлом году. Смотрю на те же четыре стены в том же доме в том же городе, только без мужа.

— О, милая, это совсем не так! — вклинивается Барб. — Ты ушла из застоявшегося брака. Ты начала ходить к психологу. Ты помогла Малдеру пережить трудный год, а теперь ещё и ввела Дафну в наш маленький круг!

— И вообще, этот день сводится не к празднованию успехов, — настаиваю я. — Это день, когда нужно радоваться существованию. Мы должны что-то сделать.

— Мы тут поменялись ролями? — она приподнимает брови. — Это я весёлая и берущая на себя инициативу.

— Так и есть, — соглашаюсь я. — Но ты не можешь быть Эшли для самой себя, так что это должен сделать кто-то другой.

— Я не хочу никуда идти, — она выпячивает нижнюю губу.

— Тогда мы никуда не пойдём, — уступаю я. — Что, если я приеду, и мы возьмём в руки краску?

На её лице появляется гримаса, похожая на отвращение.

— Типа, будем рисовать пейзажи Боба Росса?

— Типа, будем красить стены, — говорю я. — В твоём доме. Ты сказала, что Дюк никогда не хотел, чтобы ты это делала, верно? И тебе надоело смотреть на одни и те же четыре стены. Так что выбери цвет стен, а я приду и помогу покрасить.

— Я ужасна в покраске, — говорит она. — Я становлюсь слишком нетерпеливой и порчу края.

— Что ж, тебе повезло, потому что я великолепно прокрашиваю края, — говорю я.

Она фыркает.

— Ну естественно.

— Меня это не оскорбляет, — говорю я ей.

Она на мгновение задумывается.

— Значит, ты придёшь и сделаешь всё самое сложное, а я буду разливать вино, пока мы будем смотреть, как домохозяйки швыряются напитками и кричат друг другу «просто признай это»?

— Конечно, — говорю я. — Кто-нибудь ещё хочет присоединиться?

Ленор хохочет.

— Мне и так хорошо, но вы, девочки, развлекайтесь, — Харви и Барб согласно кивают.

— Хорошо, Винсент, — говорит Эшли после минутного раздумья. — В субботу вечером, через неделю. Я выберу цвет. Ты наденешь свой очаровательный комбинезон для дружеской прокраски краев.

— У меня такого нет, — говорю я.

— Что ж, у тебя впереди вся неделя.

— Я знаю отличный магазин фермерских товаров, — услужливо предлагает Барб.

— А теперь, пожалуйста, мы можем перейти к картам? — говорит Харви. — Я чувствую, что сегодня мне повезёт.

И в тот вечер ему неплохо везёт. Он выигрывает шесть раздач.

Я выигрываю партию.

***

В воскресенье идёт дождь. Майлз не сказал нам, что мы должны были делать, только сказал, что для этого нужна хорошая погода.

— Как думаешь, ты могла бы взять отгул в четверг? — спрашивает он меня, пока мы готовим чай и кофе на кухне. Обычно я бы не хотела брать отгул, но из-за отсутствия Эшли на всю неделю работать стало немного скучно, а в библиотечном расписании на этот день не так много дел, так что я уступаю.

Я всё равно просыпаюсь в семь, даже без будильника, и решаю провести день за чтением и попиванием чая со льдом за одним из уличных столиков в «Фике». Повинуясь внезапному порыву, я заказываю матчу, и она мне нравится больше, чем я ожидала, но всё же решаю вернуться за своим обычным заказом, прежде чем идти домой.

Бариста с пирсингом на лице поднимает голову и радостно восклицает:

— Вы вернулись!

— Вернулась, — отвечаю я.

— Ещё матчи? — спрашивает он. — Или чай со льдом и молоком?

— Чай, пожалуйста, — говорю я. — А ещё холодный кофе с мёдом и латте со льдом и фундучным сиропом.

— Важный день? — поддразнивает он.

— Для моих соседей по комнате, — отвечаю я.

— Понял, — он пишет моё имя на всех трёх стаканах, не спрашивая об этом. Я испытываю смущающую гордость от того, что стала завсегдатаем нового заведения, сама по себе.

— Сколько я вам должна? — спрашиваю я, когда он приносит мне готовые напитки.

— Сегодня за счёт заведения, — говорит он.

— Что? Вы уверены? — спрашиваю я.

Он оглядывается по сторонам, затем наклоняется ко мне.

— Моего менеджера здесь нет, за вами нет очереди, чтобы тоже потребовать свои бесплатные напитки, и вы даёте хорошие чаевые. Я уверен.

— Что ж, спасибо, — я сую десятидолларовую купюру, которую держу в руке (часть выигрыша, полученного вечером прошлой среды) — в банку для чаевых.

— Джона, — подсказывает он, хотя я и не спрашивала.

— Спасибо, Джона, — говорю я.

Он сияет.

— Хорошего дня, Дафна.

По дороге домой мой отец пытается дозвониться до меня, но я случайно сбрасываю. Я забыла перезвонить ему на прошлой неделе, что на меня не похоже. Но звонить мне в принципе — это не похоже на него.

На данный момент наши отношения сводятся к небрежным перепискам раз в несколько месяцев.

На светофоре я отправляю ему сообщение: «Извини, могу я перезвонить тебе через несколько минут?» Я ужасно справляюсь с многозадачностью, даже когда две задачи, стоящие перед мной, не так сложны, как (а) ведение светской беседы с моим наполовину-отсутствующим отцом и (б) навигация в толпе приезжих-с-мороженым, делающих зигзаги в разных направлениях.

«Нет необходимости, — отвечает папа. — Просто хотел уточнить адрес, который дала мне твоя мама».

Так он что-то отправляет мне по почте. Как раз в тот момент, когда я наконец-то начала разбирать свадебный хлам.

Если эта посылка-сюрприз окажется похожей на последние папины посылки, я могу рассчитывать на интригующий ассортимент чудодейственных витаминов, эфирных масел и мармеладных мишек с травкой, которые я не просила, и, вероятно, отправлять их по почте — самое натуральное преступление. Для пущей убедительности иногда он добавляет что-то смутно ностальгическое, но, в конечном счёте, ошибочное. Например, жёлтую шапку, которую он нашёл у себя на чердаке и которая, по его убеждению, принадлежала мне в детстве.

В том случае я настолько решительно не узнавала шапку, что единственным логичным объяснением было следующее: она принадлежала тому, кто владел этим домом до моего отца, и поскольку он мог позволить себе этот дом лишь из-за того, что там было совершено жестокое преступление, можете не сомневаться, что шапка отправилась прямиком в мусорное ведро.

Однако я некоторое время жгла присланный им шалфей в непосредственной близости от мусорного бака, прежде чем выбросить его вслед за шапкой. Я полагаю, что данный конкретный подарок закончился нейтральной ничьей.

Войдя в наш многоквартирный дом, я снова проверяю свой телефон. Адрес, который папа прислал для подтверждения, в самом деле принадлежит Майлзу. И всё же, поднимаясь по лестнице, я набираю его номер, решив отговорить его присылать мне что-либо.

Соединение не устанавливается. Я пытаюсь ещё раз. Когда я подхожу к нашей двери, мне предлагают оставить голосовое сообщение.

После звукового сигнала я говорю:

— Привет, папа, — мой ключ заедает в замке, и приходится немного повозиться, чтобы его провернуть. — Прости, я не застала тебя. Просто перезвони мне, когда...

Дверь распахивается.

Но я её не открываю.

Это делает кто-то с другой стороны.

Женщина средних лет, с причёской в стиле 1960-х годов, напоминающей улей, и с декольте до самого подбородка.

Она выглядит удивлённой тем фактом, что я вхожу в свою квартиру, а я не менее удивлена тем фактом, что она уже стоит внутри.

— Дафна! — кричит она с неподдельным восторгом.

— Привеееет, — тяну я, отчаянно пытаясь вспомнить её, но у меня ничего не получается.

Из кухни выходит мой папа и кладёт руку на плечо женщины.

— Привет, ребёнок, — говорит он. — Сюрприз!

Глава 24

Четверг, 1 августа

16 дней до «Читательского Марафона»

Мой внутренний голос подсказывает мне выйти обратно в коридор, закрыть дверь и попробовать ещё раз. Посмотреть, не поприветствует ли меня кто-нибудь ещё.

Папа заключает меня в объятия и хлопает по спине так от души, что я начинаю кашлять.

— Ты болеешь, ребёнок? — он отстраняется, хватая меня за плечи, и его искрящиеся зелёные глаза быстро осматривают меня.

— Немного, — говорю я, потому что внезапно чувствую, что меня действительно знобит.

— Заходи, заходи, — говорит он так, словно это не мой дом. Он разворачивает меня в сторону кухни. — Наконец-то ты познакомишься со Старфайр. (дословно «звёздный огонь», — прим)

Позади него раздаётся бессловесный визг. Он отступает в сторону и витиеватым взмахом руки представляет женщину, открывшую дверь моей квартиры.

В нескольких метрах позади неё Майлз топчется в прихожей, выглядя таким взволнованным, каким я его ещё никогда не видела. Надо сказать, формально это не выглядит сильным волнением. Но по меркам Майлза очень похоже на человека, который только что был вынужден впустить в свою квартиру двух незнакомцев.

Я едва успеваю заметить розовый блеск на губах Старфайр, напоминающий жевательную резинку, прежде чем она заключает меня в объятия, от которых хрустят кости и которые пахнут, как магазин Bath & Body Works через несколько минут после того, как по нему пронеслась стайка подростков, накачавшихся фраппучино.

(Этот магазин славится ассортиментом ароматических свечей, товаров для ванны и душа, уходовой косметики и пр, так что представляйте себе изобилие всяких вкусных ароматов, но их много и они сильные, - прим)

— Ты. Просто. Такая. Милая! — она сильно раскачивает меня взад-вперёд в такт своим словам.

— О, — говорю я. — Спасибо.

Когда она отпускает меня, то держит мою руку в своей, её длинные, нежно-голубые ногти слегка впиваются в меня.

— Наконец-то, — говорит она со слезами на глазах. — Сначала я подумала, что ты та, что высокая, — она оборачивается через плечо к Джулии, на лице которой ясно читается: «я уже прошла через то, что сейчас испытываешь ты».

Я бросаю взгляд на папу, пытаясь дать понять, что понятия не имею, кто эта женщина.

Но у нас с отцом никогда не было времени на то, чтобы выработать умение понимать друг друга без слов.

Он просто сияет.

— Вы не представляете, что значит для меня видеть двух моих девочек вместе.

На какую-то секунду я искренне задаюсь вопросом, является ли Старфайр моей сводной сестрой, о существовании которой я никогда не подозревала.

Но если все предыдущие папины подружки легко могли бы соответствовать этим требованиям, у Старфайр с моим отцом, кажется, разница в возрасте около десяти лет — хотя с такими филлерами и ботоксом невозможно сказать, она младше его на десять лет или же старше.

— Может, пройдём в гостиную? — предлагает Майлз, уже ведя папу по коридору. — Мы с Дафной принесём вина и закусок.

— Звучит заманчиво! — вмешивается Джулия, послушно хватая Старфайр под руку.

Старфайр, в свою очередь, издаёт ещё одно бессловесное детское воркование и щипает меня за щёку, прежде чем её уводят. Всю дорогу она широко улыбается через плечо, так что то и дело натыкается на Джулию и чуть не падает в своих голубых туфлях на десятисантиметровых каблуках.

Майлз ведёт меня на кухню, шепча:

— Они только что пришли.

— И ты их впустил, — шепчу я в ответ.

— Он сказал, что он твой отец! — шипит он. — И что ты ждёшь его! Я не знал, что делать.

— Я имею в виду, в самом широком смысле этого слова, — говорю я, — это мой отец, но я никогда его не жду.

— А Старфайр? — спрашивает он.

— Пропавшая шестая участница Spice Girls, — говорю я.

— Ты никогда с ней не встречалась, — догадывается он.

— Даже не слышала о ней, — говорю я.

Майлз вздыхает и отворачивается, чтобы открыть винный шкаф. Я достаю пару бокалов из другого шкафчика. Когда я поворачиваюсь, он смеётся про себя и качает головой.

— Может, сделаем ставки на то, кто появится следующим?

— В таком случае, — говорю я, — я не удивлюсь, если моя покойная двоюродная бабушка Милдред заберётся в окно сегодня ночью.

— Даже часть с окном тебя не удивит? — спрашивает он. — Она была акробаткой?

— Я просто предполагаю, что у призраков есть эффект Санта-Клауса, когда они могут превращаться в желе и протискиваться сквозь узкие отверстия.

— Ты готова к этому? — спрашивает Майлз, и, хотя я почти ничего не рассказала ему о своём отце, за последние три минуты он узнал достаточно.

— Нет, — отвечаю я. — Но как только я выпью первую бутылку вина, мне станет лучше.

Он принюхивается.

— Мне кажется... или я чую...

Я киваю.

— Это мой папа. Устраивает газовую камеру в нашей квартире.

(Сленговое выражение, означающее, что человек курит марихуану в закрытом помещении, — прим)

Он морщится.

— Хочешь, я попрошу его высунуть голову в окно?

— Да пожалуйста, — говорю я. — Через пятнадцать минут он забудет и снова закурит на середине предложения, и у тебя возникнет чувство, что ты не можешь его прервать. У него одно предложение длится двадцать минут.

Он касается моего локтя.

— Просто напиши мне смс, если тебе понадобится уйти.

Я приподнимаю бровь.

— Ты устроишь отвлекающий маневр?

— Если понадобится.

Я поворачиваюсь к коридору.

— Он никогда не задерживается надолго. Это, вероятно, тридцатиминутная передышка по пути в какое-нибудь место получше. Мы переживём это. Или я переживу. Ты не обязан...

— Я останусь, — говорит Майлз. — Если только ты не хочешь, чтобы я оставался?

— Нет, я определённо хочу, чтобы ты остался, — признаюсь я. — Просто я совершенно не ожидаю от тебя, что ты станешь это терпеть.

Он кладёт руку мне на локоть, и я изо всех сил стараюсь не дрожать.

— Кое-кто однажды сказал мне, что я очень хорош в общении с незнакомцами. Пошли.

Когда мы заходим в гостиную, папа выпускает клуб дыма. Все вещи Джулии сложены в башню в углу, надувной матрас на три четверти сдулся и свернут рулончиком, так что наши гости могут сидеть на диване, демонстрируя два комплекта белоснежных зубов, контрастирующие с загорелой кожей.

— А вот и она! — говорит папа, тут же заходясь кашлем.

— А вот и я! — я ставлю бокалы для вина на журнальный столик, прежде чем присесть на самый краешек кресла, стоящего перпендикулярно дивану. — И ты. И Старфайр.

Старфайр улыбается мне. Папа улыбается Старфайр. Майлз и Джулия озадаченно переглядываются.

— Это для тебя, — говорит папа, придвигаясь ближе. Он кладёт косяк на угол журнального столика и поднимает с коврика букет — надо признать, красивый. — Мы подумали, что они очень похожи на тебя.

— На твою ауру, конечно же, — вставляет Старфайр. — Трудно судить по фотографиям, но ДжейДжея привлекли эти, и мы сравнили их с фотографией, которую он хранит в своём бумажнике.

Заметив мой непонимающий взгляд, папа встревает:

— Твоя старая фотография в выпускном классе!

Для меня новость, что у папы есть этот снимок. Я почти уверена, что мы с мамой согласились, что эти фото настолько плохие, что их не стоит печатать, и просто отправили в мою школу файл с наименее неловкой фотографией, чтобы её могли добавить в альбом.

— Спасибо, — сухо говорю я, наклоняясь, чтобы принять букет.

— Мне сразу понравилась эта его черта, — мечтательно говорит Старфайр, глядя на папу так, словно над его головой парит нимб. В прошлом я видела этот взгляд у многих его Прошлых Подружек. — Он никогда не приходит с пустыми руками.

В детстве мне это тоже в нём нравилось.

Пока я не поняла, что его подарки были утешительными призами: «Да, я отменил нашу поездку на весенних каникулах, но мой приятель подарил нам билеты в парк развлечений!»

«Я пропустил концерт твоего хора, но разве это не потрясающие конфеты, приготовленные моей подружкой-шоколатье?»

Я кладу букет на журнальный столик, и Джулия вскакивает.

— Я поставлю его в воду, — говорит она и убегает с места происшествия.

Майлз, гений своего дела, начинает наполнять бокалы вином и спрашивает:

— Итак, как вы двое познакомились? — он садится на другой стул, имитируя мою позу готовности к бегству.

— Старфайр — мой лайф-коуч, — говорит папа, сделав большой глоток.

Старфайр кивает, её губы всё ещё растянуты в улыбке.

— Но на самом деле мы знали друг друга до этого.

— Судя по всему, мы были женаты в прошлой жизни, — говорит папа таким тоном, типа, «ты можешь поверить в такое совпадение?»

Старфайр кивает.

— Несколько раз.

— О, — говорит Майлз. — Что ж. Поздравляю.

— Я была богатой наследницей на «Титанике», — объясняет Старфайр. — А Джейсон был красивым художником, но очень, очень бедным. В моём кругу общения это никогда бы не одобрили. Но у нас был бурный роман, и он спас мне жизнь, — она снова кивает с очень серьёзным видом.

Мы с Майлзом встречаемся взглядами. Он выглядит так, будто изо всех сил старается не рассмеяться, и его вот-вот стошнит от попыток сдержать смех.

— То есть, — говорю я, — это в точности повторяет сюжет фильма.

Старфайр склоняет голову набок.

— Какого фильма?

— Что привело вас в город? — Майлз подкидывает следующий пас. — Вы живёте в Калифорнии, верно?

— Совершенно верно, — папа снова раскуривает косяк. — Но у нас...

— Извините, — перебивает Майлз, приятно улыбаясь. — Не могли бы вы подождать с курением, пока не выйдете на улицу? — он говорит это так тепло и естественно. У него действительно есть суперспособности.

Папа так же невозмутимо и приветливо отвечает «О, конечно! Конечно» и прячет косяк обратно в карман.

— Итак, Калифорния? — спрашивает Майлз.

— Верно, — говорит папа. — Но мы едем через всю страну, чтобы отпраздновать.

— Что праздновать? — уточняю я.

— О, Даффи, — говорит Старфайр, официально становясь первым взрослым человеком, который сократил моё имя из двух слогов таким образом. — Наш союз.

Папа хмурится, и в его глазах появляется лёгкая обида.

— Разве ты не получила открытку?

— Какую открытку? — переспрашиваю я.

— Открытку на день рождения, — говорит он. — Там, где я сказал тебе, что мы поженились!

— Ты написал мне об этом в открытке на день рождения? — говорю я.

— Ты её не видела? — снова спрашивает он, всё ещё изображая из себя пострадавшую сторону.

— Когда у тебя был день рождения? — спрашивает Майлз, нахмурив брови.

— В конце апреля, — отвечаю я.

Он хмурится, без сомнения, подсчитывая и понимая, что я уже жила с ним.

— Должно быть, я куда-то задевала открытку, — говорю я папе.

На самом деле, поскольку его поздравительные открытки редко содержат что-либо, кроме моего имени и его подписи, когда они вообще приходят, я решила отправить её туда же, куда и шапку из дома-убийцы, которую он прислал мне по почте в прошлом году: в мусорное ведро.

Последнее, что мне было нужно — это ещё один равнодушный жест со стороны мужчины, который вроде как любил меня.

И последнее, в чём я нуждалась — это в напоминании о том, что мне исполняется тридцать три, а отпраздновать день рождения совсем не с кем.

Старфайр всё ещё улыбается, как будто если она позволит хотя бы уголкам своих губ опуститься, то может начаться апокалипсис.

И после всего, что она пережила на «Титанике», кто может винить её за меры предосторожности?

— Значит, вы здесь проездом, — говорю я. — Направляетесь куда-нибудь повеселиться?

— Ну, в конечном счёте, — говорит папа, — мы поедем к семье Старфайр в Вермонт. Но мы решили, что останемся здесь до понедельника, если вы сможете потерпеть нас до тех пор.

У меня мурашки бегут по коже. Кровь стынет в жилах. Интересно, так ли чувствуют себя животные, когда надвигается торнадо?

Я готовилась к тому, что это будет оскорбительно короткая остановка. Теперь я понимаю, что всё гораздо хуже. У нас можно бесплатно переночевать, пока они заканчивают свой трансконтинентальный тур: «Вот тебе прекрасные цветы, которые напомнили мне о тебе; можно я посплю на твоём диване?»

Эта квартира быстро превращается в декорации для ужасного ситкома.

Папа всё ещё что-то говорит, но я слышу его речь как завывание учительницы Чарли Брауна.

(Речь учительницы Чарли Брауна в мультфильмах заменялась характерным звуком тромбона, «ваа-ваа-ваа», - прим)

— Прости, — наконец выдыхаю я. — Что ты сказал?

— У нас нет чёткого графика, — говорит Старфайр. — Так что мы можем оставаться столько, сколько ты захочешь!

Краем глаза я вижу, как Джулия входит в комнату с цветами в вазе. Она очень ловко разворачивается и направляется обратно на кухню.

Папа говорит:

— Мы так счастливы быть здесь, ребёнок. Двоюродная сестра Старфайр, Сандра, говорит, что нам нужно съездить посмотреть на дюны, пока мы здесь.

— Она тоже экстрасенс, — говорит Старфайр, кивая с энтузиазмом.

— Кто? — спрашиваю я.

— Сандра, — говорит она. — У неё есть дар.

Жаль, что она не предупредила их, что в нашей квартире для них нет места.

— У меня самой тоже есть немного, — продолжает Старфайр. — Мой психотерапевт говорит, что я экспат.

(Вообще слово"экспат" означает человека, который живёт и работает за пределами своей родной страны, часто это по приглашению иностранной компании, — прим)

— Ты хотела сказать «эмпат»? — подсказываю я, на мгновение отвлекаясь от своей глобальной цели.

Она качает головой.

— Нет, я отношусь к другому типу. Я излучаю сильные эмоции.

Я делаю паузу, чтобы вспомнить, в какой момент этот разговор сошёл с рельсов.

— У нас нет комнаты для гостей, — говорю я папе. — У нас даже дивана сейчас нет. Джулия живёт с нами, — я слабо машу в сторону башни из одежды, подушек и постельного белья.

Папины тёмно-русые брови сходятся на переносице — выражение замешательства, вероятно, из-за того, что ему отказывают в том, о чём он даже не удосужился попросить. Затем он смеётся.

— О, нет, — говорит он, качая головой. — Мы бы не посмели навязываться.

С каких это пор?

— Нет, нет, я снял нам номер в мотеле, — говорит он. — Это далеко от города, но мы не против того, чтобы ездить туда и обратно.

Это действительно сюрприз.

— Подожди секунду, — глаза Старфайр широко распахиваются. — Я думала, здесь две спальни.

— Так... и есть? — Майлз прищуривается, как будто если он сосредоточится, то сможет уловить её логику, витающую в комнате.

— И вы не используете одну из них как комнату для гостей? — спрашивает она.

— Нас двое, — уточняю я.

— Вы не делите одну комнату? — встревоженно спрашивает папа.

Впервые улыбка Старфайр увядает.

— О нет, — по её голосу можно подумать, что она вот-вот заплачет. Она переводит взгляд с Майлза на меня. — Вы хотите поговорить об этом? Мы могли бы стать, типа, вашими наставниками. Вашими наставниками в любви.

— Что? — спрашиваю я, а Майлз вопрошает: — В любви?

Старфайр понижает голос до шёпота, как будто это может помешать остальным услышать, и наклоняется, чтобы похлопать Майлза по колену.

— Вы двое справитесь с этим.

— С чем справимся? — Майлз качает головой, снова прищуриваясь.

К сожалению, я не так растеряна, как он.

— Мы не вместе.

Он вздрагивает, когда приходит понимание.

— О нет, — восклицает Старфайр. — Вы расстались? — её плечи подрагивают. Я искренне думаю, что эта женщина, которую я никогда не встречала, вот-вот расплачется из-за отношений, которых никогда не было.

— Мы друзья! — уточняет Майлз, даже слишком лихорадочно. — Просто друзья. Отдельные комнаты.

— Ой, фух! — папа смотрит на меня и большим пальцем показывает на Майлза. — Мне нравится этот парень. Рад, что теперь я не должен испытывать к нему неприязни. Особенно после того, что случилось с предыдущим парнем! Кто-нибудь хочет есть? С радостью запоздало отпраздновали бы твой день рождения, ребёнок.

— Конечно, мы не хотим мешать, — Старфайр кладёт наманикюренную руку на сгиб папиного локтя. — Раз уж вы нас не ждали.

— Определённо, — говорит папа. — Мы подстроимся под твоё расписание, будем довольствоваться тем временем, которое ты сможешь уделить паре старых пердунов.

Старфайр фыркает и хлопает его по руке.

— О, возьми свои слова обратно, ДжейДжей. Тебе ровно столько лет, на сколько ты себя чувствуешь.

— Большую часть времени я чувствую себя на двадцать два, — говорит мне папа, и в его глазах искрит обожание.

Это вызывает у меня в груди целый шквал непонятных эмоций.

Смягчение по отношению к этому его новому воплощению, у которого есть партнёрша, подходящая по возрасту, и предусмотрительность, чтобы забронировать номер в мотеле.

Но также и пробуждение старой обиды. Напоминание о том, что мой отец так и не нашёл человека, которого не смог бы полюбить сильнее, чем он когда-либо любил меня или маму, на нашёл место, где он не хотел бы быть больше, чем дома.

— Что скажешь, ребёнок? — спрашивает он. — У тебя есть время поиграть в гида для своих папы и мачехи?

Майлз бросает на меня взгляд, приподняв бровь, ожидая, что я подам сигнал «Перепрыгни через журнальный столик и подожги что-нибудь, пока я буду вылезать в окно!»

И, может быть, мне стоит... Может быть, папа просто ставит коробку с кексами на самодельную мину-ловушку.

Но он здесь. С женой, с уже забронированным номером, и, насколько я помню, впервые он спрашивает, свободна ли я, а не предполагает, что я брошу всё, потому что он соблаговолил появиться.

— В наших планах есть место ещё для двоих? — спрашиваю я Майлза.

Он поднимает голову. Я вижу, что он ждёт чего-то большего, чем этот сигнал, поэтому добавляю:

— Возможно, мы сможем скорректировать планы?

Он на секунду задерживает на мне взгляд, давая мне шанс передумать и во всю глотку закричать «Райан Рейнольдс!».

Я этого не делаю.

Он адресует им более сдержанную версию своей озорно-очаровательной улыбки.

— Вы все взяли с собой купальные костюмы?

Джулия просовывает голову обратно в комнату, нисколько не стыдясь того, что она, очевидно, подслушивала, стоя на одной ноге вне поля зрения.

— Я так и знала! Мы идём плавать на лодке, не так ли?

Глава 25

«Лодка» — это старый понтон, принадлежащий другу Майлза. Владелец хозяйственного магазина / парикмахерской, где он покупает инструменты и стрижётся. Майлзу разрешено пользоваться понтоном, когда тот свободен. Я веду машину, а папа едет впереди, Майлз, Джулия и Старфайр втиснулись на моё заднее сиденье, и Майлз даёт указания устно, а не с помощью GPS, потому что не помнит адреса парня.

Я предполагала, что мы будем кататься на лодке по озеру Мичиган, но дальше от озера Мичиган площадью двадцать две тысячи квадратных миль есть десятки озёр поменьше. Мы направляемся к одному из таких, к озеру в более традиционном смысле этого слова, с деревенскими коттеджами вдоль берега и тростником, колышущимся на мелководье.

Мы паркуемся на длинной лесистой дорожке перед великолепным зданием, которое либо наполовину построено, либо наполовину реконструировано. Судя по заросшей траве вокруг припаркованных автофургона и старого грузовика, я склоняюсь к последнему варианту. Что это место принадлежит умельцу, который самостоятельно и неспешно ремонтирует свой дом. Именно такой человек мог бы управлять хозяйственным магазином / парикмахерской.

— Вы, ребята, идите и садитесь в лодку, — говорит нам Майлз, когда мы выходим из машины на жару. — Я захвачу ключи изнутри.

— Я думала, твоего друга нет дома, — говорю я, но он уже несётся на заднюю площадку и открывает дверь, которая, по-видимому, была не заперта. Мы с Джулией достаём сумку-холодильник из багажника и несём её вниз по заросшему травой склону к кромке воды.

— Какой великолепный день для этого! — радостно восклицает Старфайр. Она сказала это уже семь раз. Я считала.

— Лучшей погоды и желать было нельзя, — соглашается Джулия в четвёртый раз. Мы делаем это по очереди, и к настоящему времени, мне кажется, она всё поняла и превратила это в игру.

— Как будто Мичиган расстелил перед нами красную ковровую дорожку, — говорит папа, хлопая меня по плечу как раз в тот момент, когда мы с Джулией ступаем на короткий причал, вдающийся в камыши. Я пошатываюсь, но, к счастью, мне удаётся удержаться на ногах и не упасть с узкого пирса, увлекая за собой сумку-холодильник и Джулию.

Состояние причала оставляет желать лучшего — одна доска отсутствует, две другие сломаны посередине — но лодка, похоже, в хорошем состоянии. Не то чтобы я знала, что делает лодку хорошей, но она не горит или что-то в этом роде.

Папа сбрасывает ботинки, подхватывает их и запрыгивает на борт, протягивая руку и помогая каждой из нас спуститься. Он спускает Старфайр последней и демонстративно целует ей руку. Она хихикает и переводит взгляд с меня на Джулию, как бы спрашивая: «Вы это видите? Какой мужчина!»

Я стараюсь выглядеть любезной и слегка ободряющей: «Да, я видела, как мой отец подражает Гомесу Аддамсу, и, по-моему, это здорово!»

Это мило, честное слово. И снова эта странная мешанина эмоций бурлит у меня в груди.

Мне нравится видеть его таким. И в то же время это ненавистно, и я в миллионный раз задаюсь вопросом, почему мы с мамой никогда не заслужили от него такого внимания и преданности.

— Есть, — кричит Майлз, сбегая вниз по причалу. Он отвязывает лодку и запрыгивает в неё, заводит двигатель, затем снимает с себя футболку.

Старфайр ахает от вида множества разрозненных татуировок, которые открываются взору. Моя первоначальная тактика краснеть и избегать зрительного контакта быстро сменилась поиском гигантского сердца с именем Петры в центре, но, по-видимому, среди его татуировок подобных решений не наблюдается.

Однако я впервые замечаю, что в дополнение к якорю Попая у него на икре есть ещё и сам моряк Попай. Удивительно, но это совсем не помогает мне подавить желание пересечь лодку и провести языком по его коже.

— Какой прекрасный боди-арт! — воркует Старфайр. — Что это значит?

Она касается его верхней части бицепса, когда Майлз начинает вести нас вглубь озера. Он прячет улыбку.

— Ну, — говорит он, — это русалка.

Она кивает, заинтригованно распахнув глаза.

— И что?

— Мне понравилось, как она выглядела, — продолжает он.

— Она великолепна, — она крепко похлопывает по татуировке.

Озеро на удивление оживлённое. Сквозь рёв нашего мотора мы улавливаем фрагменты радиохитов, доносящихся с лодок, мимо которых мы проплываем: «Cruel Summer» Тейлор Свифт, «Soak Up the Sun» Шерил Кроу и «(Sittin’ On) The Dock of the Bay» Отиса Реддинга.

После десяти минут плавания, с ветром в волосах и дребезжанием мотора в ушах, мы находим подходящее место, чтобы остановиться и отдохнуть. Майлз включает радио, бросает якорь и раздаёт нам банки газировки и пива из холодильника. Мы с Джулией намазываемся солнцезащитным кремом, но Старфайр, не теряя времени, сбрасывает с себя одежду и спрыгивает с кормы лодки размытым пятном ярко-розового цельного купальника и восторженных воплей.

Папа свистит и аплодирует, когда она выныривает на поверхности. Джулия снимает шорты и прыгает вслед за ней.

— Холодно? — окликаю я их.

— Немножко, — кричит Джулия в ответ, а Старфайр радостно сообщает: — Это похоже на перерождение!

После нескольких минут упрашиваний папа тоже забирается в воду, а затем начинает донимать нас с Майлзом из воды, в то время как Старфайр с впечатляющей грацией гребёт на спине.

— Ты будешь нырять? — спрашивает Майлз, прикрывая глаза от солнца, чтобы посмотреть на меня. Это придает моменту странное ощущение уединённости, интимности.

— Насколько здесь глубоко? — уточняю я у него.

— Не будь трусихой! — кричит папа, и иллюзия уединённости рушится.

Старфайр издаёт ужасно реалистичный крик курицы. Здесь она действительно в своей стихии.

(Если в русском мы скажем «зайчишка-трусишка», то в английском символом трусости почему-то выступает курица, отсюда и имитация крика курицы, — прим)

— Чего именно, — я подхожу к бортику в задней части лодки, — я якобы боюсь в данной ситуации?

— Рыбы! — восклицает папа, как будто это должно быть очевидно.

— Рыбы? — переспрашиваю я.

Папа делает вид, что не верит своим ушам.

— Ты что, шутишь? В детстве они приводили тебя в ужас! Помнишь? Я взял тебя на рыбалку, и у тебя случился этот срыв?

Я не помню, чтобы когда-нибудь в жизни ходила на рыбалку, но если и ходила, то, думаю, срыв был связан не столько с рыбой, сколько с тем, что мне пришлось вытаскивать металлический крючок у неё изо рта.

— Ты уверен, что это была я?

Он смеётся.

— Думаю, я всё же помню свою собственную дочь! Я взял тебя на рыбалку, и мы забыли солнцезащитный крем, и я знал, что твоя мама разозлится, поэтому мы пошли в продуктовый магазин, и я купил тебе эту ярко-жёлтую панамку от солнца. Она подходила к твоему купальнику. Ты была похожа на птичку Твити, — говорит он, качая головой. — Ты была одержима этой панамкой.

Я думаю о вязаной шапке, которую он мне прислал, и гадаю, не перепутал ли он её с панамкой из этого воспоминания.

Честно говоря, я даже не уверена, то ли это настоящее воспоминание, то ли просто какая-то сцена из фильма, на которую он постфактум наложил моё лицо.

— Ты действительно не помнишь? — спрашивает папа.

Я качаю головой. Это явно беспокоит его, но я не могу придумать утешительный ответ. Правда заключается в том, что самые запоминающиеся моменты моего детства — это те, которые он пропустил, и именно его отсутствие придавало им особую значимость.

— Это был действительно особенный день, — бормочет он, перебирая руками в воде и нахмурившись.

Я ненавижу то, что сейчас чувствую себя виноватой. Я не хочу признавать, что папа всё ещё может вызвать во мне такую реакцию. Как будто всё, чего я хочу — это сделать его счастливым, заставить гордиться мной, заслужить его уважение.

Майлз ловит мой взгляд, и улыбка исчезает с его лица. Он прикрывает глаза ладонью от солнца, снова создавая иллюзию уединения.

Это взгляд «Ты в порядке?».

Или, может быть, «Я рядом».

И я знаю, что он не будет рядом вечно или, может быть, даже очень долго, но мне помогает осознание того, что сейчас он рядом. Этого может быть достаточно.

Я поворачиваюсь к воде, стягивая платье через плечи, и солнце палит по ним.

— Есть и плюсы, — говорю я, — поскольку я этого не помню, рыбы я точно не боюсь.

Я бросаю платье на скамейку, прохожу через открытую калитку и прыгаю в воду.

Холод стремительно смыкается над моей головой, проникая иглами в каждую пору моего тела.

Когда я выныриваю, когда солнце касается моей макушки, и я вижу Майлза, стоящего на корме лодки, Джулию, Старфайр и папу, лениво плавающих кругами в сверкающей воде, я думаю о том, что сказала Старфайр.

Это действительно похоже на перерождение.

«Люди могут меняться», — думаю я.

Я меняюсь.

***

Мы ужинаем в «Столике Джесси», уютном ресторанчике с террасой, откуда открывается вид на море. После дня, проведённого на солнце, у меня порозовели щёки и нос, в то время как загар папы, Джулии и Майлза лишь усилился. Старфайр вся ярко-красная, но её это не беспокоит. «К завтрашнему дню это превратится в загар», — сказала она мне, когда я предложила ей алоэ в квартире, между прогулкой на лодке и рестораном.

Как только мы усаживаемся, папа любезностями уговаривает хозяйку принять заказ на бутылку вина. Когда минуту спустя появляется официантка, папа просит порекомендовать закуски, и она перечисляет шесть или около того. Он заказывает по одной порции каждой «на стол».

Впервые за несколько часов я испытываю тревогу, представляя, как в конце вечера папа небрежно скажет нашей официантке разделить чек поровну. Я пытаюсь подсчитать в уме, смогу ли я оплатить за Джулию и Майлза ту часть еды, которую они определённо не заказывали.

Но у всех отличное настроение, все опьянели от солнца и вина, а через два дома от нас квартет барбершопа репетирует на посыпанном гравием патио кафе-мороженого.

К тому времени, как мы расправляемся с закусками, мы уже покончили с пино блан. Папа ускользает в туалет (покурить в кабинке) и возвращается, объявляя, что заказал шампанское, чтобы мы могли отпраздновать мой день рождения вместе с его и Старфайр бракосочетанием.

Она едва притронулась к своему первому бокалу, вместо этого полностью сосредоточившись на том, чтобы засыпать меня вопросами о моём детстве. Мне кажется, Майлз прав в том, что ключ к возможности поговорить с кем угодно — это просто любопытство.

Но также требуется определённое бесстрашие, чтобы пригласить кого-то в своё пространство и попросить, чтобы тебя пригласили в их пространство. Я слишком легко могу представить, как вешаю в квартире вышивку в рамке, побуждающую меня «Будь как Старфайр».

Даже когда её вопросы приводят к очередному доказательству того, что моего отца толком не было рядом на протяжении моего детства, она не выказывает никаких видимых признаков разочарования, просто задаёт мне уточняющие вопросы.

Я тоже пытаюсь её о чём-то расспрашивать, и она легко отвечает — да, она выросла в Вермонте, состояла в школьной лыжной команде, с рождения была вегетарианкой, у неё шестеро братьев — но каждый ответ она заканчивает новым вопросом для меня.

Тем временем наша официантка, которая явно очарована папой, приносит три дополнительных блюда от шеф-повара. За счёт заведения.

Пока мы едим основные блюда, Джулия и Старфайр сравнивают свои натальные карты и ведут беседу о водных знаках Зодиака, которая совершенно непонятна людям, не имеющим отношения к астрологии. Папа расспрашивает Майлза о работе и с энтузиазмом предлагает сходить завтра поужинать на винодельне, как только я освобожусь.

— Если тебе ещё не надоело, — говорит мне папа. — Не знаю, как часто ты там обедаешь.

— Мы можем пойти туда, если хочешь, — говорю я.

— О! И мы просто обязаны пойти навестить Даффи в библиотеке, — вставляет Старфайр.

— Вам стоит сходить туда в субботу, чтобы посетить «Час историй», — предлагает Джулия.

— А что такое «Час Историй»? — спрашивает папа.

— Это просто когда я читаю детям, — говорю я.

— Она изображает разные голоса, — добавляет Джулия.

— Правда? — у папы загораются глаза. — Как та девушка из старой библиотеки, в которую мы ходили! Как её звали? Лианна?

Он определённо должен знать её имя, поскольку некоторое время встречался с ней. Позже я заметила, что мы стали часто посещать другой филиал.

— Как ты вообще начала работать в библиотеке? — спрашивает Старфайр. — Ты всегда этого хотела?

Я не чувствовала бы себя более обнажённой, даже если бы расстегнула молнию на своей коже и вывалила свои внутренности на стол.

— Спорим, я знаю ответ на этот вопрос, — говорит папа.

Я не могу решить, лучше мне от этого или хуже.

Он кладёт локти на стол и наклоняется вперёд.

— Когда Дафна была маленькой, она была заядлой читательницей. И у меня была подруга, которая работала в книжном магазине и пользовалась огромной скидкой. Поэтому я всегда приносил книги, когда приходил в гости.

— Но у нас с Холли, мамой Даф, ни у кого из нас не было «свободных денег» как таковых. Поэтому у меня всегда были с ней проблемы. Я покупал Дафне первую книгу из серии или, что ещё хуже, вторую, и тогда Холли приходилось покупать ей первую. В конце концов, она сказала мне, что хочет, чтобы я перестал приносить подарки. Я думал, что пытаюсь подкупить Дафну.

Говоря это, он закатывает глаза, но при этом подмигивает Джулии.

— Может быть, немного. В общем, мы пришли к компромиссу. Вместо этого я в каждый свой приезд в город водил Даф в библиотеку. Можно подумать, я возил её в Диснейленд. Посадите эту девочку в комнату, полную книг, и она станет счастливее всех, кого я встречал. Сам я никогда этого не понимал, но было чертовски мило наблюдать, как она складывает их в стопку, сколько может унести, и ставит на стол, чтобы ознакомиться с ними, а стопка аж выше её лба.

При этих словах Старфайр прижимает руку к сердцу.

Моё собственное сердце бьётся немного учащённо, как-то дискомфортно.

Его рассказ об этом так отличается от моих собственных воспоминаний. То, что представлялось мне таким важным, даже важнее волшебства пребывания в окружении ярких цветов и бесплатных книг — это то, что я была взволнована возможностью показать ему то, что я нашла. Бродила по стеллажам в поисках него. Наконец, замечала, как он флиртует с библиотекаршей, едва замечая меня, ждущую его внимания.

Одно из моих самых ранних радостных воспоминаний и один из первых моментов, когда я поняла, что всегда буду на втором месте.

— Извините, — я отодвигаюсь от стола и встаю. — Мне нужно в туалет.

Я пробираюсь между столиками на веранде в ресторан, привыкая к тусклому свету люстр с лампочками, прежде чем свернуть в коридор, ведущий к туалетам.

Оба туалета заняты, но дело не в том, что мне так сильно хотелось справить нужду, а в том, что мне нужно было подышать, пока я пережидаю этот сбивающий с толку поток чувств. Я прислоняюсь к позолоченным обоям и закрываю глаза, желая, чтобы моё сердцебиение успокоилось.

— Ты в порядке? — раздаётся тихий голос.

Я открываю глаза. Майлз неуверенно заглядывает в коридор.

— Да. Угу. Отлично! — говорю я. — Туалеты заняты.

Он кивает.

— Тогда я оставлю тебя в покое, — он отворачивается, и я чувствую отчаянное желание.

Желание выплеснуть это или просто задержать его здесь ещё на мгновение.

— Я никогда не знаю, что чувствовать, когда он рядом, — выпаливаю я.

Майлз поворачивается, задумывается на мгновение. Он подходит и прислоняется к стене рядом со мной.

— Кое-кто недавно сказал мне, что чувства подобны погоде. Они просто случаются.

Я пытаюсь выдавить из себя улыбку.

— Похоже, этот кое-то понятия не имеет, о чём говорит.

— Она очень умная, — говорит он. — И горячая, если это имеет отношение к делу.

Жар в моей груди недостаточно силён, чтобы разогнать все тёмные тучи, клубящиеся там.

— Он ведёт себя так хорошо, — слабо произношу я.

Майлз на секунду задумывается.

— Да, похоже на то.

— Так почему я расстроена? — спрашиваю я.

— Может быть, потому что... когда он хороший, на него трудно злиться, — он осторожно берёт меня за руку. — А ты злишься, и поэтому чувствуешь себя виноватой.

— Может быть, — отвечаю я. Затем: — Может быть, именно так.

Он притягивает меня к своей груди и обвивает руками. Тёплый, дружелюбный, знакомый Майлз, и меня удивляет, насколько больно находиться так близко к нему. Кажется, это лишь подчёркивает, что ближе к нему я уже не буду.

— Мы можем сбежать, если хочешь, — бормочет он.

— Пообедать и не расплатиться? — поражаюсь я. — Я потрясена тобой, Майлз Новак.

— Скорее, заплатим на выходе, — говорит он, — и возьмём соблюдающее скоростной режим такси до места, где нас не смогут найти.

— Мы не сможем этого сделать. Потому что тогда Джулия уедет с ними в Вермонт. Не успеем мы оглянуться, как она начнёт принимать стероиды и тренироваться в женской олимпийской сборной по лыжным гонкам.

— Она может постоять за себя, — говорит он.

— Я тоже, — возражаю я.

Майлз отстраняется, чтобы посмотреть мне в лицо.

— Я знаю, — говорит он. — Просто не хочу, чтобы тебе приходилось это делать.

Я смотрю на террасу, пытаясь подавить нахлынувшие эмоции.

— Правда в том, что он кажется другим.

— Это плохо?

Я качаю головой.

— Нет. Я просто...

Я не хочу ему доверять.

Я не хочу разочаровываться.

— Я смирилась с тем, как всё всегда было между нами, — признаю я. — Мне потребовалось много времени, чтобы перестать ожидать большего, чем он мог мне дать.

— В этом есть смысл, — говорит Майлз, заправляя мои волосы за ухо.

Я не хочу снова чувствовать себя нестабильно. Я не хочу, чтобы мне было больно каждый раз, когда он меня подводит.

Я уже чувствую это снова: ноющую пустоту там, где должна быть любовь моего отца. И на этот раз рядом со мной нет ни мамы, ни Питера и Коллинзов, которые могли бы заполнить пустоту.

И какой бы по-настоящему милой ни была Старфайр, это не меняет того факта, что она — женщина, которая заплатила кому-то реальные деньги за то, чтобы он или она пересказали ей сюжет «Титаника» как пророчество, и она достойна папиной любви, тогда как мне никогда не удавалось заслужить эту любовь.

Точно так же, как Петра достойна любви Питера.

Точно так же, как Питер достоин преданности всех тех друзей, от которых я неустанно добивалась одобрения с тех пор, как мы переехали сюда. Тех, у кого не было времени на меня после расставания. Всё ещё достоин любви Сэди, после того как я перестала её заслуживать.

Жизнь — это не соревнование, и любовь тоже не соревнование, но я всё равно в проигрыше.

Майлз хмурит лоб и берёт меня за подбородок.

Я качаю головой.

— Я просто хочу, чтобы это было по-настоящему.

— Что? — спрашивает он.

— Воспоминания, которые у него остались о нас, — шепчу я. — Этот визит. Я хочу верить, что всё это что-то значит.

— Возможно, так оно и есть, — говорит он.

Дверь туалета позади нас открывается, и Майлз убирает руку, когда мы прижимаемся к стене, чтобы пропустить появившегося мужчину. На ходу он заправляет рубашку обратно в брюки и смотрит на нас с нескрываемым подозрением.

— Он на сто процентов уверен, что мы занимаемся торговлей наркотиками, — говорю я.

— Не будь смешной, — говорит он. — Он как минимум на пятьдесят процентов уверен, что у нас с тобой внебрачная интрижка.

Мы оба улыбаемся, глядя себе под ноги.

— Так куда ты хочешь пойти? — спрашивает Майлз. — Вернёмся к столу или выйдем через парадную дверь?

— К столу, — я киваю в сторону открытой двери уборной.— Дай мне минутку.

— Я бы на твоем месте не заходил в туалет сразу, — говорит он. — У этого парня было лицо человека, который только что совершил что-то нечестивое.

***

Я перехватываю нашу официантку по пути через ресторан на веранду.

— Не могли бы вы перенести общие блюда в мой счёт? — спрашиваю я.

— Я бы с удовольствием, — она поднимает руки в знак капитуляции. — Пожилой джентльмен уже всё оплатил.

— Правда? — переспрашиваю я. — Вы уверены?

— Он был непреклонен в том, что счёт не должен лечь на стол, — отвечает она.

Я благодарю её и возвращаюсь на своё место, слегка ошеломлённая. Как только я откидываюсь на спинку стула, через заднюю дверь ресторана на террасу выходит толпа официантов, неся шоколадный торт, украшенный бенгальским огнём.

— Запоздало поздравляю с днем рождения, дорогая, — говорит папа, как раз перед тем, как персонал начинает петь.

— Спасибо, папа, — говорю я, и мой голос растворяется в хоре голосов.

— Это ерунда, — бормочет он, сжимая мою руку, лежащую на столе. Но он выглядит так, будто испытывает облегчение или, может, удовлетворение.

Как будто моё счастье сделало счастливым и его. И вдруг у меня щиплет в глазах, а к носу приливает кровь. Я сосредотачиваюсь на золотисто-голубых искорках, вылетающих из торта, чтобы не расклеиться.

***

После десерта мы спускаемся по лестнице с террасы на пляж. Майлз принёс в рюкзаке полотенца, и мы растягиваемся на них, ожидая, пока небо стемнеет и сквозь него постепенно проступят звёзды. На воде кто-то решил запустить со своей лодки фейерверк.

Среди собравшихся на пляже слышится гул голосов, аханье, вздох. Одна полоска света вспыхивает, превращаясь в дрожащий фиолетовый цветок. За ней быстро следуют ещё две, розовые и золотые, с обеих сторон.

Дети с визгом носятся кругами вокруг своих взрослых, а мороженое в их рожках тает и стекает по запястьям. Папа и Старфайр заводят разговор с парой примерно их возраста, стоящей рядом с нами, а Джулия сидит на земле и делает селфи с огромной лохматой пиренейской собакой, растянувшейся на песке. Даже несмотря на витающую в воздухе вонь серы, я всё равно ощущаю пряный запах Майлза рядом со мной.

— Хороший вечер? — спрашивает он, и новая волна фейерверков заставляет его лицо переливаться зеленью и апельсинами.

— Отличный вечер.

Он улыбается и смотрит вперёд, касаясь моей руки тыльной стороной ладони. Моё сердце ощущается словно развёрнутый подарок, моё тело расслабляется.

Впервые я позволяю себе по-настоящему представить, что это продлится долго.

Всё это.

Папа и Старфайр. Эшли и Джулия. Вэнинг-Бэй.

Майлз.

Я могла бы быть счастлива здесь. Я могла бы стать своей.

Глава 26

Я планирую пожелать спокойной ночи папе и Старфайр у нас дома и отправить их восвояси. Затем я совершаю ошибку и гуглю их мотель.

— Папа! — говорю я. — Это в сорока минутах езды отсюда, и в первых трёх отзывах упоминаются клопы.

— Всё, что ближе к воде, по-видимому, забронировано на год вперёд, — отвечает он мне.

Я прокручиваю страницу вниз. В отзывах, в которых не упоминаются клопы, основное внимание уделяется тараканам. Ещё один автор отзыва жалуется, что в их номере не было кровати.

— «Только ржавый контур на том месте, где должна была быть кровать», — читаю я им вслух.

— Я уверена, что если они предоставят нам комнату без кровати, то позволят въехать бесплатно, — говорит Старфайр.

Я бросаю на Майлза отчаянный взгляд.

— Кто-нибудь хочет воды? — вмешивается он. — Дафна... не хочешь мне помочь?

Мы направляемся прямиком на кухню, не обращая внимания на их заверения, что у них всё в порядке, прошло уже несколько часов с тех пор, как они пили вино, им пора собираться в дорогу и так далее.

Ставя стаканы на стол, Майлз тихо спрашивает:

— Что ты хочешь делать?

— Мы не можем позволить им остановиться в том мотеле, — шепчу я в ответ.

— Можем, — говорит он. — Но не обязаны. Это зависит от тебя.

— Какие у нас ещё есть варианты? — спрашиваю я.

— Я могу позволить им воспользоваться надувным матрасом, а сама лягу на диване? — Джулия заходит в комнату, и я подпрыгиваю от неожиданности. — Значит, вы тут не за водой?

— Работаю над этим, — говорит Майлз, а затем уже тише добавляет: — Просто пытаюсь понять, что с этим делать. Не думаю, что мы можем просить двух шестидесятилетних людей спать на надувном матрасе.

— Я лягу на диване, Джулия может остаться на надувном матрасе, а они могут занять мою комнату, — говорю я.

— Нет, не будь смешной, — возражает Майлз. — Они могут занять мою комнату, а я лягу на диване.

— Разве это менее нелепо? — спрашиваю я. — Это же мои родители. Или... мой отец и моя... Старфайр.

— Ты уверена, что не против этого? — спрашивает он.

— На сегодняшнюю ночь, — отвечаю я. — Завтра мы можем поискать отель, который не настолько...

— Заражён паразитами? — заканчивает Джулия.

— Именно, — соглашаюсь я.

— Если ты уверена, — говорит Майлз.

В последние несколько месяцев я ни в чём не была уверена.

— Вполне уверена, — отвечаю я.

***

Пока Майлзу приходит его очередь пользоваться ванной, я устраиваю папу и Старфайр в своей комнате со свежим постельным бельём.

— Я правда ценю это, малыш, — говорит папа. — Нам было бы хорошо в мотеле.

— Ну что ж, так вы не занесёте клопов в семью Старфайр, — говорю я.

Он обнимает меня на ночь, неловко целует в макушку, а когда мы отстраняемся, Старфайр уже ждёт, широко раскинув руки и открывая взгляду свою нежно-голубую ночную рубашку.

— Спокойной ночи, Старфайр, — говорю я, принимая её крепкое стискивание.

— Спокойной ночи, милая, — говорит она. — И если хочешь, можешь называть меня мамой.

— О, это... Я буду придерживаться обращения Старфайр, но надеюсь, ты будешь хорошо спать!

Я закрываю за собой дверь, выходя. Джулия как раз тащит свой надувной матрас в комнату Майлза, и я спешу ей на помощь.

Мы решили, что разумнее отправить её туда, потому что если мы оставим матрас в тесной гостиной, я не смогу встать с дивана, не наступив на неё.

Учитывая, сколько раз я могу пописать за ночь, это казалось непрактичным.

Мы расстилаем смятый надувной матрас перед дверцами шкафа Майлза, и, пока она включает насос, я приношу из гостиной её скомканное постельное бельё.

— Спасибо, что согласилась на это, — говорю я ей, когда она выключает насос и мы начинаем застилать постель.

— Без проблем, — говорит она. — Честно говоря, я восприняла это как знак того, что мне пора возвращаться в Чикаго и забрать оставшиеся вещи и машину.

— Ты уже говорила об этом с Майлзом? — спрашиваю я.

— О чём тут говорить? — парирует она.

Я колеблюсь.

— Что-то... случилось в Чикаго?

Она плюхается на матрас и натягивает одеяло до подбородка, её лицо становится непроницаемым.

— Ты можешь выключить верхний свет, когда будешь уходить?

— Конечно, — отвечаю я. — Приятных снов.

В тёмной гостиной я устраиваюсь на диване. Дверь ванной со скрипом открывается, и ко мне стремятся струйки света. Майлз выходит в облаке пара, волосы у него влажные, на воротнике футболки с верблюдом остались маленькие мокрые пятнышки, отчего ткань весьма маняще льнёт к его телу.

— Я мог бы сделать это сам, — шепчет он, подходя ближе.

Я возвращаюсь к заправлению одеяла.

— Зачем тебе заправлять мою кровать?

— Потому что это не твоя постель а моя, — говорит он.

— Кто сказал? — отвечаю я.

— Сказал владелец дивана, — говорит он.

Я прекращаю своё занятие и поворачиваюсь к нему лицом. Свет из ванной падает на правую половину его лица, в то время как тень закрывает левую.

— Ложись на мою кровать, — говорит он.

Я беру подушку и взбиваю её.

— Ты окажешь мне услугу, — говорит он. — Мы с Джулией никогда в жизни не жили в одной комнате, и с таким же успехом может оказаться, что она поёт йодлем во сне.

Он вырывает подушку из моих рук и подходит ближе.

— Дафна, — говорит он, — не окажешь ли ты мне честь, переночевав в моей постели?

Каждое моё нервное окончание покалывает. Я знаю, что он не имел в виду то, как это прозвучало.

Поэтому я отвечаю, очень естественно:

— Старфайр сказала, что я могу называть её мамой.

Майлз давится от смеха.

— Тебе станет лучше или хуже от того, что она сказала то же самое мне?

— Это вызывает у меня желание купить ей словарь, — говорю я.

Он подавляет хрюкающий смешок.

Когда этот звук утихает, всё, что остаётся — это притяжение между нами, связывающее нас воедино.

Сквозь стены доносится отрывистый кашель отца, слабый запах травки просачивается сквозь дверь, и чары развеиваются.

Какой-то невидимый туман рассеивается вокруг нас. Реальность возвращается.

— Приятных снов, — говорю я ему.

Майлз протягивает руку, приглашая меня в свою комнату.

— И тебе тоже.

И я сплю крепко.

Мне снятся сны о фейерверках, о прохладных руках, о царапающей щетине на подбородке, о вкусе имбиря и запахе древесного дыма.

***

В пятницу после работы я встречаюсь с папой и Старфайр на пивоварне, о которой им рассказывал Майлз.

Поскольку Эшли восстанавливается после поездки в Седону, Джулия сегодня днём улетела обратно в Чикаго, а её брат уже заступил на смену в «Черри Хилл», мы остались только втроём. Я благодарна Майлзу за то, что он порекомендовал мне место с гигантской дженгой и площадкой для игры в бочче во внутреннем дворике, чтобы нам было чем заняться, кроме как смотреть друг другу в глаза.

Они рассказывают мне о том, как провели день, исследуя дюны, для чего Старфайр надела полупрозрачное макси-платье с эффектным рисунком, в котором она выглядит как одна из «Настоящих Домохозяек», отправившихся на отдых в пустыню.

Она показывает мне примерно двести фотографий песка, прежде чем папа мягко переводит разговор на тему моего дня.

— Всё было довольно стандартно, — говорю я. — Сегодня утром мы проводили Обмен Пазлами. Одна посетительница пришла с пазлом, который она сделала на заказ из своих будуарных снимков тридцатилетней давности, а другой попытался уйти с тремя пазлами из «Звёздных войн», спрятанными в его плаще.

— Похоже, у тебя довольно разнообразный состав посетителей, — говорит папа, бросая свой последний мяч для игры в бочче по песчаной дорожке.

— Библиотека — это, пожалуй, лучшее место для общения с человечеством, — говорю я ему. — Ты встречаешься с самыми разными интересными людьми.

— А я-то думал, что ты там ради бесплатных книг, — поддразнивает папа.

Я удивлена, насколько нормальным это ощущается. Как приятно представлять, что этот вариант моего отца — тот, кто задаёт вопросы о моей работе, который не только приходит на мой день рождения, но и додумывается попросить официанта принести торт с бенгальским огнем — останется рядом.

И да, внимание незнакомых людей, которым платят за то, что они вынуждены петь для меня — это далеко не тот подарок, который я когда-либо хотела бы получить, но мне кажется, что именно так делают нормальные отцы. Круглогодичные отцы, которые отмеряют рост своих детей на дверном косяке, учат их кататься на велосипедах и отвозят их на первый визит в отделение неотложной помощи.

Он по-прежнему тот отец, которого я всегда знала: тот, кому удалось сегодня в дюнах просто «наткнуться» на человека, владеющего целым отелем на острове Макино, и до такой степени сблизиться с ним из-за общей любви к рок-группе Grateful Dead, что владелец отеля дал отцу свой номер телефона и пообещал предоставить ему и Старфайр бесплатный номер в отеле в любое время, когда они пожелают.

Но он также спрашивает:

— Чем ты больше всего любишь заниматься в библиотеке?

И он с интересом слушает, как я рассказываю ему о «Читательском Марафоне», о спонсорской поддержке, которую я получила, о том, как Харви был рад денежным пожертвованиям, которые Майлз помог мне собрать.

— Твоя страсть! — говорит Старфайр, прижимая руку к сердцу. — Совсем как у твоего отца!

И он сжимает её руку, говоря:

— Нет, она намного лучше своего отца. Она всегда была целеустремлённой.

Я не совсем понимаю, почему его гордость за меня имеет значение. Но это так. Это важно.

После ужина он предлагает нам навестить Майлза в «Черри Хилл», поэтому мы оставляем машину у пивоварни, чтобы забрать её позже, и едем на такси до полуострова.

На винодельне оживлённо.

Майлз машет нам из-за стойки, но он слишком занят, чтобы подойти поговорить. Он что-то шепчет Кате, которая подзывает нас в самый конец бара, пододвигая открытую бутылку и три бокала.

— За счёт заведения, — перекрикивает она шум.

Мы берём бутылку и бокалы и идём к круглым столикам на лужайке, небо по краям окрашивается в барвинковый цвет, а солнце задерживается ещё на несколько мгновений.

Я осматриваю лужайку.

— Свободных столиков нет.

— Стулья всё равно вредны для тебя, — отвечает Старфайр — любопытное, но уверенное заявление. Она снимает свои сверкающие сандалии и опускается на землю. Мы с папой следуем её примеру. Садимся, но не снимаем обувь, и трава такая опьяняюще прохладная, что я не виню её за то, что она хочет почувствовать её между пальцами ног.

Папа наливает вино, затем раздаёт нам бокалы, и мы наблюдаем, как краски на небе тают.

— Я мог бы представить нас здесь, Стар, — говорит папа, и она вздыхает.

— Я тоже. Мы должны спросить Карен, что она думает.

— Карен? — спрашиваю я.

— Наш экстрасенс, — говорит Старфайр.

— Та, что рассказала вам о «Титанике»? — уточняю я.

Она кивает.

— Вот почему мы были так удивлены, узнав о вас с Майлзом. Карен сказала нам, что вы с Майлзом далеко пойдёте. Она никогда раньше не ошибалась.

Не знаю, каким образом Старфайр подтвердила, что её прошлая жизнь действительно была фильмом, удостоенным премии «Оскар», но я не придаю этому значения.

Даже когда лужайка освобождается, столики пустеют, а небо темнеет, мы полулежим на траве, наблюдая, как загораются гирлянды, слушая, как время от времени мимо пролетают летучие мыши.

Когда Майлз заканчивает, он приносит нам полбутылки красного, оставшегося с его смены, и наливает каждому по маленькой порции.

Папа предлагает тост:

— За наших гостеприимных хозяев.

Старфайр добавляет:

— За мою прекрасную новую семью.

Я чувствую укол совести.

Чувство вины? Как будто я предам маму, если позволю папе вернуться в мою жизнь?

Или, может быть, просто страх. Что я делаю то, чего поклялась никогда не делать: оставляю в своём сердце место для того, кому опыт научил меня не доверять.

«Люди меняются», — думаю я.

Я могу.

Папа может измениться.

Майлз ёрзает на траве рядом со мной, его колено касается моего, словно задавая вопрос. «Ты тут? Ты в порядке?»

Я могу быть в порядке.

Я могу быть здесь, в данный момент, вместо того, чтобы высматривать дым, готовая убежать.

Я поднимаю свой бокал в круг, который мы образовали.

— За семью.

Глава 27

Суббота, 3 августа

14 дней до «Читательского Марафона»

В субботу утром происходят две вещи.

Во-первых, Эшли звонит на работу и сказывается больной, и Лэндону приходится её подменить. Во-вторых, разражается шторм, из-за которого все жители Вэнинг-Бэй сидят в помещениях, а большинство из тех, кому ещё не исполнилось восьми — в библиотеке.

Мне приходится носиться туда-сюда до тех пор, пока не приходит время собирать материалы для «Часа Историй», и в этот момент автоматические двери со свистом открываются, впуская внутрь отдалённый раскат грома и струи дождя, а также Майлза Новака.

Он останавливается на коврике у дверей, чтобы взъерошить мокрые волосы, как собака, отряхивающаяся после купания, и я подавляю очарованную улыбку.

Однако, когда он поднимает глаза и замечает, что я наблюдаю за ним, он не улыбается в ответ. Моя улыбка исчезает, когда он подходит и ставит стакан на мой стол.

— Принёс тебе чай.

— Спасибо.

Я чувствую, что он ждёт, поэтому делаю глоток, ощущая, как пряная сладость прокатывается от кончика языка к позвоночнику.

— Вкусно, — подтверждаю я. — Ты проделал весь этот путь, чтобы принести мне это?

Он криво усмехается.

— Я проделал весь этот путь, чтобы послушать истории.

Я выглядываю из-за его спины, почти ожидая увидеть Старфайр, одетую в страусиные перья, и моего папу в канадском смокинге, идущего следом.

(Канадский смокинг — это когда человек надевает джинсовые брюки и джинсовую куртку, — прим)

Майлз опускает взгляд на свои руки, опирающиеся на стол, и прочищает горло.

— Ах, так вот.

— Они не придут, — говорю я. — Верно?

Он медленно вдыхает. У меня сводит желудок. Я делаю всё возможное, чтобы пресечь это.

В этом нет ничего особенного. Если уж на то пошло, это облегчение. Я всегда чувствую себя неловко, когда во время «Часа Историй» за мной наблюдают люди, не имеющие отношения к библиотеке. Теперь я могу спокойно закончить свой рабочий день и встретиться с папой и Старфайр в баре для метания топоров, который ей так понравился.

Майлз всё ещё смотрит на меня, как на щенка, которому он только что случайно наступил на лапу.

— Всё в порядке, — заверяю я его. — Я просто читаю книгу вслух детям. Это не мой дебют на Бродвее.

— Нет, я знаю, просто... — его взгляд скользит поверх моего плеча и снова возвращается ко мне. — Тебе, наверное, стоит пойти подготовиться, да?

В том, как он это произносит, я чувствую пустоту, в которой витает что-то недосказанное.

Моё сердце учащённо бьётся.

— В чём дело?

— Ни в чём, — отвечает он. — Это может подождать.

— Ты меня пугаешь, — говорю я.

— Я вовсе не стремлюсь к этому, — говорит он.

— Но именно это ты и делаешь, — говорю я. — Просто скажи мне, что происходит, иначе я не смогу сосредоточиться.

Он отодвигается от стола, хватаясь руками за край, и выдыхает.

— Я не продумал это как следует.

— Майлз.

— Они уехали, Дафна.

— Уехали? — переспрашиваю я. — Кто?

— Твои родители, — говорит он. — Твой папа и Старфайр. Они в последнюю минуту получили приглашение встретиться с друзьями в Макино.

Я бросаю взгляд на свой телефон. Он лежит на столе лицевой стороной вверх. Новых сообщений нет. Никаких объяснений.

Конечно, нет. Такого никогда не было. Объяснение читается между строк: подвернулось что-то получше.

У меня нет причин удивляться. Есть все основания ничего не чувствовать. Это то, чего я должна была ожидать.

«Пригласили в последнюю минуту», — сказал Майлз.

«Встретиться с друзьями в Макино».

Без сомнения, это был тот самый «друг», которого он завёл вчера. Какой-то парень, владелец отеля, которому нравится рок-группа Grateful Dead. По крайней мере, я бы так предположила, если бы меня спросили. И я верю в это. Потому что папа сам мне об этом не сказал.

Майлз бормочет:

— Он оставил тебе записку.

Я переворачиваю телефон лицевой стороной вниз, ища среди беспорядка сегодняшние книги для «Часа Историй», но мои руки кажутся неуклюжими, как будто мой мозг только учится ими управлять.

— Я говорил ему позвонить, — продолжает Майлз.

Я нахожу книги, и меня охватывает лёгкое облегчение от ощущения чего-то твёрдого в моих руках.

— Не в его стиле.

Майлз тянется через стол и обхватывает моё запястье одной рукой, проводя большим пальцем по венам.

— Мне жаль. Мне следовало подождать, прежде чем сказать тебе.

Я не могу удержаться от смешка.

— Нет, правда, Майлз. Лучше, если я узнаю сейчас.

Иначе я бы продолжала ждать, когда он появится.

Ждать, ждать, ждать.

— Тебе пора на работу, — говорю я.

Я не хочу, чтобы меня видели в таком виде.

Я хочу, чтобы меня оставили наедине с моим смущением и болью.

В конце концов, мне было относительно легко отпустить Питера, принять его действия как доказательство правды: наши отношения, наша совместная жизнь, его чувства ко мне никогда не были такими, какими я их себе представляла.

И я перестала тосковать по нему, когда приняла это, потому что как я могла скучать по тому, кого не существовало?

Так почему же я не могу сделать то же самое со своим отцом? Почему я не могу перестать скучать по отцу, которого у меня никогда не было?

Почему он вызывает эту постоянную тупую боль в моём сердце?

Я знала, что он не изменится. Но какая-то часть меня продолжала надеяться, что я изменилась настолько, что он не сможет причинить мне боль, или что эта моя новая ипостась будет той, ради которой стоит оставаться рядом.

Что я исправила то, что во мне сломано настолько, что меня нельзя любить.

Я прочищаю горло.

— Иди на работу, Майлз. Я в порядке.

Нормально.

Нормально.

Нормально.

С тобой всё может быть нормально.

Его пальцы разжимаются. Он отступает на шаг.

— Я взял отгул. Я думал, ты... — он замолкает.

— Мне не нужно, чтобы ты нянчился со мной, — огрызаюсь я, затем пытаюсь смягчить свой голос: — Поверь мне, в этом нет ничего нового. Пожалуйста, уходи.

Он долго изучает меня. Затем он отталкивается от стола, убирая с него руки.

— Да. Понял.

И затем он уходит.

По крайней мере, на этот раз я была тем, кто попрощался первым.

***

Когда я возвращаюсь домой, Майлз в своей комнате разговаривает по телефону, его голос повышается от раздражения, чуть ли не надламывается.

— Мне всё равно, — говорит он. — Тебе не следовало этого делать.

Его голос понижается до неразборчивого бормотания, затем замолкает. Я осознаю, что всё это время стояла в коридоре и подслушивала, только когда дверь его спальни распахивается и меня застукали с поличным.

Он резко останавливается.

У меня щемит в груди при виде него, такого неряшливого, неопрятного, такого знакомого. Я хочу спрятаться от него и хочу, чтобы он обнял меня. Я хочу извиниться за то, что сделала раньше, и хочу никогда больше не говорить об этом.

— Привет, — выдавливаю я.

— Привет, — говорит Майлз.

Проходит одно напряжённое мгновение.

— Я всё ещё не хочу разговаривать, — говорю я.

Он кивает.

— Я даже думать не хочу, — продолжаю я. О чём тут думать? Мой папа такой, каким он всегда был, и я тоже такая, какой всегда была.

Хоть на одну ночь я хотела бы притвориться. Я бы хотела быть кем-то другим. Не чопорной, не травмированной, не той, кого бросают.

Не той, кто ждёт или изучает папину записку, как старую карту сокровищ, как будто если я смогу разобрать выцветшие каракули, всё обретёт смысл.

Я с трудом сглатываю.

— Ты отведёшь меня куда-нибудь?

Майлз удивлённо приподнимает бровь.

— Куда бы ты хотела пойти?

Я с трудом сглатываю.

— Просто... туда, где я никогда не была.

Куда-нибудь, где ничего не будет напоминать мне о Питере, или о моём отце, или о других временах, когда меня было недостаточно.

Я говорю:

— Если ты занят...

Майлз перебивает меня:

— Я принесу ключи.

Первые несколько минут в своем грузовике он слишком буквально воспринимает мою просьбу не говорить.

Я не выдерживаю первой, и мой голос срывается.

— Прости, что была груба. С твоей стороны было очень мило изменить планы, чтобы я почувствовала себя лучше.

На светофоре Майлз оборачивается. Он делает вдох, затем закрывает рот, как будто только что решил ничего не говорить.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего, — лжёт он.

— Давай же, — уговариваю я его. — Скажи мне.

— Просто... — он качает головой. — Ты всегда думаешь, что я такой бескорыстный. Как будто тебе не приходило в голову, что я могу захотеть провести с тобой время. Поэтому, когда ты отказываешь мне, я должен гадать, то ли ты просто не чувствуешь того же, то ли ты думаешь, что оказываешь мне какую-то услугу. И мне никогда не удаётся понять.

Моё сердце словно обожжено. В горле ком. Я не уверена, что и сказать.

Позади нас кто-то сигналит, и Майлз снова переводит взгляд на дорогу. Загорается зелёный свет. Он проезжает через перекрёсток.

***

Мы съезжаем на обочину, поворот дороги скрывает нас из виду, а слева и справа нас окружает лес.

— Где мы?

Он открывает свою дверцу.

— В кое-каком новом месте.

Я вылезаю из машины и пытаюсь открыть приложение с картой на телефоне. У меня нет сети.

— Сюда, — Майлз ведёт меня в лес, по песчаной, присыпанной сосновыми иголками земле. Это долгая прогулка, не меньше получаса, прежде чем деревья расступаются и перед нами появляется сине-зелёная вода, простирающаяся дальше, чем я могу видеть — тонкая полоса тёмно-синего цвета там, где небо сливается с водой у горизонта.

Солнце висит низко и ослепительно ярко. Я поворачиваю голову навстречу ветру, чтобы посмотреть на берег. Вдалеке в воду вдаётся бледный выступ скалы, закрывающий бухту от посторонних глаз. Чахлые деревца вырастают из камня под странными, причудливыми углами, и все они белые, как песок.

— Вау, — выдыхаю я.

Майлз мычит в знак согласия.

Я поворачиваюсь в другую сторону, мой взгляд следует за пляжем, пока лес не заканчивается и всё остальное справа от нас тоже не скрывается из виду.

Никого. Только мы и пара выбеленных временем полых кусков древесины, разбросанных по берегу.

— Это, — говорит Майлз, — мой любимый пляж.

Я дотрагиваюсь до ключицы, к горлу подкатывает комок. Ветер треплет его волосы, его борода снова густая, а свет, отражающийся в его тёмных глазах, заставляет их искриться.

Моё сердце трепыхается так, словно пытается подняться над волной. Как будто я могу утонуть, глядя на него.

Я отвожу взгляд и направляюсь к сверкающей воде.

Я расстегиваю пуговицы на своей кофточке, снимаю туфли и брюки, оставляя за собой след на влажном песке.

Я вхожу в воду, приготовившись к холоду, но после того, как утренний шторм прекратился, день выдался жарким, и вода в озере стала приятно тёплой. Прилив бьёт мне по голеням. Я хочу погрузиться в воду полностью, но здесь песчаная отмель, поэтому я перехожу на бег трусцой, а вода замедляет моё продвижение, и бедра горят.

Майлз стоит у кромки воды, прикрывая глаза от света.

— Ты идёшь? — кричу я ему, перекрывая шум воды.

Я вижу, что он смеётся, но не слышу его, и у меня такое чувство, будто меня ограбили, лишив этого звука.

Он снимает рубашку и брюки и подходит ко мне лёгкими, ленивыми шагами.

Он набирает скорость, когда добирается до меня. Вода доходит мне до бёдер и живота, когда Майлз обхватывает меня за талию и отрывает от дна. Я визжу и хохочу от неожиданности, и он тащит меня глубже, пока я обхватываю его руками.

— Не роняй меня, — говорю я, и мой голос тонет в грохоте воды.

Он полноценно берёт меня на руки и несёт, вместо того чтобы просто тащить за собой.

— Никогда, — говорит он.

При каждом шаге вода обдаёт нас брызгами, и вот мы уже на такой глубине, что она захлёстывает меня, перетекает через руки Майлза и скользит по моему животу. Он останавливается и покачивает меня взад-вперёд, мои пальцы ног скользят по тёплой поверхности воды.

Я закрываю глаза, и все ощущения умножаются: солнечные лучи, падающие на моё лицо, руки Майлза, обхватывающие мою спину и колени, то, как при каждом вдохе его живот прижимается к моему боку, ленивые крики чаек вдалеке, шершавость песка на моих ступнях, и полная безопасность.

Как будто находишься в материнской утробе. Как будто лежишь летним днём на стёганом одеяле во дворе нашего старого дома, в котором мы жили с папой, и ногам щекотно от того, что по моей икре забирается мокрица. Как будто сидишь между библиотечными стеллажами, где никого нет рядом и есть хороший выбор.

Я открываю глаза, и теперь его вид — эти взъерошенные волосы, его загорелое веснушчатое лицо и щетинистый подбородок, эти шоколадно-карие глаза — пронизывает меня насквозь, словно тысяча пробуждений от тысячи маленьких лодок с Майлзами под парусами, направляющихся прямо к моему сердцу.

— Спасибо, что привёз меня сюда, — бормочу я.

Его взгляд мягко останавливается на мне.

— Я уже говорил тебе. Я сделал это не из вежливости.

Глава 28

Мы едем домой с открытыми окнами, в воздухе пахнет соснами и завывает ветер.

Остановившись на красный сигнал светофора, Майлз смотрит на меня через тёмный салон грузовика и кладёт свою руку на мою, покоящуюся на сиденье. Моё сердце трепещет как колибри, где-то в глубине моего горла. Я накрываю его ладонь своей, позволяя его пальцам скользнуть между моими.

Мы держимся друг за друга всю дорогу до дома, пересекаем тротуар, направляемся к нашему дому, поднимаемся по лестнице.

Он открывает дверь, втаскивает меня в тёмную квартиру, прижимает к двери.

Наше дыхание прерывистое. Моё сердце бешено колотится в груди.

Мы вплотную приблизились к краю пропасти, к которому скользили всё лето, и я до сих пор пытаюсь уговорить себя остановиться, когда Майлз целует меня.

Грубый, захватывающий дух поцелуй, от которого у меня подкашиваются ноги. Поцелуй, который ломает всю мою силу воли. Мои руки скользят по его затылку, зарываясь в его всё ещё влажные волосы, и его бёдра прижимаются к моим, и долгие месяцы желания вибрируют между нами.

Поцелуй становится глубже, его язык у меня во рту, его зубы на моей губе, его стон скользит вниз по моему горлу и оседает где-то внизу живота. Его рука скользит вниз по моей груди, обхватывая мою грудь через влажную рубашку, и я теряю терпение.

Я тянусь к пуговицам на его брюках. Он помогает мне расстегнуть их. Я стягиваю с него рубашку. Он проделывает то же самое с моей, и они обе оказываются на полу. Мы врезаемся друг в друга и направляемся на кухню. Майлз подводит меня спиной к кухонному шкафчику, его шершавые руки скользят по мне, расстёгивают лифчик, стаскивают его с меня, затем прижимают мои бёдра к столешнице, пока он смотрит на меня.

— Великолепная, — говорит он отрывисто.

Я притягиваю его к себе и задыхаюсь, ощущая, как его грудь прижимается к моей. Он усаживает меня на столешницу и придвигается ближе, наши тела беспокойно двигаются друг против друга, пытаясь найти все точки соприкосновения, мои бёдра плотно прижаты к его бедрам.

Теперь, когда я его узнала, целоваться с ним стало совсем по-другому. Теперь я понимаю, что беззаботный Майлз, с которым я познакомилась вначале — это только его верхний слой, что его беспечная манера идти по жизни — результат самоконтроля, но под этой оболочкой он хочет.

Последний кусочек чизкейка.

Последний глоток вина.

Бодрящей прохлады озера.

Чтобы его поцеловали.

Чтобы его обнимали.

Чтобы его защищали.

Он хочет всего этого, даже того, о чём никогда не позволял себе просить или никогда не позволит себе иметь.

Его рука скользит по моему затылку и зарывается в волосы, когда наш поцелуй становится грубее.

Дрожь, пробегающая по моему животу, заставляет меня чувствовать себя лёгкой, наполненной гелием. Наши зубы клацают друг о друга. Прерывистый смех, его или мой, а затем более глубокий поцелуй. Мои руки скользят по его спине, ногти царапают его покрывшиеся мурашками плечи.

Я люблю то, какова его кожа на ощупь, какая она сухая от пребывания на свежем воздухе, а запах винодельни никогда полностью не выветривается.

Я хочу, чтобы он знал, что мне это нравится, поэтому я говорю ему шёпотом прямо у его уха, и Майлз утыкается носом в моё горло, проводит рукой по моей груди, прижимаясь ко мне так тесно, что я едва могу дышать.

Затем он опускается между моими коленями, его руки легко скользят по моим ногам, его тёплый и тяжёлый рот касается низа моего живота, изгиба моего бедра, а затем, скосив глаза на меня, оказывается у меня между бёдер. Я откидываюсь назад, опираясь на ладони, дыхание учащается, когда Майлз отодвигает в сторону моё нижнее бельё, прижимается ко мне губами, шепчет моё имя тихим голосом, от которого всё во мне напрягается. Я подаюсь бёдрами навстречу, его руки скользят за меня, направляя мои движения, пока я не чувствую, что не могу дышать, ничего не вижу, что моё сердце может выскочить из груди, если я не смогу получить от него больше.

— Презервативы? — шепчу я.

Его глаза впиваются в мои, тёмные, как чернила.

— Ты хочешь этого?

Я знаю, что он имеет в виду: не «Ты хочешь воспользоваться презервативом?», а «Ты хочешь сделать что-то, что требует использования презерватива?», и я почти смеюсь, потому что не могу представить, чтобы было более очевидно, чего я хочу.

— Да, — отвечаю я, — если ты тоже хочешь.

Майлз встаёт и сжимает мою шею сзади.

— Оставайся здесь.

Когда он возвращается, то бросает полоску презервативов на столешницу и снова притягивает меня к себе, страстно целуя, пока мы возимся с брюками друг друга. Я первая снимаю его брюки, обхватываю его рукой, и его голова падает на моё плечо, его мышцы напрягаются так, что это вызывает во мне восторг. Я мягко отталкиваю его за плечо, наши взгляды встречаются, когда я соскальзываю со стойки и опускаюсь перед ним на колени.

— Ты не обязана, — бормочет он.

— Я хочу, — говорю я ему. И я правда хочу, как никогда раньше. Его рука зарывается в мои волосы, когда я беру его в рот, и из его горла вырывается хриплый звук. Он двигается вместе со мной, мои руки поднимаются по его бедрам, направляя его.

— Дафна, — хрипло произносит Майлз, качая головой. — Хватит.

И это хорошо, потому что от звуков его возбуждения мне становится трудно продолжать. Он притягивает меня вверх, наши губы сливаются воедино, пока его руки скользят по мне, стягивая с меня брюки, а затем и нижнее бельё. Впервые мы полностью обнажены вместе, и это волнующе, пугающе и чувственно — ощущать, как его руки обнимают меня, как наши бёдра переплетаются, чувствовать его пульс в самых разных местах, когда он наклоняется, чтобы запечатлеть поцелуй на моей трапециевидной мышце, потом ещё один на виске, и, наконец, нежный поцелуй на моих губах.

Несколько секунд мы остаёмся нежными, деликатными, но вскоре желание берёт верх. Майлз разворачивает меня за бёдра, прижимает к столешнице и устраивается между моих ног, дразня меня до тех пор, пока я чуть ли не плачу, подаваясь назад, навстречу ему, умоляя его.

Я слышу, как рвётся фольгированная упаковка, и нетерпеливо прижимаюсь к нему, и через несколько секунд он наконец-то медленно входит в меня, и я вскрикиваю. Вся моя спина покрывается мурашками, когда его руки скользят по мне, опускаются на бёдра, лихорадочно направляя меня обратно к нему. Одной рукой он обнимает меня за талию, устраиваясь между моих бёдер, когда мы двигаемся вместе.

Край столешницы впивается мне в талию. Кончики его пальцев впиваются в моё бедро.

— Ещё, — говорю я. Такого понятия, как «достаточно», попросту не существует.

Майлз отстраняется достаточно надолго, чтобы я снова повернулась лицом к нему. Мы возимся на протяжении нескольких головокружительных, отчаянных секунд, а затем оказываемся на кухонном полу, и он покусывает меня, и я облизываю его, и мои бёдра обвиваются вокруг его талии. Наша кожа скользкая от пота, его бёдра двигаются, проникая в меня. Как я и хотела. Так, как мне было нужно.

Я осознаю, что произнесла это вслух, когда Майлз отвечает.

— Ты не представляешь, как сильно я хотел этого, Дафна. Как сильно я нуждался в тебе.

— Майлз, — умоляю я. Такое чувство, что не только моё тело вот-вот развалится на части, как будто и моё сердце трещит по швам, и это пугающее, уязвимое чувство — вот так сломаться перед ним, оказаться так неожиданно и полностью в его власти.

Его руки обхватывают моё лицо, наши тела двигаются в одном ритме.

— Я знаю, — шепчет Майлз. — Я держу тебя.

Так что я отпускаю себя. Я ломаюсь, развязывая всё до последнего узелка, и он прикусывает моё плечо, когда тоже дрожит, проливаясь во мне.

Волны ощущений проносятся сквозь меня, звук нашего дыхания отдаётся в моих ушах, а свет танцует на тыльной стороне моих век.

Волны отступают, наши сердца всё ещё колотятся, и он соскальзывает с меня, прижимает меня к своей груди, пока мы переводим дыхание.

Я прикрываю глаза рукой, когда меня накрывает волна смеха.

— Дафна? — спрашивает Майлз хриплым от тревоги голосом. — Что не так?

Он опускает мою руку, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Ничего, — вырываюсь я.

— Тогда почему ты смеёшься? — говорит он с сомнением.

Я с трудом понимаю свою реакцию.

— Наверное, потому, что я счастлива.

Его улыбка становится шире. Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, и его губы нежно касаются меня. Я тоже улыбаюсь, наши зубы слегка клацают. Он убирает с моего лба пряди волос, мокрых от пота.

— Ты потрясающая, — тихо говорит он, и я снова смеюсь. Он искоса бросает на меня сонную улыбку. — Что в этом смешного?

Я отвечаю:

— Ты так говоришь, будто я устроила какую-то акробатику.

— Возможно, так оно и было, — говорит он. — Где-то в середине я потерял сознание на несколько секунд.

Я утыкаюсь лицом ему в грудь, хихикая. Его рука скользит вниз по моей спине и обратно, задерживаясь у основания шеи, под моими влажными от пота волосами.

— Я действительно отключился, — говорит он.

— Думаю, я тоже, — признаюсь я.

— Почему это было так? — спрашивает Майлз, и я смеюсь ещё сильнее, чувствуя, как тяжёлая, расслабляющая вибрация эмоций проходит по моим отяжелевшим, расслабленным конечностям.

— Я не знаю, — отвечаю я.

Наступает долгое молчание, его рука лениво проводит по моим волосам, наше дыхание сливается. Затем он спрашивает:

— Ты голодна?

Почему-то при этих словах у меня такое чувство, что сердце вот-вот разорвётся.

— Умираю с голоду.

***

Я быстро принимаю душ и надеваю пижаму, пока Майлз готовит блинчики с бананово-шоколадной крошкой. Когда я заканчиваю, я сменяю его, пока он тоже ополаскивается, а затем возвращается в комнату в одних спортивных штанах и с новым засосом, который я не помню, чтобы ставила ему.

— Боже мой. Прости, — говорю я, дотрагиваясь до его ключицы.

— Не стоит, — он одной рукой забирает у меня лопатку, а другой убирает волосы с моей шеи. — Тебе несколько недель придётся носить водолазки.

Он перекладывает последнюю пару блинчиков на тарелки, и мы едим их стоя. Затем он отодвигает пустую тарелку на стол и спрашивает:

— Ты хочешь поговорить об этом сейчас?

— Поговорим о чём? — спрашиваю я.

— О твоём придурке-отце, — отвечает он.

— Может быть, ты не заметил, — говорю я, — но этого «придурка» любят практически все.

— Незнакомцы, — говорит Майлз. — Люди, которые его не знают и которым от него ничего не нужно. Уж извини, если я не нахожу это впечатляющим.

— Ну, ты бы и не счёл это впечатляющим, — отвечаю я. — Потому что тебя всё тоже любят. Это я та, кого люди не хотят видеть рядом.

Он качает головой, хмурясь.

— Ты знаешь, как часто ты это делаешь?

— Что делаю? — спрашиваю я.

— Ведёшь себя так, будто моё мнение для тебя ничего не значит, — говорит он.

У меня отвисает челюсть.

— Конечно, значит.

— Что бы я ни сказал, — отвечает он, — ответ звучит так: «О, конечно, ты бы так и сказал, Майлз, ты просто милый». Или «Ты не понимаешь, потому что ты — это ты», или, мой новый фаворит, «Ты такой же, как мой мудак-папаша».

— Я не это имела в виду, — говорю я. — Совсем не это.

— Ты сказала, что никто не хочет видеть тебя рядом, — отвечает он. — А как же я?

— А как же ты что? — переспрашиваю я.

— То, что я хочу тебя, не считается? — спрашивает он, нахмурив брови.

Огненная волна жара, целая серия волн, одна за другой.

Я хочу тебя.

Я хочу тебя.

Я хочу тебя.

— Это считается, — говорю я. Меня просто ужасает, как много это значит. Я отставляю тарелку в сторону. — А что насчёт тебя?

— Меня? — спрашивает Майлз.

— Я слышала твой телефонный звонок, — признаюсь я.

Он молчит, задумавшись, несколько секунд.

— Это был мой отец.

Я опешиваю.

— Твой отец?

— Он безостановочно пытался дозвониться до меня, — говорит он, — с телефонных номеров, которые у меня не заблокированы. Чтобы он мог сказать мне, чтобы я попросил Джулию перезвонить ему.

Я таращу глаза.

— Я не понимаю.

— Оказывается, они общались, — продолжает Майлз. — Полагаю, она не сказала мне об этом, потому что знала, что это будет для меня стрессом — ждать, когда он снова вытворит какую-нибудь подлость. Что он и сделал. Он выяснил, где работает Джулс, потому что она всё ещё позволяет ему подписываться на её аккаунты в социальных сетях, о чём я её предупреждал, и он рассказал нашей маме.

— Она появилась в ресторане. Это так расстроило Джулию, что она ушла посреди смены. Её уволили, она заблокировала моего отца и села в самолёт сюда — не обязательно в таком порядке — и теперь он донимает меня, пытаясь заставить её простить его.

— Боже мой, Майлз, — говорю я. — Это ужасно.

— Прости, — он потирает переносицу.

— За что? — спрашиваю я.

Майлз пожимает плечами.

— Я не хочу взваливать это на тебя.

— Ты не взваливаешь это на меня, — обещаю я.

— Я привык держать всё это в секрете. А с тобой всё иначе. Ты моя соседка по комнате, мой лучший друг и женщина, с которой я только что переспал.

У меня горят глаза. Я пытаюсь сморгнуть это чувство.

Майлз смотрит на меня так, словно пытается что-то из меня вытянуть.

— Дафна?

— Ты тоже мой лучший друг, — это звучит как хриплый шёпот. — Вот почему сегодня было так тяжело, когда ушёл мой папа.

У меня перехватывает горло, голос дрожит.

— Потому что ты это видел. И это заставляет меня чувствовать себя жалкой. Тем более, что, по правде говоря, если бы он развернулся и приехал обратно сюда, я была бы в восторге. Я бы прощала его снова и снова, просто надеясь, что в конце концов я действительно буду что-то значить для него. Я бы позвонила и умоляла его вернуться, если бы знала, что есть шанс, что он согласится. Но я не могу, потому что знаю, что он этого не сделает. И я не хочу этого слышать. Я не хочу, чтобы он доказывал, что я...

Я пытаюсь подобрать другие слова.

Потому что просто сказать это — всё равно что воплотить истину в реальность.

Мне больно выталкивать эти слова из-за комка в горле, но от того, что я хранила их все эти годы, мне не стало легче, они не стали менее правдивыми, не остановили кровотечение и не притупили боль.

— Что я этого не стою.

— Эй, — руки Майлза обвиваются вокруг меня, его тепло и пряный имбирный аромат пропитывают меня.

— Часть меня просто ждёт, — выдавливаю я из себя, — того момента, когда ты увидишь то, что отталкивает людей. А я этого не хочу. Я не хочу, чтобы ты переставал хотеть, чтобы я была рядом. Я думаю, это разобьёт мне сердце, если я буду той, кто тебе не нравится.

— Чёрт. Дафна, — он поднимает руки к моему лицу. — Ты хочешь знать, почему твой отец не остаётся рядом?

Слёзы щиплют мне нос, но я киваю. Это вопрос, который я никогда не могла перестать задавать, как бы сильно это ни ранило.

— Потому что ты видишь его, — говорит Майлз. — И он этого не выносит. А Питер — тот же говнюк, только в другом обличье. Он сам себе так наскучил, что убедил себя, будто общение с кем-то вроде Петры сделает его кем-то другим, и ему не нужно будет набираться храбрости, чтобы попробовать кислоту.

— Ему было скучно со мной, Майлз, — говорю я.

— Если бы дело было в тебе, — возражает Майлз, — он мог бы покончить с этим. Вместо этого он перевернул всю свою жизнь с ног на уши. Всё это сводится к нему. Я был таким парнем дюжину раз, с дюжиной людей, которых я не заслуживал. Легко быть любимым теми, кто никогда не видел, как ты лажаешь. Теми, перед кем тебе никогда не приходилось извиняться, и кто по-прежнему считает все твои «причуды» очаровательными.

— Легко быть рядом с людьми, которые тебя не знают. Но как только кто-то начинает понимать тебя — как только ты понимаешь, что не можешь быть идеальным — то проще будет двигаться дальше. Найти нового человека, с которым ты будешь крутым, весёлым, беззаботным.

— Вот в чём дело? — мой голос срывается. — Я заставляю людей чувствовать себя хуже некуда.

— Дафна, нет, — Майлз притягивает меня к себе, уткнувшись лицом мне в шею. — Боже, нет, — когда он отстраняется, на его щетинистом подбородке появляются ямочки от напряжения. — Послушай, я всегда хотел быть весёлым, беззаботным человеком, у которого нет никакого багажа, даже с Петрой. Но через некоторое время кто-то, наконец, либо замечает тебя, либо нет, и в любом случае это чертовски паршиво. Потому что, если они видят тебя, и это не то, на что они подписывались, тогда они уходят. А если они никогда тебя не видят... это ещё хуже. Потому что тогда ты просто одинок.

— И я любил Петру, — продолжает он, — но в глубине души я знал, что как только всё перестанет быть весёлым, она уйдёт. Так и получилось. Она нашла что-то более романтичное, более совершенное, просто нечто большее. Я думаю, ты первый человек, который по-настоящему увидел меня. Не таким, каким я хочу, чтобы меня видели люди.

— Ты заставляешь людей, о которых ты заботишься, чувствовать себя так, как будто... — он делает паузу. — Как будто ты хочешь их полностью. Не только хорошие стороны. И это пугает того, кто всю жизнь избегал некоторых частей себя.

— Я не хочу отпугивать людей, — говорю я с болью в горле.

Майлз качает головой.

— Это стоит того, чтобы бояться. Доверься мне. Ты того стоишь.

Он целует середину моей ладони. У меня в животе разгорается жар. Между нами возникает напряжение. Просто стоять с ним здесь, на кухне — это один из трёх самых эротичных моментов в моей жизни.

Я поднимаю голову, и он трётся своим носом о мой.

— Ты того стоишь, Дафна, — говорит он, мягко кладя руку мне на подбородок и закрывая глаза.

— Майлз? — шепчу я.

— Хм?

— Да, — отвечаю я. — Я действительно хочу все эти части тебя.

Его глаза открываются, такие сияющие, тёплые.

— Хорошо, — говорит Майлз. — Они тоже хотят тебя.

Затем он целует меня. Это прекрасно.

Нет, даже лучше. Это каждая его часть, все и разом.

— Моя комната или твоя? — спрашиваю я его.

— Твоя, — говорит он. — Сначала твоя.

Глава 29

Воскресенье, август 4

13 дней до читательского марафона

В воскресенье я сплю допоздна, а когда просыпаюсь, Майлз всё ещё лежит в моей постели, обнимая меня одной рукой.

Я разминаю затёкшие конечности во все стороны, и он ворочается. Улыбаясь и приоткрыв один глаз, он хрипит:

— Привет.

Моё сердце пьяно трепещет.

— Привет.

Он подвигается ближе, прижимаясь щекой к моему животу.

— Который час?

— Полдень, — говорю я ему.

— Чёрт, — он поднимает голову, чтобы посмотреть на меня. — Ты голодна?

— С тех пор, как я встретила тебя, — отвечаю я, — постоянно.

***

Мы проводим день в мечтательной дымке. Мы пьём чай и кофе на коврике перед открытыми окнами, и солнце светит нам в лицо. Когда мы заканчиваем, мы наливаем добавки и повторяем это снова.

На ланч мы идём по улице в закусочную, где продают сэндвичи, и едим на скамейке у велосипедной дорожки. Между нами всё кажется невероятно нормальным и лёгким.

Мы заходим в любимое кафе Майлза, где подают безалкогольные напитки, покупаем мороженое, усыпанное крупно нарезанными шоколадными батончиками, и съедаем его по пути к грузовику Майлза. Мы отправляемся на воскресный фермерский рынок и покупаем всё, что нам нужно для приготовления тако с цветной капустой. Или, скорее, что нужно ему, потому что я понятия не имею, что делаю, просто следую его указаниям, в то время как в динамике Bluetooth звучит очень грустная, но завораживающе красивая песня Глена Кэмпбелла. Окна всё ещё открыты, и по квартире гуляет лёгкий ветерок.

После еды Майлз усаживает меня к себе на колени за кухонным столом и целует так, словно никуда не спешит, словно у нас в запасе всё время мира.

И это ощущается правдивым. Как будто нет ни мира, ни времени.

— Хочешь переночевать у меня? — дразнит он, касаясь своим носом моего.

— Я приглашена? — спрашиваю я.

— Это открытое приглашение, — отвечает он. — В силе в любое время, когда захочешь.

В его комнате мы запутываемся в пахнущих древесным дымом простынях, руки в волосах, ногти впиваются в кожу. Когда он, наконец, входит в меня, я нечаянно выдыхаю «вау» — новая для меня реакция на секс, и я ожидаю, что он рассмеётся.

Майлз просто кивает, словно соглашаясь, просовывает руку мне под шею и снова целует, так нежно, что я чуть не плачу.

Потом я немного волнуюсь, что действительно расплачусь, что тоже в новинку, но моё сердце ощущается таким обнажённым.

Как будто меня настигает весь этот день, или последние четыре месяца, или, может быть, даже больше. Десятилетия я чувствовала себя противостоящей всему миру, и теперь я не могу найти то ощущение, ту грань, которая отделяет меня от всех остальных, и это пугает, освобождает и наполняет силой.

Мы двигаемся медленно, тяжело, и каждый раз, когда кто-то из нас достигает переломного момента, мы поворачиваем. Перестраиваемся. Находим новые способы держаться друг за друга, двигаться вместе. Мы лежим на боку, Майлз позади меня, его рука покоится у меня на бедре, а ладонь между моих ног, и он бормочет моё имя, как будто это восклицание, звук, который ты издаёшь после отличного глотка вина.

Я знала, что быть с ним вот так будет хорошо, и весело, и, может быть, даже забавно, но я удивлена, что у меня продолжает болеть грудь, как будто мои чувства слишком тяжёлые, и моя грудная клетка может треснуть под их весом. Я ловлю себя на том, что слова уже готовы сорваться с моих губ: «Я люблю тебя».

Ещё слишком рано. Слишком сложно. В кои-то веки я не хочу быть нигде, кроме как в этом моменте, не думать о том, что всё это значит и к чему это может привести, и он делает всё лёгким, этот залитый солнцем мужчина.

Майлз целует моё плечо, шею, подбородок по мере того, как напряжение нарастает. Он замечает, что я начинаю терять контроль, и двигается быстрее. Он крепко сжимает мои бёдра и вбивается в меня, сильно и глубоко, и я никогда раньше не испытывала ничего подобного.

Как будто между нами нет границ, как будто он в моих мыслях, сердце и душе, и я хочу, чтобы он был рядом, даже если я знаю, что этот момент не может длиться вечно.

Мы достигаем пика, и когда это закончится, мы снова погрузимся в реальность, в наши два отдельных тела.

Но прямо сейчас он полностью принадлежит мне, а я — ему.

***

Ночью я встаю, чтобы пописать, а когда возвращаюсь, Майлз лежит посреди кровати, вытянув руку, как будто он тянулся ко мне во сне.

При виде его, освещённого луной, меня охватывает щемящая нежность.

Я на цыпочках пробираюсь через холодную комнату, забираюсь в постель так грациозно, как только могу, но он всё равно просыпается достаточно, чтобы сонно обнять меня за талию и притянуть к себе в тёплый уголок своего тела.

— Тебя не было, — бормочет он.

— Теперь я вернулась, — шепчу я.

С тихим, сонным урчанием он целует меня в плечо и снова погружается в сон.

Глава 30

Понедельник, 5 августа

12 дней до «Читательского Марафона»

Утром я не бужу Майлза.

Как бы мне ни хотелось провести утро в поцелуях, мы заснули поздно, и я всё равно увижусь с ним, когда он заберёт меня с работы. Вчера вечером он написал Кате смс, спрашивая, не хочет ли она забрать его смену, и она ответила «ни капельки не хочу, но мне нужны деньги, так что я возьму её», и мы решили поужинать и съездить в парк тёмного неба.

Одеваясь, я замечаю на комоде записку от папы. В детстве я бы перечитывала её снова и снова, ища доказательства того, что он любит меня, или подсказки о том, что я сделала, чтобы оттолкнуть его. Сегодня, уходя, я просто выбрасываю её в мусорное ведро.

Я чувствую себя Белль из «Красавицы и чудовища», которая расхаживает с самодовольной улыбкой и приветствует всех так, словно это первый день в моей новой жизни. Я была бы менее заметна, если бы носила на себе рекламный щит с надписью «У меня был отличный секс».

Я захожу в «Фику» выпить чаю и заказываю латте для Эшли. Когда Джона приносит мне стаканы, осознание ударяет как гонг, отдаваясь эхом в моих костях.

Эшли.

Я должна была красить стены с Эшли.

Выходя за дверь, я открываю свой календарь и ищу в нём день рождения Эшли.

Вот только я никогда не добавляла день рождения Эшли в свой календарь. Я почти ничего не добавляла в последние недели, и белая доска тоже отправилась на обочину.

Ледяной кулак давит мне на низ живота. Я уверена, что это было в прошлую субботу.

Затем я вспоминаю, что она сказалась больной, и это вызывает у меня новый приступ тошноты. Она заболела в свой день рождения, а я даже не проведала её.

Как я могла забыть о ней? Как я могла допустить, чтобы это случилось?

Остаток пути до работы я проделываю практически бегом и оказываюсь на месте как раз в тот момент, когда Эшли запирает свой хэтчбек.

Когда я подбегаю к ней, что-то мелькает в её глазах, слишком быстро, чтобы можно было прочесть, и моё сердце болезненно сжимается, когда выражение её лица снова становится нейтральным.

Я останавливаюсь и выдавливаю из себя:

— Привет.

Когда она ничего не говорит, я протягиваю ей кофе. Она смотрит на него, её рука на секунду сжимает ремешок сумочки, прежде чем неохотно принять его.

— Прости меня, пожалуйста, — выпаливаю я. — Насчёт субботы. Я просто... мой отец был в городе, а потом он внезапно уехал, и я совершенно отвлеклась, и мы с Майлзом... Боже, мне правда жаль.

Она фыркает и качает головой.

— Знаешь, — говорит она. — Это была твоя идея — устроить что-нибудь на мой день рождения. Ты настояла. И, как ни странно, ты даже заставила меня ждать этого с нетерпением.

— Я знаю, — говорю я. — Ты не должна была сидеть дома одна в свой день рождения, когда ты заболела. Я понимаю, почему ты на меня обижена.

— Я не была больна, — говорит она. — Я взяла выходной.

— Ты никогда не берёшь выходной, — замечаю я.

— Именно поэтому я и взяла выходной, на свой день рождения. Я осталась дома и приготовилась покрасить свою спальню в ужасный розовый цвет, просто так, и посмотреть «Настоящих Домохозяек» со своей подругой.

Моё лицо вспыхивает жаром.

— Мне так жаль, Эш. Почему ты мне не позвонила?

Она фыркает.

— Что, помимо тех девяти раз? Можешь считать меня старомодной, но как только я достигаю двухзначных цифр, я начинаю чувствовать себя слегка отчаявшейся.

— Боже мой, — стону я. — Пляж! У нас не было сети.

— У нас, — повторяет она.

У меня перехватывает горло.

— Я действительно не могу поверить, что пропустила это.

— Всё в порядке, — отвечает она.

— Очевидно же, что не в порядке, — говорю я. — Это невероятно дерьмово.

— Серьёзно, Дафна, не волнуйся об этом, — отвечает Эшли. — Я знала, что ты — «мы-девушка», и теперь у тебя есть «мы». Как любят говорить в интернете, когда кто-то говорит тебе, каков он, поверь ему.

— Эшли! — вскрикиваю я. — О чём ты говоришь?

— Майлз, — говорит она. — Это из-за него ты меня проигнорила, да?

У меня такое чувство, что посередине моего сердца образовалась перфорированная линия, и какая-то сила тянет его в разные стороны.

— Я не «мы» с Майлзом. Мы не... это.

— Может быть, и нет, — говорит Эшли. — Но, очевидно, что-то изменилось, пока я была в Седоне, и чем бы вы двое ни занимались сейчас, я вам больше не нужна.

Её слова отбрасывают меня назад.

Вот что я сделала? Вот какая я?

Человек, который относится к людям, как к небрежно набросанным запасным планам на случай, если ничего лучшего не подвернётся?

Меня тошнит.

Хуже того, я вот-вот расплачусь.

Я пытаюсь взять себя в руки, но мой голос срывается:

— Ты права. Я отнеслась к тебе как к запасному варианту, и это дерьмово. Мне жаль. Ты для меня не такая.

Эшли опускает глаза на бетон.

— Послушай, я пытаюсь вовремя прийти на работу, так что, если ты не возражаешь, я просто...

— Да, — заканчиваю я. — Конечно.

Она уходит, не оглядываясь.

Моё сердце немного надламывается, и мне некого винить, кроме себя.

***

После работы я не спешу уходить, чтобы Эшли, которая за весь день не сказала мне и четырёх слов, не выходила из здания одновременно со мной.

Майлза ещё нет, поэтому я прохаживаюсь вдоль тротуара, пытаясь сбросить уровень кортизола, переполняющий мой организм.

Через некоторое время я сажусь на нагретую солнцем скамейку и пытаюсь читать. Кажется, впервые в жизни я не могу сбежать в книгу. Мои мысли постоянно возвращаются к Эшли.

Какая-то часть меня просто хочет почувствовать комфорт в объятиях Майлза, чтобы всё остальное временно забылось. Но, с другой стороны, именно так я оказалась в данной ситуации.

Я снова позволила себе увлечься.

Тем не менее, я почувствую себя лучше, когда он приедет сюда. Я найду способ загладить свою вину перед Эшли, доказать, что я не такой человек. Я не позволю себе быть таким человеком.

Я смотрю на время. Опоздание на двадцать минут, ни сообщений, ни звонков. Учитывая, как часто Майлз забывает свой телефон или позволяет ему разрядиться, это неудивительно.

Я достаю свой ноутбук и поворачиваю так, чтобы солнце не светило в экран. Я всё ещё подключена к библиотечному Wi-Fi, поэтому открываю свой список дел для «Читательского Марафона» и продолжаю работать.

Парковка пустеет. Уличные фонари загораются, когда солнце начинает медленно клониться к закату.

Проходит сорок минут, и у меня в животе разверзается пустота.

Я захлопываю компьютер и звоню Майлзу, стараясь не представлять его без сознания в канаве на обочине дороги или в любом другом из миллиона наихудших сценариев.

Звонок перенаправляется на голосовую почту.

Я набираю сообщение «Всё в порядке?» и нажимаю «Отправить», затем снова начинаю ходить взад-вперёд.

«Ты ведёшь себя нелепо, — говорю я себе. — С ним всё в порядке».

Я проверяю свой телефон.

Снова.

Снова.

Снова.

Девять раз.

Наконец, на десятый, мой телефон вибрирует. Я чуть не роняю его в спешных попытках поднять на уровень глаз.

«чёрт совсем забыл про время прости но здесь всё хорошо а ты»

Я расшифровываю это как «Здесь всё хорошо, а у тебя как дела?»

Напрашивается вопрос, где это «здесь»?

Сначала я испытываю такое облегчение от того, что он жив и здоров — или же его похитил кто-то, кто пишет сообщения в точности как он — что буквально сажусь посреди своего хождения, прямо на лужайке перед библиотекой, и говорю вслух:

— Слава богу.

Но затем, постепенно, во мне зарождается новое чувство.

«Это Майлз, — напоминаю я себе. — У него будет объяснение».

Я скатываюсь в пропасть, в которой оказывалась сотни раз до этого — жду того, кто, как чует моё нутро, не придёт.

Но за всё время нашей дружбы Майлз ни разу меня не подводил.

То, что он сказал прошлой ночью — о том, что мужчины в моей жизни не хотят, чтобы их видели, и убегают, как только кто-то начинает их видеть — воспроизводится в памяти, как сирена, предупреждение, которое я пропустила.

Это не имеет смысла. Я что-то упускаю.

Я набираю ещё одно сообщение: «Я думала, ты заедешь за мной».

Майлз печатает секунду, затем останавливается, не отправляя сообщение.

По телу разливается жар, моя кожа ощущается слишком тесной. Внезапно мне нужно двигаться. Мне нужно уйти. Я не могу оставаться здесь больше ни секунды.

Я хватаю свои вещи и ухожу. Выхожу с парковки. Солнце уже начало садиться, но я вернусь до наступления темноты.

Вот только мысль о возвращении домой вызывает у меня тошноту.

Во временном приступе обманутого честолюбия я достаю телефон и гуглю кроссфит-спортзалы. Может быть, я смогу избавиться от этого беспокойства, подбрасывая шины в воздух или что-то ещё.

Майлз звонит.

Я пытаюсь ответить, но только что пропустила последний гудок. Раздаётся автомобильный гудок, и я понимаю, что остановилась на перекрёстке. Я машу рукой, извиняясь, и перебегаю на другую сторону, набирая его номер.

Сразу попадаю на голосовую почту.

Должно быть, он оставляет мне сообщение. Во время быстрой ходьбы я каждые несколько секунд смотрю на экран, ожидая появления сообщения. Вместо этого я получаю текстовое предупреждение: «извини кое-что случилось мне очень жаль».

Три извинения, но никакого объяснения.

На данном этапе я чувствую себя глупо и немного злюсь.

Я делаю глубокий вдох.

«Что-то случилось. Мы ничего друг другу не должны, — говорю я себе. — Мы не давали никаких обещаний».

Но правда в том, что с Майлзом я чувствовала себя настолько в безопасности, а теперь я чувствую себя полностью отвергнутой.

«Вот что ты получаешь», — дразнит меня внутренний голос.

Когда совершаешь одни и те же ошибки снова и снова.

Когда доверяешься тем людям, которые не заслуживают доверия, и подводишь тех людей, которые заслуживают доверия.

Когда впускаешь в свою жизнь человека, который всеми возможными способами говорил тебе не полагаться на него.

Доверяй действиям людей, а не их словам.

Не люби никого, кто не готов ответить тебе взаимностью.

Отпусти людей, которые не держатся за тебя.

Не жди людей, которые не спешат за тобой.

Я мгновенно чувствую себя такой усталой. Измученной. Как бы сильно я не хотела возвращаться домой, мне больше некуда идти.

Я только начинаю идти в сторону дома, как мой телефон звонит снова.

Моё сердце замирает в предвкушении. У него будет объяснение, что-то, что придаст смысл всему этому.

Вот только звонит не Майлз. Незнакомый номер.

Я отвечаю на всякий случай, стараясь казаться хладнокровной, спокойной, собранной и в целом выражать диаметрально противоположные чувства.

— Алло?

— Здравствуйте! — произносит бодрый женский голос. — Это Дафна Винсент?

— Эм, — я шмыгаю носом, меняя интонацию. — Кто это?

— Меня зовут Аника. Я звоню из публичной библиотеки Оушен-Сити.

Мне требуется целых три секунды, чтобы понять, что она говорит.

— Ваше резюме произвело на нас большое впечатление, — продолжает она, — и мы хотели бы организовать виртуальное собеседование.

Я прижимаю ладонь ко лбу. Мир продолжает вращаться.

Это то, чего я ждала, на что надеялась.

— Алло? — говорит она.

— Извините, — заикаюсь я. — Да, я здесь.

— Вы сможете найти время на собеседование в ближайшие две недели? — говорит она. — При условии, что вы всё ещё заинтересованы.

Такое чувство, что я проглотила камень.

— Конечно, да, — выдавливаю я из себя.

Я даже не уверена, с чем я соглашаюсь — то ли с тем, что я смогу найти время, то ли с тем, что я заинтересована.

Но это единственный ответ, который может иметь смысл, не так ли?

Спасительный люк, которого я так долго ждала, как раз тогда, когда рушится весь карточный домик, и я должна чувствовать счастье или, по крайней мере, облегчение, но всё, что я испытываю — это боль во всей груди, ещё одна потеря кого-то, чего-то, с чего мне даже не нужно было начинать.

— Фантастика! — восклицает она. — Не могли бы вы сообщить нам, когда у вас будет свободное время, и мы что-нибудь придумаем?

Я прочищаю горло.

— Я проверю свой календарь, как только вернусь домой.

Домой. Я не обращаю внимания на то, как ёкает моё сердце при этом слове.

Это всего лишь квартира. Она никогда не принадлежала мне.

Глава 31

Вторник, 6 августа

11 дней

Майлз в ту ночь не возвращается домой.

Я знаю это, потому что не сплю.

Но я не жду его. Я думаю об Эшли. Мысленно составляю и пересматриваю извинения. Поражаюсь, как мне удалось поступить с ней именно так, как я сама ненавижу больше всего. Я всегда отождествляла себя со своей мамой, но я знаю, чьему поведению я подражала в данной ситуации, и это не Холли Винсент.

Я хочу спрятаться дома, пропустить работу во вторник, но слишком много всего происходит, и я не могу бросить Эшли или Харви разбираться в одиночку.

Итак, я прихожу на работу за двадцать минут до начала смены, заказав в «Фике» крепкий эспрессо, который заставляет меня двигаться с невероятной скоростью.

— Ты купила мне костюм-тройку? — спрашивает Харви, пробираясь сквозь туман, чтобы встретить меня у запертых входных дверей. Он наклоняет голову в сторону огромной бумажной коробки в моих руках.

— Паштел-де-ната, — объясняю я. — Португальские тарталетки с заварным кремом. На день рождения Эшли.

Идея пришла мне в голову около двух часов ночи. К четырём я нашла пекарню, где их продавали, в сорока минутах езды к югу отсюда. В пять я была уже в пути.

Харви обеспокоенно смотрит на меня.

— Ты ведь знаешь, что Эшли персиянка, а не португалка, верно?

— Что? Я знаю, — отвечаю я. — Просто она говорила мне, что мечтала о переезде в Португалию, так что...

Он отшатывается.

— А что в Португалии?

— Паштел-де-ната — отвечаю я. — И прекрасные пляжи, наверное.

Он пожимает плечами и открывает двери.

— Что ж, я рад, что ты вспомнила, потому что вчера я забыл дома её пончики, и внуки их съели.

Войдя внутрь, я ставлю коробку на её сторону стола, а затем занимаюсь обновлением витрин, чтобы не пропустить её приход.

Весь день нам удается избегать друг друга, коробка с выпечкой постепенно пустеет, пока она, Харви и пара её любимых завсегдатаев едят её.

Когда я возвращаюсь с обеда, Эшли сидит за своим компьютером и бросает взгляд в мою сторону.

— Привет, — неуверенно говорю я.

— Привет, — отвечает она.

Я сажусь на своё место и пытаюсь сосредоточиться, несмотря на неприятное ощущение неловкости. В конце концов, я вхожу в ритм, и тут приходит Лэндон, чтобы сменить Эшли на вечернюю смену.

— Сладости! Вкусняшки! — восклицает он, уже вставив один наушник в ухо, а другой болтается у него на шее, пока он проскальзывает за стол.

— Дафна принесла их, — говорит Эшли, собирая свои вещи, — мне на день рождения.

— Пара человек скинулись на них, — автоматически отвечаю я.

— Всё ещё нихрена не умеешь врать, — говорит она, не отрывая взгляда от своего компьютера.

— Можно мне взять одну? — спрашивает её Лэндон.

— Конечно, — отвечает она. — Я оставлю их, чтобы ночная толпа доела. Иначе Малдер слопает их все и перед сном превратится в Маску.

Лэндон наклоняется, чтобы вытащить паштель-де-ната из центра.

— Маску?

— Молодёжь, — Эшли хватает свою зелёную кожаную сумку и смотрит на меня. — Спасибо. За... что бы это ни было.

— Паштель-де-ната, — отвечаю я ей. — Знаменитое португальское лакомство на завтрак.

Не могу сказать, застигнута ли она врасплох в хорошем смысле этого слова или просто сбита с толку. Возможно, она даже не помнит нашего разговора о Португалии.

— И мне лишь в радость, — добавляю я.

Эшли кивает в знак признательности без видимых эмоций, затем подтягивает сумку повыше на плече и уходит.

***

Меня снова встречает пустая квартира.

Всю мою жизнь, этот момент, это чувство было постоянным: я делала домашнее задание за кухонным столом, пока мама была на вечерних занятиях, планировала программы на коврике, пока Питер водил клиента выпить, сидела на трибунах в школе, пока родители всех остальных детей приходили, чтобы забрать их домой, а папа был уже на полпути на звуковую ванну, куда его пригласил кассир из супермаркета.

(Звуковая ванна — по сути, метод создания звуков вокруг человека с целью помочь ему расслабиться и помедитировать, — прим)

Может быть, пришло время просто смириться с этим. Может быть, некоторым людям суждено оставаться одинокими существами. Может быть, как бы я ни старалась, в конечном итоге я окажусь здесь.

Я бросаю сумку, скидываю туфли и, шаркая ногами, иду в столовую. Квартира была тщательно убрана с утра.

Со стола для завтрака убрана ненужная почта, стаканы для воды и пакетики из аптеки. Теперь там только маленькая белая коробочка, обернутая золотистой бечёвкой, а рядом с ней клочок бумаги. На редкость неряшливым почерком написано: «Прости, я разминулся с тобой».

Меня охватывает чувство дежавю.

Было легко выбросить папину записку в мусорное ведро. Я точно знала, чего ожидать. Теперь я не могу не надеяться на что-то большее.

Я развязываю бечёвку, открываю коробку и начинаю смеяться.

Помадка.

Коробочка сливочной помадки. Это настолько не впечатляет, что граничит с абсурдом: «Прости, я разминулся с тобой, вот шоколад и сгущённое молоко».

Но самое смешное, что я сделала то же самое с Эшли.

Истерический смех вот-вот перерастёт в откровенные рыдания, когда, о чудо из всех несвоевременных чудес, мой телефон подаёт сигнал о звонке от папы.

— Это шутка? — обращаюсь я ко вселенной и/или пустой квартире.

Я не хочу с ним разговаривать.

Я не хочу ни с кем разговаривать — я даже отклонила звонок мамы по дороге домой, потому что ещё не решила, рассказывать ей о работе в Мэриленде или нет. Я сказала себе, что не хочу обнадёживать её, но, по правде говоря, я не хочу, чтобы мои надежды были ещё выше, чем они есть сейчас.

Мне просто нужно пережить собеседование и «Читательский Марафон», и посмотреть, как всё сложится.

Я отправляю папин звонок на голосовую почту и открываю свой контрольный список дел для «Читательского Марафона», отчаянно желая отвлечься, и просматриваю список вещей, которые нам всё ещё нужны.

Затем я начинаю вытаскивать из шкафа оставшиеся свадебные принадлежности, перебирая, что можно использовать для сбора средств — салфетки, тарелки, искусственные чайные свечи — а что стоит просто отдать на благотворительность. Остальное — платье и всё прочее, что можно продать — по-прежнему у Эшли, и это ещё одна проблема, о которой я сейчас не могу думать.

Я делаю небольшой перерыв, чтобы заказать ужин, затем снова погружаюсь в сортировку и упаковку вещей, пока не слышу стук в дверь — ужин, для которого у меня нет аппетита.

— Можете оставить у двери! — кричу я, вскакиваю и бегу по коридору. Оглядываюсь в поисках свитера, который можно было бы надеть поверх спортивного лифчика. — Я уже заплатила и оставила чаевые при заказе!

Ответа нет.

Затем звук откашливающегося горла.

— Это Питер.

Честно говоря, я чуть не выпаливаю «Какой Питер?», пока снимаю кардиган с крючка и натягиваю его на себя.

Затем всё встаёт на свои места, как будто пуля попала в ствол.

Питер.

Я открываю дверь, почти ожидая, что моя единственная правдоподобная теория будет опровергнута. Не может быть, чтобы Питер Коллинз оказался здесь, на моём пороге.

Вот только он здесь.

— Привет, Дафна, — говорит он с печальной улыбкой. — Могу я войти?

— Эм...

— Всего на минутку, — обещает он, его зелёные глаза блестят, а лоб хмурится в той самой раскаивающейся и в то же время обиженной манере, от которой у меня раньше подкашивались колени. Не то чтобы у него было много поводов это использовать.

Питер всегда был надёжным. Я всегда знала, где он и когда его ждать. Благодаря нашим синхронизированным календарям, местоположению наших телефонов, которым мы делились друг с другом, нашему жёсткому графику, нашему негласному соглашению отправлять текстовые сообщения типа «Выхожу из бара прямо сейчас, скоро увидимся» и «Сбегаю в магазин за молоком, пока ты в душе», было не так много места для ссор.

Мне никогда не приходилось спрашивать «Когда ты вернёшься домой?». Мне никогда не приходилось беспокоиться, что он не вернётся.

Пока, конечно, однажды он не вернулся.

Я слишком потрясена, чтобы спорить. Я распахиваю дверь шире, и Питер заходит внутрь, оглядываясь по сторонам с крайним изумлением, как будто я веду его в проклятую древнюю пирамиду, а не в маленькую, эклектично обставленную квартирку внутри бывшего мясокомбината, переделанного в жилое здание.

— Всё выглядит по-другому, — говорит он, — с тех пор, как я был здесь в последний раз.

Я бросаю на него взгляд через плечо. Смелый шаг — упомянуть, когда он был здесь в последний раз. Чтобы увидеться со своей лучшей подругой, а ныне невестой.

Я издаю неопределённый звук и веду его в гостиную.

И всё это время мне вроде как хочется, чтобы я просто рассмеялась ему в лицо, отказалась произносить хоть слово и просто продолжала хохотать, пока он не уйдёт.

Я жестом указываю на менее удобное из двух наших кресел, и Питер садится, ожидая, когда я последую его примеру. Я не делаю этого.

Его взгляд блуждает по куче свадебного хлама.

— У тебя ещё столько всего есть.

— Завтра планирую ещё одну поезду в секонд-хенд, — вру я.

Он морщится. Я пристально смотрю на него.

После нескольких неловких секунд он говорит:

— Ты отлично выглядишь, Даф.

Да не выгляжу я отлично.

— Я очень занята, Питер.

Уголки его рта изгибаются. Я вижу, как на его языке вертится вопрос, но он качает головой, очевидно, решив не озвучивать его.

Проходит ещё несколько неловких секунд. Его взгляд встречается с моим, задерживается, тлеет.

Я поворачиваюсь, чтобы сложить пару скатертей.

— Я продолжу собирать вещи, пока ты будешь говорить.

— Я сожалею, Дафна, — говорит он.

— Да, ты мне это говорил, — отвечаю я.

— Нет, я имею в виду, прости меня.

Стул со скрипом отодвигается. Я поворачиваюсь и вижу, что он направляется ко мне. Я всё ещё сжимаю в руках скатерть цвета слоновой кости, когда Питер хватает её и удерживает между нами.

— Мне так жаль, — говорит он. — Я был глуп и недальновиден. Всё это было просто погоней за кайфом, и, честно говоря... Думаю, я боялся обязательств. Брака.

Я слегка смеюсь.

— И поэтому ты обручился с другой женщиной?

Питер качает головой.

— Мы не вместе. Мы отменили помолвку.

На мгновение я теряю дар речи.

По комнате словно прокатилось землетрясение небольшой силы.

— Она отменила помолвку, — говорю я.

Он фыркает.

— Это было обоюдное решение. Мы оба поняли, насколько глупыми были. Честно говоря, я думаю, что осознал это в течение недели, но я и так уже всё испортил, и решил, что мне нужно идти до конца.

Кровь шумит у меня в ушах, заглушая его голос.

У меня кружится голова. Множество физических ощущений, но почти никаких эмоциональных.

— Значит, ты знал, что это ошибка, — говорю я, собираясь с мыслями, — и ты собирался... что? Всё равно жениться на ней? Ты разрушил мою жизнь, а потом и её тоже? Из-за... из-за грёбаной гордости?

У него отвисает челюсть, на лице проступает боль. Я никогда с ним так не разговаривала. Это похоже на то, что я выкрикивала в своих самых мрачных ночных фантазиях, но сказать это вслух вовсе не ощущается приятно.

Мне неприятно причинять ему боль.

Потому что, честно говоря, прямо сейчас я не чувствую, что Питер причинил мне боль.

Поступил ли он неправильно? Конечно. Но причинил ли он боль? Нет. Он больше не способен на это.

Я делаю шаг назад.

— Прости. Я не хотела тебе грубить.

Питер качает головой.

— Я это заслужил.

— Заслужил, — соглашаюсь я. — Но всё равно, я не хочу так с тобой обращаться. Я просто... Трудно воспринимать всё это всерьёз. Трудно верить тому, что ты говоришь сейчас, после всей этой лжи.

— Лжи? — он морщит лоб. — Я сказал тебе сразу же, как только что-то случилось с Петрой. Я знаю, что вёл себя как подонок, но я никогда не лгал.

— Ты говорил мне, что между вами ничего не было, — говорю я. — Долгие годы. Ты настаивал, что она тебе совершенно не подходит...

— Она и не подходила, — перебивает он. — В этом и смысл.

— ...и что ты никогда не смог бы быть с ней, — продолжаю я.

— Дафна, именно это я и говорю, — возражает он. — Я бы не смог. Я не могу.

— И что ты никогда не воспринимал её в таком плане, — заканчиваю я.

— Я и не воспринимал, — настаивает он. — Не по-настоящему. Когда я говорил тебе всё это, я был искренен. В каждом слове. И теперь я знаю, что это правда. Просто... Мы приближались к нашей свадьбе, Даф. И я испугался. И Петра тоже испугалась, потому что знала, что отношения между ней и мной, вероятно, изменятся. Мы запутались. И я знаю, что в этом нет смысла, потому что я был готов жениться на тебе, так что время для такого рода недоразумений давно прошло. Ты не представляешь, как я сожалею. Я потрачу всю свою жизнь, чтобы загладить свою вину перед тобой. Попытаться вернуться к тому, какими идеальными мы были вместе.

— Питер, прекрати, — говорю я. — Мы не были идеальными. Очевидно же. Иначе этого не могло бы случиться.

— Ладно, — говорит он. — Может, мы и не были идеальными. Но ты была. Ты была идеальна для меня, а я отказался от этого. Я скучаю по твоему милому хихиканью, и я скучаю по походам в гости к Куперу и Сэди с тобой, и по позднему завтраку в «Очаге», и по совместным походам в спортзал, и по ужинам с моей семьёй. Боже, моя семья, Дафна. Они тоже по тебе скучают.

— Я был в таком заблуждении, я думал, что они примут Петру. И её родители были в восторге, но мои... Они знают меня лучше. Они сразу поняли, что это ошибка. Ты часть моей семьи, Дафна. Твоё место — рядом со мной.

Пока он это говорит, я чувствую предательское покалывание в носу, жар приливает к щекам. На глаза наворачиваются слёзы, и я не могу их остановить.

Восприняв это как поощрение, Питер придвигается ближе.

— Мы можем вернуть нашу жизнь, — шепчет он. — Ещё не слишком поздно.

Я не могу удержаться от смеха и вытираю глаза дорожкой для скатерти.

Уже слишком поздно.

Жизнь, которую он описывает — это не то, чего я хочу.

Это правильно в общем смысле и совершенно неправильно в частных деталях.

Надёжный партнёр. Семья. Хорошие друзья, с которыми можно путешествовать, устраивать совместные бранчи с выпивкой и вечеринки на Хэллоуин. Дом.

Но мне не нужен слишком большой дом Питера, в закладной на который не указано моё имя.

И мне не нужны друзья Питера, которым на меня наплевать.

И как бы сильно я ни мечтала стать частью дружной семьи Питера, теперь я понимаю, что никогда не плакала перед ними, никогда не жаловалась на работу и не рассказывала о том, как трудно мне доверять новым людям. Я никогда не произносила при них ни одного ругательства. Их совершенство не привлекало меня — оно меня запугивало. На протяжении всех наших отношений я будто постоянно проходила собеседование, и, как всегда с моим папой, я молилась, чтобы у меня получилось пройти отбор.

И я не знаю, зачем я потратила столько времени и сил, потому что, когда я думаю о семье — о том, к чему я всегда стремилась — я никогда не представляла себе картину Нормана Роквелла.

Это мы с мамой сидим на диване и едим приготовленные в микроволновке корн-доги, а по телевизору показывают сериал «В случае убийства набирайте "М"». Это я выбегаю вечером из библиотеки к её машине, на пассажирском сиденье лежит масляная коробка из пиццерии «Маленький Цезарь», и она шутит: «Я подумала, что сегодня стоит заказать итальянскую кухню».

Это я отрываюсь от созерцания тающего инея на окне гостиной, чтобы приготовить горячее какао из пакетика, и это последнее крепкое объятие в конце очереди на досмотр в аэропорту, и упаковка картонных коробок для переезда с пониманием, что у меня всегда будет то, что мне нужно, независимо от того, сколько я оставлю позади.

Пять месяцев назад моя жизнь была идеальной, но это не та картина, которую я хотела.

И я не хочу его.

Я полностью оставила его в прошлом.

Если какая-то часть меня и задавалась вопросом, была ли эта история с Майлзом просто отвлекающим манёвром, попыткой забыть разрыв или актом мести, то эта часть была жестоко развеяна.

Потому что даже сейчас, в моём горе, ни одна частичка меня не ухватилась за возможность вернуться к тому, как всё было раньше.

— Прости, Питер, — говорю я. — Я не хочу этого.

Его голос дрожит.

— Ты не можешь говорить это всерьёз, Даф.

— Я серьёзно, — шепчу я.

Уголки его рта опускаются. Интересно, думает ли он о том же, о чём и я — что это ироничные последние слова для наших отношений.

(В оригинале Дафна говорит I do. Ирония в том, что при заключении брака, в ответ на вопрос "согласны ли вы взять в мужья..." она бы тоже отвечала I do, — прим)

Питеру требуется несколько секунд, несколько кивков и покашливания, чтобы взять себя в руки.

Затем он направляется к двери. Включается мой ген гостеприимной хозяйки, и я провожаю его, выпроваживаю из своего дома и жизни.

Он открывает дверь и выходит в коридор, но не уходит. Вместо этого он стоит там, возможно, обдумывая какую-то последнюю попытку, а может, жест «пошла ты».

Наконец, он поворачивается ко мне лицом.

— Если тебе нужно где-то остановиться, ты можешь вернуться домой, пока ищешь. Я лягу спать на диване.

Питер читает непонимающее выражение на моём лице, и я замечаю в его не-совсем-улыбке что-то похожее на самодовольство.

— Они снова сойдутся, — говорит он. — Ты ведь это знаешь, верно?

Я смотрю на него, полная решимости ничего не говорить, даже когда внизу моего живота открывается пропасть, и всё рушится, проваливаясь в неё.

— Он и так потратил весь день, помогая ей перевозить вещи, — говорит Питер.

— Что? — я не хочу доставлять ему удовольствие, это просто вырывается само собой. И он хватается за это, почти улыбаясь.

— Вчера, — поясняет он. — Примерно через пять минут после того, как мы расстались, он приехал и помогал ей с переездом. Ты правда думаешь, что они расстались навсегда, Дафна?

Я прижимаю локти к бокам, чтобы унять дрожь.

Чтобы скрыть, что внутри у меня бушует ураган. Не спокойный эпицентр бури, а острые углы, разрывающие всё в клочья.

Он не прав. Он должен ошибаться.

Даже если это не так, это не имеет значения.

Я не по этой причине не возвращаюсь к Питеру, хотя теперь я понимаю, что он так думает.

Что я бы никогда не отказала ему, если бы не было кого-то другого. Что я всегда предпочла бы быть с кем-то, а не одна, даже если этот человек мне совершенно не подходит.

Даже в этот мрачный момент я ощущаю прилив чего-то прохладного и светлого.

Надежды, или облегчения, или крошечного проблеска радости, тончайшего лучика надежды на фоне угольно-чёрной тучи. Потому что он ошибается.

Я не хочу быть частью неправильных «мы». Я лучше буду сама по себе, даже если сейчас это причиняет боль.

Когда-нибудь я буду в порядке, когда-нибудь.

— Прощай, Питер.

Я закрываю дверь.

Глава 32

Среда, 7 августа

10 дней

В среду мне следовало проверить прогноз погоды перед уходом на работу. Но когда я услышала, как Майлз ходит по своей комнате, я просто побежала к входной двери.

У меня не было ни времени, ни сил для серьёзного разговора.

Поэтому я ушла. Без ключей от машины, куртки или зонтика.

В библиотеке отношения между мной и Эшли были не такими морозными. Её резкая вежливость ощущается ещё хуже. Мы снова стали просто коллегами.

И вот теперь я иду домой под проливным дождём, хотя она предложила меня подвезти, но я не хотела, чтобы она чувствовала себя обязанной.

Я останавливаюсь на перекрёстке, и джип с мягким верхом мигает фарами, давая понять, что я могу переходить дорогу.

Я бросаюсь на противоположную сторону улицы, умудрившись при этом угодить в три лужи с разводами бензина.

Когда я прохожу мимо машины, она сигналит, и я подпрыгиваю, готовясь к развратному улюлюканью.

Окно опускается, и водитель перегибается через пассажирское сиденье.

Копна растрёпанных тёмных волос. Вздёрнутый нос. Щетинистое лицо, от которого моё сердце ощущается так, словно его дважды подбросили на батуте.

— Подумал, что тебя, возможно, нужно подвезти, — говорит Майлз.

Всё, что я могу сказать — это:

— Ты купил новую машину?

— Долгая история, — бормочет он. — Расскажу тебе по дороге?

Я не хочу быть разъярённой и опустошённой. Я хочу быть равнодушной и исполненной достоинства. Трудно быть и тем, и другим с волосами, как у помойной крысы, и полосами растёкшейся туши на подбородке.

— Ты можешь просто отвезти меня в «Черри Хилл», и я вызову туда такси, — неловко говорю я, забираясь внутрь. — Тебе не обязательно опаздывать на работу.

У меня тут же начинают стучать зубы от работы кондиционера. Майлз поворачивает ручку обогрева до упора, и лобовое стекло запотевает по краям, куда не могут дотянуться дворники.

— Они пока не будут зашиваться от обилия клиентов, — говорит он. — Всё в порядке.

— Не стоит нарываться на неприятности, — говорю я.

На красный свет светофора он оборачивается ко мне.

— Я пытался забрать тебя сразу из библиотеки, но на Тремейн-стрит произошла авария.

Я сосредотачиваюсь на синем, зелёном, сером мире за окнами, не обращая внимания на Майлза.

— В любом случае, спасибо.

— Дафна?

— Хм?

Он сворачивает на обочину.

— Мы можем поговорить минутку?

Наши взгляды робко встречаются. Я отвожу глаза, и внутри у меня всё переворачивается, когда я замечаю коттедж цвета зелёной помадки, расположенный через два дома от меня, словно жестокая шутка: «Ты думала, что можешь быть другой, хотеть чего-то другого, но ты — это ты».

— Дафна, — тихо говорит Майлз. — Ты можешь посмотреть на меня? Я хочу извиниться перед тобой.

— За что? — я отвожу взгляд.

— Ты знаешь, за что, — говорит он.

— Я не знаю, — отвечаю я. — Всё, что я знаю — это то, что я целый час ждала человека, который так и не появился. Остальное — почему ты исчез на двадцать четыре часа — это всего лишь предположение.

Предположение, в общих чертах обрисованное Питером самым болезненным образом, какой только можно себе представить.

— Так что, если ты хочешь извиниться за что-то, — говорю я, пытаясь подавить гнев, а не боль, — тебе придётся объяснить, что именно ты сделал.

— Я запаниковал, — говорит Майлз.

Вот оно.

Я по-прежнему женщина со слишком большими ожиданиями, а Майлз — парень, который впадает в панику, когда его видят.

— Я не делала на тебе татуировку со своим именем, пока ты спал, — говорю я.

— Я знаю это, — отвечает он.

— И что? — спрашиваю я. — Ты передумал и, вместо того чтобы просто написать мне, уехал из штата?

— Я не уезжал из штата, — говорит он. — Я проснулся и... кое-что произошло. Другу понадобилась помощь, и я потерял счёт времени.

Кое-что произошло.

Друг.

Кое-что получше. Кое-кто получше.

Он не признаётся, кто это был.

И это не должно иметь значения, точно так же, как не имеет значения, что написал мой отец в той записке. Слова Майлза о том, что он бросил меня ради Петры, ничего не изменят.

Но я хочу, чтобы он это сказал. Я хочу изо всех сил надавить на все синяки на моём сердце, пока это не изменит меня. Пока я не научусь перестать всё портить.

— Кто? — спрашиваю я.

Майлз проводит рукой по лбу, приглаживая волосы, и качает головой.

Он окажет мне услугу, избавит меня от страданий, поставив точку в конце этого предложения.

— Пожалуйста, — умоляю я.

Он выдыхает.

— Петра.

Я понимаю, что какая-то часть меня цеплялась за возможность того, что Питер был дезинформирован или откровенно лгал. Я не знала, что он был там, этот огонёк надежды, и я ненавижу себя за это.

У меня перехватывает горло, в груди всё сжимается. Я киваю. И киваю, и киваю, пытаясь придумать, что бы такое сказать.

— Ей просто понадобился мой грузовик, чтобы перевезти кое-какие вещи, — говорит Майлз срывающимся голосом. — И, как я уже сказал, я потерял счёт времени.

Потерял счёт времени. Всегда найдётся Петра. Кто-то более интересный, кто-то более весёлый, кто-то, кому нужно меньше или кто предлагает больше.

— А потом я одумался, — продолжает Майлз. — И понял, как сильно облажался, и я уехал. Поменялся с ней машинами, чтобы она могла воспользоваться грузовиком, и понёсся на максимальной скорости — и у меня был грандиозный план, как загладить свою вину перед тобой. Сюрприз. Но я не смог этого сделать. Я пытался, но у меня не получилось, поэтому я вернулся домой с этой дурацкой коробкой сливочной помадки, и я знаю, что это жалко, и этого недостаточно...

— Майлз, — я закрываю глаза, потирая глазницы основанием ладоней, и пытаюсь собраться с мыслями. — Мне не нужен более хороший подарок к извинению, — мои руки падают на колени. — Это моя вина.

Он опешивает.

— Что? Нет, это определённо не так.

— Ты сделал именно то, чего я должна была ожидать, — говорю я.

Майлз отшатывается, как будто я дала ему пощёчину.

— Что, чёрт возьми, это должно означать?

— Я не пытаюсь обидеть, — быстро говорю я. — Я говорю, что отпускаю тебя с крючка.

— С какого крючка, Дафна? — спрашивает он.

— Ты говорил мне, что не оправдываешь ожиданий и не берёшь на себя обязательств, — напоминаю я.

— Я сказал, что они заставляют меня паниковать, — отвечает Майлз, и в его голосе тоже слышится лёгкая паника.

Я поворачиваюсь на своём сиденье. Дворники всё ещё скребут по стеклу, дождь барабанит по крыше.

— И ты запаниковал. Даже если ты этого не хотел. И я действительно чего-то ожидала, хотя и старалась этого не делать.

— Вот и хорошо! — почти выкрикивает Майлз. — Ожидай чего-то! Ты хочешь подцепить меня на крючок? Подцепи меня на крючок. Я испугался, Дафна, но это не значит, что я тебя не люблю.

Мой желудок совершает кульбит, сердце сжимается в кулак. Моя кожа из обжигающе горячей становится липкой и холодной, и это слово вонзается мне между рёбер, как стрела с отравленным наконечником.

Мне нужно её извлечь, и я знаю, что рана будет кровоточить при заживании, но мне всё равно.

— Нет, — заикаюсь я.

— Нет? — Майлз издаёт хриплый смешок. — И что это за ответ на то, что я сейчас сказал? Я только что сказал, что люблю тебя, Дафна.

— А я говорю тебе «нет», — дрожащими руками я отстёгиваю ремень безопасности. — Ты не имеешь права говорить мне это. Ты не можешь исчезнуть, а потом появиться, купить мне грёбаную помадку, забрать меня с работы и сказать, что любишь меня...

— Я правда люблю тебя, — кричит он.

У меня учащается дыхание.

— Ты не можешь просто так выпалить это с бухты-барахты, как будто это всё исправит. Мне не нужно было ни «Я люблю тебя», ни коробка сливочной помадки, ни какие-то другие грандиозные планы, которые у тебя были, чтобы загладить вину. Я вообще не люблю сюрпризы! Всё это не имеет значения, когда ты не обращаешь внимания на мелочи, и если бы ты любил меня, то знал бы об этом.

Я ковыряюсь с замком на дверце машины, распахиваю её.

— Что ты делаешь? — спрашивает Майлз, и его голос срывается на пронзительные нотки.

— Я ухожу, — заикаясь, произношу я.

— Почему? — спрашивает он.

Дождь почти прекратился. Даже если бы это было не так, шторм меня бы не остановил.

— Знаешь, что самое ужасное? — выдыхаю я, поворачиваясь к нему на ватных ногах. — Я даже не волновалась, когда вышла с работы, а тебя там не было. В первый час я не волновалась. А когда я начала беспокоиться, я беспокоилась о тебе. Вот насколько я тебе доверяла.

Вот насколько в безопасности я себя чувствовала.

Его губы приоткрываются, жёсткие линии лица разглаживаются.

— И что? — спрашивает он таким хрупким голосом, что это почти шёпот. — Теперь всё это просто исчезло?

Нежность в его глазах и голосе заставляет меня почувствовать, как что-то разрывается внутри моей грудной клетки. Я не хочу причинять ему боль.

Просто я также не хочу, чтобы он причинял боль мне.

Я не могу позволить себе погрузиться в это.

— Есть вакансия, — выпаливаю я. — Поближе к моей маме. На следующей неделе у меня собеседование.

Его рот снова приоткрывается, глаза становятся тёмными, как нефть. Он снова поджимает губы и сглатывает.

— Так вот оно что. Ты уезжаешь.

— План всегда был таким, — слова вылетают из меня с дрожью. Я заставляю себя продолжить: — Мы знали, что это не сработает. Не важно, насколько весело нам было вместе.

На его лице сначала появляется обида, затем понимание. Через секунду он говорит:

— Понял.

Тучи над головой рассеиваются, и слёзы текут по моему лицу.

— Гроза закончилась, — шепчу я. — Дальше я пойду пешком.

Майлз снова смотрит на руль и быстро вытирает уголок глаза, отчего моё сердце словно разбивается вдребезги.

Я закрываю дверь и отворачиваюсь, прислушиваясь к удаляющемуся звуку его двигателя, не в силах смотреть, как он уезжает.

Через минуту я начинаю идти. Шторы в сказочном домике раздвинуты, в окнах горит свет.

Внутрь заходят три человека. Женщина в блейзере, идущая чуть впереди молодой пары, держащейся за руки, смеётся над чем-то, что она говорит.

Риелтор рассказывает паре о жизни, которую они могли бы там вести.

О том, как они будут допоздна смотреть «Секретные материалы» на диване, который они выбрали вместе, о том, как рано утром они будут готовить тосты, будучи ещё слишком уставшими, чтобы разговаривать, о детях, которые заработают свои первые шрамы на заднем дворе и будут плохо играть на инструментах в неподходящее время, и о том, как аромат их любимой свечи постепенно впитается в стены таким образом, что каждый раз, когда они, измученные, будут возвращаться из поездки и оставлять свои сумки за дверью, они будут по запаху чувствовать, что находятся там, где им самое место.

Все те моменты на протяжении дней, недель, месяцев, которые не отмечаются в календарях нарисованными от руки звёздочками или маленькими наклейками.

Это моменты, из которых складывается жизнь.

Не грандиозные жесты, а обыденные детали, которые со временем накапливаются, пока у вас не появится дом, а не просто жильё.

То, что имеет значение.

То, к чему я не перестаю стремиться.

Для меня существует только одно место, где я чувствую себя как дома, только один человек, которому я принадлежу.

***

— Милая? — мама отвечает сразу. — Что случилось?

— Ты занята, — говорю я.

— Нет, нет, подожди секунду, — голоса стихают, а затем обрываются, когда она закрывает дверь. — Что случилось?

— Мама. Ты явно чем-то занята, — говорю я.

— Я никогда не бываю слишком занята для тебя, — говорит она. — Расскажи мне, что происходит.

С чего начать?

— Папа приезжал навестить.

— О, чёрт, — говорит она. — Так вот зачем ему нужен был твой адрес? Я думала, он просто отправил тебе что-то по почте.

— Аналогично, — отвечаю я. — Но нет, он приезжал, — я опускаю часть об его новой жене. Он ушёл из её жизни, и она предпочитает, чтобы всё так и оставалось.

— Прости, — говорит она. — Я должна была спросить тебя, но он просто хотел уточнить адрес. Если бы я только знала...

— Нет, мам, всё в порядке, — говорю я. — Я бы сказала тебе дать ему адрес.

Она колеблется.

— Итак, как всё прошло?

— Замечательно, — признаю я. — А потом ужасно.

— То есть, как обычно, — подытоживает она.

— По сути, да.

— Он всегда был замечательным лишь какое-то время, — она вздыхает. — Мне жаль, милая. Я знаю, что это отстой.

— Так и есть, — на глаза наворачиваются слёзы. — Это так отстойно.

После паузы она говорит:

— Ты заслуживаешь лучшего отца. Я бы хотела дать тебе это.

— Ты и дала, — я вытираю сухие глаза, но в моём голосе больше слёз, чем когда-либо. — Ты всегда была для меня мамой и папой. И моим лучшим другом. Ты всегда была абсолютно всем для меня.

— О, малыш, — тихо говорит она. — Я люблю тебя больше всего на свете, вместе взятого. Но ни один человек не может быть всем, что нам нужно. Иногда я даже не могла хорошо выполнять роль твоей матери, не говоря уже о других вещах.

— Ты была идеальной, — говорю я. — Ты была великолепной.

— Возможно, великолепной, — соглашается она. — Но далека от идеала. Ты знаешь, сколько раз я засыпала на школьных концертах?

Я фыркаю.

— Нет.

— Ровно столько, сколько у тебя было этих самых концертов, — отвечает она.

Я хихикаю.

— Это всё равно что засыпать под мелодию в исполнении сорока пяти уличных кошек, воющих в течке.

— Мне ли не знать! — говорит она. — В моих мечтах пятиклассники пели так красиво.

Я опускаюсь на ковёр, закрываю лицо руками и трясусь от смеха.

— Если бы я могла сделать это снова, — говорит мама через секунду, — я бы не стала так часто таскать тебя с одного места на другое.

— Ты делала то, что должна была, — говорю я.

— Тогда я так и думала, — соглашается она. — Но, по правде говоря, я думаю, без этого мы обе могли бы быть счастливее. В той квартире, где мы впервые стали жить только вдвоём, помнишь?

— Да, — в моей груди разливается тепло. В том доме были тонкие стены и протекающие трубы, но мама всегда создавала впечатление, что мы отправляемся в приключение.

— Просто я так боялась, что не смогу справиться с этим самостоятельно, — продолжает она. — И так много решений, которые я принимала, были основаны на страхе перед тем, что может пойти не так, а не на надежде на то, что всё может сложиться хорошо. Каждый раз, когда этот страх давал о себе знать, я поднимала тебя и увозила подальше, вместо того чтобы столкнуться с возможным дискомфортом. Я никогда не рисковала.

— Ты была реалисткой, — говорю я ей.

— Милая, — она смеётся. — Я циник. А циник — это романтик, который слишком напуган, чтобы надеяться.

У меня такое чувство, будто мне в грудь вогнали гвоздь.

— Так вот кто я? — спрашиваю я её.

— Ты? — спрашивает она. — Ты, девочка моя, та, кем ты хочешь стать. Но я надеюсь, что в тебе всегда останется частичка той девочки, которая сидела у окна и надеялась на лучшее. Жизнь и так коротка, и без того, чтобы мы отговаривали себя от надежды и пытались избежать неприятных ощущений. Иногда нужно преодолеть дискомфорт, вместо того чтобы убегать.

И тогда я понимаю, что мне нужно сделать. Как бы сильно мне ни хотелось сбежать, это моя вина, и сначала я должна с этим разобраться.

— Спасибо, мам, — говорю я.

— Что именно я сделала? — спрашивает она.

— Ты рядом, — говорю я. — В любой момент, когда важно, ты всегда рядом. Когда я вырасту, я хочу быть тобой.

Она смеётся.

— О, боже, нет. Просто будь собой. Самой лучшей версией себя. Самой истинной версией себя.

Когда я заканчиваю разговор с ней, я сразу же отправляю Харви смс: «Как думаешь, ты сможешь уговорить Эшли на импровизированный вечер покера в следующий раз, когда Малдер будет с Дюком?»

Глава 33

Пятница, 9 августа

8 дней

В пятницу Эшли приходит на работу раньше меня.

Она не поднимает глаз, когда я обхожу вокруг стола, чтобы занять своё место, или когда я беру бумажный стаканчик с эмблемой «Фика», который уже стоит возле моей компьютерной мышки.

На его боку кто-то написал имя Эшли, но почему-то с кучей ошибок.

Краем глаза она замечает, что я нюхаю его, и её накрашенные розовым губы кривятся.

— Он не отравлен, если тебя это интересует.

— Я больше беспокоилась, что там окажется моча, — шучу я.

— Что ж, когда попробуешь, дай знать, если подумаешь, что в моём рационе слишком много кардамона.

Я снова принюхиваюсь и делаю глоток. Пряно-сладкое совершенство.

— Спасибо, — я бросаю взгляд в её сторону, но её глаза прикованы к монитору, ногти стучат по клавиатуре.

— На него скинулось несколько человек, — невозмутимо отвечает она.

— Передай им от меня привет, — говорю я.

Похоже, Эшли не готова к более продолжительной болтовне, поэтому мы начинаем тихо работать каждая на своём месте. Тем не менее, начало положено. Харви понимающе подмигивает мне из офиса и поднимает вверх большой палец, подтверждая, что план на завтрашний вечер в действии.

***

В субботу я выжидаю два часа после окончания нашей смены, затем вбиваю адрес Эшли в свой GPS-навигатор.

Он направляет меня на север полуострова, затем к берегу, и последний поворот направо быстро приближается.

Я наклоняю голову, чтобы выглянуть в окно со стороны пассажирского сиденья, и нажимаю на тормоза, когда в просвете листвы виден низкий приземистый дом, стоящий в стороне от дороги.

Машина позади меня сигналит, и я включаю поворотник, выезжая на вымощенную плиткой подъездную дорожку. Она изгибается и устремляется к изящному псевдо-особнячку середины века.

За ним поблёскивает залив, обзор на который ничем не нарушается, если не считать нескольких сосен.

Я предполагала, что Эшли никогда не хотела проводить встречи у неё дома, потому что предпочитала отделять свою социальную жизнь от жизни матери. Теперь я задаюсь вопросом, не пыталась ли она скрыть своё немалое богатство.

Я паркуюсь перед ярко-оранжевыми двойными дверями, в каждой из которых прорезано множество узких прямоугольных окошек, и освещение включается, активируясь датчиками движения. Несмотря на маленькую табличку, воткнутую в клумбу, Харви заверил меня, что на самом деле у Эшли нет системы безопасности.

На самом деле, он почти уверен, что она нашла табличку в чьём-то мусорном баке после того, как Дюк съехал.

Запасной ключ находится именно там, где он и сказал — под пустым горшком за углом дома.

Два дня назад, когда мы вынашивали этот план, мы с Харви были уверены, что Эшли это лишь обрадует. Теперь я уже сомневаюсь. По сути, я совершаю взлом и проникновение в чужое жилище.

Я переступаю порог, готовая сбежать, если прозвучит сигнал тревоги. Но он не звучит.

Я снимаю обувь и прохожу вглубь, за прихожей с венецианской мозаикой на полу справа начинается коридор, за которым следует массивная кухня со встроенными шкафчиками из орехового дерева и люстрой «спутник», украшающей кухонный остров. Слева находится гостиная в стиле семидесятых с полукруглым диваном, расположенным вокруг камина.

Я иду по коридору в первую спальню: судя по простому псевдо-прибрежному декору, это гостевая комната. Следующая комната увешана постерами франшизы RPG и рисунками персонажей аниме.

В конце коридора я попадаю в спальню размером почти со всю нашу квартиру, с гардеробной, которая соединяется с ванной комнатой моей мечты.

Если бы это не являлось достаточно явным признаком того, что это комната Эшли, в одном углу лежат неиспользованные ведра с краской, брезент и малярные валики.

Больше в комнате почти ничего нет. Кровать, комод, приставной столик. Я гадаю, может, Дюк забрал с собой большую часть мебели. В этом пространстве есть какая-то грусть, которой я не ожидала.

Это ощущается как место, которое раньше было домом.

Я надеюсь, что оно снова станет таким. Эшли заслуживает этого.

Я раскладываю свои вещи, беру непочатый рулон малярного скотча и приступаю к работе.

***

Красить вдоль плинтусов и потолка — это терапевтическое занятие. А плейлист грустной девочки, вдохновленный Майлзом, который звучит у меня на телефоне, придаёт этому процессу ещё и успокаивающий оттенок.

Только на то, чтобы проклеить все края скотчем, уходит час. Затем я наношу первый слой краски вдоль потолка и спускаюсь с табурета-стремянки, который нашла в гараже, чтобы полюбоваться работой своих рук, прежде чем приступить к нижнему краю.

Я почти закончила наносить первый слой, когда за моей спиной кто-то откашливается.

Я резко оборачиваюсь, взмахнув кистью, как мечом.

Эшли стоит, скрестив руки на груди и резко приподняв одну чёрную как смоль бровь.

— Ты вернулась, — говорю я.

— А ты слушаешь величайшие и максимально печальные песни Адель, — отвечает она.

Я беру свой телефон с подставки для стакана на табуретке и нажимаю паузу. На экране я вижу начало сообщения от Харви: «Извини, я сделал все, что мог, но...»

— Вечер покера уже закончился? — спрашиваю я.

— Внезапно назначенный вечер покера, который непременно должен был состояться именно в эту субботу, потому что все остальные вечера в этом месяце не подходили для остальных игроков? — спрашивает Эшли. — Этот вечер покера?

Я морщусь.

— Я просто пошла посмотреть, что, чёрт возьми, происходит, — говорит она. — В следующий раз, когда захочешь сохранить от меня секрет, знай, что Харви ужасно не умеет лгать. И ты тоже. Ты была странной на работе.

Эшли права. Я должна была это предвидеть.

После напряжённого молчания она говорит:

— Ты дерьмово выглядишь.

— Спасибо? — отзываюсь я.

Она улыбается. Надоедливая надежда взбирается по моей грудной клетке.

— Если тебе это не нравится, — быстро говорю я, — я перекрашу всё обратно. И мне даже не обязательно это делать, пока ты здесь. Или, если тебе это нравится, я могу закончить, пока ты будешь смотреть «Настоящих Домохозяек», или пока тебя не будет дома, или ещё что-нибудь.

Её острая, как бритва, бровь снова приподнимается.

— Значит, это покаяние.

— Я выполняю то, что обещала, — говорю я. — Само собой, с опозданием. И ты не обязана прощать меня взамен за это. Это не обмен. И я знаю, что чрезмерный жест не компенсирует того, что я в целом вела себя дерьмово. Я была бы рада, если бы ты простила меня, но если ты по той или иной причине не можешь это сделать, я пойму.

Она проводит языком по нижним зубам. Она медленно приближается ко мне, её зеленые глаза проницательны, губы поджаты. Она останавливается прямо передо мной, всё ещё скрестив руки на груди.

Затем Эшли хватает меня. Обнимает. Неприятно крепко, почти болезненно, но в конечном счёте идеально.

— Ты тоже меня прости? — говорит она.

— За что?! — встревоженно вскрикиваю я.

— Возможно, я слишком остро отреагировала, — говорит она. — Просто иногда мне кажется, что всё последнее десятилетие прошло для меня как один день, за вычетом Малдера. Как будто я начинаю всё сначала, и поэтому всё должно быть сделано как можно скорее, чтобы наверстать упущенное время. Я просто была так рада новой, настоящей дружбе, и я слишком сильно давила.

Я качаю головой.

— Я обидела тебя. Мы сблизились на почве ненависти к подобному поведению, а потом я взяла и сделала ровно то же самое. Не думаю, что ты слишком остро отреагировала.

Эшли отстраняется.

— Ты действительно сделала это, но я могла бы оставить тебе голосовое сообщение, или смс-ку, или ещё что-нибудь, когда поняла, что это происходит. Вместо этого... — вздыхает она. — Вместо этого я ждала, чтобы, типа, подловить тебя.

Как будто выполняя крутой поворот налево, она говорит:

— Я говорила тебе, что выбрала семейного психолога для нас с Дюком? Даже несмотря на то, что он не согласился бы пойти к нему?

Я киваю.

— Ну, к тому времени, как назначили нашу первую встречу, мы расстались, но было уже слишком поздно отменять её, не заплатив гонорар. Поэтому я пошла. И я подумала, что пришла, чтобы, типа, пожаловаться на него. Что я, безусловно, и сделала.

— Конечно, — отвечаю я.

— Но я продолжала посещать психолога. И я поняла, что у меня есть одна склонность. Устраивать проверки. Например, как долго я могу находиться в комнате, прежде чем он оторвётся от телефона? Или, если я ничего не скажу, он когда-нибудь займётся стиркой? Или, если я никогда не предложу встретиться с друзьями или заняться чем-нибудь прикольным, будет ли он сам строить планы, или всё это ляжет на меня?

— В этом есть смысл. Я устала вести одни и те же разговоры снова и снова и никогда не получать иных результатов. Так что да, вы с Майлзом постепенно погружались в любовный пузырь и пропадали, но пусть тот из нас, кто никогда этого не делал, бросит первый камень или что-то в этом роде. Я хочу сказать, что ты не мой бывший муж, и это была не твоя четыреста двадцатая провинность. Ты меня продинамила. Подумаешь, важное событие. Такое случается.

— А что случилось с «Когда кто-то говорит тебе, каков он, поверь ему»? — спрашиваю я, всё ещё ожидая, что в полу откроется люк.

— Все твои поступки говорят мне о том, — отвечает Эшли, — что ты обычный человек. И это хорошо, потому что я не думаю, что у меня хватит духу дружить с кем-то идеальным. Не больше, чем я способна дружить с человеком, который десять раз в месяц говорит одно, а делает другое. Я тоже когда-нибудь причиню тебе боль. Я не хочу этого, но это случится. У меня есть ребёнок! У меня впереди целая жизнь! И у тебя тоже.

— Но я не хочу терять нашу дружбу из-за одной ссоры, просто потому, что боюсь, что это может повториться. Ты вроде как становишься важной для меня, Дафна.

— Вроде как? — пищу я.

— Вроде как очень важной, — поправляется она.

Я осознаю, что плачу, только когда вижу тревогу на лице Эшли.

— Эй! — она хватает меня за руки, впиваясь ногтями в мои бицепсы. — Всё в порядке! Правда!

— Я не хочу быть человеком, который так поступает с людьми, — говорю я. — Может быть, в этом и проблема. Может быть, именно поэтому я не могу... Я не могу...

— Дафна. Успокойся на секундочку, — говорит она, как-то строго, но без злобы. — Расскажи мне, что происходит.

Я качаю головой.

— Мы говорим о нас. Я могу разобраться с другими вещами позже.

— Милая! — она тянет меня к себе и усаживает в изножье своей обитой бархатом кровати. — Друзья обсуждают другие вещи.

Когда я встречаюсь с Эшли взглядом, она озабоченно хмурится. Тогда я чувствую сильную любовь к ней и новый стыд за то, что могла забыть о дне рождения этого человека, сожаление о том, что пропустила то, что, честно говоря, могло бы стать потрясающим субботним вечером. После всего, что случилось с папой, я так сильно хотела сбежать от себя, от своей жизни, что забыла обо всех тех прекрасных маленьких кусочках её, которые я последние несколько месяцев собирала как морское стекло. То, что никто не может у меня отнять.

Я шмыгаю носом.

— Всё правда в порядке. Я чувствую себя лучше, когда мы вот так поговорили обо всём.

— Эй, — говорит она. — Помнишь меня? Эшли? Я всегда хочу поговорить об этом. Так что отмотай назад. Это из-за того, что ты гадишь там, где ешь, или из-за Майлза?

(Гадишь там, где ешь — метафора, которой описывают человека, который заводит отношения с человеком, с которым в случае расставания он не сможет порвать контакты полностью — например, отношения на работе, с общими друзьями, в данном случае отношения с соседом по комнате, — прим)

— Никто не гадил в процессе, — говорю я. — Я не настолько готова к экспериментам.

— Чёрт возьми! — восклицает Эшли, услышав невербальное подтверждение. Она подаётся вперёд, понижая голос. — Это случилось! Как это было? Он, типа, всё время с любовью смотрел тебе в глаза? Он похож на того, кто смотрит с любовью.

Мои щёки горят.

— Нет, мы не смотрели друг другу в глаза сорок минут подряд.

— Сорок минут? — вскрикивает она.

— Не разом! — спешу добавить я. — Это были скорее очень напряжённые пятнадцать минут, период восстановления, а затем более спокойные тридцать минут спустя.

— Окей, вот это меня удивляет, — говорит она.

— Поверь мне, — говорю я. — Я прекрасно понимаю, как мало общего между нами.

Она усмехается.

— Нет, вы двое выглядите абсолютно подходящей друг другу парой. Я просто представляла, что Майлз будет настолько нетерпелив, что рванёт прямиком до финишной черты, не соблюдая приличий.

— Приличия были, — говорю я.

— Горячие, обаятельные парни никогда не учатся трудиться для достижения цели, — размышляет она.

— Он очень даже потрудился, — я сразу же хочу взять свои слова обратно.

У меня никогда раньше не было такой дружбы, какую можно увидеть у женщин в кино, когда они не скупятся ни на мерзкие, ни на пошлые подробности; лучшая подруга, которая в тринадцать лет учит тебя вставлять тампон или пишет тебе смс из ванной в ту ночь, когда она в первый раз переспала с кем-то.

Сэди была ближе всех к этому, но она выросла с братьями, и у неё всегда было больше друзей-парней, чем девушек. Она была разговорчивой и забавной, но никогда не говорила открыто о таких вещах.

И, несмотря на то, что мы стали близки с Эшли, я также переживаю, что это предательство. Я не знаю, как Майлз отнёсся бы к тому, что я поделилась этим. У меня возникает несколько нелепая мысль, что я должна была спросить его об этом во время нашего последнего разговора.

На самом деле, в этом нет ничего смешного. Я легко могу представить себе этот разговор и то, насколько странным было бы спросить: «Могу я рассказать Эшли?»

Что только усугубляет моё эмоциональное похмелье и смущение. Каждый раз, когда я думаю о Майлзе, я вспоминаю, что он сказал, и моё сердце начинает бешено колотиться, и всё мое тело реагирует так, словно на меня охотятся. Никакой борьбы, только бегство.

— Мне не следует говорить об этом, — начинаю я.

— Может быть, — мягко спрашивает Эшли, — всё же нужно?

Должно быть, я выгляжу подозрительно, потому что она добавляет:

— Клянусь, я говорю это как друг, а не как дружелюбная соседская сплетница.

— Мне нужно поговорить, — уступаю я. — Только не об этом. Мне кажется, это должно остаться между нами.

Она изображает, что поджимает губы, но ещё не закончила этот жест, как уже перебивает:

— Но, как бы то ни было, всё, что ты сказала, заставило меня любить и уважать его только больше.

— Майлз замечательный, — говорю я. — Я просто не думаю, что мы с Майлзом подходим друг другу.

— Почему? — спрашивает Эшли. — Ты невероятно счастлива, когда находишься рядом с ним. Это, пожалуй, самое главное, что имеет значение.

— Я как раз тот человек, с которым он не может быть вместе, и он как раз из тех, кто может уничтожить меня, — объясняю я.

— Дорогая, — Эшли касается моей руки. — Именно так это и работает. Это и есть любовь.

— Я слишком увлеклась им, Эш, — говорю я. — Я почти позволила себе снова увлечься, и ради чего? Я знаю, что так делать не надо.

— Ты слишком строга к себе, — говорит она.

— Он сбежал, Эшли, — мой голос срывается. — Он должен был забрать меня с работы на следующий день, но он просто... так и не пришёл.

Её рот приоткрывается, когда она понимает, что я имею в виду.

— Я не получала от него вестей несколько часов. Пока я не написала ему.

— О, боже, Майлз, нет, — стонет Эшли, как будто он здесь и его можно вразумить.

— А потом пришёл Питер, — говорю я.

— Чёрт возьми! — вскрикивает она.

— Они с Петрой расстались.

Ещё один потрясённый вздох.

— Нет, — в ужасе выдаёт она. — Майлз не...

— Он говорит, что просто помогал ей перевезти вещи, — говорю я. — Но Питер сказал, что они на пути к возобновлению отношений.

— Во имя мошонки Сатаны, это что такое? — вопрошает она, затем, подумав, говорит: — Послушай, Питер озлобленный, а Майлз хороший парень. Конечно, он помог ей съехать.

— Я знаю, — говорю я. Он не сказал бы мне, что любит меня, если бы намеревался вернуться к Петре. Может быть, это наивно, но я действительно в это верю. Или, может быть, я просто хочу этого.

— Суть не в этом, — продолжаю я.

— Суть как минимум отчасти в этом, — говорит Эшли. — А то и целиком и полностью в этом.

— Есть работа, — выпаливаю я. — Рядом с мамой. Думаю, у меня есть реальный шанс её получить.

Эшли долго оценивает меня.

— Чёрт.

— Я хотела сказать тебе сразу, но...

Она опускает взгляд на свои руки.

— Я тебя морозила, — она вздыхает и сжимает мои ладони. — Просто не забывай обо мне, когда переедешь, хорошо?

— Поверь мне, я не смогла бы, — говорю я со слезами на глазах, и это правда. — Я едва пережила прошлую неделю без тебя. Я не хочу, чтобы это повторилось.

— Не могу не согласиться, — её взгляд скользит по покрашенным краям стены. — Какой отвратительный цвет.

— Действительно, — соглашаюсь я.

Её улыбка становится шире, а взгляд опускается на меня.

— Хочешь включить телевизор и продолжить?

— А ты хочешь? — спрашиваю я.

— Я думаю, будет забавно пожить какое-то время в уродливой комнате, — говорит она. — Дюк терпеть не мог уродства. Или собак, — она оживляется. — Может, мне стоит завести собаку, — она смотрит на меня, ожидая обратной связи.

— Я думаю, ты должна делать именно то, что хочешь, — говорю я ей.

— Давай ограбим банк, — предлагает Эшли.

— Думаю, тебе всё же стоит завести собаку.

Глава 34

Суббота, 10 августа

7 дней

Позже, на кухне, когда я ковыряюсь в тарелке с пицца-рулетиками, Эшли приглашает меня пожить с ней до «Читательского Марафона».

— У меня уже давно не было соседа по комнате, если не считать Дюка, — говорит она. — И этот дом чертовски огромен. Это было бы весело.

— Кстати, о размерах твоего дома, ты никогда не упоминала... — я замолкаю.

— Что я живу в логове злодея Бондианы? — говорит Эшли.

Что дает мне право более открыто называть вещи своими именами:

— Что ты чертовски богата.

Она фыркает.

— А я не богата. У Дюка есть печеньковые деньги.

— Печеньковые деньги? — повторяю я. — В смысле, он опрокинул грузовик девочек-скаутов и начал торговлю на чёрном рынке?

— В смысле, он наследник состояния, связанного с печеньем, — говорит она.

— Я и не знала, что печенье может приносить состояние, — говорю я. — Я имею в виду... кроме... печенья с предсказаниями.

— О, да, — Эшли отправляет в рот ещё один пицца-рулетик. — Всё может принести состояние, если ты достаточно жадный.

Увидев выражение моего лица, она добавляет:

— Само собой, я имею в виду не Дюка. Он мог побороться со мной за дом, но не сделал этого. Но я уверена, что, если заглянуть достаточно глубоко в его генеалогическое древо, кто-то заключил сделку с дьяволом или, скажем, убил кого-то, чтобы заполучить секретный рецепт.

— Я с нетерпением жду их драмы на канале HBO, — говорю я.

Эшли на мгновение замолкает.

— Ты должна сообщить Майлзу, что поживёшь здесь.

— У нас всё не так, — напоминаю я ей.

— Ты же не хочешь, чтобы он ворвался в офис ФБР и заявил, что тебя похитили, не так ли? — спрашивает она.

— Похитили? — переспрашиваю я. — В смысле похитили?

— Я не знаю, что происходит в тех фильмах, которыми вы оба одержимы, — говорит она. — Ну типа, когда тебя держат под дулом пистолета и заставляют ограбить музей, используя твои узкоспециализированные навыки, или что-то в этом роде.

— Точно, меня «похитит» кто-нибудь, кому нужна информация о детской литературе.

— Просто дай ему знать, что ты останешься здесь, — говорит она.

— Хорошо, — вздыхаю я.

«Останусь с Эш», — печатаю я. Он отвечает почти мгновенно — «ок».

— Вот, — говорю я ей.

— Хорошо, — Эшли кивает головой в сторону задней двери. — А теперь давай посмотрим что-нибудь кровавое.

— «Настоящие Домохозяйки»? — предполагаю я.

— Вот, — говорит она, — должно быть, каково это — быть гордой матерью.

— Ты забыла о Малдере? — спрашиваю я.

— Всего на секунду, — говорит она. — Но сейчас он вернулся в мои мысли.

***

В понедельник вечером, пока Майлз на работе, я возвращаюсь в квартиру, чтобы собрать кое-какую одежду. Если не считать наших различий в личном стиле, Эшли и ниже ростом, и с более пышными формами, чем я, и даже свободное трикотажное платье, которое она одолжила мне сегодня на работу, умудрилось болтаться у меня на груди, как два сдутых воздушных шарика.

Во вторник, по пути домой, мы заглянули в кофейный киоск неподалеку от её дома. Эшли не из тех, кто привык вставать рано, и мы почти не разговариваем, пока не приходим на работу, и в этот момент её первые настоящие слова за день звучат так:

— Вау! Может, тебе стоит переехать ко мне? Я могла бы приходить вовремя каждый день.

— Мы опаздываем на четыре минуты, — замечаю я.

— Это на четыре минуты раньше, чем обычно, — говорит она.

— Не думаю, что наша дружба выживет, если я перееду к тебе, — отвечаю я.

— Я не уверена, что мы сами смогли бы это пережить, — говорит она. — Это было бы похоже на безумный ситком восьмидесятых, с каким-то зловещим закадровым смехом.

— Что это за идея насчёт того, чтобы вы съехались? — спрашивает Харви, выходя из своего кабинета с кружкой в руке.

— Мы не собираемся съезжаться, — говорим мы с Эшли в один голос.

— Рад это слышать, — говорит он. — Опоздания одной из вас можно терпеть, пока вторая приходит рано.

— И кто из нас кто? — спрашивает Эшли с притворным непониманием.

После работы мы покупаем буррито, а затем забираем Малдера с репетиции оркестра после школы.

— Это моя подруга Дафна, — говорит она ему, когда он забирается на заднее сиденье её хэтчбека с футляром для тромбона, почти таким же большим, как он сам. — Дафна, это Малдер.

— Привет! — я машу рукой.

Я ожидаю, что он не отреагирует на это, но, несмотря на то, что его внешний вид в целом отражает это, он вежливо кивает и говорит:

— Приятно познакомиться, Дафна.

— Мне тоже! — отзываюсь я.

— Она поживёт у нас пару дней, — говорит ему Эшли.

— Круто, — он достаёт из рюкзака портативную видеоигру. Эшли спрашивает, как прошёл его день, и он подтверждает, что было «так скучно, что он чуть не умер», а также что «Рикки Лэндис блевал на первом уроке, а Тинсли Джи» — у него в классе две Тинсли — было «так противно, что её тоже вырвало».

Затем, не переводя дыхания, он спрашивает, что у нас на ужин, и Эшли подбрасывает пакет с буррито в воздух.

Минуту спустя он добавляет:

— Не слишком ли вы, ребята, староваты для вечеринок с ночёвкой?

Эшли выглядит ужаснувшейся. Я гогочу, пока она не просит Малдера угадать, сколько мне лет.

Он простодушно отвечает:

— Я не знаю. Сорок пять?

И теперь уже она гогочет.

— Это больше, чем твоей маме, — замечаю я.

Он просто пожимает плечами и возвращается к своей игре.

В среду, после работы, я закрываюсь в комнате для гостей, чтобы пройти видео-собеседование с Аникой и Клэем, районным менеджером библиотеки Оушен-Сити и менеджером филиала, соответственно.

— Как скоро вы сможете приехать? — спрашивает Аника с солнечной улыбкой, когда мы прощаемся.

Моё сердце подскакивает к горлу, но голос остаётся ровным.

— Как только подам заявление об увольнении и отработаю две недели.

Аника и Клэй обмениваются улыбками. Я редко бываю самым уверенным в себе человеком в комнате, но я на девяносто девять процентов уверена, что вакансия у меня в кармане, когда Клэй говорит:

— Мы свяжемся как можно скорее.

Когда я выхожу из комнаты для гостей, Эшли ждёт меня в коридоре с шампанским.

— Я не хочу, чтобы ты уезжала, — говорит она, — но я хочу, чтобы ты была счастлива.

К четвергу я уже опережаю планы по организации «Читательского Марафона», но Эшли звонят из школы на работу, чтобы она забрала Малдера пораньше, потому что он наконец-то подхватил ту заразу с тошнотой, которая гуляла у него в классе.

Меньше всего мне сейчас нужно заболеть, и я подумываю о том, чтобы на следующие два дня вернуться в квартиру. Вместо этого я в два раза чаще мою руки.

К полудню пятницы Малдер пишет Эшли, что сегодня его вообще не тошнило. Пока ни у неё, ни у меня нет никаких симптомов, так что всё выглядит оптимистично.

Пока я не вспоминаю, что забыла захватить пару пакетов с призами, которые хранила у себя под кроватью.

Я говорю себе, что Майлз уже будет на работе, когда я доберусь туда, но, по правде говоря, я испытываю судьбу.

Если вселенная хочет, чтобы мы встретились, мы обязательно встретимся.

Но его там нет.

Его так явно нет дома, что я задаюсь вопросом, не остановился ли он где-нибудь в другом месте, и тут же сожалею об этой мысли, потому что теперь она обязательно вернётся, когда я буду лежать сегодня вечером в кровати в гостевой комнате Эшли.

То, что в квартире чисто, освещение не включено, травкой вообще не пахнет, ещё не значит, что Майлз спал где-то в другом месте.

Слова Питера эхом отдаются во мне: «Они снова сойдутся. Ты ведь знаешь это, правда?».

Я отказываюсь допускать эту мысль. Отчасти потому, что я в это не верю, а отчасти потому, что у меня нет на это моральных сил.

На улице ещё не стемнело, но шторы опущены, и всё погружено в тень. Я пробираюсь в свою комнату, не включая свет, и достаю пакеты из-под кровати.

Когда я встаю, чтобы уйти, что-то привлекает мой взгляд к углу моего комода, к той его части, которая ближе всего к двери.

Маленькая белая коробочка.

Моё сердце замирает. Я почти уверена, что это коробка с помадкой, но открываю её, чтобы убедиться: шоколадная.

Я уже собираюсь выбросить её в мусорное ведро, когда замечаю там скомканную папину записку.

Мне совсем не хочется это читать, но я также думаю о том, что сказала мама — что не стоит тратить время, лишать себя надежды и избегать всего, что может причинить боль.

Теперь я понимаю, сколько времени я впустую потратила на это.

Я перестала пытаться завести друзей, от которых мне пришлось бы отдалиться. Я предпочла, чтобы наша с Сэди дружба угасла, вместо того чтобы пойти ей навстречу и узнать раз и навсегда, что на самом деле я ничего не значу.

Когда Питер бросил меня, моя жизнь резко сузилась, не только из-за него, но и из-за меня. Я не хотела идти туда, где могла бы столкнуться с ним. Я не хотела, чтобы мне напоминали о моём разбитом сердце.

И я не оправдываю все его недостатки, но я не знала, что папа женился, потому что даже не прочла поздравительную открытку на свой день рождения.

Я думаю также об Эшли и её бывшем, о том, как он был доволен посредственностью, слишком напуган, чтобы идти дальше в поисках чего-то великолепного, когда это означало риск перемен.

Я не знаю, буду ли я есть помадку или читать записку отца, но я кладу и то, и другое в пакет с призами, чтобы отнести к Эшли. Затем я выхожу из своей комнаты. Я сворачиваю в гостиную и натыкаюсь на что-то с такой силой, что на тыльной стороне моих век проступают красные пятна.

Не на что-то. На кого-то.

Тёмная фигура.

Я кричу.

Затем этот человек кричит.

Происходит короткая неуклюжая потасовка. Никто из нас, кажется, до конца не уверен, нападаем мы или пытаемся убежать. Затем чей-то голос кричит:

— Я прикончу тебя, чёрт возьми, если ты не уйдёшь!

Обычно это последнее, что я хотела бы услышать от кого-то, кто бродит в темноте по моей квартире. В этот момент меня охватывает облегчение.

— Джулия?! — говорю я.

— Дафна? — кричит Джулия.

Я отскакиваю в сторону и включаю свет.

— Ты вернулась?

— Ты вернулась, — говорит она.

— Я никуда не уходила, — говорю я.

— Скажи это моему брату, — парирует она. Мои щёки и уши заливает жаром. Джулияя опускает руку на бедро. — Подожди, я злюсь на тебя.

— Он тебе сказал? — спрашиваю я.

— Что он признался тебе в любви? — спрашивает она. — Возможно, он упомянул это мельком. Но что ещё более удивительно, так это то, что ты не сказала ему, что чувствуешь то же самое. А ведь ты чувствуешь то же самое.

— Джулия, — говорю я. — Это сложно.

Она прищуривается, склоняет голову набок в манере Новаков.

— Разве?

Наступает неловкое молчание.

Наконец, она вздыхает.

— Думаю, я также должна поблагодарить тебя.

— Что? За что? — переспрашиваю я.

— Майлз сказал мне, что ты подталкивала его быть честным со мной, — говорит она. — О том, что он чувствует по поводу моего переезда сюда.

— Вы, ребята, говорили об этом? — спрашиваю я.

— Поговорили, — подтверждает Джулия.

— Как всё прошло?

— Ужасно, — говорит она. — Я была так расстроена. Плакала. Сердилась. Полный комплект.

Я морщусь.

— Мне жаль.

— А потом мы продолжили говорить, — добавляет Джулия, — и я поняла. С тобой он сделал то же самое.

— Я что-то не улавливаю.

— Мне всегда казалось удивительным, как Майлзу удалось сбежать из нашего детства и не начать относиться с подозрением ко всем и каждому, — говорит она. — Но потом он заговорил о том, что случилось с тобой — как он всё испортил, и это убедило его, что он не может быть тем, кто тебе нужен, бла, бла, бла. И я поняла, что всё то дерьмо, которое натворили наши родители... Возможно, это и не заставило его не доверять другим людям, но, чёрт возьми, это определённо заставило его не доверять самому себе.

Моё сердце сжимается и скручивается.

— Он не может ясно видеть самого себя, — говорит Джулия. — Они заставили его верить, будто он только и делает, что разочаровывает людей.

Я видела это снова и снова — его неуверенность в себе, недоверие к собственным чувствам, страх выпустить из себя хоть каплю тьмы.

— Я держу все свои проблемы в секрете, чтобы он не бросился их решать, — говорит она, — а он говорит мне, что боится, что детство сломало его. Что из-за этого он не может быть братом, или другом, или кем угодно, кого заслуживают люди, которых он любит.

Я с трудом сглатываю.

— Что ты сказала?

— Я сказала ему, что, благодаря моему детству, я знаю, что он может. Он всегда был таким для меня.

Комок эмоций поднимается у меня по пищеводу.

— В любом случае, — она опускает взгляд. — Я уверена, у тебя много дел.

Я сглатываю.

— С возвращением, Джулия.

— Спасибо, — говорит она. — Хорошо быть дома.

Глава 35

Пятница, 16 августа

1 день

Я читаю папину записку посреди ночи.

Привет, ребёнок.

Извини, что так уезжаю — такое предложение бывает раз в жизни. Не могу дождаться, когда расскажу тебе об этом на обратном пути через город! Ты будешь здесь в октябре? Хотелось бы посмотреть, как выглядит осень на севере. Уже скучаю по тебе.

С любовью, папа и Старфайр.

Он такой же папа, как и всегда. Тот, кто говорит одно — я люблю тебя, я скучаю по тебе, мы будем рядом, пока ты хочешь видеть нас рядом с собой — но делает совсем другое.

Но не это беспокоит меня в записке.

Что меня беспокоит, так это одно слово — октябрь — и тихая, томительная боль, которую я чувствую между рёбрами, когда читаю его.

Я начинаю плакать. И тогда, конечно же, я звоню маме.

— Успокойся, — говорит она, когда я начинаю невнятно лепетать. — Расскажи мне всё.

И наконец-то я рассказываю.

***

В субботу утром, когда я встречаюсь с Харви у парадного входа, на улице всё ещё темно и сыро. Мы оба надели удобную одежду в предвкушении долгого предстоящего дня. На нём свитер от Howard и спортивные штаны (не те, что от Red Wings), а на мне эластичные трикотажные брюки и мешковатый кардиган.

— Тебе удалось поспать? — спрашивает он, отпирая автоматические двери.

— Немного, — отвечаю я. — А тебе?

— Немного, — говорит он, — но адреналин поможет нам продержаться. А если нет, мы можем по очереди вздремнуть в офисе.

Внутри неспешно включаются лампы дневного света.

Я чувствую острую тоску. Ностальгию, наверное, по каждой библиотеке, которую я когда-либо любила, и по маленькой девочке, которая мечтала об этом: быть первым человеком, входящим в здание, наполненное книгами, и последним, выходящим из него. И чувствовать, что оно в некотором смысле принадлежит мне, а я ему.

Настоящий дом, когда все остальные места на свете не ощущаются правильно.

Харви делает глубокий вдох.

— Разве тебе не нравится, как здесь пахнет?

— Очень, очень нравится, — отвечаю я.

— Именно поэтому, — говорит он, — я не могу уйти на пенсию. Если бы я мог жить в этом ощущении, я бы так и сделал.

— Я знаю, — говорю я. — Сегодня вечером дети осуществят мою детскую мечту и останутся ночевать в библиотеке.

Он оглядывается.

— Ты молодец, Дафна. Действительно молодец.

Интересно, сияю ли я. Наверное, ещё слишком рано сиять. Наверное, я похожа на призрак прокисшего пакета молока.

— Давай приступим к работе.

Команда Фэнтези прибывает первой, готовая превратить один из уголков библиотеки в малобюджетное подобие замка с помощью заранее раскрашенных декораций из плотной бумаги и дракона из папье-маше, чьё извилистое тело разделено на четыре маленькие дуги, расположенные в ряд так, что пол выглядит как вода, сквозь которую плывёт существо.

Поскольку он сделан из бумаги любителем, он совершенно и удивительно ужасающий. Если бы эта штука ожила, она бы издала жуткие вопли, обнаружив себя разумной, но анатомически невозможной.

Мне он так нравится. Дети просто с ума сойдут от него. Даже те, что уже достаточно взрослые и закатывают глаза, как Майя.

Однажды, в седьмом классе, мама взяла меня с собой на полуночную вечеринку по случаю премьеры серии фэнтези-книг. Они раздавали «волшебные палочки», которые на самом деле были просто веточками, которые они, вероятно, нашли в кустах за библиотекой. Это было глупо. А ещё это было волшебно. Я выбрала веточку, покрытую бледно-зелёным лишайником, а мама выбрала ту, что была белой, как кость. У меня сложилось ощущение, что я как никогда близка к настоящей магии.

Это чувство любопытства, благоговения и удивления. Каждый раз, когда мы переезжали, в библиотеке я чувствовала себя как дома, и это ощущение невозможно было отнять.

Эшли появляется на восемь минут позже, держа в руках буррито на завтрак для меня и Харви. Она следит за порядком у стойки регистрации, в то время как мы с ним координируем потоки родителей, которые привозят детей, и регистрацию волонтёров.

Около половины одиннадцатого появляются команды Научной Фантастики и Современной Прозы, которые быстро занимают свои уголки, подвешивая НЛО из фольги, свисающее с потолочной плитки, и раскрашенные плакаты с цитатами и обложками произведений Р. Дж. Паласио, Жасмин Варга, Жаклин Вудсон и Джеффа Кинни в современной зоне.

В час дня прибывает команда Ужасов с искусственной паутиной и слегка жутковатыми атрибутами дома с привидениями. Они собирают декорации в одной из двух общественных комнат, надёжно спрятанных от самых маленьких читателей.

Около трёх часов в Уголок Историй приходят добровольцы команды Книжек с Картинками. Одна из них — местная швея — сшила гигантское чучело Очень Голодной Гусеницы, которое получит лучший читатель из числа детей до шести лет, большинство из которых отправятся домой до наступления темноты, а те, у кого есть старшие братья и сёстры, задержатся немного дольше.

Первый кризис за день случается в 15:32, и это что-то с чем-то.

Я стою у входа и помогаю Ширли — бабушке трёхлетней вечно липкой Лайлы — отнести вещи, когда на улицу с шумом выбегает Эшли, вспотевшая от напряжения, и её гигантская гулька на макушке покосилась. Она бросает на меня взгляд «нам нужно поговорить», и я извиняюсь, чтобы отойти за Эшли на несколько метров от крытой дорожки у входа в библиотеку.

— Итак, — говорит она, понизив голос, — не психуй.

— Три волшебных слова, — отзываюсь я.

— Лэндон подцепил это, — говорит она.

Я качаю головой.

— Подцепил...?

— Желудочную инфекцию, — говорит она. — Он не сможет прийти сегодня вечером.

— Окей, — я киваю, пока мой мозг прокручивает в голове собственную версию сводного документа по «Читательскому Марафону». Лэндон должен был работать в другой комнате отдыха, где можно было перекусить. Он также должен был заехать за большинством этих закусок.

И вдобавок быть нашим «техническим специалистом». Установить проектор и экран, запускать видео и прямые трансляции.

— Это ещё не всё, — говорит Эшли.

Я перевожу взгляд на её лицо. Уголки её рта приподнимаются в преувеличенной гримасе-улыбке.

— Ещё трое волонтёров тоже сказали, что заболели.

— Чёрт.

Я должна была подготовиться к этому.

В некотором смысле, я и подготовилась. Я не ограничивала количество добровольцев. Чем больше, тем лучше. Но в нашей версии «больше» не учитывалась потеря четырёх человек за три с половиной часа до начала мероприятия.

Я пытаюсь придумать план, выигрываю время, повторяя через равные промежутки времени «Хорошо... хорошо», как будто у меня в процессе рождения находится какое-то блестящее решение.

Сзади, за дорожкой, кто-то зовёт меня по имени.

— Я позабочусь об этом, — говорит мне Эшли.

— Как? — спрашиваю я.

— Не беспокойся об этом, — говорит она мне.

В ответ на моё фырканье она говорит:

— Хорошо! Беспокойся об этом. Но в то же время доверься мне. Я разберусь с этим. Сосредоточься на других девяти миллионах дел, которые тебе нужно сделать.

Другой волонтёр выходит из парадных дверей, осматривает лужайку и направляется прямо ко мне с выражением крайней паники на лице.

— Иди, — Эшли толкает меня. — Ты туши свои пожары. А я разберусь с этим. Сегодняшний вечер будет потрясающим.

— Мне нужно, чтобы так оно и было, — говорю я.

Она кладёт руки мне на плечи и смотрит в глаза.

— Дафна. Помни, для кого это.

— Вот почему я хочу всё сделать правильно.

— Я понимаю, — говорит она. — Но если я чему-то и научилась, будучи матерью, так это тому, что гораздо важнее, чтобы ты была рядом, чем чтобы ты была идеальной. Просто будь здесь, по-настоящему будь здесь, и дети будут в восторге.

Мои плечи расслабляются.

— Я могу это сделать.

— Конечно, можешь, — говорит она. — Ты Дафна Чёртова Винсент.

— О-о-о, — я касаюсь своей груди. — Ты знаешь мою фамилию и второе имя тоже.

***

За двадцать минут до отбоя, удобно устроившись на сиденье унитаза, застеленным одноразовой бумажной накладкой, я проверяю свой телефон.

Папа звонил три раза за час.

Моё сердце уходит в пятки.

Я не хочу ему перезванивать, особенно сейчас, но меня больше беспокоит, что может случиться, если я этого не сделаю.

Я спускаю воду в унитазе, мою руки, выхожу из туалета и собираюсь позвонить.

Вечернее небо полно летнего сияния, жара стоит невыносимая, за исключением тех случаев, когда с воды дует лёгкий ветерок. Я собираю волосы в пучок на затылке и нажимаю кнопку вызова.

— Привеееееееет, ребёнок, — говорит папа.

Я воздерживаюсь от собственного приветствия.

— Всё в порядке?

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он.

— У тебя какая-то чрезвычайная ситуация? — затем, поскольку он не отвечает, я говорю: — Ты звонил мне три раза. Это получилось нечаянно?

— Нет, нет, нет, — говорит он. — Я просто хотел пожелать тебе удачи. Или ни пуха ни пера, или что там ещё подходит для этой ситуации.

— В какой ситуации? — спрашиваю я.

— Твоё большое... мероприятие сегодня вечером, — говорит он. — Библиотечное!

Я не могу придумать, что сказать.

— Кстати, извини, что нам пришлось так резко смотаться, — говорит он.

— Всё в порядке, — говорю я. — Я и не ожидала ничего другого.

Папа смеётся.

— Именно это я и пытался ему сказать. Я сказал, что знаю свою дочь, и она не зацикливается на таких вещах. Кажется, он считает тебя каким-то невротиком на взводе. Я имею в виду, что он должен так считать, иначе он бы не стал...

— Подожди, подожди, — говорю я. — О чём ты говоришь?

— Твой бойфренд, — говорит он.

— Питер?

— Новый парень, — говорит он. — Майлз.

Я массирую лоб.

— Пап, я уже говорила тебе, Майлз — просто друг.

— Ну, я так и думал, — весело говорит он, как будто я только что доказала его правоту или, может быть, помогла ему выиграть пари. — Но то, как он говорил...

— Папа. Я всё ещё не понимаю, о чём ты говоришь.

Минута молчания.

— Он тебе не сказал?

У меня нет ни времени, ни сил играть в «Двадцать вопросов».

— Не сказал мне что?

— Что он приезжал повидаться с нами, — говорит он.

— Приезжал повидаться с вами? — повторяю я.

— Две недели назад, — говорит он. — После того, как мы уехали. С тех пор я пытался с тобой связаться.

Я совсем запуталась. Видимо, всё же придётся играть в «Двадцать вопросов».

— Куда?

— На остров, — говорит он. — Макино. Наверное, сначала он оставил мне голосовое сообщение, но кто их проверяет?

«Я проверяю», — думаю я.

Мама.

Вероятно, огромная часть населения земного шара.

— Так или иначе, он приехал и отчитал меня за то, что нам пришлось уехать пораньше, — говорит папа с явными интонациями «ты можешь в это поверить?»

Это явно вольное использование фразы «пришлось уехать».

Как будто его выгнали из города под дулом пистолета или он вылетел экстренным рейсом домой, чтобы побыть со своим умирающим питомцем.

— Парень пытался заставить нас проделать весь путь обратно до вас, прежде чем мы отправились на встречу с семьей Старфайр. Её очень расстроило то, что он наговорил обо мне, Даф. Она не разговаривала со мной, наверное, половину следующего дня. Из-за этого возникла куча всяких проблем.

— К-когда, ты говоришь, это случилось? — спрашиваю я, всё ещё не придя в себя.

— Ну, он появился в позапрошлый понедельник, — говорит папа. — И опоздал на последний обратный паром, поэтому нам пришлось спросить Кристофера, может ли он остаться на ночь. В довольно неловкое положение он нас поставил.

— Кристофер? — на данный момент мне просто нужен звуковой сигнал, чтобы нажимать его каждый раз, когда он говорит что-то, что вызывает у меня реакцию «????».

— Наш приятель! — говорит папа. — Тот, которого мы встретили на дюнах, и у которого там отличный дом. И отель. Дом — это мягко сказано. Я не знаю, действительно ли этот парень инвестор, как он сказал, или это кодовое обозначение мафиози, но... — он присвистывает от изумления.

Что ж, если ваш отец собирается променять вас на кого-то, с кем он только что познакомился, и при этом никто не оказался в заложниках, он мог бы, по крайней мере, проявить порядочность и остаться в особняке, за который платят кокаином и вымогательством.

— Папа, мне нужно идти, — говорю я. — Моё мероприятие начнётся с минуты на минуту.

— Хорошо, хорошо, я не буду тебя задерживать, — говорит он. — Просто хотел поздравить и сказать, что я люблю тебя. Впрочем, ты это уже знаешь.

Если бы у меня был тот сигнал, я бы нажала его прямо сейчас.

Если бы у меня было больше времени, я бы спросила: «Любишь ли? Серьёзно?»

Вместо этого я выдавливаю из себя едва слышное «Ага», и завершаю разговор.

В понедельник вечером. Вот где был Майлз. В понедельник вечером и во вторник утром.

Вот куда отправился Майлз. Неизменно невозмутимый, неизменно всеми любимый, неизменно-в-порядке Майлз ехал два часа, чтобы вызвать моего отца на разговор.

Внезапно жалкая коробка помадки обрела смысл.

Это было утешительным призом, просто не в том смысле, как я думала.

Он пытался. Я рассказала ему о своих чувствах, о том, как я хотела, чтобы мой отец вернулся, и Майлз попытался притащить его обратно.

И, может быть, мне следовало бы разозлиться, что он переступил черту. Но я не злюсь. Я чувствую себя обнажённой. Я чувствую, что граница между мной и миром становится всё тоньше, делая меня нежной и уязвимой, как воздушный шарик, готовый лопнуть.

Почему он просто не сказал мне об этом?

Но я знаю ответ.

Я знаю Майлза, и он знает меня.

Я смотрю на дорогу, на сверкающую полосу голубой воды, на чахлые прибрежные деревья, расплывающиеся за пеленой слёз.

Он знает меня.

Он любит меня.

Это было не просто красивое слово, брошенное в удобный момент. Это правда. И то, что он любит меня, придаёт мне смелости. Это дарит мне уверенность в том, что я могу сделать то, чего мне никогда не удавалось.

Я вытираю слёзы и набираю номер папы.

— Ты что-то забыла? — спрашивает он.

— У меня всего минута, — говорю я.

— У меня тоже, — продолжает он. — Мы со Стар собираемся поиграть в гольф — встретили кое-кого, у кого есть поле для гольфа!

— Я не пытаюсь причинить тебе боль, — начинаю я. — Я просто не говорила этого раньше, и мне кажется, я вообще никогда не скажу этого, если буду слишком долго ждать, пытаясь найти лучший способ сказать это.

Я думаю, папа чувствует этот сейсмический сдвиг. Он не спешит ответить шуткой. Мой последний вздох ощущается как тот, который ты делаешь перед тем, как ударить кувалдой по стене.

Я умерила свои ожидания, утрамбовала их в кирпичи, построила крепость, которая защитит меня. Но, скрывая каждый проблеск надежды, я также оказалась в изоляции, а я хочу, чтобы меня видели. Я хочу, чтобы меня любили. Я хочу жить с надеждой, что всё может наладиться, даже если, в конце концов, этого не произойдёт.

— Ты был дерьмовым отцом, — говорю я ему. — Тебя никогда не было рядом. Я потратила столько времени, просто ожидая тебя. А когда ты всё-таки появлялся, это случалось совсем не тогда, когда ты обещал. Ты никогда не задерживался рядом, как обещал. И из-за тебя весь мир... весь мой мир стал совершенно непредсказуемым. И, может быть, ты правда любишь меня. Но я этого не знаю. Откуда мне знать? Я никогда не была для тебя приоритетом. Я лишь временная остановка.

— И этот парень, который, по-твоему, не знает меня, — я задыхаюсь, и мне нужна секунда, чтобы справиться с эмоциями, — он даже не сказал мне, что пытался уговорить тебя вернуться ради меня. Потому что он знал, что это убьёт меня. И он не позволил бы тебе разбить то, что осталось от моего сердца. Теперь я понимаю. Почему мама всегда находила для тебя оправдания. Она не защищала тебя. Она защищала меня. Но теперь я взрослая. Она не может всегда защищать меня от тебя. Это моя работа — защищать себя. Не прятаться, не просто пытаться перестать чувствовать эту... эту постоянную ноющую боль. Я не могу продолжать это делать. Я не хочу быть человеком, который ожидает худшего. Что-то должно измениться. Так что в следующий раз, когда приедешь в город, сначала спроси меня. А если захочешь уехать, не будь трусом. Не заставляй людей, которые меня любят, оправдываться за тебя. Ты можешь сказать мне это в лицо, или мы можем покончить с этим.

Повисшее молчание.

Затем, наконец, он бормочет:

— О, Дафна.

Двери за моей спиной распахиваются, и Эшли просовывает голову внутрь.

— Ты готова?

— Ты должна понять...

— Мне нужно идти, — говорю я ему. — Я позвоню тебе, когда будет подходящее время для меня.

Я сбрасываю вызов и расправляю плечи.

— Готова, — говорю я.

Глава 36

Я подхожу к стойке регистрации.

Я никогда не видела библиотеку такой шумной, кипящей энергией — и это всего лишь наши волонтёры.

Эшли складывает ладони рупором у рта.

— Послушайте, люди! Это наш детский библиотекарь, Дафна, и она объяснит нам протокол действий, прежде чем дети придут сюда.

В зале воцаряется тишина. Я вижу только первые несколько рядов волонтёров, среди них Хума и её муж.

Я придвигаю к себе офисный стул и забираюсь на него.

— Прежде всего, спасибо вам всем за то, что вы здесь.

Из глубины зала раздаются бурные аплодисменты, сопровождаемые пронзительным криком «Ура!».

Я узнаю голос Джулии ещё до того, как замечаю её, стоящую рядом с Уголком Историй, вместе с горсткой других волонтёров, пришедших в последнюю минуту.

Эльда, сыровар, с которым Майлз познакомил меня на выпускном вечере для пожилых, снова одета как фея-крёстная из восьмидесятых.

Барб и Ленор в одинаковых спортивных костюмах (розовый у крошки Барб, лавандовый у высокой Ленор).

Катя из «Черри Хилл», с коротенькой чёлкой, и человек с бритой головой и кольцом в носовой перегородке, которого я узнаю, но с которым так и не познакомилась.

А прямо за ними — копна растрёпанных тёмных волос и мягкие карие глаза.

На моём сердце как будто расстегнули замок-молнию.

Майлз неуверенно улыбается, словно извиняясь: «Должен ли я быть здесь прямо сейчас?»

«Ты всегда должен быть здесь», — отвечает моё сердце.

Моя нервная система соглашается, и я чувствую себя так, словно на меня вылили струйку подогретой на плите карамели.

Жаль, что я не могу взять обратно всё то, что я сказала ему.

Я потратила столько времени, приучая себя к одному виду сюрпризов — к тому, который основан на разочарованиях, обидах, мелких предательствах и эмоциональном бартере — что перестала думать о том, что сюрпризы могут быть не только такими.

Оказывается, сюрприз — это совсем другое дело, когда он исходит от того, кто тебя знает и любит.

Эшли кашляет рядом со мной. Я понятия не имею, как долго я смотрю на Майлза, чувствуя, что вот-вот рассыплюсь горсткой конфетти или расплачусь.

— Это так много значит для меня, — говорю я уже охрипшим голосом. Я отрываю от него взгляд и обвожу взглядом аудиторию. — Быть частью такого сообщества, как это. Для меня библиотеки всегда олицетворяли лучшее в человечестве. То, как мы все делимся знаниями и пространством, и... и как мы находим способы заботиться друг о друге. Это не идеальная система, но она эффективна. Я знаю, что есть много других мест, где вы могли бы провести субботний вечер.

У меня перехватывает горло.

— Нет слов, чтобы описать, насколько это особенное событие. То, что вы пришли ради детей, и Вэнинг-Бэй, и меня.

Я позволяю себе взглянуть на Майлза, всего на мгновение.

— Это имеет значение. Очень большое значение.

Его губы приоткрываются, нахмуренные брови разглаживаются.

На мгновение мы остаёмся вдвоём.

Я прочищаю горло и поворачиваюсь.

— Итак, все, кто записался на работу в отделе регистрации, вы будете здесь с Эшли...

***

Вот как работает время.

То, чего ты ждёшь месяцами, проносится мимо, как вспышка стробоскопа, и огромные полосы теряются в тёмных промежутках между ними.

Эльда заведует нашей закусочной, которая, благодаря её пожертвованиям, сделанным в последнюю минуту, превратилась из ночной ярмарки в причудливую смесь кексов, картофельных чипсов, Маунтин Дью и первоклассной мясной нарезки. Родители в восторге.

Сыровар в восторге.

Но никто не в восторге от этого больше Харви.

Сначала я подумала, что Эльда вдохновила его исключительно на сырную радость, но, несмотря на то, что её запасы истощаются, он продолжает возвращаться в общую комнату. Я смотрю через окно на то, как они вместе смеются, и снова думаю о том, что иногда неожиданное лучше того, что ты планируешь.

Та же самая вселенная, которая бесстрастно забирает вещи, может подарить вам то, о чем у вас не хватало воображения мечтать.

Каждый час дети выстраиваются в очередь за призами, а затем вприпрыжку бегут обратно в свои любимые места для чтения или в укромный уголок, чтобы понаблюдать за виртуальным визитом автора. В отсутствие Лэндона Бэнкс, друг Кати, человек с бритой головой и кольцом в носовой перегородке, который, как оказалось, работает неполный рабочий день в «Фике», руководит всеми технологическими штуками.

Майлз по идее дежурит на уборке мусора, хотя в какой-то момент я застаю его в научно-фантастической зоне, где тройняшки Фонтана свисают с него, как будто он вращающийся столб в центре высоко летящей карусели.

Джулия и ещё один волонтёр организуют кружок Книг с Картинками для тех, кто ещё не читает, а Хума помогает детям из секции Современной Прозы выбирать, что им почитать в следующий раз.

Ещё есть Майя.

Устроившаяся в уголке Фэнтези, на мягких подушках бок о бок с Итаном из книжного клуба подростковой литературы. Они не разговаривают, просто молча читают одну и ту же книгу Элис Хоффман «Правила магии», в то время как за учёбными столами мама Майи болтает с отцами Итана.

Я понимаю, что наш с Майей книжный клуб для двоих, возможно, скоро закончится, и мне хочется немного погрустить, но в то же время я так горжусь ею за то, что она вышла за пределы своей зоны комфорта.

И я тоже горжусь собой, чувствую, что отдала должное двенадцатилетней девочке, которой я была. Может быть, в какой-то мере я сделала это и без того замечательное место чуточку лучше. Это сделало меня лучше.

Гул и гам сменяются тихим удовлетворением, которое у меня больше всего ассоциируется с библиотекой, и к полуночи большинство детей младшего возраста и их опекуны постепенно расходятся. Газировка и вишня в шоколаде помогают подросткам оставаться бодрыми до трёх часов.

В этот момент я ныряю обратно в офис, чтобы вздремнуть под столом, но адреналин не даёт мне уснуть.

Время от времени до меня доносятся визги и хихиканье, и я ловлю себя на том, что широко улыбаюсь, уткнувшись в стол.

Я достаю телефон и открываю свои сообщения маме. Она отправила одно сегодня утром — точнее, вчера утром, — на которое я ещё не ответила.

«Проснулась с мыслью о тебе, — пишет она. — Горжусь тобой, моя храбрая девочка».

Я чувствую себя ещё более уверенной в своём решении, чем вчера вечером.

Я люблю эту библиотеку.

Я люблю своих коллег и люблю посетителей. Я люблю озеро, и ферму, и «амБАР», и Эшли, и Джулию, и Майлза.

Я люблю Майлза.

И ещё я люблю свою маму. Какая-то часть меня всегда будет немного тосковать по ней, когда мы будем в разлуке. Она — моя константа в жизни, и я не отношусь к этому легкомысленно.

«Я люблю тебя», — пишу я ей.

«Люблю тебя ещё больше», — отвечает она.

После сегодняшнего вечера я расскажу остальным. Сейчас я не хочу думать о будущем. Я хочу полностью сосредоточиться на настоящем.

Я отряхиваюсь и покидаю офис.

Вдыхаю мягкий мускусный запах книг, лёгкий аромат сосны и чего-то ещё, чему я не могу дать названия, но узнаю как старого друга.

Я чувствую горькую сладость от того, что этот момент не может длиться вечно, что время скоро унесёт нас с собой. Но впервые за долгое время я радуюсь неизвестному.

Я с нетерпением жду сюрпризов.

***

В шесть сорок всё ещё темно, толпа заметно поредела. Малдер крепко спит на столе рядом с другом, который читает мангу с фонариком, и его веки опускаются каждые несколько секунд.

Мы с Майлзом были так заняты, что у нас не было возможности обменяться чем-то большим, кроме беглого «Как дела» и «Хорошо, как твои» и «Спасибо, что ты здесь». Я тушила небольшие пожары и (в одном трагичном случае) прочищала туалеты, достаточно долго, чтобы ужасно проголодаться.

Когда я заглядываю в комнату с закусками, кажется, что там пронёсся могущественный клан викингов, страдающих аллергией на орехи.

Эльда-сыровар и Харви, кажется, даже не замечают меня, просто продолжают болтать в дальнем углу комнаты, сдвинув свои неудобные деревянные сиденья под углом друг к другу.

Я беру брауни и запихиваю его в рот, выходя из общей комнаты.

— Веди себя прилично, Винсент, — поддразнивает Эшли. — Некоторые дети ещё не спят, — в ответ на мой озадаченный взгляд она говорит: — Ты опять издавала свой стон пищевого блаженства.

— Извини, — говорю я с набитым ртом.

Она и остальные уборщики начали собирать последний мусор, оставшийся с вечера. У входной двери Майлз сортирует все по пакетам на мусор, вторичную переработку и компост.

— Они божественны, не так ли? — говорит она, указывая подбородком на брауни.

— Очень, очень вкусные.

Эшли улыбается.

— Их принёс Майлз. Ты знала, что он печёт?

Я украдкой бросаю на него ещё один взгляд. Он отворачивается, сонно потягивается, вскинув руки над головой, и становится видна полоска кожи вдоль его талии, пока его руки снова не опускаются по бокам.

Эшли гогочет.

— Этот звук определённо не был приличным.

Я смотрю на неё, щёки горят.

— Я не издала ни звука.

По её ухмылке я понимаю, что она шутит надо мной. Она толкает меня локтем и кивает подбородком в сторону Майлза.

— Иди.

— Мероприятие ещё не закончилось, — говорю я.

Она закатывает глаза.

— Дафна. Посмотри по сторонам. Ты можешь задержаться здесь ещё на десять минут, если тебе так хочется, но когда таймер истечёт, я смету тебя со сцены, как ночной палач-любитель, а трое оставшихся детей будут освистывать тебя и швырять шоколадные вишни тебе в голову.

Я всё ещё колеблюсь.

— Разве я не должна довести это до конца?

Эшли бросает свой пакет для мусора к моим ногам и берёт меня за руки.

— Ты уже довела это до конца. Ты пережила это лето. Мы справились с событием года. Самое трудное позади.

Огромная тяжесть спадает с моей груди. Узел под ней ослабевает и разматывается.

— Мы сделали это.

Я справилась с этим.

Мы обе смеёмся, притихшие от недосыпа.

Эшли заключает меня в объятия, и я стискиваю её в ответ, а пакет для мусора теперь лежит у наших ног, как щенок.

— Не знаю, каковы правила насчёт произнесения этих слов на работе, — говорю я, — но я люблю тебя.

— Я тоже тебя чертовски люблю, — говорит она. — А теперь иди к своему мужчине.

Глава 37

Воскресенье, 18 августа

Наконец-то

— Привет, — говорю я, когда, наконец, оказываюсь прямо перед Майлзом, и этот последний метр молчаливого зрительного контакта длится где-то от одиннадцати секунд до четырнадцати лет.

Он потирает висок.

— Привет.

Никто из нас не спешит заполнить паузу.

Моё сердце, словно пламя, разгорается всё сильнее, сильнее, сильнее.

Я прочищаю горло.

— Ты не против прогуляться?

Он, кажется, удивлён.

— А ты?

— Если ты не хочешь просто завалиться в постель, то да, — уши вдруг начинают гореть, и я добавляю: — Я имею в виду, если тебе нужно поспать.

— Я выпил столько «Ред Булла», что мог бы прямо сейчас пробежать спринт, — говорит он. — Но у меня также может случиться сердечный приступ.

— Тебе повезло, — говорю я ему. — Библиотека заплатила за то, чтобы я прошла курсы оказания первой помощи.

Майлз улыбается.

— Тогда чего же мы ждём?

Думаю, ничего.

***

В воздухе туман, улицы и тротуары пусты, если не считать редких бегунов трусцой или велосипедистов в спандексе.

На воде дрейфует пара лодок, но всё равно кажется, что в мире, который крепко спит, есть только мы вдвоём.

Мы прогуливаемся вдоль берега озера, и тишина не кажется неловкой. Это своего рода разговор, возобновление после долгой разлуки.

— Спасибо, что был рядом прошлой ночью, — наконец говорю я.

— Я всегда собирался быть там — отвечает Майлз. — Просто, чтобы ты знала. Несмотря ни на что, я был бы там.

Я смаргиваю подступающие слёзы.

— Я знаю.

— А вот Эльда, Катя и Бэнкс... — говорит он. — Чтобы заручиться их помощью, потребовался бартер.

— Ну, по крайней мере, Элда, вероятно, ничего с тебя не потребует, — говорю я. — Они с моим боссом по-настоящему поладили.

— Они были милыми, — соглашается Майлз.

Проходит ещё несколько минут. Мы сворачиваем на боковую улицу. Моё сердце трепещет. Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.

— Я знаю, что ты ездил к моему отцу.

Взгляд Майлза скользит по мне. Он останавливается.

— Прости. Я должен был спросить тебя, прежде чем делать это. Это было глупо.

— Я понимаю, почему ты не спросил, — говорю я. — Правда.

Морщинки в уголках его глаз разглаживаются.

— Той ночью... Я думаю, ты неправильно меня поняла. Я не проснулся и не запаниковал. Я проснулся... счастливым. Счастливее, чем когда-либо был.

Он потирает затылок.

— А потом позвонила Петра, и она рыдала. Так сильно, что я не мог понять, что она говорит. Я никогда раньше не видел, чтобы она плакала. Честно говоря, я думал, что кто-то умер. Она спросила, могу ли я приехать к ней, и я согласился. Потому что я волновался. Я всё ещё беспокоюсь о ней.

— Я знаю, что ты беспокоишься, — сипло говорю я.

— Я приехал к дому Питера, а она сидела на крыльце... — Майлз раздражённо выдыхает. Он смотрит на меня, ожидая реакции. — Она сказала мне, что они расстались.

Я ничего не говорю.

— Ты, кажется, не удивлена, — говорит он.

— Я не удивлена, — подтверждаю я. — Питер сказал мне.

Что-то промелькивает на его лице, слишком быстро, чтобы я смогла прочитать.

— Ясно, — тихо говорит Майлз. Потирает затылок, кивая ещё несколько раз. Он прочищает горло, но голос остается хриплым: — Значит, вы поговорили.

— Он заходил, — говорю я.

Его взгляд скользит по нашим ногам, и он снова кивает.

— Майлз?

Его тёмные глаза, слегка затуманенные, поднимаются и смотрят на меня.

— Чёрт, что случилось? — я ничего не могу с собой поделать; я тянусь к нему, кладу руки ему на плечи.

— Ничего, — он заставляет себя улыбнуться. — Я рад за тебя.

— Рад за меня? — переспрашиваю я.

Он краснеет.

— Я имею в виду, если вы, ребята...

— Если мы что?

Он прикусывает нижнюю губу.

— Боже мой! — меня накрывает пониманием. — Майлз, нет. Ты же не думаешь, что мы с Питером... Исключено, — я реально смеюсь. И тут ужасная мысль заставляет меня вздрогнуть всем телом. — Подожди, вы с Петрой не...

— Нет, — говорит он, качая головой. — Когда я приехал к ней, она пыталась объяснить мне, что всё это было ошибкой. И я рассказал ей о тебе.

— Что мы переспали? — спрашиваю я, сбитая с толку.

Он удивлённо смеётся.

— Нет, Дафна. Что я люблю тебя.

Слышать это снова — всё равно что проглотить включённую лампочку.

— Ох.

— Я не хотел говорить ей наперёд тебя, — его щёки краснеют. — Что я влюблён в тебя.

У меня щиплет глаза. По телу пробегает дрожь, а на грудь давит тяжесть.

Майлз любит меня. В настоящем времени.

И я люблю его. Он знает меня, и я вижу его.

— И когда я сказал Петре... — он сглатывает. — Я думаю... она как бы проникла в мою голову. Я имею в виду, я уже загонялся, но она сказала вещи, которые меня задели.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

Выражение его лица граничит с болью.

— Ты можешь сказать мне, — обещаю я.

— Просто, — говорит он, — Питер рассказал ей о твоём отце. И Петра начала говорить о том, что тебе пришлось слишком многое пережить. Что ты не из тех людей, которые могут справиться с неопределённостью. Мы с ней — да, но не вы с Питером.

— И что, она эксперт в том, с чем я могу, а с чем не могу справиться? — требую я.

Майлз слабо улыбается. Его руки обхватывают мои запястья, большие пальцы пробегают вверх и вниз по моим венам, а лицо смягчается.

— Они расстались, потому что Петра решила, что не хочет детей, а Питер захотел.

— О, — говорю я.

Он опускает взгляд, его прикосновения замирают.

— И она напомнила мне, что для тебя это тоже важно. И я уже знал это. Это не было неожиданностью. Но... — он прикусывает нижнюю губу, его взгляд такой тёплый и проницательный, что мне кажется, я могла бы нырнуть в него с головой, и он окружил бы меня со всех сторон.

— Она подметила, что я не совсем приспособлен для этого, — бормочет Майлз, — и всё, о чём я мог думать — это об её семье и о том, что они думали обо мне. Они были милыми, но никогда не считали меня достаточно хорошим. А тут ещё это дерьмо с моей семьёй и всё, через что заставил тебя пройти твой отец. И я просто подумал... — его кадык дёргается. — Внезапно это показалось мне эгоистичным с моей стороны. Любить тебя.

От нежности на его лице и в прикосновениях, от желания, которое он выражает, моё сердце трескается.

— Пытаться быть с тобой, когда я знаю, чего ты хочешь, — говорит Майлз себе под нос. — Я не могу дать тебе такую семью, как Коллинзы или Комеры. Я чувствую, что... что между тем, кто я есть, и тем, кем я хочу быть, такая большая пропасть, и нет никого, кто показал бы мне, как её пересечь. И это на самом деле не имеет смысла, но я подумал... Может быть, если я смогу достучаться до твоего отца, если я смогу помочь исправить это, то это докажет, что я способен. Дать тебе всё, что ты хочешь.

— Майлз, — начинаю я.

— Вот почему я запаниковал, — продолжает он. — И как только я увидел тебя снова, я почувствовал себя таким идиотом. Потому что последние два дня я вёл себя так, словно ты была Петрой.

— Потому что в глубине души она всегда думала, что довольствуется чем-то посредственным, и я тоже так думал. Мне всегда казалось, что я что-то должен компенсировать или пытаюсь завоевать её. И я думал, что мне повезло быть с кем-то, кто выбрал меня, хотя никто в её жизни этого «не понимал».

Его голос становится хриплым:

— Я так и не научился тому, как должна ощущаться любовь. Мне не кажется естественным и не даётся легко подпускать кого-то к себе. Но ты... ты делаешь любовь такой простой, Дафна. Ты заставляешь меня думать, что я уже заслуживаю этого, такой, какой я есть.

— И я чувствую себя счастливым каждый раз, когда ты смотришь на меня. Не потому, что я думаю, будто мне удалось заслужить тебя, а потому, что мне кажется, что я не должен что-то заслуживать. Как будто я тебе просто... нравлюсь, — Майлз качает головой, его голос срывается, когда он поправляет себя: — Как будто ты любишь меня. Вот что я чувствую с тобой.

— И я знаю, что я не тот, с кем ты себя представляла, но, думаю, со временем я мог бы им стать. Если ты позволишь мне. Так что не уезжай. Потому что я не хочу, чтобы ты уезжала. Потому что ты мой лучший друг, и я люблю тебя.

— Майлз, — повторяю я.

— Я знаю, что мы очень разные, — продолжает он, — но я люблю в тебе всё то, что не похоже на меня. Я люблю то, что ты чувствуешь свои чувства. Я люблю то, что ты знаешь, чего хочешь. Я люблю то, что ты всегда оказываешься там, где обещаешь быть.

— Майлз, — он хмурит брови, и на его лице отражается смесь надежды и страха, которую я чувствую в глубине души. — Могу я тебе кое-что показать?

Его черты становятся нейтральными. Через секунду он кивает.

Я беру его за руку, чувствуя, как бьётся его пульс в моей ладони, и веду его по тротуару. На перекрёстке мы поворачиваем направо и останавливаемся у дома на углу, напротив сломанных ворот и покосившейся вывески «Продаётся».

Он бросает взгляд на входную дверь, затем снова на меня.

— Ты прав, — говорю я.

Он моргает.

— Когда я переехала сюда, — говорю я, — у меня в голове была картинка. Я точно знала, как будет выглядеть мой дом, и с кем я буду проводить отпуск, и я знала, с кем мы будем гулять по выходным, и я представляла, сколько у меня будет детей и даже как их будут звать. В принципе, я могла бы представить себе каждый день своей жизни.

— Я не спонтанна, — говорю я. — Сюрпризы заставляют меня нервничать, и я слишком много переезжала, чтобы захотеть жить в фургоне или отправиться в поход с рюкзаком на несколько месяцев.

— Мне это не нужно, — хрипит Майлз. — Не думаю, что я этого больше хочу, если вообще когда-либо хотел.

— Вот и я о том же, — говорю я.

Он качает головой, нахмурив брови.

— Я точно знала, чего ожидать от оставшейся части моей жизни, — объясняю я, — и это меня успокаивало. Но потом всё рухнуло, и я могла думать только о том, как убежать, убраться подальше от этого бардака. И вот однажды, когда мы начали сближаться, я шла на работу и увидела этот дом.

Мой голос становится хриплым.

— Впервые за целый год мне захотелось чего-то нового. Когда ты сказал мне, что чувствуешь, — я проглатываю всё ту же светящуюся лампочку, — что любишь меня, вот почему я запаниковала.

Он смотрит в сторону обветшалого бунгало.

— Потому что я не подхожу.

В горле першит, как будто в моей груди нарастает слишком сильное давление, и нужно выпустить пар.

— Потому что я могла это представить, — отвечаю я. — Сразу же. Я могла представить совершенно новую жизнь, все эти новые желания, и это чертовски пугает, Майлз.

Его руки взлетают и обхватывают мой подбородок.

— Я не причиню тебе боли, Дафна.

— Ты этого не знаешь, — шепчу я.

— Я знаю, как сильно я буду стараться, — говорит он. — Просто останься. Я тебя люблю. Я хочу тебя. Останься.

Мои руки поднимаются к его затылку, и моё сердце снова неудержимо колотится.

Он с трудом сглатывает.

— Возвращайся домой. Пожалуйста.

— Я не могу, — я качаю головой. Прежде чем он успевает возразить, я продолжаю: — Что бы ты ни сказал сегодня, я уже приняла решение.

Майлз отстраняется, по его лицу пробегает тень.

Я не пыталась замаскировать суть, но, видя его расстроенный вид, понимаю, что сформулировала это наихудшим образом из всех возможных.

— Нет! — восклицаю я. — Я имею в виду, что независимо от того, что произойдёт между нами, я здесь ещё не закончила.

Он едва заметно склоняет голову набок, и при виде этого знакомого жеста меня захлёстывает волна любви.

— Я собираюсь обзавестись собственным жильём, — объясняю я.

После секундного замешательства он бросает косой взгляд на табличку «Продаётся».

— Нет, не это. Я не могу себе этого позволить. Я нашла квартиру с одной спальней. Недалеко от «Фики».

— Я действительно не понимаю, Дафна.

— Ты так много значишь для меня, Майлз, — говорю я. — Так много. Но ты не можешь быть всем. Ты был прав, говоря, что мне здесь понравится. Мне и нравится. И ты — огромная часть того, почему я хочу построить свою жизнь здесь. Но я не могу построить эту жизнь вокруг тебя. Если наши отношения закончатся, мне нужно знать, что я не исчезну вот так просто. Мне нужно иметь что-то своё, не связанное ни с кем другим. Независимо от того, получится у нас или нет, мне это нужно.

— Я хочу, чтобы у нас всё получилось, — настаивает он. — Это может получиться.

— Я тоже так думаю, — обещаю я. — Я не могу представить, что когда-нибудь встречу кого-то более замечательного, чем ты, так что, если это не сработает, я останусь одинокой, пойду в банк спермы и займусь кроссфитом.

На его лице появляется глупая улыбка.

— Ты действительно так думаешь?

— Насчёт кроссфита — нет. Я невероятно ленива, — говорю я. — Но всего остального — да. Ты замечательный. Ты — причина, по которой люди придумали слово «замечательный». Его действительно не следует использовать ни для чего другого. Ты заставляешь меня желать видеть лучшее в каждом человеке. Ты тот человек, с которым я хочу быть рядом, когда всё идёт не так, как надо, вместо того, чтобы полностью пропускать такие моменты. Мне нравится, что ты настолько увлечён моментом, что всегда забываешь следить за своим телефоном, и мне нравится, что, когда ты опаздываешь, ты никогда не извиняешься, но у тебя всегда есть веская причина.

— Ты самый щедрый человек, которого я когда-либо встречала, даже по отношению к людям, которые не давали тебе повода быть щедрым, и ты никогда не подводишь тех, кто тебе небезразличен. Честно говоря, я не могу до конца понять, почему такой хороший человек, как ты, может любить меня, ведь я бываю пессимистичной засранкой. Но я чувствую себя самым счастливым человеком в мире, раз я та, с кем ты хочешь быть. Потому что я тоже хочу тебя. Я тоже тебя люблю. Я люблю тебя в такой манере, которая ощущается совершенно новой. Благодаря тебе всё, что пошло не так, кажется шагом в правильном направлении, и это... это радует меня. Жизнь продолжает меня удивлять.

— Ты не то, что я себе представляла, — говорю я. — Ты намного, намного, намного лучше, чем мог бы придумать мой маленький циничный мозг, — в конце мой голос дрожит и срывается, и даже если бы я знала, что сказать дальше, не думаю, что смогла бы это произнести.

Майлз изучает меня, его взгляд смягчается, пока я пытаюсь взять себя в руки. Он притягивает мои руки к своей груди, прижимая их к своему сердцу.

— Это она? — он тихо спрашивает. — Это и есть та самая речь?

— Она была длиннее, но за последние три дня я спала около четырёх часов, так что это всё, что осталось у меня в голове, — говорю я хрипло. — Ты такой хороший, и такой горячий, и такой весёлый и забавный, и от тебя так вкусно пахнет, и пирожные, которые ты приготовил вчера вечером, были просто восхитительны.

— И ты любишь меня, — тихо говорит Майлз.

— Настолько сильно, — соглашаюсь я, — что мне кажется, зачем кому-то, кто не может встречаться с тобой, вообще вступать в отношения? И почему-то я тебе нравлюсь.

— Люблю, — поправляет он. — Почему-то ты меня любишь.

— Да, — говорю я ему.

Я и люблю. Прямо сейчас. Каждая мышца моего тела занята любовью к нему, пока я стою на тротуаре перед домом моей новой мечты, и первые лучи нового утра заливают улицу.

Одна его рука высвобождается из переплетения наших пальцев и зарывается в мои волосы.

— Теперь мы можем пойти домой? — спрашивает Майлз.

— Вообще-то, — говорю я, — в мою квартиру можно будет заселиться только на следующей неделе.

— В таком случае, — говорит он, — не хочешь ли ты вернуться ко мне?

— Можем мы временно запереться от Джулии?

Он смеётся.

— Мы отправим её ненадолго к Эшли.

— Тогда да.

Майлз прижимает меня к себе, целует глубоким поцелуем, полным чувств: радости и страха, потребности и надежды. Грубый, безудержный поцелуй, который заставляет проезжающую мимо машину просигналить, что на автомобильном языке равносильно пошлому свисту или, может быть, выговору.

Мы отстраняемся, улыбаясь, наши лбы соприкасаются. Мы улыбаемся, дышим, прикасаемся друг к другу и мечтаем о будущем, не произнося ничего вслух.

О том, как лето перейдёт в осень. О поездках с Эшли и Малдером в яблоневые сады в часе езды к югу. О кострах с Джулией, когда воздух станет прохладным, а листья окрасятся в яркие цвета. О вечерах игры в покер, пока в воздухе витает густой сигарный дым, и о долгих утренних прогулках с горячим чаем из «Фики» в руке.

И даже об адских зимних холодах. О новой квартире с газовым камином. О том, как мы с Майлзом будем гулять по снегу, снимать толстую тёплую одежду и забираться под простыни, чтобы согреть друг друга.

И о вещах, о которых я не могу даже мечтать. О том, как всё пойдёт не так, и о красоте, которая может случиться только после подобного.

Второй акт, в который я попала, и дом, который я выбрала, так же, как и он выбрал меня.

Я не могу дождаться. Я не могу дождаться, когда весь этот мир, который я пригласила в свою жизнь, удивит меня.

Глава 38

Пятница, 3 октября

412 дней с тех пор, как я осталась

За дверью Селин Дион оплакивает тот факт, что она не хочет быть совсем одна. Сквозь мелодию таймер духовки едва слышен, и я включаю внутреннюю подсветку, чтобы убедиться, что края брауни стали хрустящими, а верхушка аппетитно потрескалась. Я достаю их и ставлю на плиту, поглядывая на часы.

Конечно, именно сегодня я задерживаюсь.

Я подбегаю к плотно закрытой двери и стучу в неё. Он не слышит с первого раза, поэтому я стучу ещё раз. Музыка смолкает.

— Да? — отзывается Майлз.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

Пауза.

— Да?

Это не внушает доверия.

— Можно мне войти?

Дверь распахивается. Он стоит там без рубашки, нижняя половина его лица покрыта кремом для бритья, в руке бритва.

— Я подумал, что мне нужно побриться, — говорит он в качестве объяснения. — Раз твоя мама приезжает.

Я с трудом сдерживаю улыбку.

— Ты как-то говорил мне, что женщины определённого возраста любят небрежную щетину.

— О, всё верно, — он прислоняется к раковине. — Не могу же я допустить, чтобы твоя мама влюбилась в меня.

У меня вырывается смешок. В конце концов, я уговорила её сходить на свидание с парнем из её спортзала. Всё прошло на удивление хорошо, но потом она сказала мне: «Думаю, я слишком занята, чтобы ходить на свидания». Однако важнее то, что она слишком счастлива в жизни, которую построила для себя, чтобы менять её ради кого-то, кто не воспламенил её мир. И мне это нравилось. Она заслужила ту жизнь, ради которой так усердно работала.

— Ты знаешь, я считаю тебя невероятно сексуальным, — говорю я Майлзу, — но, думаю, Холли Винсент не страшны твои чары.

Его улыбка становится шире.

— Я хочу произвести на неё впечатление.

— Она уже знает тебя, Майлз, — говорю я.

В прошлом году мы ездили к ней на Рождество, спали на крошечном раскладном диване и ели корейское барбекю на вынос, смотря «Это случилось на Пятой авеню», за которым сразу последовал «Крепкий орешек».

— Да, но это будет первый раз, когда она увидит нас здесь, — Майлз машет в сторону нашего нового (старого) жилища.

Формально это будет первый раз, когда кто-либо увидит нас здесь, кроме Эшли и Джулии. Жильё всё ещё в бардаке, но гостиная, одна ванная и наша с Майлзом спальня, по крайней мере, на данный момент пригодны для проживания.

Даже если одно из окон с ромбовидными стеклами буквально скреплено упаковочным скотчем, а при включении нескольких вентиляторов разом у нас вырубается электричество.

Потребуются годы, чтобы привести в порядок этот вырвиглазно-оранжевый коттедж, расположенный в двух с половиной кварталах от того, что цвета зелёной помадки, но с такой же планировкой. Но я не возражаю. Мне и так здесь нравится, и я с радостью подожду.

Раздаётся звонок в дверь, что является сюрпризом. Звонок реагирует на нажатие примерно в одном случае из восьми.

— Чёрт, — говорит Майлз. — Я опаздываю. Прости, — он хватает полотенце с вешалки, чтобы стереть крем для бритья, отбросив мысли о гладко выбритом подбородке.

— Всё в порядке, — говорю я. — Просто надень рубашку и приходи в гостиную. Или не надевай рубашку. Я же сказала всем, что сегодня повседневный дресс-код.

Он даже не прекращает смеяться и целует меня, оставляя пену на моём лице, когда мы отстраняемся друг от друга. Он вытирает мой подбородок полотенцем.

— Сейчас буду, — обещает он.

Я не беспокоюсь ни о маме, ни о сегодняшнем вечере. Я больше нервничаю из-за предстоящей недели.

Сэди навестит меня впервые с тех пор, как мы снова начали по-настоящему общаться.

На протяжении нескольких месяцев после того, как я решила остаться в Вэнинг-Бэй, я ждала, когда эта заноза в моём сердце рассосётся и я перестану скучать по ней.

В тот вечер, когда мы с Майлзом решили вместе купить дом, мы пошли поужинать, чтобы отпраздновать это событие, а потом возвращались домой мимо книжного магазина. На витрине была выставлена новая книга любимого писателя Сэди, на мероприятие которого Майлз водил меня несколько месяцев назад. Повинуясь внезапному порыву, я заглянула и купила её. Но я не могла заставить себя прочитать её, поэтому она пролежала на полке несколько недель, пока, наконец, я не взяла её в руки, проглотила за один присест и закрыла со слезами на глазах.

Первое, что я сделала, когда дочитала эту книгу — потянулась к телефону, чтобы написать ей. Это был импульс, инстинкт. И хотя я не отправила сообщение, это чувство никуда не делось.

Ещё неделю я бродила по миру, чувствуя, что что-то забыла, как будто мне нужно было куда-то сходить, как будто я планировала кому-то позвонить.

Я была обижена, зла и сбита с толку дистанцией в наших отношениях, но прежде всего я скучала по своей подруге. Я не хотела ставить на ней крест.

Поэтому я написала ей письмо. Бумажное письмо показалось мне более в духе Сэди, чем электронное письмо. Даже в духе Остин. В колледже у неё были фирменные почтовые принадлежности и сургучная печать, но мне пришлось довольствоваться наклейкой с символикой Мичигана.

В тот день, когда она получила письмо, сразу после того, как прочла его, она сразу же позвонила мне, и, хотя я была в ужасе, я ответила после второго гудка.

Мы проговорили несколько часов. Мы обе плакали.

К тому времени она была помолвлена уже два месяца. «Я так сильно хотела тебе сказать, — сказала она. — Но я не думала, что ты захочешь меня выслушать. Я подумала... когда вы с Питером расстались, я подумала, что ты отталкиваешь меня. Из-за Купера. Потому что, пока я с ним, я как бы… застряла с Питером, понимаешь?»

И я действительно понимала. Питер и Купер были как семья. Настоящая семья, которая всегда будет любить тебя, даже если твои решения не имеют для них смысла.

Для неё решение никогда не было выбором между мной и Питером. Это было выбором между её лучшей подругой и любовью всей её жизни. И теперь, когда я поняла, я осознала, что мне в конце концов не нужно, чтобы это казалось лёгким выбором.

Ситуации позволено быть сложной. Ситуации позволено быть беспорядочной. Нам было позволено не соглашаться, спорить и даже причинять друг другу боль, но это не означало, что пришло время позволить вращающейся двери жизни разлучить нас.

Иногда всё бывает непросто. Просто так случается.

Тот первый телефонный звонок был подобен водопаду, но после него наши сообщения и звонки стали медленными и размеренными. Мы всё ещё не стали прежними — возможно, никогда не станем — но мы всё же стали чем-то. Мы всё ещё любим друг друга. Мы всё ещё пытаемся.

Что касается того, как она вольётся в мою новую жизнь и в круг моих друзей здесь, я понятия не имею. Но я стараюсь радоваться, а не нервничать из-за неизвестности. Многие из самых прекрасных вещей в жизни неожиданны. Посмотрите на папу и Старфайр. Не то чтобы он внезапно стал другим человеком, но он стал более уравновешенным, менее неугомонным. Он действительно приехал на два из трех наших последних запланированных визитов, и, честно говоря, они со Старфайр выиграли поездку в Швейцарию с оплатой всех расходов (по наводке их экстрасенса), которая совпала по времени с третьим визитом, так что я не могу его за это винить.

У входной двери я разглаживаю юбку и распахиваю её. (Дверь, а не юбку.)

— Привееееет! — визжат обе женщины на крыльце. Эшли загорела после своей одиночной поездки в Португалию в стиле «Ешь, молись, люби», большую часть которой она провела с великолепным местным жителем по имени Афонсо, у которого уже куплены билеты на самолёт, чтобы навестить её в следующем месяце.

— С новосельем! — кричит она, протягивая мне огромную бутылку игристого вина спуманте.

— Это от нас обеих, — говорит Джулия.

Эшли фыркает.

— Я купила бантик, — говорит Джулия. — Я двадцатичетырёхлетняя бариста, дайте мне поблажку.

— Я думала, ты приведёшь кого-нибудь с собой, — говорю я Джулс. — Того парня, с которым ты только что ездила в Чикаго?

— Райан, — она закатывает глаза. — Он стриг ногти в автобусе.

— Фуу, — восклицаем мы с Эшли в унисон.

Джулия торжественно кивает.

— Флаги такие красные, что стали аж тёмно-бордовыми.

— Входите, входите!

Вместо этого они зажимают меня в крепком объятии между ними. Жара липнет к коже, жужжание насекомых в нашем заросшем саду перед домом достаточно громкое, чтобы заглушить возобновившееся пение мисс Селин Дион.

— Так, — говорит Джулия, отстраняясь. — Я захватываю контроль над плейлистом.

— Я никогда не встречала более счастливого человека, который бы так любил грустные песни, — размышляет вслух Эшли.

Внутри Джулия уговаривает Майлза позволить ей поработать на звуковой панели. Он заканчивает готовить «маргариту» и добавляет соль и перец в гуакамоле.

Барб и Ленор заходят в дом через несколько минут, у Барб в руках пакеты со свежесобранными яблоками, а у Ленор — букет лаванды в честь новоселья.

Следующим появляется мамино такси из аэропорта. Обняв нас с Майлзом так, что у каждого хрустнули рёбра, она без колебаний представляется всем.

Мы пригласили её остановиться у нас, сказали, что разместимся в гостиной, чтобы она могла занять кровать, но она настояла на бронировании съёмного жилья с домашним тренажёрным залом.

Харви и Эльда прибывают последними. Они стучат, а не звонят, или же на этот раз звонок просто не срабатывает.

Они составляют отличную пару: Харви в спортивном костюме Red Wings, с коробкой сигар под мышкой; Эльда в розовых серьгах в виде диско-шариков и с элегантной сырной доской, накрытой вощёной салфеткой.

Все уже в сборе. Семья, которую я не ожидала обрести, за исключением Малдера, которому категорически запрещено появляться на вечере покера из-за нецензурных выражений, курения, азартных игр — выбирайте сами. Ему не разрешается вступать в клуб, пока ему не исполнится восемнадцать, то же правило, что было у родителей Эшли в отношении неё.

Я веду Харви и Эльду в гостиную, и мы в последний раз представляем маму. Она нечасто пьёт, поэтому несколько глотков «маргариты», должно быть, сказываются на ней: она плачет, пожимая Харви руку, и благодарит его за «такую заботу о моей девочке».

— Она отличный работник, — говорит он, — и замечательный друг. Правда, в покер играет ужасно.

Мама гогочет.

— Она всегда была слишком честной для своего же блага. За исключением того случая, когда ты сказала той девочке, что выросла на конеферме. Помнишь это, Дафна?

— Я только-только наконец-то забыла, — говорю я.

— И ещё тот раз, когда ты сказала своему бывшему жениху, что встречаешься с бывшим парнем его новой невесты, — вставляет Джулия.

— Это что ещё такое? — Эльда ставит сырную доску на стол.

— Харви тебе не рассказал? — говорит Эшли.

— Я не сплетничаю о персонале, — говорит он с фальшивой и неубедительной строгостью, которая не скрывает его широкой улыбки.

Майлз обнимает меня за талию, и меня окутывает запах древесного дыма и имбиря, а моё сердце учащённо бьётся от ощущения, что он целует меня в шею. Я позволяю себе прижаться к нему, и это лучшее чувство в мире. По крайней мере, это лучшее чувство, которое уместно испытывать в присутствии своей матери.

— Ты правда этого ещё не знаешь? — спрашиваю я Эльду.

Она качает головой.

— Именно так мы с Дафной сошлись, — Майлз крепче обнимает меня.

Эльда хлопает в ладоши.

— О, я обожаю хорошие истории о знакомстве. Давайте послушаем.

Я вытягиваю шею через плечо, чтобы посмотреть на него. Ямочки на его щеках прячутся в бороде, и такое чувство, что моё сердце расстёгивает молнию и выходит из своей огрубевшей кожи, сияющее, залитое солнцем.

— Это забавная история... — говорит Майлз, но не продолжает, просто смотрит на меня и ждёт.

Он знает, как сильно я люблю её рассказывать.

КОНЕЦ

Чтобы не пропустить перевод других книг автора, подписывайтесь на наши сообщества:

ВК:

Телеграм:





