Выживший хочет умереть в конце / The survivor wants to die at the end




Направленность:

Слэш

Автор:

Adam Silvera

Переводчик:

vladimir7mezentsev (

()

)

Оригинальный текст:



Фэндом:

Ориджиналы

Пэйринг и персонажи:

Алано/Паз

Рейтинг:

PG-13

Размер:

331 страница, 132 749 слов

Кол-во частей:

123

Статус:

завершён

Метки:

От друзей к возлюбленным, США, Обреченные отношения, Восточное побережье, Социальные темы и мотивы, Повествование от нескольких лиц, Боязнь смерти, Смерть основных персонажей, Романтика, Фантастика, Дружба, Боль, Персонажи-геи, На грани жизни и смерти, Пандемия COVID-19, 2020-е годы

Описание:

Паз Дарио каждую ночь не ложится спать, в ожидании звонка от Отдела Смерти— звонка, который бы означал, что ему больше не придётся притворяться и тащить эту одинокую жизнь. После особенно тяжёлого дня Паз решает, что с него хватит. Если Отдел Смерти говорит, что он не умрёт, — значит, ему придётся доказать обратное. Но прямо перед тем, как Паз собирается умереть, один парень спасает ему жизнь.

Алано Роза — наследник империи Отдела Смерти.

Примечания:

Этот текст является только переводом на русский язык книги Адама Сильвера "The survivor wants to die at the end" это сиквел к первой части книги "They both die at the end"

Посвящение:

Этот перевод сделан для всех людей которые не могут прочесть эту книгу в оригинале.

Публикация на других ресурсах:

Запрещено в любом виде





Содержание


Примечание от переводчика

Посвящается

Примечание от автора

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Лос-Анджелес: Паз Дарио

Нью-Йорк: Алано Роза

Лос-Анджелес: Паз *New

Нью-Йорк: Алано *New

Лос-Анджелес: Паз* New

Нью-Йорк: Алано

Лос-Анджелес: Паз

Нью-Йорк: Алано

Лос-Анджелес: Паз

Нью-Йорк: Алано

Лос-Анджелес: Паз

Нью-Йорк: Алано

Лос-Анджелес: Паз

Нью-Йорк: Алано

Лос-Анджелес: Паз

Нью-Йорк: Алано

Лос-Анджелес: Паз

Нью-Йорк: Алано

Лос-Анджелес: Паз

Нью-Йорк: Алано

Лос-Анджелес: Паз

Нью-Йорк: Алано

Лос-Анджелес: Паз

Нью-Йорк: Алано

Лос-Анджелес: Паз

Нью-Йорк: Алано

Лос-Анджелес: Паз

Алано

Паз

Алано

Паз

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Паз

Алано

Паз

Алано

Паз

Алано

Паз

Алано

Паз

Алано

Паз

Алано

Паз

Алано

Паз

Алано

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Паз

Алано

Паз

Алано

Паз

Хоакин Роза

Паз

Глория Медина

Паз

Алано

Паз

Алано

Паз

Алано

Паз

Алано

Паз

Алано

Паз

Алано

Паз

Алано

Паз

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Паз

Алано

Паз

Алано

Паз

Алано

Паз

Алано

Паз

Глория Медина

Хоакин Роза

Алано

Паз

Алано

Нью-Йорк: Андреа Донахью

Лос-Анджелес: Алано

Хоакин Роза

Алано

Паз

Алано

Паз

Глория Медина

Паз

Найя Роза

Алано

Паз

Роландо Рубио

Хоакин Роза

Алано

Паз

Алано

Хоакин Роза

Алано

Глория Медина

Паз

Нью-Йорк: Паз

Алано

Паз

Алано

Паз

Алано

Паз

Алано

Паз

Алано

Анонс





Примечание от переводчика


Это неофициальный перевод. В моём переводе, как и в любом любительском, могут быть ошибки — и они, безусловно, есть. Я старался максимально точно передать суть книги, все отсылки и шутки, но не вёл отдельные заметки по именам, названиям компаний и подобным деталям, поэтому в некоторых местах они могут отличаться. Однако на сам сюжет книги это не влияет.

Например, сначала я перевёл Shield-Cast как «Гвардия смерти» — это было всего пару раз, так как я запутался во всех этих названиях. Позже они у меня стали «Отделом Защиты», а затем — «Отделом Щита», но, думаю, вы логически поймёте, о чём идёт речь.

Имя матери Алано тоже немного варьировалось в зависимости от настроения — я называл её то Ная, то Найя, так и не разобравшись окончательно, как правильно.

В остальном, вроде бы, подобных ошибок не было. В любом случае, если я не мог точно передать какой-то фрагмент на русском, я оставлял его в оригинале и добавлял значок [?] [1] — туда я вписывал пояснение или полный перевод фразы.

Если вы хотите оставить отзыв или вам просто не с кем обсудить эту книгу — я всегда рад общению. Можете написать мне в Telegram: @vladimir7m . Я редко захожу на этот сайт, так как перевод уже завершён, а сам сайт у меня открывается только через VPN.

Так же для людей которые возможно сделают книгу для удобного пользования я загружу обложку книги с переводом на сайт





Посвящается


Тем, кто чувствует себя обманщиком, говоря о будущем. Живите одним днём.

Спасибо моей собаке Таззито и моему терапевту Рэйчел — вы снова и снова спасали мне жизнь.

И Луису Ривере. Без тебя я бы не дожил до конца. Люблю тебя безмерно.





Примечание от автора


В этой книге поднимается тема суицидальных мыслей, содержатся откровенные описания самоповреждений и упоминаются случаи самоубийства. Если вы решите продолжить чтение, я заранее предупрежу вас (со спойлером в следующей строке), чего ожидать: если вы не хотите знать, просто перейдите к следующему абзацу.

(СПОЙЛЕР) [1]

Если вы сейчас страдаете и нуждаетесь в помощи, обратитесь в службу поддержки по номеру 988 (в США). Если после первого звонка вам не стало легче — положите трубку и позвоните снова. И снова. И снова. И снова. До тех пор, пока вы не окажетесь в безопасности, подальше от опасных мыслей. Я сам когда-то звонил туда, и сейчас я здесь, чтобы сказать вам — вы не одни.

Давайте вместе встретим завтрашний день.

🇺🇦 Украина

Национальная горячая линия по вопросам психического здоровья (инициатива Министерства здравоохранения и ВОЗ):

📞 0 800 60 20 19 — бесплатно, круглосуточно, анонимно.

Линия доверия Lifeline Ukraine (для ветеранов и их семей, но можно звонить всем):

📞 7333 (с мобильного — бесплатно)

Психологическая поддержка от «Ла Страда» (для женщин и детей):

📞 0 800 500 335 или с мобильного 116 123 (бесплатно)

🇷🇺 Россия

Единый общероссийский номер доверия (дети, подростки, взрослые):

📞 8 800 2000 122 — бесплатно, анонимно, круглосуточно.

Горячая линия МЧС по психологической помощи:

📞 8 495 989 50 50, доб. 548 (Москва, но можно звонить из регионов)

🇰🇿 Казахстан

Республиканская горячая линия психологической помощи:

📞 150 — с мобильного бесплатно и анонимно, круглосуточно.

(Можно также набирать как 8 800 080 15 00)

В этой книге действительно будут смерти — это часть природы всей серии книг этого цикла, — но ни один из главных героев не покончит с собой.





ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


Дни, когда конец ещё не настал [1]

Отдел Смерти изменил не только то, как мы живём перед смертью, но и жизни тех, кто всерьёз задумывается о ней.

Если Отдел Смерти не позвонил человеку, испытывающему боль, значит, это ещё не его День Конца. Всё просто.

Больно смотреть, как кто-то пытается доказать, что этот отдел ошибается. Больше всего я мечтаю о том, чтобы каждый, продолжая жить, смог исцелиться настолько, чтобы перестать ждать нашего звонка.

— Хоакин Роза, создатель Отдела смерти

дальше будет как "не-конец-день"





Примечание к части Как же долго я ждал этого дня что бы снова окунуться в этот депре ...


Примечание к части Как же долго я ждал этого дня что бы снова окунуться в этот депрессивный мир Адама Сильверы. Лос-Анджелес: Паз Дарио

22 июля 2020 года

7:44 (тихоокеанское время)

Отдел Смерти снова не позвонили, чтобы сообщить, что я умру. А жаль.

Каждую ночь, с полуночи до трёх, когда глашатаи обзванивают людей с вестями о Дне Конца, я не сплю и пристально смотрю на телефон, будто силой мысли могу заставить его зазвонить — услышать те мрачные колокольчики, что возвестят о моей скорой смерти. Или не такой уж скорой, если быть честным о том, как мало мне хотелось жить.

Я мечтаю о той ночи, когда смогу перебить глашатая посреди его сочувственных слов и сказать:

— Спасибо. Это лучшая новость в моей жизни.

И тогда, наконец, я умру.

Телефон не зазвонил прошлой ночью, так что мне опять придётся прожить ещё один не-конец-день.

Каждый день я изображаю, будто хочу жить — ради всех, кто так старается удержать меня в этом мире: мама, разумеется; отчим, который раньше был школьным психологом и до сих пор себя так ведёт; мой терапевт, которому я вру каждый пятничный вечер; и психиатр, выписавший антидепрессанты, которыми я попытался передознуться в марте.

Иногда мне даже стыдно — трачу время всех этих людей, хотя сам давно считаю себя безнадёжным случаем. Но если я не сумею убедить всех, что попытался покончить с собой из-за того документального фильма про моё детство, меня отправят в клинику для суицидников. А там будет ещё больше людей, чья работа — удерживать меня от смерти. И никакого шанса снова попытаться убить себя.

Если этот не-конец-день пройдёт так, как я надеюсь, может, я даже буду рад остаться.

Впервые почти за десять лет у меня повторный кастинг. И не просто кастинг, а проба на совместимость — на роль возлюбленного в фильме. И не просто фильм — экранизация моего любимого фэнтези-романа Золотое сердце.

Всё, что понадобилось, — это крутая самозапись пробы и ложь о том, кто я есть на самом деле.

Теперь главное — получить роль мечты.

Я хожу по комнате, повторяю сцены, хотя и так знаю их назубок. Всё в этой комнате чёрно-белое, кроме книг, пьес и видеоигр, которые помогают мне переживать мои не-конец-дни. Мама подарила мне большое растение — зебру[1]. Несмотря на название, оно совершенно не вписывается в атмосферу комнаты. Идея была хорошая — немного живой зелени. Но я и о себе-то едва забочусь, а уж о растении и подавно: листья пожелтели, сохнут — пора выбрасывать. Я не хочу смотреть, как умирает растение раньше меня.

Ладно, пора собираться. Я вкладываю распечатанные сцены прослушивания в твёрдую обложку Золотого сердца— 912 страниц удачи, — и прячу в рюкзак, который обычно беру в походы. Беру чёрную футболку и джинсы — именно это просили кастинг-директора. Собираюсь идти в душ и замечаю на полу свой дневник на 365 дней. Быстро кидаю его обратно в тумбочку — забыл убрать около трёх ночи. Не хочу, чтобы кто-нибудь туда заглянул.

Открываю дверь. Из кухни слышится испанская песня — играет на старом радио, которое я поставил на холодильник после того, как мы выкинули весь алкоголь. Мама и Роландо смеются, готовя завтрак перед её работой в женском приюте.

Вот такие моменты — когда мама не носится со мной и моими таблетками — дают мне надежду, что она действительно сможет справиться, если я умру.

Даже если после попытки суицида — я говорю только о той, что была в марте, про вторую никто не знает — но она утверждала обратное.

Прежде чем надеть маску Счастливого Паза для мамы и Роландо, я должен подготовиться — как любой актёр перед выходом на съёмочную площадку. Я был на съёмках всего один раз, когда мне было шесть, но хорошо запомнил, как художники по гриму помогали мне войти в образ перед тем, как режиссёр крикнет: «Мотор!» Теперь я сам себе гримёр, прежде чем сыграть счастье.

Я бегу по коридору в ванную, ещё тёплую и запотевшую после утреннего душа Роландо. Протираю зеркало — хочу увидеть того «злодея», которого видят другие, но вижу только мальчишку, покрасившего тёмные волосы в блонд ради роли, отращивающего кудри, чтобы скрыть лицо, которое люди чаще узнают по документалке о первом Дне Конца, чем по его крошечной, но многообещающей роли в последнем фильме о Скорпиусе Хоторне.

Холодная вода в душе встряхивает меня, а потом я резко включаю горячую — так сильно, что кожа на теле становится красной. Заставляю себя стоять, хотя тело хочет отойти. В конце концов побеждает тело — и я выхожу.

Раковина завалена вещами мамы и Роландо: её расчёска с кучей чёрных и седых волос, его гребень и гель, мыло с кактусом с Мелроуз-маркета, фарфоровое блюдце, куда она кладёт обручальное кольцо перед ночным уходом за кожей. Моего почти ничего — только зубная щётка в оранжевом пластиковом стаканчике рядом с их щётками. Так и задумано. Когда я умру, хочу, чтобы мама как можно дольше не вспоминала обо мне. А значит — никаких моих вещей на виду.

Если мама будет чувствовать себя загнанной моим призраком, ей придётся опять переезжать — как после смерти отца. А этот маленький дом, который она и Роландо купили, — её любимое место в Лос-Анджелесе. Символ новой жизни.

Во всяком случае, должен был быть символом.

Помимо письма для мамы, мне стоит оставить записку и для Роландо — пусть устроит распродажу моих вещей. Мама не сможет продать мои вещи — рука не поднимется. Она кормилец в семье, но еле-еле — хлеб, который она приносит, уже черствеет. Они смогут выручить пару тысяч, если продадут мой экземпляр последней книги о Скорпиусе Хоторне с автографом автора и полароиды, где я сфоткан с актёрами.

Поездка в Бразилию с мамой ради съёмок моей сцены — это было потрясающе. До сих пор не верится, что я побывал на легендарной площадке замка Милагро и—

Нет, не время предаваться ностальгии. Я уже не маленький Ларкин Кано. У меня другая роль. Не та, что на прослушивании. А та, что я играю каждый свой не-конец-день.

Одетый и чистый, я хватаюсь за дверную ручку и шепчу:

— Мотор.

Я становлюсь Счастливым Пазом.

— Доброе утро, — говорю я с оскароносной улыбкой, входя в гостиную.

Мама и Роландо едят тако на завтрак в нашем уголке и играют в «Отелло» — настольную игру, которую я обожал в детстве.

Они поднимают головы и улыбаются по-настоящему, потому что Счастливая Мама и Счастливый Роландо — не роли, которые они играют.

— Доброе утро, Пазито, — говорит мама.

Когда-то мне очень нравилось, что меня так называют.

— Готов к прослушиванию? — спрашивает она.

— Ага.

Роландо накладывает мне еду.

— Подкрепись, Паз-Мэн. Тебе нужны силы.

Я заставляю себя есть — иначе они заподозрят неладное. На самом деле, у меня редко бывает аппетит. Я больше голоден по жизни. Иногда внутри такая пустота, что желудок сводит, будто он рычит от жажды счастья. Но есть-то нечего. Или ничего не хочется. А если вдруг появляется желание — кажется, что никто не хочет принять мой заказ.

— Хочешь, поможем с репетицией? — предлагает Роландо.

Я отказываюсь: когда мы записывали самопробы, он читал за второго персонажа — переигрывал, будто пробовался на роль в мыльной опере. Пришлось его выгнать и самому записать реплики второго героя с пониженным голосом. Этот вариант и принёс мне приглашение на повторное прослушивание. Не хочу, чтобы он снова сбил меня с толку.

— Может, подвезти тебя? — не унимается Роландо. Он всегда старается показать, что не такой, как мой отец. Я это и так знаю.

— Я пешком пойду. Хочу подышать свежим воздухом.

Он поднимает руки, будто сдаётся.

— Возьму выходной, если передумаешь.

— А чтобы взять выходной, работа не нужна? — Я смеюсь, делая вид, что это просто шутка. Мама меня за это одёргивает, но Роландо тоже смеётся — натянуто.

— Я беру выходной от поисков работы, — говорит он, ставя чайник и рассказывая, сколько всего собирается сделать по дому.

Я ухожу в себя.

В прошлом месяце Роландо сократили из-за нехватки финансирования в местном колледже. А он так радовался, что снова работает в офисе — особенно после того, как почти всё старшие классы обучал меня дома. Но растущий ипотечный долг и медицинские счета сильнее. Теперь он слишком тщательно выбирает, куда пойти дальше.

— Ничего, что будет цеплять эмоционально, — всё твердит он.

Работа карьерного консультанта была для него идеальной: просто говорить о других профессиях и в то же время помогать людям. В отличие от его прежней изматывающей должности школьного психолога.

— Кто бы мог подумать, что у детей могут быть такие проблемы, — не раз говорил он. Даже мне — тому самому ребёнку, у которого этих проблем было немало.

А ещё была его самая короткая и тяжёлая работа — в числе первых глашатаев Отдела Смерти. Он ушёл в день первого «Конца». В день, который и превратил меня в того самого ребёнка с кучей проблем.

Будет забавно, если я получу роль раньше, чем он найдёт работу.

Роландо подаёт маме чай и целует её.

— Наслаждайся, Прекрасная Глория.

— Спасибо, ми амор.

Я рад, что мама влюблена — по-настоящему влюблена на этот раз. Но иногда больно на это смотреть, зная, что я умру, так и не узнав, что такое любовь.

Каждую ночь, лежа один в постели и надеясь на звонок от Отдела Смерти, я думаю: а если бы кто-то был рядом — я бы начал бояться смерти? Кто-то, кто обнимал бы меня. Целовал. Любил.

Но кто полюбит убийцу?

Никто. Вот кто.

Я иду мыть тарелку, снова позволяя горячей воде обжечь руки. Выключаю кран до того, как кто-нибудь заметит, что мои ладони чище, чем сама посуда.

— Пазито?

— Да, мам?

— Я спрашиваю, ты в порядке?

Чтобы быть хорошим актёром, нужно уметь слушать. Но я так ушёл в себя, что не услышал свою партнёршу по сцене. Сейчас смотрю на неё, будто забыл реплики. Вываливаюсь из образа, словно нитки от костюма Счастливого Паза распускаются и обнажают неудачника, которому даже не положено быть актёром.

Нет. Я отличный актёр. А значит — я должен говорить правду. Или хотя бы какую-то правду.

— Прости, мам, просто волнуюсь из-за прослушивания, — говорю, уставившись в пол, словно мне стыдно. Может, это и игра, но я демонстрирую правду: да, мне плохо, но я не замыкаюсь в себе, как раньше — я говорю. А потом добавляю ложь:

— Со мной всё нормально.

Стул мамы скрипит, и замирает. Она хочет меня утешить, но я уже объяснил ей, что когда делюсь своими чувствами, мне нужно немного пространства. Иначе даже маленькие вещи становятся огромными. Я использовал все правильные слова от своего терапевта, и это сработало. Но ей тяжело не «мамочкать» меня.

Мне тоже тяжело.

Если бы только объятия могли спасти.

— Главное — быть собой, — говорит мама.

— Разве он не должен играть роль? — спрашивает Роландо.

— Он должен вдохнуть в персонажа жизнь. Так, как никто другой не сможет, — говорит мама. Она всегда поддерживала мои мечты, с самого детства.

— Сделай это прослушивание своей новой вехой, Пазито.

— Я постараюсь, — отвечаю я.

Ставки никогда не были выше. Если я не получу эту роль, у меня не останется смысла жить.

Я уже собираюсь уходить, как мама зовёт меня:

— Подожди, я только возьму твои… — Её голос затихает в спальне.

Я и так знаю, что она пошла за антидепрессантом. Флакон с прозаком она прячет у себя, потому что мне нельзя доверять дозировку — не после того, как я впервые попытался покончить с собой.

У меня были свои причины.

В начале января на платформе Piction+ начали показывать ограниченную документальную серию "Мрачными пропущенными звонками" — о «Дюжине смерти», двенадцати Декерах[2], погибших в первый День Конца без предупреждения из-за какой-то загадочной ошибки в столь же загадочной системе предсказаний Отдела Смерти. Серии выходили еженедельно, каждая была посвящена одному из погибших. Финал — о моём отце, который не верил в этот отдел.

Создатели хотели включить нас в проект, но мама отказалась и умоляла не продолжать съёмки — потому что это бы вновь открыло старую рану (если она вообще когда-либо заживала). Её мольбы проигнорировали, прикрывшись словами: «история должна быть сохранена». Неудивительно, что потом мы узнали: съёмочная группа была сторонниками натуралистов — тех, кто выступает за сохранение «естественного» порядка жизни и смерти, каким он был до появления Отдела Смерти. Это была не память о прошлом. Это была атака на этот отдел. А я попал под обстрел.

И как будто бы моей тревожности было недостаточно, в ту же неделю, когда вышел финал, правительство выпустило распоряжение оставаться дома из-за коронавируса. Людям оставалось только сидеть, паниковать — и смотреть телевизор. Помню, как задыхался во время пресс-конференции CDC[3] и Отдела Смерти, где говорилось, что без немедленных мер может погибнуть более трёх миллионов человек по всему миру. Документалка только усилила панику, бросив тень на Отдел Смерти из-за ошибки, случившейся почти десять лет назад.

С пандемией или без — после выхода финальной серии моя жизнь всё равно стала бы невыносимой. Я так и не посмотрел её, но мне рассказали, как в ней превратили моё травматичное детство и последующий суд в сенсацию, выставив меня сумасшедшим киллером, которого мама будто бы вырастила, чтобы сохранить роман с Роландо. Миллионы поверили.

На четвёртый день изоляции, через час после окончания звонков от Отдела Смерти, я попытался доказать, что они ошибаются. Выпил целую банку антидепрессантов и залил всё бурбоном моего отчима.

И стал ждать смерти. Это как будто стало моей постоянной историей.

Глаза начали затуманиваться, меня бросило в жар, я начал терять сознание — шокированный тем, что, наконец, умираю. Я был слишком слаб, пьян, накачан таблетками и близок к смерти, чтобы даже заплакать из-за того, до чего докатился. Но внутри я был почти рад — вот он, конец. Всё бы так и закончилось, если бы мама не проснулась от своего обычного кошмара о папе — и не нашла кое-что похуже: меня, без сознания, в луже собственной рвоты.

Я не помню, как упал с кровати, не помню поездки в скорой, не помню, как мне промывали желудок. Но до сих пор перед глазами — как я очнулся в приёмной, прикованный наручниками к кровати, как будто действительно был тем самым опасным преступником, каким меня показали в фильме. И мама, сняв хирургическую маску, умоляла меня больше никогда не делать ничего подобного.

— Я всё планирую, — сказала мама сквозь слёзы, сжимая мою руку. — Но я не собираюсь планировать свою жизнь без тебя, Пазито.

Если ты уйдёшь, я уйду следом.

Я провёл три дня в психиатрической палате, переваривая её слова. Я люблю маму. Но я ненавижу эту угрозу — что она тоже покончит с собой, если это сделаю я. У неё ведь так много причин жить, даже если она больше не будет мамой — потому что её единственный сын будет мёртв.

Я не могу вынести этот груз — жить только потому, что она этого хочет.

Я должен жить — и умирать — по своему выбору.

С тех пор я ждал. Наученный горьким опытом, я не спешу. Была та попытка в марте. А ещё — та, что случилась в мой день рождения в прошлом месяце. Но об этом никто не должен знать. Иначе мне не дадут второй шанс — через десять дней, в десятую годовщину смерти отца.

Мама возвращается из спальни и даёт мне таблетку.

Я проглатываю свой Прозак и улыбаюсь — как будто депрессии уже нет.

А мама всё смотрит и смотрит на меня. Почти как режиссёр по кастингу, который не верит моему исполнению роли Счастливого Паза и видит во мне переигрывающего актёра — а это самое страшное для любого, кто мечтает быть настоящим.

Но дело не в этом.

Она смотрит на меня как на своего малыша. Единственного ребёнка. Того самого мальчика, которого водила на пробы. Которого щекотала во время примерки костюмов на Хэллоуин. Мальчика, который верил в пророчества — потому что верил в будущее.

Мальчика, который думал, что стал героем, когда спас маму.

Мальчика, который вырос и теперь хочет умереть.

— Надеюсь, тебе станет лучше, Пазито.

— Я тоже, мам. — Я говорю правду. Но знаю, что не станет.

Я выхожу из дома.

— И… стоп, — шепчу я себе.

Я больше не Счастливый Паз.

И не был им с того самого Дня Конца, когда убил своего отца.

зебровое растение(суккулент с белыми полосками) Декеры это люди, которым позвонил Отдел Смерти Centers for Disease Control and Prevention, то есть Центры по контролю и профилактике заболеваний США





Нью-Йорк: Алано Роза


11:00 (восточно-летнее время)

Отдел Смерти мне не звонили — значит, сегодня я не умру. Но другие люди посылают мне угрозы смерти только потому, что я — наследник империи Отдела Смерти. По крайней мере, они предупреждают. Это же в духе этого отдела, в конце концов.

С годами я не раз слышал от людей, что мне не стоит переживать из-за угроз: мол, я ведь с детства знаю, когда умру. Но это не так. Да, у меня есть масса привилегий благодаря тому, что мой отец создал Отдел Смерти, но знание даты своей смерти — не из их числа. Более того, в последнее время отец даже ускорил мою подготовку к управлению компанией — на случай, если его собственный день конца наступит неожиданно. Когда это случится — такая же загадка для него, как и для меня. Но с ростом влияния организации "Стражи смерти", которая фанатично продвигает свою "естественную" повестку в поддержку своего любимого кандидата в президенты, мой отец понимает, что он в опасности. Эти сектанты требуют прекратить работу Отдела Смерти. Ирония в том, что человек, создавший компанию, предсказывающую смерть, может уйти, так и не успев все уладить.

Мы держимся настороже — даже здесь, в Нью-Йорке, где еще в прошлом году про-натуралистская пропаганда встречалась редко. Всё изменилось в воскресенье, 29 марта, когда закончился двухнедельный локдаун, и люди вновь вышли на улицы, чтобы увидеть плакаты «ОТДЕЛ-СМЕРТИ — ЭТО НЕЕСТЕСТВЕННО» на станциях метро, мостах, в церквях, магазинах — да повсюду. Если бы все зависело от Стражей Смерти, миллионы людей умерли бы от коронавируса без предупреждения — только потому, что они считают это частью «естественного порядка».

Но этот порядок изменился в четверг, 1 июля 2010 года, когда президент Рейнольдс объявил стране об Отделе Смерти. Мне тогда было девять, и я не знал, как сильно общество разделится на сторонников и противников этой идеи. Думаю, президент Рейнольдс тоже этого не предвидел. Через два месяца после начала второго срока он сам получил уведомление от Отдела Смерти и провел свой последний день в бункере, где его в итоге убил собственный телохранитель, решивший служить не президенту, а идее про-натурализма.

Сегодня утром я дочитывал биографию Рейнольдса вместо ранней копии мемуаров моего отца, когда получил звонок с неизвестного номера.

— Я убью тебя, Алано Энджел Роза, — пригрозил молодой голос.

— Благодарю за предупреждение, дружище, — ответил я и сбросил звонок.

Это была сорок седьмая угроза за последнее время. В течение следующего часа поступили еще шесть, прежде чем я отключил номер и активировал новый телефон. Каждый раз надо входить в аккаунт Отдела Смерти и менять номер — раздражает, но вскоре это упростит новая разработка отца. Альтернатива — вообще отказаться от телефона, но я на это не готов. Родители просят меня блокировать неизвестные номера и не отвечать на угрозы, а просто отправлять жалобу. Но я не могу. Если кто-то хочет моей смерти, мне нужно знать, что он знает. Если у него есть только мое имя и номер — это может быть кто угодно, откуда угодно. Обычно угрозы пустые. Но если мне говорят, что наблюдают, как я иду через Центральный парк ближе к полуночи, — я воспринимаю это всерьез и бегу.

Больше всего меня встревожил голос первого звонящего. Он показался знакомым, но я никак не мог его точно узнать. Молодой, но не слишком. Это мог быть любой мститель Отдела Смерти, но, скорее всего, кто-то из родственников так называемой Дюжины Смерти.

Например, Трэвис Карпентер — его старшая сестра Эбилин погибла под грузовиком в Далласе. 27 августа 2010 года отец лично приехал принести семье извинения — и ему угрожали дробовиком. Возможно, и отец, и сын Карпентеры решили заставить моего отца почувствовать, каково это — потерять ребенка. Но, судя по моим данным, младший Трэвис сейчас учится на политолога. К тому же он до сих пор зарегистрирован в системе, в отличие от Мака Маага, чей дядя был ограблен и зарезан в первый День Конца. Я не знаю, поддерживает ли он Стражей Смерти — его соцсети молчат уже три года, — но мне хочется верить, что он просто живет своей мирной, естественной жизнью. А еще есть Паз Дарио, о котором я знал еще до Дня Конца — он был тем симпатичным мальчиком из «Скорпиуса Хоторна и Бессмертных Смертников». Теперь же он известен как мальчик, убивший собственного отца, Фрэнки Дарио. Раньше я часто заходил на его страницы, пока он не удалил все соцсети из-за несправедливой волны хейта, вызванной «Мрачными пропущенными звонками». Надеюсь, у него всё хорошо.

Что касается меня — я не переживаю по поводу сегодняшних угроз. Особенно здесь, в главном офисе Отдела Смерти, где у нас лучшая охрана, какую можно купить. Я сосредоточен на работе — сегодня я присутствую на совещании между моими родителями и Далмой Янг, создательницей приложения «Последний Друг».

— Отдел Смерти переписал правила смерти, но всегда стремился изменить жизнь, — говорит папа.

— И у вас это вышло, — отвечает Далма, сидя напротив моих родителей, пока я стою в углу с планшетом.

— Как и у тебя, дорогая, — добавляет мама.

Далме двадцать восемь, но она спокойно может сойти за двадцать один, а то и за девятнадцать, как я. Она словно богиня — с черной косой-короной, сияющей коричневой кожей и в белом платье-кафтане.

— Вы так милы, но моя спина болит так, будто мне вдвое больше, — смеется она.

Отец тоже смеется:

— Тяжелая работа изматывает. Мы хотим тебя за нее отблагодарить.

Далма смотрит на моих родителей:

— Как отблагодарить? Вы и так уже столько для меня сделали — и гранты, и реклама «Последнего Друга». Не говоря уже о вдохновляющей речи на моем выпускном, мистер Роса.

У отца, конечно, есть эго — мама много лет пыталась его обуздать, но он как дракон среди голубей. Приземлить его невозможно — он ведь единственный, кто смог создать нечто вроде Отдела Смерти.

— Связи, созданные через «Последнего Друга», вдохновляли меня снова и снова. Поэтому на следующей Неделе Десятилетия мы назовем тебя первой обладательницей нашей награды «Преобразователь Жизни Отдела Смерти».

У Далмы наворачиваются слезы:

— Серьезно? Разве нет более достойных? Например, основатели «Создай момент»?

— Сёстры Холланд — одни из выдающихся новаторов, которые помогли сформировать эпоху Отдела Смерти, — говорит отец. — Но именно вы изменили жизни всех Декеров, нуждавшихся в компании в свои последние часы.

Далма пытается сдержать рыдания, качая головой:

— Из-за меня тоже гибли люди.

Приложение Последний Друг приближается к своей пятилетней годовщине — 8 августа. За это время было опубликовано множество глубоких статей, освещающих как всё хорошее, что сделала платформа, так и преступления, совершённые с её помощью.

Декеры приглашали к себе Последних друзей — и их грабили.

Кто-то требовал откровенные фото или сексуальные услуги, словно это приложение Necro.

Некоторые сталкивались с жестокими нападками со стороны Стражей Смерти, которые запугивали Декеров, не давая им спокойно встретить свой конец.

Были и случаи, когда Декеров просто избивали — словно они были мешками для битья для чьей-то агрессии.

Но самым мрачным пятном в истории компании остаётся лето 2016 года, когда серийный убийца из Последнего Друга убил одиннадцать Декеров. Все думали, что он сам умер, когда убийства внезапно прекратились на несколько месяцев. Но потом он снова дал о себе знать — 13 января 2017 года, в пятницу, и 25 мая того же года, прежде чем его поймали.

Я знаю об этом убийце многое. Первый из его жертв был братом моего лучшего друга.

У Далмы тот самый взгляд, как у людей, которых преследуют призраки прошлого. Будто она до сих пор видит кровь на своих руках, хотя сама не убивала тех тринадцать Декеров.

У отца тоже отстранённый взгляд. Он смотрит в пустой угол комнаты.

— Достойно — взять ответственность за любую тень, нависшую над вашей компанией, как сделали мы. Но вы должны понимать: тот отвратительный убийца, охотившийся на невинных Декеров, виноват не больше, чем я — в их смерти после того, как они получают уведомления от Отдела Смерти.

Далма кивает, но, похоже, не верит.

— Мистер и миссис Роза, мне очень приятно, что вы так высоко меня оцениваете. Но я не могу принять эту награду. Иногда мне кажется, что для Декеров будет лучше, если я просто закрою приложение — чтобы ничего ужасного больше не случилось.

Мои родители переглядываются — не знают, что сказать.

— Вы сделали так много добра, мисс Янг, — говорю я, и все удивляются. — Тени ведь не разговаривают. — Меня очень тронул материал в Time[1] о людях, которые становятся живыми Последними друзьями для Декеров, жаждущих компании. Мне самому пока не довелось быть таким другом, но я бы очень хотел. Хотя бы один раз — чтобы скрасить чей-то последний день.

Я пододвигаю стул и сажусь рядом с Далмой.

— Вы не можете вернуть тех тринадцать Декеров, как и мы вернуть Проклятую Дюжину. Но обе компании заслуживают продолжения, потому что сделали гораздо больше добра, чем зла. Рекордсмен вашего приложения, Тео Торрес, стал Последним другом более ста тридцати раз с января 2018 года — чтобы почтить память своего сына, Матео. Матео провёл лучший последний день в своей жизни благодаря своему Последнему другу — Руфусу Эметерио. Это тот самый Руфус, чьи друзья — Плуты — с 5 сентября 2018 года каждый год становятся Последними друзьями в память о нём. Вся эта цепочка связей существует благодаря вам, мисс Янг. Закрыв приложение, вы не остановите смерть. Но вы лишите людей по-настоящему важных последних дней.

Далма вытирает слёзы, и я подаю ей коробку с салфетками.

— Вы как мой психотерапевт, — говорит она, сморкаясь.

— Я просто прочитал пару книг по саморазвитию.

— Время не потрачено зря.

— Значит, вы всё же примете награду? — спрашивает отец.

Далма кивает.

— Я подготовлю речь.

— Прекрасно, — говорит мама и подходит, чтобы обнять её. — Мы с нетерпением ждём праздника в вашу честь. Приглашайте всю семью, пожалуйста.

— Моя мама и отчим сейчас проводят лето в Сан-Хуане, а вот моя сестра с её девушкой… простите, с невестой — в городе. Я их приглашу. Далия обожает коктейльные вечеринки.

Отец поднимается:

— Поздравляем сестру и её невесту. Передайте их контакты, как будет удобно — чтобы мы могли отправить официальные приглашения.

Что на самом деле означает — чтобы наша охрана из Отдела Защиты могла проверить их досье.

— Кажется, ваш друг Орион Пэган уже подтвердил участие. Верно, Алано?

Сегодня утром я сверял список гостей с помощницей отца.

— Господин Пэган подтвердил.

Далма сжимает губы, а потом улыбается:

— Это замечательно.

Но звучит так, будто вовсе не замечательно.

Я-то думал, что Далма Янг и Орион Пэган — лучшие друзья. Именно связь Ориона с Декером — Валентино Принсом, которому отец лично позвонил в его последний день — вдохновила на создание Последнего друга. Похоже, на Гала-десятилетии не обойдётся без драмы. Я мысленно даю команду охране следить за ними в течение вечера.

Когда за Далмой приходит сопровождающий, я иду с родителями в кабинет отца, за нами — личная охрана: Ариэль Андраде, Нова Чен и Дэйн Мэдден. Это здание и так самое безопасное место, но осторожность не помешает.

— Отлично сработано, — говорит отец.

— Я не перегнул палку?

— Вовсе нет. Кстати, тот материал в Time о живых Последних друзьях был в твоей справке?

Моя работа — знать всё обо всех. Если мы с кем-то встречаемся, я часами изучаю его жизнь и составляю подробный досье. Где родился, чем занимается, какие хобби, какие темы лучше не затрагивать. Для Далмы Янг я подготовил досье, с которым мог бы писать её биографию.

— Был, — отвечаю я. Я даже написал краткое резюме, которое никто не прочитал.

— В следующий раз постараюсь быть внимательнее, — говорит отец и похлопывает меня по спине. — Но всё равно ты сегодня спас ситуацию. Особенно впечатлило, как ты проявил сочувствие к её призракам и вдохновил её продолжить работу, чтобы Декеры не умирали в одиночестве. Ты будешь отличным лидером, ми ихо[2].

Я с детства знал, что однажды унаследую Отдел Смерти, когда родители уйдут на пенсию. Но отец всегда настаивал: я должен пройти весь путь снизу вверх. Он может рассказать мне всё о том, как быть генеральным директором, но только опыт сделает меня настоящим руководителем. Именно поэтому прошлым летом я работал помощником, а с понедельника, 6 января, я официально в компании. Перед этим я встретил Новый год и свой день рождения в Египте.

Административная работа — вроде занесения данных в таблицы или заказов — меня не вдохновляет. Но это и не причина, по которой отец меня нанял. Я прирождённый исследователь, и мне это нравится — думаю, в прошлой жизни я был историком. Я горжусь своей работой и готов был бы делать её бесплатно.

Хотя в нашем случае это ничего не значит — семья настолько богата, что не успеет потратить все деньги до самой смерти. Это не мешает отцу тратить их с энтузиазмом. Мы в основном живём в пентхаусе с видом на Центральный парк, но у нас также есть дом в пригороде Чикаго, побольше — в Орландо, и самый огромный — в Голливудских холмах, с умопомрачительным видом на Лос-Анджелес. Ещё дом в Сан-Хуане. Там мы давно не были, но хотя бы семья мамы его использует. Остальные пустуют — с тех пор как мы узнали, что «старые друзья семьи» прослушивали наш пентхаус, чтобы выведать секрет Отдела Смерти.

Зато мы вкладываем деньги обратно в общество. Мы с отцом вложили и пожертвовали столько миллионов, что его даже «понизили» в статусе — с миллиардера до миллионера. Все чествовали его, хотя именно мама основала фонд Give-Cast[3]. Но у неё нет такого эго, как у отца. Она старается воспитать во мне скромность, несмотря на роскошную жизнь, чтобы я унаследовал компанию — но не гордыню.

Потому у нас есть главное правило: никогда не брать бесплатно то, что мы можем оплатить. Ни ужинов за счёт ресторана, даже если шеф повар благодарен, что Отдел Смерти подарил ей последний день с мужем. Ни вип-лож на Супербоуле — даже если тренер благодарен за шанс поставить в игру игрока, который, несмотря на риск, забил четыре мяча и принёс победу. Ни бесплатных билетов на Met Gala, даже если сам Saint Laurent хочет нас одеть. Я тогда умолял родителей — я же обожаю моду, и это был шанс всей жизни. И они купили мне билет. Я блистал в тёмном блестящем пиджаке с белым шёлковым галстуком и завёл знакомство с креативным директором бренда, который снова оденет меня — на Гала-десятилетие.

Правило «плати за всё» теперь распространяется и на колледж. Мне предложили стипендию в Гарварде за мой средний балл 4.0, но все решили, что моя семья подкупила приёмную комиссию, потому что я обучался дома (словно домашние ученики не могут получить стипендию). Поговаривали даже, что родители подкупали моих частных преподавателей, чтобы те завышали мне оценки (будто я не могу быть просто умным от природы). Ситуацию не улучшило и то, что я отказался от стипендии из вежливости, в качестве жеста доброй воли. Единственный способ заставить людей перестать называть меня недостойным мошенником — это прийти на первую учебную неделю уже зная весь материал, который преподаватели собирались объяснять. За лето я штудировал учебники от корки до корки, совмещая это с отдыхом на Ибице, где подают божественную вегетарианскую паэлью в La Brasa. (Нет, не в буквальном смысле — ни одно блюдо не стоит того, чтобы за него умирать. Но вот эту паэлью я бы, пожалуй, заказал себе на День Конца.)

Мне пришлось бросить колледж после первого семестра. Я не мог сосредоточиться на учёбе, когда люди либо подлизывались ко мне, либо прямо выпрашивали корпоративные секреты, несмотря на то, что я всем говорил: как отдел Смерти предсказывает смерти, мне отец расскажет только, когда я подрасту. Никто, конечно, не верил. Но главным образом я ушёл по соображениям безопасности. В понедельник, 2 декабря 2019 года, мы вернулись после Дня благодарения, и на меня тут же напал студент по имени Дункан Хоган — его мать умерла в 00:19 в День благодарения, а вестники должны были оповестить её в 00:35. Дункан, разумеется, чувствовал себя ограбленным — его лишили прощания. Свою боль он выразил тем, что избил меня до полусмерти в парке Бёрден. После этого он организовал на кампусе про-натуральный клуб, члены которого весь месяц травили меня. Телохранитель, сопровождавший меня на пары, лишь усугубил положение. Так что после зимних каникул я не вернулся. А ведь мне так нравились преподаватели и этот крохотный вкус нормальной студенческой жизни. Но в любом случае университет вряд ли бы по-настоящему подготовил меня к роли генерального директора Отдела Смерти.

Я был настолько предан своей будущей должности, что 1 июля в среду меня повысили до исполнительного ассистента. Теперь я присутствую на всех совещаниях и подключён ко всем звонкам — будь то совет директоров, владельцы бизнеса, служба безопасности, грантополучатели, политики или даже президент Соединённых Штатов.

— Твоя задача — знать всё, что можно знать, — сказал отец, когда вручал мне новое назначение. — Пока не придёт время узнать то, что раньше было невозможно узнать.

Тайна Отдела Смерти.

Я пойму, что обучение окончено, когда он сядет со мной и расскажет её.

А пока мы возвращаемся в его угловой кабинет — монстеры у окон с видом на Таймс-сквер, роскошная зона отдыха для редких гостей, книжная стена с биографиями (недавно я взял почитать про президента Рейнольдса, Аду Лавлейс и Ван Гога), стол, смоделированный по образцу Резолютского из Белого дома, только вместо президентского герба на нём выгравирован песочные часы — логотип компании, а ещё бронзовый глобус на месте барной стойки, которую отец убрал, когда завязал с алкоголем в свой пятидесятый день рождения, 11 февраля, после приступов амнезии.

— Твоя встреча с мистером Карвером, назначенная на 11:30, перенесена на час дня. Так что сначала ты встретишься с Астер, — напоминаю отцу. Его глава администрации должна обсудить длинный список дел перед предстоящим гала-вечером и встречей с производителем, который доложит об успехах в разработке нового устройства. Кодовое имя: Проект Меуччи.

— Думаю, время пришло, Алано.

Я проверяю часы. — У тебя ещё двенадцать минут.

— Не это.

Мама тоже выглядит озадаченной. — Тогда что?

— Время Алано получить настоящее полевое задание в Отделе Смерти, — говорит отец. Он смотрит на меня, готовясь поручить то, чего я годами избегал и с радостью избегал бы до конца жизни. То, что сам он сделал только один раз. — Сегодня вечером ты позвонишь своему первому Обречённому.

американский еженедельный журнал и информационный портал со штаб-квартирой в Нью-Йорке. сын мой(с испанского) фонд помощи





Примечание к части Пропущенная часть Лос-Анджелес: Паз *New


8:38 (тихоокеанское летнее время)

Прошёл ровно год с тех пор, как мы переехали из Нью-Йорка в район Лос-Анджелеса под названием Миракл-Майл, и, честно говоря, название себя не оправдало.

Однажды ночью я в гневе полез в Google и узнал, что этот район назвали «Чудо-Милей» из-за того, что он якобы «невероятно быстро поднялся» от грязной просёлочной дороги до домов за миллионы долларов. Я ничего не смыслю в строительстве, кроме того, что это, наверное, тяжело. Но разве может быть сложнее, чем восстановить свою репутацию после того, как ты убил отца? Неужели музеям, ресторанам и паркам было труднее пробиться, чем мне? И неужели так сложно устроить мне хоть одно чудо, чтобы я мог вернуть свою жизнь на рельсы?

Мама называет наш дом чудом. Она арендовала его через Zillow ещё до переезда, и влюбилась с первого взгляда: одноэтажный, белокирпичный дом в испанском колониальном стиле с крышей из терракотовой черепицы — как у всех соседей; две спальни, которые нам были жизненно необходимы после того, как мы годами ютились в квартире Роландо; крошечный, но вполне сносный задний дворик, который мама обожала, пока тот не превратился в высохшую пустошь; и до всех этих «чудесных» музеев, ресторанов и парков можно дойти пешком — удобно, учитывая, что машины у нас тогда ещё не было.

Мама считает, что самое большое чудо — это то, что прежние владельцы согласились продать дом именно ей, в декабре. А по-моему, настоящее чудо в том, что они не выгнали её и Роландо, когда узнали, что у них живёт убийца.

Чтобы попасть в кастинг-офис пораньше, я срезаю через Ла-Бреа — те самые смоляные ямы, хоть и терпеть не могу запах серы. Когда я впервые о них услышал, думал, что это будет куда круче — всё-таки единственное в мире ледниковое кладбище в самом центре города. А по факту — обычный парк с фигурами доисторических животных, которые застревают в настоящей бурлящей смоле.

На форуме для выживших после попыток самоубийства, Edge-of-the-Deck[1], я читал про мужчину, который пытался утопиться в этой яме, но процесс оказался настолько долгим, что он передумал и выбрался. Я изучал кучу способов умереть, но после моей первой неудачи в эту яму я точно не полезу. Нужно что-то быстрое — чтобы не успеть передумать.

Всё это заставляет меня захотеть сигарету.

Большинство людей бросают курить в январе, а я, наоборот, начал. Праздники — всегда тяжёлое время, но последний декабрь стал худшим за многие годы. Я не мог открыть свой секретный инстаграм — в ленте только счастливые семьи в новогодних свитерах; TikTok — и тот заполонили ролики с распаковками подарков. А у нас — снова тихое Рождество, с простенькой ёлкой, которую я ненавидел наряжать. Я никогда не могу спокойно перенести этот праздник, потому что сразу вспоминаю, как в детстве сидел у папы на плечах, чтобы водрузить звезду на макушку дерева.

А потом наступил Новый год. Мама и Роландо целовались под бой курантов, а я как всегда стоял в одиночестве. И тут мама встала на одно колено и сделала Роландо предложение. Я не знал, что она собирается это сделать. И не знал, что Роландо умеет плакать от счастья. То, что мама наконец почувствовала себя в безопасности, чтобы снова связать с кем-то жизнь после всех травм, что оставил ей отец, — это было по-настоящему красиво. Но в то же время это сделало меня ещё более одиноким.

Вот тогда я и начал курить, чтобы хоть как-то заглушить всё это. Иногда, когда затягиваюсь, представляю, как мои розовые лёгкие чернеют с каждым вдохом. Просто чтобы напомнить себе, зачем я это делаю, даже если вкус и запах мерзкие. Это не бунт. Мама и Роландо до сих пор ничего не знают — я заметаю следы мятными леденцами и запасной рубашкой. Я курю потому, что гонюсь за смертью. Курение — не самый быстрый путь к ней, но раз уж это марафон, то играть нужно как можно чаще, чтобы победить.

Но сейчас курить не буду. Нужно быть свежим, с чистыми лёгкими — ради роли, которую я собираюсь получить.

Выйдя из парка, я поворачиваю налево на Шестую улицу и поднимаюсь по Фэрфаксу, мимо строящегося Музея киноакадемии. До этого кастинга я был уверен, что никогда не добьюсь ничего, достойного места в этом здании, похожем на Звезду Смерти. Но посмотрим.

Пару кварталов вниз, напротив здания Гильдии сценаристов, я прихожу в кастинг-офис Hruska Casting, где надеюсь прославиться. Или хотя бы начать всё сначала. Под другим именем.

— Зарегистрироваться? — спрашивает администратор.

— Хауи Медина, — вру я.

Меня отправляют наверх, в зону ожидания.

Слушайте, мне нравится моё настоящее имя, но тот документальный сериал посмотрели сотни миллионов людей, и на планете не так уж много Пазов Дарио. Чтобы получить шанс на роль мечты, мне нужна была новая личность. Я решил почтить свои корни — взял мамину девичью фамилию и имя Хауи в честь Хауи Малдонадо, актёра, погибшего в автокатастрофе три года назад. Он играл злейшего врага Скорпиуса Хоторна, а я исполнял роль юного варианта его персонажа во флэшбэке. Он оказался невероятно добрым. Даже выступил в суде в мою защиту (не то чтобы об этом кто-то знал — сериал, конечно, вырезал всё, что могло показать меня в хорошем свете). Я искренне верю, что Хауи бы одобрил, что я взял его имя для сцены.

Выходя из лифта, вижу в зале ожидания ещё одного парня. Он тоже весь в чёрном, как и я, но — чертовски красив. Натурально светлые волосы, яркие зелёные глаза, острый подбородок, сухие, подтянутые мышцы. Он, наверное, получает роли просто по фотографии. Он — моя конкуренция. Улыбается вежливо. И у него чёртова ямочка на щеке.

— Как дела? — спрашивает, голос неожиданно глубокий. Видимо, выглядит моложе, чем есть, а для роли это идеально. Надеюсь, он не умеет играть — хотя, если ты так хорош собой, в Голливуде это не важно. Если он действительно талантлив, я в пролёте.

— Нормально, — вру, садясь на диван напротив. — А у тебя?

— В предвкушении. Я — Боди.

— Па… Хауи, — спохватываюсь. — Хауи.

— Всю жизнь мечтал сняться в большом фэнтези. Не дождусь.

Похоже, он уже считает, что получил роль. Может, его улыбка вовсе не вежливая, а победная. Типа, не воспринимает меня как конкурента.

— Будет эпично, — говорю, будто роль уже моя.

Он прищуривается, разглядывая меня — будто пытается узнать.

— Ты уже где-то снимался?

Да, мать твою, в самой крупной фэнтези-франшизе всех времён — вот что я хочу сказать.

— Маленькая роль, — отвечаю вслух.

Ему, похоже, становится легче.

— А ты?

— Пару проектов, — говорит он, будто у него целая библиотека на IMDb. — Но я никогда не был главной звездой. А тут всё может измениться.

— Да, это экранизация бестселлера. Советую почитать.

— Там же тысяча страниц, — пожимает плечами. — Я собираюсь сделать своего героя по-своему.

Как поклонник, я уже знаю — терпеть не смогу его версию.

— Удачи, — говорю холодно.

Открывается дверь, ассистент приглашает Боди на пробы.

— Спасибо, — говорит он нам обоим и входит, выпрямив плечи, будто идёт навстречу судьбе.

Такую адаптацию должны снимать люди, которые уважают первоисточник.

Такие, как я.

«Золотое сердце» — это эпическая история любви Бессмертного и Смерти. Всё начинается с девятнадцатилетнего парня по имени Вейл Принсипи, который во время наблюдения за полным солнечным затмением падает в безымянную могилу. Когда он выбирается оттуда, то обнаруживает, что внутри него бьётся золотое сердце, дарующее бессмертие. С тех пор он живёт долгую и одинокую жизнь, посвящённую заботе о других — особенно о больных и умирающих.

На протяжении первого столетия своей новой жизни Вейл снова и снова сталкивается с Орсоном Сегадором — нынешним воплощением Смерти, который никак не может понять, почему Вейл не умирает. Постепенно между ними завязывается знакомство: каждый раз, когда Орсон приходит забрать души близких Вейла, они проводят время вместе. Но всё меняется, когда Смерть сам начинает умирать — и единственный способ выжить для него теперь — получить золотое сердце Вейла. Мир рушится: теперь Бессмертному предстоит сделать выбор — позволить Смерти погибнуть, чтобы даровать бессмертие всем, за кем он ухаживал, или отдать сердце и умереть самому, чтобы спасти того, кого он полюбил.

Это грандиозная история, и из неё получится великолепный фильм, который разобьёт миллионы сердец. Уже первая сцена, в которой Вейл осознаёт своё бессмертие, потрясает до глубины души. Он возвращается домой после первого свидания с юношей, который когда-то работал садовником у его семьи, и делится новостью с родителями. Его отец, не выдержав, забивает его до смерти. Точнее — почти до смерти. Вейл приходит в сознание во время шторма, когда родители тащат его через лес к океану. Увидев, что он жив, мать в ужасе спрашивает, куда исчезли все его кровоточащие раны, но отец отмахивается, мол, всё смыло дождём. Он связывает Вейлу руки рыболовной леской, набивает его карманы камнями и сбрасывает с утёса.

Тело Вейла падает в бушующие волны, его кидает в океане, он тонет... Проходят минуты, и он понимает, что должен бы уже захлебнуться, но по-прежнему жив. Именно тогда он впервые видит Смерть — неясную тёмную фигуру в форме скелета, которая кружит вокруг, дожидаясь его последнего вздоха. Но Вейл не умирает. Он разрывает путы, избавляется от камней и всплывает на поверхность. Шторм утих, солнце сияет, а Смерть исчез.

Роль Вейла уже досталась молодому актёру, и хотя у меня тоже есть диапазон, чтобы сыграть такого персонажа, это не моя мечта. Я пробуюсь на роль Смерти.

Когда я впервые прочёл роман, я почувствовал глубокую связь со Смертью — существом, которого боятся, считают бездушным пожирателем душ, врагом жизни. Но позже, когда раскрывается его история, эта связь только укрепилась. Смерть был когда-то мальчиком, покончившим с собой, — и, выбрав смерть, он сам стал Смертью, именно в тот момент, когда, как и Вейл, смотрел на затмение.

Душа, ушедшая по своей воле и ставшая тем, что её погубило… Да, я рождён для этой роли.

У меня есть ещё одна причина, по которой этот роман особенно важен для меня. Я… в каком-то смысле знаю автора. Хотя всё очень сложно.

Его зовут Орион Пэйган, и он жив лишь потому, что когда-то влюбился в парня по имени Валентино Принц. В день Первого Конца Валентино буквально отдал ему своё сердце. Этот роман — способ сохранить память о нём.

Я тоже однажды встретил Валентино — в канун Отдела Смерти, когда он переехал в здание, которым раньше управлял мой отец. Мы поговорили всего пару минут, но он был очень добрым. И храбрым.

Сейчас я сижу на пределе — боюсь облажаться, не справиться. Стараюсь сосредоточиться на тексте, но от волнения буквы расплываются перед глазами. Эта проба для меня — вопрос жизни и смерти. Вроде бы это должно придавать силы: если не получу роль — умру. Но, начитавшись историй на Edge-of-the-Deck, я знаю, что всё гораздо сложнее. Ведь никто ещё не доказывал, что Отдел Смерти ошибается, а мне придётся стать первым — и с моей-то жизнью, в которой удача не водилась вообще.

Дверь открывается. Боди выходит с улыбкой: «Удачи», — говорит он и уходит к лифту.

Он намекает, что стоит наслаждаться пробой, пока можно, потому что он уже получил роль? Я стараюсь не дать этому залезть в голову, но когда ассистент кастинга зовёт меня в комнату, всё уже внутри меня шумит: я соревнуюсь не просто с кем-то, а с актёром, который выглядит так, будто его срисовали с фан-арта Орсона.

Уйти сейчас? Но я должен это сделать. Не могу написать в предсмертной записке, что отдал всё, если даже не попробовал. А что худшего может случиться? Я и так на самом дне.

Я прогоняю тревогу и захожу внутрь. Вручаю кастинг-директору, Врен Хруске, своё фото и резюме, в котором всё — от имени до опыта работы и представительства — сплошная ложь. Комната типичная: стол для команды, разметка на полу, камера, свет. Но сегодня проба на химию между актёрами, а я один. Что-то изменилось? Мне читать текст с кем-то из команды? Должен был прийти со своим монологом? Может, мне что-то прислали на почту моего фальшивого агента?

Или Боди уже действительно получил роль.

— Мы всё ещё делаем пробу на химию? — спрашиваю, оглядываясь.

— Да, Зен переодевается. Предыдущая рубашка делала его слишком бледным, — отвечает Врен. — Ты будешь стоять на зелёной отметке.

Я встаю на свою метку, чувствуя облегчение: я всё ещё в игре.

Открывается дверь, и появляется Зен Абарка — звезда молодого поколения, в чёрной водолазке, подчёркивающей его мускулистую фигуру. Он прославился в роли Агента Эрли в «Юных Смитах» — франшизе о подростках-шпионах. Он не только невероятно красив, но и по-настоящему талантлив. Я смотрел десятки интервью — он живёт искусством. Я искренне верю: Зен рождён, чтобы сыграть Вейла. Он открытый гей, с тёплой кожей, тёмными, как мазут, волосами, и синими глазами с тенями под ними, как у человека, что прожил долгую жизнь, оставаясь юным.

А следом выходит ещё один человек — в белом кашемировом свитере, джинсах, тёмных ботинках. Из-под старой кепки с логотипом «Янкиз» выбиваются каштановые кудри. Я замираю. Передо мной — сам Орион Пэйган.

Да, у меня много причин считать, что я идеально подхожу на роль Смерти. Но есть и одна, которая может навсегда закрыть передо мной эту дверь.

Мой отец был не просто арендодателем Валентино.

Он был его убийцей.

немного сложно перевести название этого форума, ближе всего подходит "на грани того, чтобы стать Декером"





Примечание к части Пропущенная часть Нью-Йорк: Алано *New


12:16 (восточно-летнее время)

Когда мне было девять, я мечтал стать глашатаем, но с тех пор я давно перерос эту детскую фантазию. Сегодня же я с ужасом жду своего первого дежурства — ночью мне предстоит делать звонки от имени Отдела Смерти.

Я и правда верю, что у глашатаев самая важная работа на свете. До появления Отдела Смерти этой роли ближе всех были врачи: они могли примерно прикинуть, сколько пациенту осталось — часы, дни, недели, иногда месяцы или даже годы. Но они часто ошибались. А вот глашатаи — никогда. Если тебе звонит глашатай, значит, ты Декер, и это твой последний день. С годами я начал понимать, насколько это трагично. Пациент, которому врач сообщает, что он умирает, всё равно может надеяться на чудо. У Декеров такой надежды нет. Их судьба — приговор, обжалованию не подлежит.

Я не мог бы годами говорить людям, что они умрут, и остаться при этом цельным человеком. Не уверен даже, что выдержу три часа, но отец считает, что я готов — по тому, как я справился с Далмой Янг.

— Ты был сочувствующим, но решительным. Именно это и отличает настоящего глашатая, — сказал он.

Я не хочу быть глашатаем всю жизнь, но отец уверен: если я собираюсь занять его место, я обязан прочувствовать тот груз, что каждую ночь ложится на плечи глашатаев. Я не стал спорить, что сам он лёгок, как шарик с гелием — он ведь сделал всего один звонок десять лет назад. Всё равно бы ответил: «У меня уже достаточно призраков».

У меня тоже. И сегодня ночью их станет больше.

А пока я отвлекаю себя другой работой в Отделе Смерти. Мы с родителями и главой аппарата, Астер Гомес, находимся в кабинете отца. Астер пришла в компанию ещё в самом её начале — тогда она была инженером по клиентскому опыту. Её взяли за потрясающие навыки общения, которые, впрочем, могли бы пригодиться и в работе глашатая, но она тоже отказалась от этой роли. Сейчас ей тридцать пять, и она управляет всеми начальниками отделов. Отец надеется, что однажды я займу её место, когда Астер получит повышение.

Вот уже сорок пять минут она ведёт нас по списку подготовительных дел к Гале Десятилетия: финальное предложение от Скарлетт Принц, чтобы её студия согласилась фотографировать мероприятие; корректировка списка гостей, в который теперь вошли сводная сестра Далмы — Далия Янг и её невеста Дейрдра Клейтон; срочный заказ гравировки на награде для Далмы; финальное утверждение меню от шефов World Travel Arena и состав бригады кейтеринга; наём охраны под прикрытием; подарочные наборы с путёвками на курорт Rosa Paradise в Кулебре, Пуэрто-Рико; аукцион, где можно будет выиграть неделю на нашей яхте The Sunshine Decker; подбор нового актёра для рекламы Project Meucci (первый отказался подписывать соглашение о неразглашении); согласование трейлеров от спонсоров, маршрутов для гидов, сценариев церемонии памяти, фотографий и фоновой музыки; и, конечно, окончательное утверждение порядка мероприятия.

— Хотите вручить награду “Преобразователь жизни” до или после презентации Project Meucci? — спрашивает Астер.

Отец задумывается:

— А как ты думаешь, Алано?

Я на секунду теряюсь, прежде чем вспоминаю сюрприз, который готовил для трёх сотрудников, оставшихся с нами с самого начала: главным глашатаем Андреа Донахью, директора по адаптации сотрудников Роа Уэзерхолт и, конечно, Астер.

— Лучше до, — отвечаю. Я предусмотрел по пять минут на каждого: мама скажет пару тёплых слов, вручит им памятные таблички, оплачиваемые отпуска и чеки, достаточные для исполнения некоторых желаний из списка мечт.

— Прекрасно. Будет правильно отдать должное инновациям Далмы перед тем, как показать следующий этап развития компании, — говорит отец.

Астер делает пометку на планшете.

— А теперь к другому: я связалась с отделом по связям с общественностью. Завтра утром начинается кампания по “Пожизненной лотерее”.

Мы будем проводить розыгрыш, приуроченный к годовщине компании: десять семей получат пожизненные подписки на услугу. Мы также объявим, что такой розыгрыш станет ежегодным. Это, конечно, не бесплатно для всех, но отец всегда старается снизить цену. Десять лет назад Отдел Смерти стоил $20 за день, $275 за месяц, $1650 за полгода и $3000 за год. Но с ростом числа клиентов цена постепенно снижалась. Сейчас — $12 в день, $90 в месяц, $500 за полгода, $900 в год. Надеюсь, когда я возглавлю компанию, она станет ещё доступнее — может быть, даже бесплатной.

Телефон вибрирует. У меня включён режим “Не беспокоить”, чтобы друзья не засыпали мемами. Только сотрудники компании могут дозвониться до меня. Появляется сообщение от директора по связям с общественностью, Синтии Левайт: “Как мистер Роза хочет отреагировать?” — написано в сообщении, адресованном мне и Астер.

Речь идёт о двадцатиоднолетнем Страже Смерти, арестованном за то, что он, выдав себя за Последнего Друга, убил девятнадцатилетнего Декера. Он нанёс ему три ножевых ранения, сказав: “Твоё время почти вышло, Отдел Смерти!”

Мы тут строим планы на будущее компании, а кто-то угрожает всему, что мы создаём.

— Извините, — перебиваю Астер, пока она зачитывает данные по предзаказам мемуаров отца. — Снова атака Стражей Смерти. Убит Декер.

Я кратко передаю суть статьи.

— Наше время почти вышло? — повторяет отец, сжав кулак на столе.

— Как вы хотите ответить? — спрашивает Астер, приготовив стилус.

Отец закрывает глаза, пытаясь собраться с мыслями:

— Выпустите заявление. Скажите, что мы осуждаем насилие со стороны Стражей Смерти и начнём расследование угрозы. — Он открывает глаза и смотрит мимо меня, как будто за моей спиной кто-то стоит. Но там никого нет. — Передайте соболезнования от компании. Этому Декеру украли не только день, но и всю жизнь.

— Хотите просмотреть текст перед публикацией? — уточняет Астер.

— Нет, — отвечает он. Он ей доверяет.

— Отправлю после встречи…

— Отправляй сейчас.

— Да, сэр. — Астер уходит.

— Девятнадцать лет… — тяжело вздыхает мама. — Он только начинал жить.

— И только начал свой День Конца, — отвечает отец. — Надеюсь, он успел прожить его по-настоящему.

— Я навещу Далму и попрошу службу безопасности проверить биографию нападавшего, — говорит мама и выходит из кабинета.

Я не ошибся, убедив Далму Янг продолжить проект Последнего Друга?

Отец смотрит на латунный глобус — там раньше стоял его бар.

— Принести тебе что-нибудь? — спрашиваю я, стараясь отвлечь его от мыслей о выпивке. — Может, заказать боксерскую грушу с лицом Карсона Данста? Доставят за час.

— Я бы предпочёл ударить по-настоящему его, за то, что подстрекает этих фанатиков. Но спасибо за предложение. — Отец обходит стол и кладёт руку мне на плечо. — Пусть агент Мэдден отвезёт тебя домой. Тебе нужно отдохнуть, ми ихо[1]. Сегодня ночью у тебя смена. От этого зависят жизни.

Давление усиливается. Мне нужно отвлечься, хоть немного повеселиться, пока ещё есть время. Я выключаю режим “Не беспокоить”. В нашем чате с друзьями всё кипит — они шлют новые варианты квартиры, которую мы тайком планируем снимать вместе.

— Пойду встречусь с Арианой и Рио.

— Куда направляетесь?

— Думаем заглянуть в “Кэннон-кафе”. — Это любимая закусочная Рио, всего в квартале от его дома. Там нам разрешают сидеть часами, болтая и играя в карты. Думаю, дело в щедрых чаевых, которые я всегда оставляю. Но понимаю, что не такой ответ хотел услышать отец — особенно сегодня.

— Парня твоего возраста только что убили. И тебе с утра угрожали.

— Но я ведь не умру сегодня, — отвечаю. Мы оба это знаем — благодаря его изобретению.

— Это не повод испытывать Смерть на прочность.

Во мне загорается огонёк, но я тут же его тушу — как отец всегда тушит мои попытки загореться. Ирония в том, что я должен возглавить компанию, которая учит людей проживать каждый день по-настоящему, но сам даже не могу жить по-настоящему свою жизнь.

Я завидую Декерам. За один последний день они живут больше, чем я — за всю свою жизнь.

сын мой





Примечание к части Пропущенная часть Лос-Анджелес: Паз* New


9:17 (по тихоокеанскому времени)

Понятия не имею, ненавидит ли меня Орион Пэган, но, похоже, сегодня узнаю.

За почти десять лет, прошедших с тех пор как отец убил Валентино, я видел Ориона всего дважды. В первый раз — на суде, когда он вышел на трибуну и назвал моего отца монстром. Во второй — в ноябре прошлого года, когда Орион приезжал в Лос-Анджелес с книжным туром. Я стоял в очереди, чтобы с ним познакомиться, но, не дождавшись, сбежал. Орион ни разу не попытался со мной связаться — даже когда в сети меня разносили в клочья после выхода документального сериала. Понимаю, что он ненавидит моего отца, но с чего бы ему ненавидеть меня? Наоборот — разве он не должен быть мне благодарен?

Я ведь тот, по чьей вине убийца Валентино мёртв.

Не могу поверить, что Орион прилетел из Нью-Йорка ради этого кастинга. Хотя чего это я — конечно, он прилетел. Эта история для него — всё. Он даже сам написал сценарий, потому что не хотел, чтобы Голливуд извратил его, как это часто бывает с великими книгами. Естественно, он хочет лично убедиться, что актёр, который сыграет его волшебного альтер эго, действительно подходит.

— Привет, — говорит Орион, приветствуя меня, прикладывая руку к груди — к сердцу, которое ему пересадили после того, как Валентино признали мёртвым. Это случилось потому, что мой отец столкнул его с лестницы — Валентино пытался спасти мою мать.

Если бы я тогда чуть быстрее достал пистолет...

— Хауи? — спрашивает Орион.

Сначала я думаю, что он сомневается, кто я, но оказывается — просто хочет привлечь моё внимание.

— Прости, я просто нервничаю. Не знал, что ты здесь будешь. Я обожаю твою книгу.

Это вроде как ложь, но и не совсем. На самом деле я больше боюсь, что он узнает, кто я на самом деле, чем самого прослушивания.

— Это много для меня значит, — говорит Орион и снова прикладывает руку к сердцу. — Мы просмотрели тысячи актёров, и твоя самозапись просто снесла нам крышу. У меня реально мурашки побежали, когда ты стал Орсоном. Всё было настолько живо и пронзительно.

Кастинг-директор кивает:

— У тебя редкое для молодых актёров умение передавать настоящие эмоции, — говорит Рен.

— Не нервничай, — добавляет Орион. — Ты справишься.

— И по поводу этого не переживай, — говорит Зен, вставая на отметку с ножом в руке. — Это всего лишь реквизит.

Отлично. Никто не знает, кто я на самом деле. Но мне придётся выложиться по полной — до, во время и после пробы, — если я действительно хочу получить роль Смерти. Признаюсь Ориону позже… когда подпишу контракт… или когда начнём снимать… или на премьере… или унесу это с собой в могилу под именем Хауи Медина.

— Когда будешь готов, — говорит Рен.

Сцена, которую мы будем играть, одна из моих любимых в книге. Я настраиваюсь, используя технику "момент до": представляю, что Смерть — я — только что явился в лес, чтобы забрать душу сиротки, за которой присматривал Вейл после того, как её родители погибли на войне. Вейл умолял меня оставить девочку в живых, но я не уступил — и именно это приводит нас к моменту начала сцены.

Зен преображается в Вейла — его осанка становится сгорбленной, будто он несёт на себе весь мир, дыхание становится тяжёлым, глаза, цвета океана, наполняются болью. Его руки дрожат, когда он вонзает нож прямо в сердце. Лезвие, конечно, фальшивое, но я не просто актёр, наблюдающий за реквизитом — я Смерть, наблюдающий за Бессмертным, решившим покончить с собой. Я слегка наклоняю голову, будто вижу, как из его груди исходит золотое сияние.

Вейл бросает нож в сторону и падает на колени, плача.

— Перестань издеваться надо мной, Бессмертный, — рычу я.

— Я не издеваюсь. Я умоляю тебя забрать меня.

Вокруг меня витают сотни других душ, ожидающих, когда я заберу их. Если я промедлю, они превратятся в мстительных призраков. Но я не понимаю, как этот мальчик всё ещё ускользает от моего прикосновения. Я опускаюсь на колени, прикасаюсь к его лицу — и содрогаюсь, хотя он тёплый. Я не могу увести его в загробный мир. Он задыхается, не понимая, что происходит, но если моя работа — утешать мёртвых, то с какого перепуга я должен утешать бессмертного? Он уже пережил утопления, падения с башен и вот теперь — нож в сердце. Я собираюсь уйти, когда он спрашивает, происходит ли это из-за затмения. Того самого, что сделало меня Смертью.

Странно, что мы стали теми, кем стали, в один и тот же день. Это сближает. Может быть, вселенная подарила Вейлу бессмертие, потому что его жизнь была под угрозой. Но для меня всё это не ощущается как дар.

— Умереть, чтобы остаться жить вечно — это наказание, — говорю я. — Жизнь может быть болью, но она не обязана быть проклятием.

— Я не живу. Я — Смерть, — говорю я, отворачиваясь, чтобы раствориться в тени.

Бессмертный хватает меня за руку. Его прикосновение жжёт:

— То, что ты стал Смертью, не значит, что ты не заслуживаешь второго шанса. Я боюсь идти по этому миру один. Если наши пути будут пересекаться вечно, может, мы попробуем узнать друг друга?

Я смотрю на наши руки. Быть нужным — это приятно. Но ничем хорошим это не закончится. Если я не всегда был Смертью, а он не всегда был Бессмертным, значит, что-то в этом уравнении обязательно пойдёт не так. Я не хочу снова чувствовать, как мне разбивают сердце.

— Я не жив, и не позволю себе попасть в ловушку жизни, — отвечаю я, вырывая руку. Я бросаю на него последний взгляд и ухожу, зная, что всё равно не смогу держаться подальше от этой души — и буду скучать, если когда-нибудь всё же заберу его.

Аплодисменты. Лес исчезает — мы снова в студии. Вейл становится Зеном. Я — снова Паз.

— Вот это да! — кричит Орион, хлопая. — Это было охренительно! Простите за выражение. Хотя нет, не простите, я сказал, что сказал!

— Ты был в образе, — говорит Зен и хлопает меня по спине. Кажется, он впечатлён.

Мне действительно кажется, что я перестал быть собой и стал персонажем. Только сейчас начинаю возвращаться в реальность. Я — Паз. Мне девятнадцать. И я только что разнёс этот кастинг.

— Химия у вас просто зашкаливает, — говорит Орион. Рен согласно кивает.

— Нам суждено было сыграть вместе. Наши имена ведь означают "мир", — говорю я.

Зен хмурится:

— Хауи — это "мир"?

Я напрягаюсь. Сказал глупость, которая может стоить мне роли. Орион теперь смотрит не как на идеального актёра для Смерти, а как на сюжетный поворот своей книги. Он знает испанский? Знает, что моё настоящее имя, на самом деле, и означает "мир"?

Надо отвлечь.

— Нет-нет, твоё имя — это "мир" и всё такое, — мямлю я. — А у моего — много значений. Моё любимое — "смелое сердце". Разве не идеально для этой истории?

Я знаю это только потому, что мне рассказал Хауи Малдонадо.

— Абсолютно идеально, — говорит Зен. Теперь он смотрит на меня просто как на неловкого актёра.

Орион явно не купился, но кастинг-директор довольна и прощается со мной — обещает связаться в любом случае.

— Спасибо за возможность, — говорю я и пулей вылетаю из зала, пока Орион не успел всё сложить воедино.

Жму на кнопку лифта снова и снова, словно это заставит его приехать быстрее. И тут в коридоре раздаётся:

— Эй, подожди!

Я не могу сбежать, даже когда двери наконец открываются.

— Привет, Орион.

— Чувак, ты был потрясающ. Для автора это мечта — увидеть, как твой персонаж оживает так красиво.

Неужели сейчас будет предложение?

Сердце колотится.

— Я буду в восторге, если получу эту роль. Ради неё я бы на всё пошёл.

— Ты, кажется, уже пошёл, — отвечает Орион. — Не так ли, Паз?





Нью-Йорк: Алано


12:40 (восточно-летнее время)

Мой телохранитель учит меня драться за свою жизнь в спортзале Отдела Смерти.

Агент Дейн Мэдден охраняет меня с 1 июня 2019 года — отец хотел, чтобы у меня был молодой личный телохранитель, который мог бы слиться со мной в студенческой среде. Агент Дейн (я так его и называю, поскольку он упорно обращается ко мне “мистер Алано”) — двадцати одного года, раньше он работал в службе безопасности компаний, аффилированных[1] с Отделом Смерти: клуба “Могила Клинта” для Обречённых и VR[2]-центра “Момент навсегда”, где Обречённые могли пережить острые ощущения без риска. Он предан делу — в отличие от телохранителя президента Рейнолдса, который его же и застрелил.

С понедельника, 16 марта, во время локдауна, агент Дейн стал учить меня муай тай[3].

Я вгрызаюсь в 90-фунтовый мешок после того, как агент Дейн показывает мне разные приёмы, но у меня всё никак не выходит прыжковый удар с разворота — точнее, его начальная фаза. Я наконец-то уловил момент, когда нужно махнуть задней рукой для создания импульса, но до сих пор не могу удержать равновесие, чтобы полностью провернуть бедро и ведущую стопу для удара. В настоящем поединке соперник легко бы меня опрокинул — хотя я и не собираюсь выходить на ринг.

Всё началось как умственное упражнение — избавиться от мрачных мыслей, затмевающих разум. Но в последнее время тренировки становятся всё более физическими — вдруг и правда придётся сражаться за свою жизнь.

Агент Дейн скрещивает татуированные руки на широкой груди:

— Ты не сосредоточен.

— Я абсолютно сосредоточен, — пыхчу я.

— Значит, сосредоточен не на том.

Я привык учиться быстро — история, бизнес, языки, разные навыки, даже жизни людей. Поэтому меня бесит, что этот приём до сих пор мне не даётся.

— А на чём надо сосредоточиться?

— На выживании, — говорит агент Дейн.

— Моё выживание — это твоя работа.

— Только потому, что мистер Роса понимает: даже если это не твой День, опасность всё равно существует.

Я вспоминаю, как отец совсем недавно сказал мне: не испытывай Смерть.

— Но ведь можно и перебдеть, — замечаю я.

— В моей профессии — нельзя, — отвечает агент Дейн. Когда он ещё работал в “Могиле Клинта” и “Моменте навсегда”, ему пришлось переучивать себя: если ты не получил уведомление от Отдела Смерти, это не значит, что ты в безопасности — особенно когда рядом Обречённые, смерть которых может потянуть за собой и тебя. И твою собственную жизнь.

— Я действую так, будто ты — Обречённый, которого ещё можно спасти. Хочу, чтобы ты начал делать то же самое.

— А при чём здесь мой удар?

— При том, что это всё. Если ты не поверишь, что тебе действительно надо бороться за свою жизнь, ты не выложишься по-настоящему.

Агент Дейн отодвигает меня от мешка и, обливаясь потом, снова показывает приём по шагам — его светлые волосы прилипли к голове.

— Сейчас забудь о силе и скорости. Вместо этого подумай, что именно ты потеряешь, если умрёшь.

Он размывается в движении и бьёт ногой с такой силой, что я не могу представить, чтобы человеческий череп выдержал такой удар.

Я много чего знаю о Дейне, но некоторые карты он держит при себе. Что потеряет он, если умрёт — одна из таких тайн.

Я снова становлюсь перед мешком, пытаясь снова и снова добиться идеального удара. Но я слишком зол на отца за то, что он навязал мне эту жизнь — жизнь, разрушенную его же изобретением. Жизнь, к которой я готовлюсь не по собственному желанию, а из чувства вины. Только из вины. Я падаю на колени, утыкаюсь лбом в мешок и тяжело дышу. У меня горит грудь, горят лёгкие, но больше всего болит сердце — от осознания, что жизнь, за которую мне предлагают бороться, не стоит усилий.

— Всё нормально, — говорит агент Дейн, поднимая меня. —Для этого я и нужен.

Моё выживание — его работа.

Жаль, что у всех, чьи жизни я разрушил, не было своих телохранителей.

связанных центр виртуальной реальности боевое искусство Таиланда





Лос-Анджелес: Паз


9:41 (тихоокеанское летнее время)

Орион Пэган застыл, словно сердце Валентино Принца, спасшее ему жизнь, внезапно остановилось.

Мы сидим на тротуаре в квартале от кастинг-офиса. Он хотел поговорить наедине, но не говорит ни слова. Просто смотрит на меня, будто я призрак.

Я снова чувствую себя девятилетним ребёнком — с хорошими намерениями, но ужасным чутьём.

— Я, пожалуй, пойду, — говорю я.

Орион качает головой:

— Нет, я хочу поговорить.

Но этот растерянный, почти испуганный взгляд не уходит из его карих глаз.

— Просто ты немного выбил меня из колеи. Особенно с этим твоим блондовым цветом волос.

От обесцвечивания кожа на голове горела, как в те моменты, когда я принимал обжигающе горячий душ. Становилось только хуже, когда парикмахер обернул волосы фольгой и усадил меня под лампу. Я будто на костре сидел. Нельзя было просто выключить воду или выскочить из ванны — приходилось терпеть. Но это стоило того, чтобы показать Ориону: я — идеальный кандидат на роль Смерти. Это был мой шанс начать новую жизнь, где я больше не буду искать боль.

— Я покрасился, чтобы сыграть Орсона по-настоящему, — говорю я. В книге я выделил кучу фраз, но одну особенно запомнил.

— «Волосы Смерти были золотыми, как сердце Бессмертного, и такими же запутанными, как их любовь». Что-то в этом духе.

— Прямо так и было, — кивает Орион. — Но, если что, тебе не нужно было краситься. Ты и так понял суть Орсона.

— Это много значит, особенно от тебя.

Орион опускает взгляд.

— Извини, что не написал тебе за все эти годы. Но я много о тебе думал, Паз. До суда, после него, когда выходил документальный фильм. Всякий раз, как кто-то упоминал твоего отца. Даже глупо надеялся, что ты прочёл мою книгу. Думал, что мы пересечёмся вне зала суда.

— Спасибо тебе, правда.

— Ты ведь спасал мать от человека, который убил бы её, как убил Валентино. Я не мог допустить, чтобы ты гнил в тюрьме, куда по праву должен был попасть твой отец. Но иногда я надеюсь, что ад существует — и он уже там…

Орион резко останавливается, делает глубокий вдох. Щёки под щетиной пылают.

— Прости, чувак. Одно дело — нести в себе эту злость, и совсем другое — выливать её на тебя. Я его ненавижу, но, может, ты чувствуешь все по-другому.

Иногда я ненавижу отца за то, как он мучил маму. Иногда — за то, что, убив его, я сломал себе жизнь. А в какие-то дни мне стыдно, что я вообще его не ненавижу.

Когда вижу, как Орион ненавидит его из-за одного трагического момента, сразу вспоминаю, как все относятся ко мне — будто я чудовище из-за одного поступка.

— Сколько тебе сейчас лет? — спрашивает Орион, словно вдруг осознал, что он тут взрослый.

— Девятнадцать. Недавно исполнилось.

— Девятнадцать... Именно столько было Валентино, когда...

Когда отец сделал так, чтобы Валентино не стало.

Теперь моя очередь спасать разговор от тишины:

— Я чуть не пришёл на твою автограф-сессию, но в последний момент струсил. Рад, что книга помогла тебе исцелиться. Она мне тоже помогала, когда было тяжело.

Я начинаю рассказывать о любимых моментах: как Вэйл утешал Орсона, впавшего в депрессию после того, как он проводил родителей в Вечное Царство; как пьяный Вэйл пел умирающему старику детскую песню, а Орсон, который обычно избегал живых, подпел ему; и как Орсон устроил пикник в пещере и впервые открылся — рассказал, через что прошёл, прежде чем покончить с собой.

— Я... я был очень близок к суициду, — признаюсь. Впервые говорю об этом не человеку, которого мама платит, чтобы он меня выслушал. — С тех пор как убил отца, меня считают опасным. Меня жестоко травили в детстве. Я видел, как умирают мои мечты. Было тяжело читать, как Вэйл стал бессмертным, потому что мысль о вечной жизни казалась пыткой. Мне казалось, что Смерть — настоящий герой. Он спасает людей от этого мира.

Орион кивает, даже когда я заканчиваю, будто всё ещё в раздумьях.

— Я тоже тяжело переживал смерть Валентино. Не все это понимали — даже мой лучший друг, ведь мы знали друг друга всего день. Но его утрата — как камень на груди. Я сделал Орсона воплощением Смерти, потому что депрессия и горе казались бесконечными. Будто я не выберусь — ни в этой, ни в следующей жизни. Жить было тяжело, но Валентино хотел, чтобы я продолжал. Так что я стараюсь. — Он кладёт руку мне на плечо. — Ты тоже должен, Паз.

Орион смог выписать[1] свою боль. А я собираюсь отыграть[2] её.

— Я почувствовал, что хочу жить, когда узнал, что твою книгу экранизируют. Прости, что соврал насчёт имени, но мне нужно было попасть на прослушивание. Я знал, что справлюсь с ролью Смерти. Просто... — Я спохватываюсь. — Слушай, в той документалке меня выставили психопатом, но я просто человек, который хочет жить, не будучи изгоем. Эта роль может стать моим шансом. — Я будто умоляю. — Пожалуйста, поддержи меня.

Орион смотрит так, будто я всё испортил. Надо было вести себя спокойнее и не давить на него.

— Я тебя поддержу, — говорит он. — Но мне нужно рассказать команде, кто ты на самом деле. Ты не против?

— Я всё понимаю.

— Тогда я скажу за тебя хорошее слово.

Да, мою кандидатуру всё ещё могут отклонить — из-за репутации и всей этой истории, но то, что Орион готов за меня бороться, — это уже многое.

Наверное, именно такую надежду почувствовал он, когда Валентино предложил ему своё сердце.

— Спасибо, спасибо тебе огромное!

Орион встаёт и подаёт мне руку.

— Я сделаю, что смогу. Ты не заслуживаешь всего того дерьма, что на тебя вылили.

Я так счастлив, будто умер и попал в рай.

Я достаю из рюкзака свою Золотую душу и ту самую ручку, которой раньше писал на себе оскорбления.

— Можно автограф?

Орион листает мою книгу — в ней столько выделенного и пометок на полях. Он подписывает её, но прежде чем отдать, задерживается на обложке, будто не видел её миллион раз. Там — два анатомических сердца: одно чёрное, другое — золотое, блестит под солнцем. Белый фон, название наверху, имя внизу. В интервью на Today Show Орион рассказывал, что иллюстрации вдохновлены реальными снимками его и Валентино, сделанными в первый День Конца.

— Держи, — говорит он, возвращая книгу.

Она как будто заколдована, как будто на неё наложили заклятие на счастье. Я чувствую себя потрясающе.

— Спасибо тебе за эту историю. И за всё.

Орион улыбается:

— Мне пора обратно. Только пообещай: если с фильмом не сложится — позаботься о себе.

— Обещаю, — вру я.

— Бум, — Орион протянул кулак для дружеского удара. — Ещё увидимся.

Он уходит в сторону кастинг-офиса, а я — в другую.

Кто бы мог подумать, что мы с Орионом сблизимся из-за трагедии, которая изменила наши жизни навсегда?

Я вспоминаю, как впервые встретил Валентино накануне Дня Смерти — он только заселился в соседнюю квартиру. Мы познакомились, и он сказал, что у меня классное имя. Не помню, сказал ли я ему то же самое. А жаль. Потом отец накричал на меня за то, что я не в постели, хотя я просто не мог уснуть — боялся всей этой истории с Отделом Смерти, которую он назвал сказками. Больше я не видел Валентино до следующего вечера, когда отец избивал маму и Роландо, а Валентино появился наверху лестницы. Я не знал, что он Декер, когда закричал ему о помощи, но он ворвался в дом, как герой, хотя, наверное, понимал, чем это закончится. Я просто хотел прекратить драку. Поэтому побежал в шкаф за пистолетом. Когда вернулся — Валентино уже не было.

Эти воспоминания заставляют меня развернуться и побежать назад.

— Орион!

Он останавливается прямо перед офисом кастинга.

— Эй, всё в порядке?

Я дрожу, еле выговаривая:

— Прости, что я не смог спасти и Валентино.

Орион резко вдыхает, не в силах что-либо сказать.

— Мне правда жаль, — говорю я, сдерживая слёзы, но всё-таки поворачиваюсь и начинаю плакать прямо на улице — в день, который, казалось, должен был стать одним из самых ярких в моей жизни.

У меня разрывается сердце от того, что девятилетний Паз опоздал всего на несколько секунд — и не успел убить отца до того, как тот убил Валентино. Я бы отдал всё, чтобы всё сложилось иначе. Даже если бы это означало, что Орион никогда бы не написал Золотое сердце, потому что Валентино остался бы жив… и, возможно, сам Орион умер бы от сердечной недостаточности. Но я не могу бесконечно гонять в голове эти «а что если». Я не могу изменить того, что сделал или не сделал. Но я могу признать своё прошлое — особенно перед Орионом, который заботится о моём будущем.

На светофоре я открываю свой экземпляр Золотого сердца. Внутри — простая надпись Ориона, от которой сжимается горло:

Паз, продолжай жить.Остаётся только надеяться, что первым позвонит Голливуд, а не Отдел Смерти.

в книге в фильме





Нью-Йорк: Алано


17:35 (восточно-летнее время)

Хотя у меня за плечами шестнадцать лет воспоминаний без моих лучших друзей, мне всё равно тяжело думать о жизни без Арианы Донахью и Рио Моралес. Они — друзья на всю жизнь, без сомнений.

За последние десять лет было непросто заводить новых друзей, не задаваясь при этом вопросом: хотят ли они узнать меня ради меня самого или ради секретов нашей компании. Я много говорил об этом с Эндрю-младшим, сыном президента Пейджа, который провёл последние двенадцать лет в тени Белого дома, сначала когда его отец стал вице-президентом при Рейнольдсе, а затем — когда сам занял президентское кресло. Наши разговоры на разных церемониях и митингах помогали мне чувствовать себя менее одиноким, но он был старше на несколько лет и жил в Вашингтоне.

А потом, в воскресенье, 25 декабря 2016 года, я познакомился с Арианой. Она пришла с матерью, Андреа Донахью, которая согласилась работать в Отделе Смерти в Сочельник и в саму ночь Рождества — ради повышенной праздничной оплаты. Я тоже был там: главный вестник, Генри Тумповски, впал в депрессию из-за праздников и своей работы, так что уволился за несколько часов до смены. Отец бросил все наши планы и взялся за его обязанности, а мы с мамой помогали, чем могли. В какой-то момент я оказался в кафетерии, где Ариана сидела одна — ей не разрешали находиться в центре обзвона.

— Ты же дочка миссис Донахью[1], да? — спросил я, узнав её с новогоднего праздника.

— Мисс[2] Донахью, — поправила она. — Папы у меня нет, он из нашей жизни исчез.

— Сочувствую.

— Не стоит. Его потеря, — пожала плечами она. — Я же потрясающая.

Уже тогда я восхищался её уверенностью в себе. Не удивился, узнав, что она учится в ЛаГуардиа и мечтает о Бродвее. В прошлом месяце она окончила школу, а осенью поступит в колледж своей мечты — Джульярд.

Сейчас, когда мне запрещено появляться в реальном мире, мы с Арианой на крыше моего пентхауса — загораем в саду, а у подножия моего шезлонга лежит мой немецкий овчар Бакки.

— Дорогой, я предназначена для Тони, но даже я не смогу притвориться, что считаю твоё решение позвонить Декеру сегодня хорошей идеей, — говорит Ариана, выслушав мой монолог про задание отца. — Эта смена тебе запомнится. Только плохо запомнится, Алано. Думаю, даже мама не сможет научить тебя как отрешиться и не впускать всё это в сердце.

Ни для кого не секрет, что Андреа Донахью славится своей эмоциональной отстранённостью на работе. Она прямо говорит, что единственное правило, которое позволяет ей выживать на этой должности уже десять лет, — это отказ воспринимать Декеров как людей. Моя семья с такой философией не согласна, но Андреа без стеснения считает это важнейшим навыком, чтобы избежать текучки. Именно так она и объяснила свою позицию маме, когда претендовала на должность главного глашатая. Горе её не сломает, как сломало предыдущего начальника.

Но Ариана права: невозможно научиться быть бессердечным к Декерам. Их горе действительно может накрыть с головой.

Я глажу Бакки между его большими, тёплыми ушами — как всегда, когда мне тяжело. Но даже его взгляд не отвлекает меня от мыслей о смерти.

В високосный день я узнал, что мой пёс умирает.

До этого мои родители были заняты координацией с Центром по контролю и профилактике заболеваний, чтобы сдержать распространение коронавируса, но в четверг, 20 февраля, я заметил, что и с Бакки что-то не так — и он стал моим главным приоритетом. За девять с половиной лет я привык, что он иногда болеет и пару дней отсыпается, но в этот раз всё было по-другому. Он не выбежал на звон поводка. Не ел ни свою еду, ни мою. Даже брокколи и клубнику — свои любимые лакомства — отвергал. Через два дня я записал его на срочный приём к ветеринару.

Доктор Трейси взяла у Баки кровь, сделала УЗИ и откачала жидкости.

Через неделю она позвонила и поставила диагноз — гемангиосаркома[3], крайне агрессивный вид рака, часто встречающийся у крупных пород, в том числе у немецких овчарок. Таких, как Баки.

Этот звонок был самым близким к предупреждению Отдела Смерти, которое может получить животное.

Баки дали от пяти до семи месяцев жизни.

С тех пор прошло уже пять месяцев.

В отличие от оповещений Отдела Смерти, здесь всё ещё оставалась надежда. Я был готов на всё, чтобы продлить жизнь Баки — пусть даже всего на месяц, неделю… на один день.

В субботу, 14 марта, накануне локдауна, Баки перенёс операцию. Нам повезло, что самоизоляцию мы проводили дома — у Баки была возможность дышать свежим воздухом в саду и спокойно восстанавливаться. Когда ограничения сняли, мы вернулись в больницу на курс химиотерапии. Сейчас он официально свободен от рака.

Но никто не может сказать, сколько времени нам ещё отмерено. Поэтому я стараюсь использовать каждый момент по максимуму. Я покупаю ему новые игрушки, хотя он всё равно возвращается к своей любимой — огромной пищащей морковке, купленной в Target. Я продолжаю кормить его самой полезной едой, но теперь добавляю больше вкусняшек. И куда бы я ни шёл, Баки идёт со мной. Я больше никогда не уеду ни из города, ни из страны без него. Мы много гуляем, и пусть прогулки в этом году стали длиннее — я не жалуюсь. Я выделяю для них время, чтобы, когда Баки уйдёт, быть уверенным: он прожил лучшую жизнь.

Жаль, что мой отец не заботится обо мне так же, как я забочусь о своей собаке.

— Эй, — говорит Рио, выходя на балкон через распахнутые двери. — Не мог бы ты попросить Дейна поменьше меня обыскивать? Я начинаю думать что ему уже стоит позвать меня на свидание.

Мои родители стали пускать гостей домой только после локдауна — хотели быть уверены, что у нас будет безопасное место, если снова придётся изолироваться. Но вне зависимости от близости, каждого проверяют на наличие прослушки — такое больше не должно повториться. Всё изменится, когда мы с друзьями переедем в свою квартиру.

— Почему ты так опоздал? — спрашивает Ариана, заплетая длинные каштановые волосы.

— Он играл в "A Dark Vanishing", — говорю я.

Глаза Рио округляются:

— Откуда ты это знаешь? Ты что, прослушку у меня дома поставил? Может, это я должен тебя обыскивать.

Мысль о том, как Рио меня обыскивает, вызывает у меня жар в щеках и сумбур в голове. За три года дружбы нас не раз путали со братьями, кузенами или даже близнецами. Я сначала думал, что это просто расизм — мы оба высокие, светлокожие латиносы с тёмными волосами. Но, честно говоря, теперь и сам вижу сходство.

Мне приятно, что нас сравнивают — Рио очень красивый. Но также это отвратительно, ведь мы никогда не вели себя как братья.

— Я не ставил прослушку. — Я указываю на футболку Рио с надписью: Я ПРИОСТАНОВИЛ ИГРУ, ЧТОБЫ БЫТЬ ЗДЕСЬ.

Рио смеётся:

— Три причины, почему ты не прав. Первая: я играл не в A Dark Vanishing, а в сиквел — A Dark Vanishing: New Dawn. Вторая: «играл» — это слишком упрощённо. Я спасал королевство от воскресшей демонической королевы. На сложном уровне, между прочим. И третья: я не надевал эту футболку в знак протеста. Я ношу её со вчерашнего дня.

— Фу. — Ариана указывает на шезлонг поближе ко мне. — Садись сюда.

— Я вообще-то пришёл ради собаки, — говорит Рио, хлопая по коленям. — Иди сюда, Бакбой.

Я бы предпочёл, чтобы он использовал любое другое прозвище из моего списка: Бак, Бак-Бак, Бакару, Миллион-Баксов или Бакингем… но уже смирился. Баки, к счастью, его обычно игнорирует. Главное, что Рио больше не зовёт его Бак-Хренак.

— Молодец, не слушай Тио Рио, — говорю я, и чешу Баки за ушами.

Когда Баки поставили диагноз, Рио бесился, что кошка Арианы по кличке Люсифер — хотя на самом деле просто Люси — переживёт Баки, несмотря на то, что она в два раза старше и вдвое вреднее. Ариана обиделась, хоть и знает: в её доме без свежих царапин не уйдёт никто. Они с Рио были со мной во время операции Баки, отвлекали своими горячими спорами — Ариана утверждала, что фильмы про Скорпиуса Хоторна лучше книг, а Рио жаловался, что сериалы слишком часто используют Отдел Смерти как сюжетный приём. Они оба сжали мои руки, когда врач вышел из операционной сообщить о результатах.

Я всегда могу на них положиться.

За исключением пунктуальности Рио и его способности быстро отвечать на сообщения.

— Ты получил мою СМС? — спрашиваю я.

— Получил, — говорит Рио. Мы смотрим на него. Только когда Ариана смеётся, он замечает, что мы ждём, чтобы он сказал что-то ещё. — Что?

— Какие мысли?

— Ты сказал, что не хочешь этого делать, так не делай.

— Мой отец думает, что это хорошо для компании.

— Тогда сделай это.

— Но я не хочу.

— Тогда не делай.

Рио — человек с множеством мнений, но обычно он сдерживается, чтобы не высказаться. Я думаю, это потому, что он вырос средним ребёнком, которому не нравилось создавать проблемы. Но я стараюсь мотивировать его быть честным, чтобы не оставить ничего несказанного, как это было, когда его старший брат Люсио умер. Он наклоняется вперёд, сложив ладони, — верный признак того, что сейчас он скажет всё, как есть, без прикрас.

— Это абсолютно безумие, что глашатаи вообще существуют. Это как если бы городские вестники из средневековой Англии до сих пор ходили и рассказывали новости. Отдел Смерти должен массово отправлять Декерам автоматическое сообщение в полночь, а не звонить им индивидуально. Это не только сэкономит компании кучу денег, но и будет лучше для Докеров, которым не хватает времени, когда им звонят так поздно ночью.

— Логически всё это имеет смысл, — говорит Ариана. —Эгоистично конечно, это оставит мою маму без работы, что будет отстойно для меня, потому что она не сможет платить за Juilliard[4], так что я на стороне глашатаев, даже если это значит, что Алано должен пожертвовать собой ради команды сегодня вечером. Извини, детка.

Это не первый раз, когда Отдел Смерти критикуют за решение не использовать автоматические сообщения.

— Никто не должен узнавать, что умирает, от компьютера, — говорю я.

За годы мой отец был не раз обращён к многочисленными AI[5] компаниями, которые хотели запрограммировать автоматические оповещения, и он всегда говорит основателям, чтобы те выметались из его здания.

— Тебе хотя бы оплачивают сверхурочные? — спрашивает Рио. — Ну, типа, полуторный тариф за переработку?

— Он унаследует компанию из списка Fortune 500, — говорит Ариана.

— Тогда тем более нужно уволить глашатаев и забрать разницу.

Ариана показывает Рио средний палец, а он посылает ей воздушный поцелуй.

Я их люблю, даже если иногда чувствую себя как средний ребёнок между ними. Они редко проводят время без меня; тем временем у меня есть свои отношения с каждым из них. Мы с Арианой ходим на спектакли и мюзиклы, посещаем музеи, записываемся на случайные курсы в 92-й Стрит Y[6], и ищем вещи в секонд-хендах, когда только есть возможность. Мы с Рио в основном ходим на долгие прогулки и болтаем обо всём и ни о чём, стараясь не целоваться. Обычно нам удаётся, но мы — люди, которым не хватает связи, и наше прошлое делает это лёгким.

Рио вырывает мои очки с моего лица и надевает их. — Я забыл свои дома.

— Это не моя вина.

— Это твоя вина, что мы должны быть заперты здесь, Рапунцель.

— Я не угрожала своей жизнью.

Ариана вздрагивает. — Угрозы смерти такие жуткие. Есть какие-то зацепки?

— Нет. Охрана обычно отслеживает звонки до фальшивых телефонов. Наверное, про-националист.

— Стражи Смерти, — поправляет Рио.

— Стражи Смерти, — повторяю я.

Это важная поправка. Про-национальный порядок — это движение, в котором в основном состоят те, кто предпочитает жить, не зная своей судьбы. Это может зависеть от их возраста, веры или просто личных предпочтений. Про-националисты обычно не питают зла к про-кастерам[7]. В отличие от них, Стражи Смерти — это экстремисты, которые хотят, чтобы Отдел Смерти рухнул. Они распространяют теории заговора о том, что Отдел Смерти представляет себя как общественную службу и обвиняют нас в том, что мы играем в Бога, решая, кто умрёт. Они инсценируют и записывают фальшивые звонки от Отдела Смерти, и эти видео становятся вирусными, когда Декер не умирает; эта тенденция называется «плачущий Отдел Смерти». Они даже троллят настоящих Декеров, которые публикуют свои истории о последних днях в социальных сетях, из-за чего те отказываются делиться своими историями, что снижает распространение подлинных рассказов, которые побуждают людей подписываться на нашу службу. Теперь Стражи Смерти зашли дальше и начали убивать Декеров и угрожать моей жизни.

— Тот, кто хочет тебя убить, — просто ненавистник, — говорит Ариана.

— Опасный ненавистник, — говорит Рио. — Тебе стоит уволить Дэйна.

— Почему ты пытаешься всех уволить? — спрашивает Ариана.

— Особенно того, кто хорошо делает свою работу, — говорю я. — Посмотри на меня: я жив.

Рио продолжает смотреть на город. — Если Стражи Смерти не будет расследовать, кто хочет тебя убить, то я займусь этим.

— Детектив Рио возвращается? — спрашивает Ариана.

Рио когда-то мечтал стать детективом, когда ждал, пока профессионалы решат загадку серийного убийцы Последнего Друга. — Если это нужно, чтобы сохранить Алано в живых. Алано, дай мне журнал звонков и расскажи всё, что помнишь. У оригинального звонившего был акцент? Были ли посторонние шумы? Он пытался тебя шантажировать?

Я протягиваю руки, жестом предлагая Рио немного успокоиться. — Я ценю тебя, но я в порядке. воспринимает это серьёзно. Обещаю.

Рио кивает. — Хорошо, — говорит он, сдавшись. Мне не будет удивительно, если в следующий раз, когда я зайду к нему домой, я увижу на доске объявлений фотографии подозреваемых, соединённые нитями с другими уликами.

— Но на более светлой ноте, — поёт Ариана, заплетая волосы. — Я купила самый блестящий костюм для гала.

Мне стоит сразу же сообщить новости о сегодняшнем обновлении. «По поводу гала...»

— Лучше не говори, что не приглашаешь нас, — говорит Ариана. Это был секонд-хенд, но не мой самый дешёвый секонд-хенд!

Рио пожимает плечами. — Я могу вернуть свой костюм RainBrand.

Я успокаиваю Ариану. — Вы оба всё ещё идёте. По крайней мере, надеюсь, что вы идёте, — говорю я, переводя взгляд на Рио. — Мой отец решил наградить Далму Янг нашей первой наградой Life-Changer[8] на гала».

Я бы хотел, чтобы Рио не носил мои очки, чтобы я мог увидеть его реакцию, но уже понятно, что он никогда не будет праздновать создание Далмы Янг. Не когда Последний Друг стал причиной смерти его брата.

В воскресенье, 19 июня 2016 года, Люсио Морелес получил свой сигнал от Отдела Смерти в 2:51 утра. Он делил спальню с Рио и их младшим братом Антонио, поэтому все они вскочили с кровати от оглушающего сигнала, не зная, кого вызывает Отдел Смерти. Рио и Люсио оба думали, что другой шутит. Никто не смеялся, когда Люсио зашёл в Отдел Смерти и подтвердил свою судьбу. Морелесы устроили похороны посреди ночи, и как только все завершили свои речи и начали прокладывать лучшие маршруты к любимым местам Люсио, чтобы дать ему лучший день перед смертью, Рио обнаружил, что Люсио ускользает, чтобы быть с Последним Другом, а не с семьей.

— Люсио не хотел, чтобы его смерть оставила нам шрамы, — объяснил Рио.

Но было невозможно не быть травмированным смертью Люсио, когда его тело было найдено, избитым, вздутым, с клеймами и расчленённым. Всё из-за убийцы, который выдавал себя за друга — как Последний Друг.

Рио снимает очки, его почти чёрные глаза смотрят на меня. — Как ты можешь почтить Далму Янг, если её приложение стало причиной смерти ещё одного человека сегодня? — спрашивает он.

— Это был Стражи Смерти, угрожавший Отделу смерти».

— Жизнь всё равно была утеряна, — говорит Рио.

Защищать приложение Последний Друг перед братом жертвы никогда не получится хорошо.

— Это была абсолютная трагедия, — говорю я о сегодняшнем убийстве. Мне следовало проверить его раньше. — Я понимаю, если посещение гала слишком неудобно для тебя.

— Нет, я не дам Далме снова встать у меня на пути. Я просто не буду аплодировать ей.

— Это справедливо, — говорит Ариана.

— Я также не буду зол, если Далма Янг окажется в твоём списке звонков, — говорит мне Рио.

— Это мрачно, — говорит Ариана.

— Я шучу, — говорит он.

Я знаю, что он не шутит.

У Рио много мнений, с которыми я не согласен, включая то, как в более злой стадии его горя он регулярно высказывал, что Далма Янг виновна, как и серийный убийца Последнего Друга, Х. Х. Банксон, или как он верил, что смертная казнь должна применяться ко всем убийцам.

— Сроки заключения — это всё равно что дать им жить, — сказал Рио. — Если кто-то забирает жизнь, он должен потерять свою. Око за око, жизнь за жизнь.

Это не справедливость. Это месть, и мести Рио хочет для убийцы его брата, который жив в тюрьме, а не шесть футов под землёй. Мне не удивительно, что он хочет, чтобы Далма Янг тоже умерла.

— Приложение Последний Друг должно быть закрыто, — говорит Рио.

Я молчу.

Мы с Рио стали близкими после смерти его брата, но если он когда-нибудь узнает, что я убедил Далму Янг оставить Последний Друг в живых, это убьёт нашу дружбу навсегда.

Миссис подразумевает что она замужем Подразумевает что не замужем или же не хочет ассоциироваться с мужем злокачественная опухоль из элементов стенки кровеносных сосудов. престижная школа исполнительских искусств в Нью-Йорке Artificial intelligence - Искуственный интелект культурный и общественный центр, расположенный в районе Карнеги-Хилл в Верхнем Ист-Сайде Манхэттена в Нью-Йорке, на углу 92-й Ист-стрит и Лексингтон-авеню. сторонники Отдела Смерти, которые верят, что знание о своей смерти даёт возможность достойно прожить последний день, проститься с близкими, исполнить мечты и т.д. человек который изменил жизнь





Лос-Анджелес: Паз


20:12 (тихоокеанское летнее время)

Я всё продолжаю мечтать о том, какой станет моя жизнь, когда меня утвердят на роль Смерти.

Я, возможно, восстановлю свой старый аккаунт в Instagram, чтобы выложить новость о полученной роли — как огромное «пошёл ты» всем, кто когда-то выгнал меня из соцсетей травлей. Я полечу на съёмки фильма в Пуэрто-Рико, и в свободное время смогу ближе познакомиться со своими корнями, наконец-то встретиться с тётями и немного подучить испанский.

На съёмочной площадке я сближусь с Зеном Абаркой, и кто знает — может, мы станем лучшими друзьями. А может, даже больше.

Больше всего на свете я хочу стать своим персонажем мечты. Было бы здорово — прославиться благодаря чему-то хорошему.

Хотя мне ещё не подтвердили роль, мама с Роландо устроили праздничный ужин и испекли флан[1] на десерт. Обычно в это время я уже запираюсь в комнате, но сегодня я на таком эмоциональном подъёме (да ещё и на сахарном после десерта), что сижу в гостиной с мамой и Роландо — выбираем, что посмотреть.

На HGTV показывают специальный выпуск «Блошиный рынок: распродажа с кладбища» — продавцы расстаются с вещами умерших Декеров, к которым были сильно привязаны. Я так рад, что не заставлю маму пройти через такое. Мы пролистываем эту передачу — мама уже видела серию — и листаем, и листаем, пока не доходим до местных каналов. Там идёт кринжовая драма «Бет против Смерти» про глашатую Отдела Смерти по имени Бет, которая с помощью своих экстрасенсорных способностей спасает жизни Декеров. Я настолько хочу снова работать, что, наверное, согласился бы сниматься в этом отстойном шоу — но не смотреть его.

Останавливаемся на NBC: ведущий новостей рассказывает об убийстве девятнадцатилетнего Декера, которого обманул Страж Смерти через приложение Последнего Друга.

— Чёрт возьми, — говорит мама.

— Бедный мальчик, — говорит Роландо.

Я знаю, каково это — быть обманутым в приложении Последний Друг. Меня не били, меня ломали психологически. Хотя, если подумать, и физически тоже. Только никто не знает об одной из самых ужасных ночей в моей жизни.

Мне тяжело завести друзей на всю жизнь, поэтому после попытки суицида я начал знакомиться с Декерами через Последнего Друга. Им было так одиноко в их последний день, что они были не против провести его даже с таким, как я.

Я был Последним Другом для шести Декеров.

Первым был Амос — очень добрый, очень нервный (вполне понятно) и очень больной раком. Мы долго разговаривали в его синагоге[2] о загробной жизни — о «следующем мире», как он говорил — и о том, как он мечтает быть похороненным рядом с братом, чтобы его душа нашла покой. Я так и не узнал, как он умер, но я ему завидовал — его душе, что бы с ней ни стало.

Вторым был Картер, на год старше меня, такой же привлекательный, насколько и ужасный. Я не хочу о нём говорить.

Третьим был Дарвин — один из любимых. Мы особо не говорили по душам, зато от души развлекались в игровом зале, обсуждали его любимые видеоигры, аниме и фэнтези-фильмы. Ему не нравились фильмы про Скорпиуса Хоторна, и его гневные тирады[3] были до слёз смешными. Ему было всего шестнадцать, и он попал на сайт Глупых Смертей — задохнулся от ложки корицы ради какого-то блогера.

Четвёртой была Робин — утонула на арене World Travel.

Пятой — Марина. Она ушла от меня через полчаса после начала завтрака, когда её лучшая подруга, наконец, увидела все её сообщения и перезвонила. Я это понял и принял, но мне стало грустно. У меня никогда не было лучшего друга.

А шестым был Кит — худший из всех. Лжец, грубиян. Два часа с ним довели меня до такой депрессии, что я мчался домой и снова резал себя. Он заставил меня почувствовать себя никем.

Я поклялся больше никогда не быть Последним Другом. Но если всё снова станет плохо... возможно, я опять зарегистрируюсь — и, может быть, Страж Смерти сделает за меня то, на что у меня не хватит сил.

Телефон завибрировал — и вся тревога, вся грусть тут же исчезли.

— Орион написал, — говорю.

— У него есть твой номер? — мама тут же села ровнее.

Мой номер — чуть ли не единственное настоящее, что было в моём резюме.

— Он просит перезвонить. Думаешь, это плохие новости? Хорошие? А может, вообще без новостей?

— Только один способ узнать, Пазито, — говорит мама, и хоть пытается не выдать волнение, глаза её сияют.

Я смотрю на десять цифр, составляющих номер Ориона. Это точно хорошие новости. Почему ещё сценарист фильма и автор моей любимой книги пишет мне так поздно — после того, как я выложился на кастинге?

— Снимай мою реакцию, — говорю. Мне нравятся видео, где актёры узнают, что получили роль. Я использую своё для возвращения в соцсети.

Я звоню Ориону на громкой связи, хожу взад-вперёд по комнате, скрестив пальцы, проходя мимо камеры мамы.

— Привет, Паз, — говорит Орион на фоне шумного аэропорта. — Как дела?

— Всё хорошо. Я... да, всё хорошо.

— Слушай, я как раз сажусь на рейс в Нью-Йорк, но хотел, чтобы ты узнал всё от меня. Мы показали твои записи студии See-All, и каждый продюсер был в восторге. Ты идеально вошёл в роль Смерти, а твоя химия с Зеном — мурашки каждый раз, как я пересматривал.

У меня слёзы на глазах. Всё дерьмо, через которое я прошёл, привело меня к мечте. Всё хорошо, что хорошо кончается, да? Мамины руки дрожат, а она с Роландо улыбаются друг другу. И пусть, даже если видео запорото — я и сам счастлив до безумия. И впервые это не притворство.

— Но они сомневаются, — говорит Орион.

Я замираю.

— Сомневаются насчёт чего?

— Понимаешь, все боятся потерять работу, хотят прикрыть себя. Мне и так досталось за то, что я сам адаптировал свою книгу — студии хотели нанять оскароносных сценаристов. Так тут всё и работает — и мне это не нравится, но... они не уверены, как публика воспримет твой кастинг в долгосрочной перспективе.

Моё бедро уже начинает покалывать — тело чувствует, что грядёт.

— Но им понравилось, как я сыграл, — говорю.

— Они были в восторге, Паз. Если бы дело было только в актёрской игре — роль уже была бы твоей. Но Голливуд боится рисков. Им важны деньги. Они опасаются, что фильм за десятки миллионов могут бойкотировать, потому что...

— Потому что я спас маму от смерти?! Потому что меня признали невиновным в суде?! — срываюсь я. Наверняка это не прибавит мне очков, но плевать — люди всегда будут видеть во мне оружие.

Мама выключает камеру, пытается меня успокоить, но я уже убираю телефон с громкой связи.

— Ну скажи что-нибудь! Устрой встречу, пусть увидят, что я хороший человек! Скажи, что снимусь бесплатно! Пожалуйста!

Орион молчит. Только объявление посадки на рейс до Нью-Йорка.

— Прости, Паз. Я сделал всё, что мог.

Я молчу. Просто дышу. Хотя и не хочу. Рука тянется метнуть телефон в стену, но тут Орион зовёт меня по имени.

— Что?

— Я понимаю, ты зол. Но помни своё обещание, — говорит он. Но я ему не верю. Он тоже просто спасает свою шкуру, как и остальные из студии.

— Я напишу тебе позже, узнать, как ты.

Позже? Завтра? Через неделю? Сейчас неделя звучит как целая вечность.

— Спасибо, Орион, — говорю, и сбрасываю вызов, пока он ещё не договорил «пока».

Я смотрю на мамин телефон, лежащий на диване. Хочу, чтобы она удалила видео.

— Прости, Пазито, — говорит мама, вставая у меня на пути, не давая продолжить хождение.

— Это не твоя вина.

— И не твоя тоже.

— Вина моя. Ты же слышала.

Мама берёт меня за руки.

— Нет. Орион и эти голливудские люди понятия не имеют, о чём говорят. Всё случившееся — вина Фрэнки.

— Ну да. А папа мёртв.

— А ты нет, Пазито. Потому что мы с тобой — выжившие, — говорит мама, обнимая меня. — Мы прошли через многое. И это пройдём.

Мне ненавистно, когда меня называют «выжившим», будто это что-то хорошее. Но мама права. Я справлюсь.

Просто нужно дождаться, пока останусь один, чтобы снова не попасть под наблюдение из-за мыслей о самоубийстве.

открытый пирог, часто с основой из песочного теста. При этом флан может выпекаться и без теста, напоминая запеканку. Синагога – это центр еврейской религиозной общины, где проходят общественные богослужения. (по типу церквы) краткий и сильный монолог в драме, длинная фраза, произносимая в приподнятом тоне, выделяющаяся своей звонкостью и рассчитанная на внешний успех.





Нью-Йорк: Алано


23:25 (восточно-летнее время)

Я нахожусь в учебной комнате Зала Глашатаев — вместе с тремя новыми сотрудниками и директором по адаптации.

Мы сидим за длинным белым глянцевым столом — одним из четырёх, оставшихся с самого первого Дня Конца. Мама решила, что будет символично использовать его снова — в том же помещении, где теперь обучается новое поколение глашатаев. Новички — Фаусто Флорес, Хани Дойл и Райли Рэй — всё занятие не отрываясь делают пометки.

Хотя я знаю весь материал наизусть — перечитал все методички с момента основания компании — я тоже записываю, чтобы им не было неловко сидеть рядом с сыном создателя.

Роа Уэтерхолт, наш директор по обучению, обычно путешествует по стране, обучая новых сотрудников, но сейчас отец оставил их в Нью-Йорке до конца месяца — впереди бал и нужно проследить за подготовкой новобранцев.

Если бы Роа не приехал, заниматься обучением пришлось бы главной глашатае — Андреа Донахью, а у неё... не тот подход. Не зря же Роа за первый год работы вырос от обычного глашатая до главного, а к пятому — стал директором. Он даже принимал участие в последних редакциях Справочника глашатая.

Перед тем как кого-то принять на работу, мы проводим тщательную проверку прошлого и собеседование с HR-менеджером или руководителем штаба. Если кандидат одобряется, он проходит финальный этап — серию тренировочных звонков, под запись и под наблюдением старшего глашатая. Эти записи потом уходят родителям — они принимают окончательное решение. Такая работа не может зависеть от случайностей.

Сегодня вечером мне выдали досье всех троих.

— Убедись, что мы не ошиблись, — сказал отец. Он хочет, чтобы к концу года я сам начал участвовать в подборе персонала.

Сегодняшнее занятие было одновременно повторением вступительных уроков — телефонный этикет, активное слушание, деэскалация[1] — и изучением важных нюансов: сколько должен длиться звонок, как говорить с представителем Декера (например, опекуном ребёнка), что делать, если Декер не берёт трубку, как действовать при подозрении на преступление, и, конечно, учитывать часовые пояса, если Декер в поездке.

Роа переходит к новой теме:

— Декер может спросить, как работает Отдел Смерти. Кто знает, как лучше всего ответить?

Я знаю, но я — вне конкурса.

Хани Дойл неуверенно поднимает руку. Её можно понять — вряд ли на прошлой работе в AT&T[2] ей приходилось иметь дело с вопросами жизни и смерти.

— Я скажу Декеру, что не знаю, как это работает.

— Почти, — кивает Роа, — но лучше дать более чёткий ответ, чтобы не тратить время на уточнения. Например: «К сожалению, нам эта информация недоступна» или «Я не знаю, как работает Отдел Смерти, только то, что наши предсказания ещё ни разу не ошиблись». И сразу возвращайте разговор к их Дню Конца — и ради них самих, и ради тех, кто ждёт звонка.

Все делают заметки. Я тоже.

— У меня вопрос, — говорит Райли Рэй, бывший торговый представитель. Она переехала из Джорджии с мужем, Брайаном, который пока без работы, но проходит проверку на должность охранника — у него большой опыт. — А что если в списке окажется кто-то знакомый?

— Вы имеете в виду лично знакомого или знаменитость? — уточняет Роа.

— Лично.

Если бы она сказала «знаменитость», это был бы тревожный звоночек — я бы сразу передал это родителям. HR обычно умеет вычислять тех, кто устраивается к нам ради наживы — чтобы продать информацию прессе или разыграть кого-то (а это, к слову, уголовное преступление с 2013 года) или проникнуть в систему и разгадать тайну Отдела Смерти. Если человек способен на одно — он потенциально опасен во всём.

— Это тяжело, — признаёт Роа. — Мы советуем передать звонок другому глашатаю. Опыт показывает: если Декер знает звонившего, он может подумать, что это ошибка, и не поверить в День Конца. После уведомления старший глашатай может позволить вам связаться с этим человеком лично — выразить сочувствие.

Комната затихает. Кажется, каждый представил, кого боится увидеть в списке. Я бы не выдержал, если бы там были мои родители или лучшие друзья.

— Последние вопросы? — спрашивает Роа. — Потом пойдём в комнату восстановления — подготовиться к полуночи.

Фаусто Флорес поднимает голову:

— А что, если в списке окажусь я сам?

Не удивлюсь, если все мысленно уже прошли путь от родных — до себя.

— Как только мы узнаем, что это ваш День Конца — мы сразу выведем вас с линии и сообщим лично, — говорит Роа.

Такое происходило шесть раз за всю историю Death-Cast.

— Мы узнаем это до смены? — уточняет Фаусто.

— Нет, — качает головой Роа. — Списки обновляются строго в полночь по каждому часовому поясу. Каждую ночь старший глашатай первым делом проверяет список, чтобы вовремя заменить того, у кого — День Конца.

— Понял.

Фаусто Флорес— восемнадцать, он самый молодой штатный глашатай за всю историю. Отдел Смерти не против нанимать молодых, если они понимают, во что ввязываются, и получают поддержку — у нас есть штатные психологи. Просто обычно в восемнадцать никто не мечтает работать у нас. Кроме Фаусто. До этого у него не было ни одной работы, но за него поручился Астер Гомес.

Больше вопросов нет. Мы направляемся в комнату восстановления.

Я вдыхаю аромат лаванды и эвкалипта, что струится по всей комнате, под тихие звуки арфы. Многие удивляются, узнав, что это обязательная часть работы — какая ещё компания платит сотрудникам за тридцать минут расслабления перед сменой? Но Отдел Смерти хочет, чтобы глашатаи были в лучшей форме — и это значит, в первую очередь, настроены морально.

Тут есть всё: парилка, холодные ванны, залы для йоги и танцев, арт-комната с яркими красками, зона отдыха с полезными перекусами и, конечно, тишина — с масками и медитацией.

Каждый сам выбирает, как провести эти три часа ночи — три часа своей жизни, чтобы подготовить других к финалу их жизни.

Роа идёт в арт-комнату, Хани — в зону перекуса, Райли — в танцевальный зал (редко кто выбирает его в первый день), а Фаусто раздевается до белья и залезает в холодную ванну.

По тому, как человек проводит это время, можно узнать о нём многое.

Я беру маску и наушники, захожу в тихую зону. Здесь никого — можно выбрать, где устроиться. Пробую кресло-мешок, бархатное кресло-качалку, мягкое вращающееся кресло, обитое фактурной букле-тканью, массажное кресло, но в итоге ложусь в мягкую лежанку, похожую на собачью — но сделанную для людей. Странно, но именно она кажется «той самой».

Выбираю аудиотрек — из дождя в джунглях, пения птиц у реки, детского смеха и плеска волн — и останавливаюсь на медитации с голосом. Надеюсь, это отвлечёт от мыслей о «сорняках» в моей жизни и поможет увидеть цветы.

В темноте под маской я погружаюсь в голос инструктора. Стараюсь найти покой. Как будто ведущий читает мои мысли — он говорит, что стресс — это нормально. Я вдыхаю на пять секунд, выдыхаю на восемь, стараюсь сосредоточиться, но всё равно думаю о тех, кто вот-вот узнает, что они — Декеры.

Как вообще можно дышать после такой новости? Почему у людей не случается инфаркт в ту же секунду, как звучит сигнал?

Я пытаюсь вернуться к медитации. Ведущий призывает проявить к себе сострадание, но мне всегда легче быть добрым к другим. Я стараюсь простить себе эту потерю концентрации — нас ведь учили: мозг часто уводит нас из настоящего. Мой не просто уводит — он уносит. Сейчас я снова думаю о дне, о том, как после тренинга агента Дейна мне показалось, что в моей жизни нет ничего, ради чего стоит бороться.

Я не должен думать о себе как о проигравшем Декере. Я глашатай. Я должен пройти сквозь всё — чтобы никто не умер без предупреждения. Я повторяю это про себя снова и снова, пока не начинаю проваливаться в дремоту.

Медитация заканчивается словами: «Позвольте гравитации удерживать вас на земле — чтобы встретить ночь, что вот-вот начнётся».

Без десяти полночь. Все глашатаи собираются у выхода из комнаты восстановления.

Я выгляжу как все — в белой рубашке с эмблемой (песочные часы с радиоволнами вместо песка) и сером галстуке с брюками. С самого начала это и есть наш дресс-код. Я рисовал новые варианты — удобнее для такой тяжёлой работы, но отец настаивает: нужна граница между домом и работой.

— Это сложно, но не невозможно, — сказал он. — Если пожарные, полицейские и врачи могут оставлять снаряжение и мысли на работе — смогут и наши глашатаи.

Когда мы уже собираемся выйти в колл-центр, в помещение заходит Андреа Донахью. Она слегка прихрамывает — старая травма, раньше носила красивую трость с ромашками. Золотые серьги отвлекают внимание от взъерошенных чёрных волос, и она выглядит менее загадочно, когда снимает очки и плащ.

Ариана — копия своей матери, и глядя на Андреа, будто видишь Ариану лет в пятьдесят пять. Надеюсь, не по характеру.

Андреа просто кивает новичкам — без приветствия, без лишних слов. Она вообще не вкладывается в отношения на работе — пока кто-то не проработает минимум месяц. Даже тогда, кажется, единственный человек, кому она открывается — её дочь.

Она уже почти возглавляет колонну к колл-центру, но замечает меня — и замирает.

— Алано?

— Добрый вечер, мисс Донахью.

— Ты сегодня работаешь с нами? — бросает взгляд на мою форму.

— Да, мэм. Отец хочет, чтобы я получил опыт. Уверен, Роа предупредил вас. Хотя удивлён, что вы не знаете это от Арианы. — Я улыбаюсь. — Она не говорила вам за ужином?

Андреа качает головой:

— Нет, я её сегодня не видела. Меня вообще не было дома.

Я жду, что она скажет что-то ещё, но, как и раньше, Андреа не слишком любит рассказывать о своей личной жизни.

— Ты уже успела поздороваться с новыми глашатаями? — спрашиваю я.

Сначала она выглядит немного задетой, но тут же, кажется, вспоминает, что я — наследник Отдела Смерти.

— Пока нет. Но я обязательно загляну к ним во время смены, — отвечает она, бросает взгляд на часы и добавляет: — Нам пора, а то опоздаем.

И это говорит человек, который только что пришёл на полтора часа позже, никого не предупредив. Впрочем, не в первый раз. Она уже жаловалась маме и в отдел кадров, что в начале смены, когда всё ещё тихо, ей трудно собраться с мыслями. Ей это прощают — у неё хорошая статистика по связям с клиентами. Но если бы она опоздала на звонки Декерам, это было бы куда серьёзнее.

Все двадцать один человек выходят из Зала Глашатаев и поднимаются на эскалаторе с девятого этажа на десятый.

С тех пор как появилась Отдел Смерти, структура колл-центров сильно изменилась — всё спроектировала моя мама. Сначала там был открытый офис с глянцевыми белыми столами и фонтанами по углам — звук воды должен был успокаивать между звонками. Но со временем такая чистота стала казаться стерильной, как будто глашатаи — подопытные в жестоком эксперименте: сколько продержится человек, пока не сломается. Тогда мебель заменили на яркую, стены украсили радостными картинами, добавили много синего — психологи утверждали, что этот цвет и успокаивает, и помогает сосредоточиться.

В январе центр обновили снова: теперь в каждом углу стоят зелёные растения, на стенах — обои с узорами, напоминающими морские волны, а лампочки светят тёплым светом, как будто солнце, чтобы ночные смены не казались такими мрачными. У каждого вестника — отдельный кабинет с чёрным дубовым столом и стеклянными перегородками: и приватность, и возможность видеть коллег рядом, чтобы никто не чувствовал себя одиноким.

Моё рабочее место — между Андреа Донахью и Фаусто Флоресом. В отличие от других опытных вестников, я ничего личного на столе не держу, хотя в справочнике и советуют иметь что-то, что помогает не терять связь с собственной жизнью. У меня — только гарнитура, телефон, монитор, клавиатура и папка с подсказками для разговоров с Декерами. Всё это я давно уже выучил наизусть.

Чья-то рука ложится мне на плечо — знакомое прикосновение.

Я не ожидал, что отец заглянет перед началом.

— Привет, Папа.

— Готов, ми ихо[3]? — тихо спрашивает он, как будто его присутствие осталось незамеченным. Хотя Андреа тут же выпрямляется в кресле.

— Настолько, насколько это возможно.

— У тебя всё получится.

А у меня и выбора нет. Ошибка здесь — это не просто ошибка. Это чья-то жизнь.

Андреа поворачивается к моему отцу:

— Добрый вечер, мистер Роза.

— Добрый вечер, Андреа. Всё хорошо с нашими новичками?

— Да, конечно. Я буду за ними присматривать.

— Прекрасно. Я только представлюсь и сразу уйду.

Отец здоровается с Фаусто Флоресом, Хани Дойл и Райли Рэй, даже не зная, что Андреа на самом деле никак не участвовала в подготовке новых вестников. Но даже если бы у нас было время всё это обсудить — я бы не стал. Она — наш главный глашатай. И, что важнее, мама моего лучшего друга.

Я даю отцу уйти и сосредотачиваюсь на работе.

Я здесь, чтобы делать свою работу. И она начинается через минуту.

Я надеваю гарнитуру, включаю монитор, готовлю телефон. Сейчас я буду звонить людям — и говорить им, что их жизнь подходит к концу.

процесс, направленный на снижение напряженности Крупнейшая в мире телекоммуникационная компания. сын мой





Лос-Анджелес: Паз


21:00 (тихоокеанское летнее время)

Единственный раз, когда меня поставили под наблюдение из-за суицидальных мыслей, всё только усугубилось — мне хотелось умереть ещё сильнее.

Мама и Роландо не спали ночами, сидели рядом, ждали, пока Отдел Смерти завершит свои звонки, чтобы убедиться: я не успею сделать с собой что-то непоправимое. Не то чтобы это когда-либо останавливало меня. Именно из-за этой угрозы мама стала спать со мной в одной кровати, а Роландо разложил спальник прямо у двери моей комнаты — вдруг я попробую сбежать. Хотя изначально я этого не планировал, но чем дольше меня лишали личного пространства, тем сильнее росло это желание.

Роландо выкрутил ручки со всех дверей в доме — чтобы я не мог запереться. Хотя в любом случае повторить попытку с передозировкой бы не вышло: алкоголь он весь вылил, а антидепрессанты спрятал куда-то, где мне не найти.

На этом всё не закончилось. Как-то у меня разболелась голова, и я пошёл в аптечку за "Экседрином" — а там ни одного лекарства. Только зубная паста и ватные шарики. Понадобилось несколько недель, прежде чем в доме снова начали появляться обычные лекарства. Хорошо ещё, что никто не заметил, как я начал обжигать себя горячей водой в душе. Узнай мама об этом — мыла бы меня на заднем дворе из садового шланга.

Меня сняли с жёсткого наблюдения только после того, как я «смастерил» версию себя по имени Счастливая Паз. Иногда до боли грустно быть настолько хорошим актёром, что родные искренне верят — ты в порядке.

Тем временем на другом конце страны Отдел Смерти уже начинает обзвон, но никто не должен знать, что я отсчитываю часы до того момента, когда звонки дойдут до Лос-Анджелеса. Или что я надеюсь — один из них будет для меня.





Нью-Йорк: Алано


23 июля 2020 года

00:00 (восточно-летнее время)

Отдел Смерти ещё не звонил, чтобы сообщить, умру ли я сегодня, зато я вот-вот начну звонить тем, кому умрут.

За это трёхчасовое окно я должен обзвонить тридцать Декеров. На каждый звонок отводится не больше пяти минут. Чуть-чуть можно выйти за пределы, но не сильно. На квартальных собраниях глашатаи, особенно новички, постоянно жалуются, что пяти минут мало. Но правда в том, что если дать больше времени на одного Декера, придётся расширять окно оповещений ещё как минимум на час (мы уже делали это на втором году работы из-за роста спроса). А чем длиннее окно — тем выше риск, что кто-то умрёт, так и не получив предупреждения.

А не допустить такого — главная задача глашатая.

Список контактов появляется на экране — все тридцать имён перемешаны в случайном порядке, чтобы никто не получил «особого отношения». За все эти годы миллионеры и миллиардеры не раз пытались подкупить отца — уговаривали его ввести платную услугу, где можно было бы заплатить за то, чтобы оказаться первым в списке.

— Состояние сделаешь на продаже времени, — говорил один из них.

Но отец каждый раз отказывался. Отвечал одно и то же:

— При жизни мы неравны, но хотя бы смерть может уравнять нас. — И всегда сам оплачивал счёт, чтобы показать: наживаться на этом он не собирается.

Первым в списке стоит Гарри Хоуп[1]. Такая красивая фамилия — и такая печальная. Единственная надежда, которая у него останется после моего звонка, — это длинный День Конца.

По нашим исследованиям, большинство Декеров умирает до пяти вечера, но у Гарри будет фора. Я напрягаюсь — до сих пор не верится, что мне предстоит сообщить такое. Хотелось бы, чтобы я прошёл тренинг с пробными звонками, как другие. Это бы подготовило меня куда лучше, чем заученный наизусть справочник.

Андреа Донахью уже выражает соболезнования первому Декеру этой смены. Фаусто Флорес набирает свой первый номер. Я делаю глубокий вдох. Придётся стать вестником смерти. Надеюсь, он воспримет это спокойно.

Я нажимаю на имя Гарри — высвечивается номер. И пока гудки тянутся, мне хочется, чтобы в профиле было больше информации: интересы, антипатии, хотя бы фотография. Чтобы он не был просто голосом на другом конце провода.

— Алло? — звучит удивлённый голос. Неудивительно.

— Здравствуйте. Это Алано из Отдела Смерти. Могу ли я поговорить с Гарри Хоупом?

В ответ — только всхлипы. Я собираюсь продолжить по стандартному шаблону, но вспоминаю, что сначала нужно подтвердить личность.

— Это Гарри?

— Да, — выдавливает он, и начинается рыдание. Плачет так, будто вся жизнь рушится прямо сейчас.

Мне хочется поддержать его, но справочник советует воспользоваться тишиной, пока она есть.

— Гарри, с сожалением сообщаю, что в течение следующих двадцати четырёх часов вы встретите преждевременную смерть. Мы не можем это изменить, но у вас всё ещё есть шанс прожить оставшееся время по-настоящему.

Я открываю другое окно — там информация на сегодня: прогноз погоды, события, промокоды для Декеров, рекомендации по организации похорон и прочее.

— У вас уже есть планы на День Конца? Если нет, я могу предложить идеи.

— Я не верю… — Гарри задыхается. — Я н-н-не могу… не могу поверить…

Он не готов думать о каких-то там «идеях». Надо его успокоить.

— Я понимаю, насколько тяжело услышать такие новости, Гарри. Но всё это делается ради того, чтобы вы успели прожить как можно больше, пока ещё можно. Давайте вместе глубоко вдохнём…

— Это сработает, — вдруг шепчет Гарри. — Не могу поверить… Это действительно сработает…

Волосы на затылке встают дыбом.

— Что сработает?

В его всхлипах появляется странная лёгкость. Почти радость.

— Что вы имели в виду, Гарри? Что… —

Раздаётся выстрел.

Я падаю под стол. Прячусь. Думаю, на нас напали. А потом понимаю — выстрел был в телефоне.

Кто-то убил Гарри? Или Гарри застрелился сам?

«Это сработает», — сказал он.

Речь шла о самоубийстве? Вот почему он плакал от счастья?

Значит, я принёс хорошие новости?..

Выстрел продолжает звучать у меня в голове. Был ли пистолет у него в руках до моего звонка? Или он схватился за него после? Я не знаю, как он выглядит, но это не мешает воображению рисовать, как мозг разлетелся по стенам.

Я поднимаю глаза — Андреа смотрит на меня, всё ещё разговаривая с Декером. Фаусто уже на коленях рядом, протягивает руку. Но я не двигаюсь. Сижу под столом. Стараюсь не заплакать и не вырвать[2].

Может, я всё понял неправильно. Гарри может быть жив. Альтернатива тоже не радует, но, может, выстрел был не по кому-то, а в воздух — как стартовый выстрел на забеге. Может, он просто… отпраздновал Последний день.

— Гарри, вы здесь? Гарри? Гарри, ответьте… Пожалуйста, Гарри…

Я должен позвонить в полицию. И его маме — она указана как контакт на экстренный случай.

Но сказать кому-то, что он умрёт, — одно.

Сказать матери, что её сын только что застрелился… — совсем другое.

Я не могу говорить.

Я не могу дышать.

Начинается приступ астмы. Я лихорадочно обыскиваю карманы — ингалятор остался в других штанах.

Я умру? Андреа должна была предупредить меня в начале смены, если я в списке. Но она, похоже, сразу села за работу, не проверив его.

Фаусто зовёт на помощь. Роа подбегает, но их отталкивает в сторону мой отец — он запыхался, но крепко держит в руке экстренный ингалятор. Он всегда носит его с собой с тех пор, как мне исполнилось десять, когда я чуть не умер от приступа, не получив при этом сигнала от Отдела Смерти.

Я вдыхаю лекарство, всхлипывая.

Сердце колотится в ушах, но выстрел звучит громче.

Я знал, что Гарри Хоуп умрёт сегодня. Но обязательно ли было слышать это?

Когда я наконец снова могу дышать, мне хочется, чтобы я не мог.

00:25

— Ты сделал всё, что мог, — говорит отец, положив руку мне на спину, пока я рыдаю, уткнувшись в плечо мамы.

Мы находимся в комнате для восстановления. Ни звуки природы, ни ледяные ванны, ни танцевальные вечеринки не помогут мне забыть этот травмирующий звонок от имени Отдела Смерти. Если бы я не прочитал все шесть изданий справочника вестника, сейчас бы точно в него заглянул — в надежде найти хоть какой-то совет, как прийти в себя. Но там нет главы о редком случае, когда Декер плачет от счастья, пока сводит счёты с жизнью прямо во время звонка.

— Я ничего не сделал, кроме как дал ему разрешение умереть, — говорю я.

— Это не твоя вина, — говорит мама.

— Если он действительно покончил с собой, значит, он был нездоров, — добавляет отец.

Мы пока не знаем наверняка, что Гарри Хоуп умер от собственной руки, но его последние слова говорят об этом.

За прошедшие десять лет Отдел Смерти произвела революцию в том, как люди живут перед смертью — включая и суицидально настроенных. Некоторые пытались опровергнуть наши прогнозы — или их отсутствие. Но с ростом доверия к нам со стороны общества попыток стало меньше: люди боятся, что с ними произойдёт, когда — не если — они провалят попытку. Мы лишь можем надеяться, что это продолжится, и суицид перестанет быть одной из ведущих причин смерти в стране, как это остаётся сейчас — вдвое опережая число убийств. Обратной стороной стало то, что участились случаи самоповреждения как способа справиться с болью в так называемые Дни не-Конца — термин, придуманный теми, кто, отчаявшись, не получил уведомление от Отдела Смерти.

Когда Карсон Данст объявил о выдвижении своей кандидатуры в президенты 18 июня 2019 года, он обвинил Отдел Смерти в росте числа самоповреждений.

— Безобразие, — сказал тогда отец, глядя на то, как бывший вице-президент президента Пейджа строит свою кампанию, атакуя нашу компанию. — Эта нация, которую Данст надеется возглавить, всегда отказывалась признать суицид настоящей эпидемией.

Позже той же ночью, немного успокоившись, возможно, даже признав, что в обвинениях была доля правды, он сказал мне:

— Моё главное желание — чтобы, живя, каждая душа исцелялась и больше не ждала нашего звонка.

Но это оказалось не про Гарри Хоупа, которому сказали, что он умрёт в течение суток — и он застрелился через три минуты после полуночи.

— Может, позовём Тамару? — предлагает мама.

Я качаю головой. Я не хочу видеть корпоративного терапевта.

— Тогда может, Роа? У них в этом больше опыта.

До работы в Отделе Смерти Роа Уэзерхолт работал на горячей линии по предотвращению самоубийств. Если у них есть истории о людях, сводивших счёты с жизнью прямо в звонке — я не хочу их слышать.

— Тогда поговори со мной, — говорит отец. — Я понимаю, через что ты проходишь.

Я лихорадочно ищу в памяти хоть один случай, когда мой отец разговаривал с Декером, который покончил с собой, но ничего не нахожу.

— Твой единственный звонок был тому, кто прожил исторический День Конца.

— Звонок, во время которого мужчину застрелили.

Речь о Уильяме Уайлде, первом Декере из «Дюжины Смерти», застреленном в Таймс-сквер неизвестным в маске, пока отец говорил с Валентино Принцом. Это ужасно, но это совсем не то.

— Ты не знаешь этого голоса, — говорю я. Я знал голос Гарри всего три минуты, но никогда его не забуду.

Отец хочет что-то возразить, но передумывает.

— Если не хочешь ни с кем говорить, поехали домой.

Было бы здорово обнять Баки до сна или позвонить друзьям, но у меня есть работа.

— Я должен закончить звонки, — говорю я и быстро выхожу из комнаты восстановления, а родители бегут за мной по Коридору Глашатаев.

— Алано, стой, — зовёт мама.

— Ты не должен работать в таком состоянии, — говорит отец.

Я останавливаюсь у подножия эскалатора, злой.

— Это ты сказал мне заняться этим, — показываю на отца. — Что ты думал? Что я буду звонить только столетним, прожившим долгую и счастливую жизнь? Я с самого начала был обречён на шрамы, ты ведь знаешь, что я не могу— — Я замолкаю, потому что вокруг камеры, а наша семья полна тайн, о которых нельзя говорить вслух. Отец всё равно понимает, что я хотел сказать — я вижу в его глазах вину за причинённую мне боль.

— Прости, что не смог тебя защитить, ми ихо, — говорит он и раскрывает объятия, но я отступаю и встаю на эскалатор, поднимаясь к колл-центру.

Он сказал, что я сделал всё возможное для Гарри Хоупа, но у меня ещё двадцать девять Декеров, и я должен наверстать упущенное.

Если это моя единственная смена в качестве глашатая — я сделаю всё, чтобы Декеры не умерли, не узнав о своём конце.

Даже если это будет последним, что я сделаю в Отделе Смерти.

"Hope"- надежда с англ стошнить





Лос-Анджелес: Паз


22:00 (тихоокеанское летнее время)

Осталось всего два часа до того, как — я надеюсь — позвонит Отдел Смерти и избавит меня от этих мучений.





Нью-Йорк: Алано


2:15 (восточно-летнее время)

У глашатаев есть одна единственная задача — сообщить людям, что они умрут, чтобы смерть не застала их врасплох. И я с этим не справляюсь.

Мне и без того тяжело жить с самим собой. А теперь ещё и это.

Осталось сорок пять минут до того, как окно связи на Восточном побережье закроется, а я успел сделать только двадцать из тридцати звонков. За такую несобранность меня вполне могли бы уволить, но у нас такой завал, что работают все, даже я. Даже Роа Уэзерхолт пришлось включиться, чтобы мы хоть как-то могли успеть.

Из двадцати звонков самым тяжёлым оказался разговор с Гарри Хоупом, но остальные девятнадцать тоже не подарок. Кто-то умолял дать им ещё немного времени, кто-то требовал сказать, как именно они умрут — а я не мог ни помочь, ни ответить. Последний из них, Найл Макмэн, вообще пригрозил подстеречь меня у здания Отдела Смерти и прикончить за то, что я позвонил слишком поздно. Если только Андреа Донахью не забыла сообщить, что я тоже в списке умирающих, волноваться не о чем — но я всё равно передал его угрозу, чтобы компания потом не оказалась виновата, если он вздумает устроить бойню в свой последний день.

Я собирался уже набрать следующего Декера, когда Андреа постучала в перегородку моего рабочего места. Сначала я подумал, что она наконец пришла посмотреть, как я после того ужасного звонка, который случился два часа назад. Но нет — складывается ощущение, что я ей не лучший друг дочери, не подчинённый, и даже не сын её босса.

— Почему мне это имя знакомо? — спрашивает она, глядя в экран. — Он актёр?

Я читаю имя на экране и объясняю: Каспиан Таунсенд — олимпийский чемпион. В общем-то, неудивительно, что она спутала его с актёром: Каспиан стал звездой на играх, его называли Майклом Фелпсом фехтования. Даже фильм о нём собирались снимать. Только вот сам он уже этого не увидит.

— У меня впервые олимпийский чемпион, — произносит Андреа так, будто собирает какую-то коллекцию. Сразу набирает номер. — Здравствуйте, я звоню из Отдела Смерти. Можно поговорить с Каспером Таунсендом?

— Каспианом, — поправляю я.

— Каспианом Таунсендом, — повторяет она, делая голос сочувственным, а лицо — раздражённым: видно, что она зла, что имя оказалось не тем, что она подумала.

Мне это неприятно, но я возвращаюсь к своим делам. Вижу только свою часть работы.

Следующая в списке — Режин Д’Абовиль, няня из Парижа. Она не хочет проводить последний день с семьёй, у которой работает, поэтому я советую ей приложение Последний Друг. И тут Андреа вдруг встаёт из-за стола.

Я подумал, что она снова обойдёт всех, как полчаса назад, когда отчитала Ханни Дойл за то, что та слишком сухо сообщила ужасную новость, накричала на Райли Рэй за то, что расплакалась в разговоре и перевела всё внимание на себя, и на Фаусто — за то, что потратил восемь минут на звонок, утешая родителя, чьего пятилетнего ребёнка ждет смерть. Но Андреа никому ничего не говорит. Она просто уходит. Я чуть не заглянул в её экран — вдруг она уже всех обзвонила? — но заставил себя сосредоточиться на своём.

После разговора с Режин я звоню следующей — Гленде Лэши. Мне становится страшно от мысли, что после неё у меня в списке ещё восемь человек. Даже если я уложусь по пять минут на каждого — мне всё равно не хватит времени. Я могу всё сделать правильно — и всё равно провалиться.

Этого бы не случилось, если бы Гарри Хоуп не застрелился в начале моей смены. Если бы я не ушёл на полчаса. Память о том выстреле до сих пор звенит в ушах. Я почти не слышу, что говорит Гленда. Что она жалеет, будто мать умерла, когда та была ещё маленькой, и что она до сих пор не знает, где её отец.

— Ну, думаю, я готова к последнему дню, — говорит она. — Мне просто повесить трубку?

— Если вы хотите, — отвечаю я. И хоть мне стыдно за это, но именно этого я и хочу. Прошло уже пять минут разговора, а это — минута, которую я мог бы отдать следующему.

— Хотя... — тянет она.

Гленда начинает спрашивать о мероприятиях, которые проходят сегодня, и я мысленно проклинаю себя за то, что не подтолкнул её к завершению, когда был шанс. Рассказываю о ночном рынке в Бруклине, где можно вкусно поесть в День Конца; о речной прогулке по Гудзону и Ист-Ривер, где потребуется спасательный жилет и сопровождающий; об арт-инсталляции в Метрополитен-музее — изображении Валентино Принца на палубе корабля, как память о первом человеке, получившем звонок из Отдела Смерти. Но всё это ей неинтересно, и она вешает трубку спустя ещё три минуты.

Я проигрываю эту гонку со временем.

Ослабляю галстук и пытаюсь дышать. Грудь сдавливает. Кажется, начинается новый приступ — может, астмы, а может, паники. А паника часто приводит к астме. Ингалятор я забыл в комнате отдыха, потому что поспешил вернуться в колл-центр — чтобы никто не умер без предупреждения. Как я мог забыть ингалятор? Отец всегда говорил: не испытывай Смерть на прочность. А я вот...

Я звоню родителям со служебного телефона, но никто не берёт трубку. Личными телефонами пользоваться запрещено, они в шкафчиках — там же, где мой ингалятор. Я перестаю тратить время и бегу за ним. Это безответственно, особенно с учётом того, как я отстаю от графика. Но мне нужно нормальное дыхание и ясная голова — иначе умру прямо за рабочим столом.

А вдруг я тоже в списке умирающих? Вдруг моё тело пытается предупредить меня, раз никто другой этого не сделал?

Была бы в этом своя справедливость. Я столько всего испортил.

Меня шатает, когда я вбегаю в комнату отдыха. С трудом открываю шкафчик, хватаю ингалятор и делаю вдох. Прижимаюсь лбом к металлу, вдыхаю на счёт пять, выдыхаю на восемь — как делал уже сегодня. Хруст арфы играет в фоне, и мне становится легче. Настолько, что я бы остался здесь... но там — Декеры. Они ждут.

Я уже собирался идти в колл-центр, когда услышал чьи-то голоса в комнате тишины. Сначала я решил, что это уборщица, но потом узнал голос. Андреа Донахью.

Сложно в это поверить, но, возможно, Андреа пережила что-то тяжёлое во время последнего звонка и ей понадобилось уединение, которое не могут обеспечить даже отдельные кабинки в колл-центре. Я не могу её винить — сам делал то же самое. Я медленно приоткрываю дверь, чтобы не напугать её.

Андреа Донахью сидит в бархатном кресле-качалке и смеётся в трубку, будто она у себя дома. Она должна быть наверху, разговаривать с декерами. Мы обе должны быть там. Особенно Андреа.

— Ты никогда не станешь новым TMZ[1], если не разожмёшь кошелёк, — говорит она насмешливо. — Если не готов заплатить, я с радостью продам историю таблоиду, который может себе это позволить.

Я замираю за дверью, слушаю, хоть и боюсь услышать больше, чем хочу.

— Ты заплатил четыре тысячи за наводку на ту актрису из мыльной оперы, а я должна довольствоваться вдвое меньшим за олимпийскую чемпионку? У тебя совесть есть вообще?

Наверное, я что-то не так понял. Не может быть, чтобы Андреа Донахью игнорировала звонки декеров ради того, чтобы сливать инсайды таблоидам. Неужели она правда занимается чем-то незаконным во время работы?

— Ладно, Гас, договоримся на пять, но я недовольна, — говорит Андреа, раскачиваясь в кресле. — Угу... угу... Нет, сегодня в списке больше нет громких имён... Хотя есть одна история, но не хочу тратить на тебя слова, если TMZ заплатит больше... Хорошо. А сколько ты дашь за новость об Алано Роза?

Услышать своё имя — как выстрел. Только больнее. Это же мать моей лучшей подруги торгуется за историю обо мне. Андреа знает меня с детства, она работает здесь столько же, сколько я дружу с Арианой. Я всё чаще бываю у них дома. Я что-то сказал, пока был у неё? Или Ариана выдала мой секрет, который знали только она и мои родители? Или Андреа сама до чего-то догадалась?

— Ещё десять тысяч — и в следующий раз я сначала обращусь к тебе, — говорит Андреа.

Я должен быть внизу, но теперь мне нужно знать, что именно она знает.

— Вот это уже другой разговор, — довольно говорит она и закидывает ноги на пуфик, рассказывая Гасу про мой первый звонок сегодня. Как я испугался, когда мой декер покончил с собой. Как я спрятался под стол. Как у меня начался приступ астмы, и отец вынужден был меня спасать. Как мои родители на полчаса забрали меня из колл-центра.

— Только когда твой отец управляет компанией, можно быть настолько плохим в своей работе, — добавляет она.

Мне почти кажется, что она говорит прямо со мной. Снова смех.

— Нет, никто не узнает, что это от меня. Все подумают на новичков, если что, — она смотрит на часы. — Мне нужно сообщить печальные вести ещё четырём декерам, но я скоро выйду на связь...

И тут она замечает меня в дверях и резко вешает трубку.

Я отступаю, направляюсь к выходу, но когда она окликает меня, я замираю.

Андреа выходит из комнаты:

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она, глядя на меня так, будто это я что-то натворил. В её взгляде мелькает опасность.

А что, если я правда умру сегодня? От рук главного вестника, потому что застал её за сливом секретов?

Я показываю ингалятор:

— Пришёл забрать его. Услышал, как ты разговариваешь.

— Сколько... Что ты услышал?

Невозможно сказать точно, сколько она рассказала. И это пугает.

— Достаточно, — отвечаю я.

Теперь мы оба не знаем, кто сколько знает.

Андреа изучающе смотрит на меня, просчитывает следующий ход, как когда играет в шахматы с Арианой:

— Ты умный парень, Алано, так что я не стану врать. Этот звонок был именно тем, чем казался. Репортёры из таблоидов — стервятники. Они кружат вокруг знаменитых декеров, чтобы первыми сорвать куш и рассказать об их Дне Конца. Я всего лишь кормлю падальщиков.

— Ты нарушаешь доверие тех, чья конфиденциальность была обещана.

— Мир всё равно бы узнал. Как обо всём остальном в жизни звёзд. Почему смерть должна быть исключением?

— Именно потому. Им и так всю жизнь светили в лицо камерами. Пусть хотя бы День Конца проживут в покое.

— Не стоит так переживать из-за мёртвых, — мягко говорит Андреа, будто я ребёнок, который не понимает, как устроен мир.

— Декеры ещё не мертвы. И я тоже.

Напряжение между нами нарастает.

— Зачем ты продаёшь истории обо мне? Я же лучший друг твоей дочери.

— Всё, что я делаю — я делаю ради неё, — отвечает Андреа, будто это оправдание. — Мне нужны были деньги на её образование, на её будущее. У нас нет миллиардеров в семье. Я увидела шанс исполнить её мечты — и воспользовалась им. Я же никому не вредила.

Эти утечки могут испортить мою репутацию и нанести урон компании. Особенно сейчас, когда Стражи Смерти выдумывает про нас ложь. Мы не можем позволить настоящим скандалам подтверждать их вымыслы. С другой стороны, если нам удалось сохранить доверие после "Дюжины Смерти", я переживу и статью о том, как я испугался после трагического звонка. Особенно если эти деньги идут на будущее Арианы.

— Что ты собираешься делать, Алано? — спрашивает Андреа.

Я сам себе задаю тот же вопрос. Смотрю на часы. До конца окна оповещения осталось семнадцать минут. Мне нужно позвонить восьми декерам, Андреа — четырем. Всего — двенадцать. Меня бросает в дрожь от страха, что история может повториться, как с "Дюжиной Смерти". И все узнают, что виноваты в этом глава вестников и наследник. Даже если Андреа сама всё сольёт.

Нужно успеть сообщить декерам о смерти, и я боюсь, что мне придётся стать таким же бесчувственным, как Андреа, чтобы справиться со звонками.

— Мы возвращаемся к работе, — говорю я.

Андреа хватает меня за руку:

— Я никуда не пойду, пока не узнаю, на чьей ты стороне.

Если бы не Ариана, её бы уже уволили и вывели из здания под охраной. Но я справлюсь с нападками прессы.

— Если пообещаешь больше никогда не нарушать конфиденциальность декеров, я ничего не скажу отцу.

Андреа долго думает. Кажется, проходит целая вечность.

— И дочери тоже не говори — и по рукам, — говорит она так, будто делает мне одолжение, соглашаясь прикрыть собственные преступления. — Жизнь Арианы не должна рушиться только потому, что я её люблю.

С этим я хотя бы согласен.

американский таблоидный новостной сайт и телешоу, специализирующийся на новостях о знаменитостях, скандалах, слухах и сенсациях.





Лос-Анджелес: Паз


23:50 (тихоокеанское летнее время)

Через десять минут начнутся звонки от Отдела Смерти.

Если Отдел Смерти не избавит меня от этой муки — я сделаю это сам.





Нью-Йорк: Алано


02:59 (восточно-летнее время)

Я совершаю последний звонок.

Я бы не справился без помощи других глашатаев — включая Андреа Донахью, которой удалось дозвониться по всему своему списку контактов.

Моим родителям почти пришлось подключиться, когда они вернулись с экстренной встречи с охраной, где обсуждали угрозу со стороны Стражей Смерти, но, к счастью, Фаусто Флорес оказался отличным глашатаем — хотя временами и действовал медленнее, чем нравилось Андреа.

Мне также не повезло, когда я дозвонился до Декера — Леонора Полларда — и сразу понял, что следующий в списке — его брат, Леви Поллард.

Я поговорил с ними обоими одновременно.

На третьей минуте они просто повесили трубку — готовые встретить смерть вместе.

Сейчас я заканчиваю разговор с Моргэн Килборн, милой молодой матерью, которой я помог срочно устроить присмотр за детьми через местный приют — чтобы её малыши не остались без присмотра, если она умрёт в ближайшую минуту.

Я всё думаю об альтернативной вселенной, где Моргэн Килборн умирает без предупреждения и о бесконечных трагедиях, которые могли бы случиться с её сыновьями.

Я в последний раз за ночь произношу наши прощальные слова:

— От лица Отдела Смерти, нам жаль вас терять. Проживите этот день по-настоящему.

— Спасибо, Алано, — говорит Моргэн, прежде чем повесить трубку.

Наступило 3:00 утра. Центр вызовов замирает — мы завершили обзвон Восточного побережья.

Вестники собирают вещи и следуют за Андреа Донахью в комнату отдыха, чтобы прийти в себя, но я остаюсь на месте, измотанный этим днём, в котором произошло слишком многое.

Меня угрожали убить незнакомцы, Стражи Смерти угрожали Отделу Смерти.

Я узнал, что мать моего лучшего друга тоже представляет угрозу для Отдела Смерти.

Я позвонил двадцати пяти людям этой ночью, чтобы сообщить, что они умрут, и первый из них покончил с собой ещё до того, как я успел повесить трубку.

Я снимаю гарнитуру — и завидую тем Декерам, которым я сегодня позвонил.





Лос-Анджелес: Паз


23 июля 2020 года

00:00 (тихоокеанское летнее время)

Пусть уж лучше Отдел Смерти позвонит и скажет, что я умру сегодня.

00:34

Отдел Смерти всё ещё не звонили.

01:15

Почему они так долго тянут с этим звонком?

02:30

Я начинаю волноваться, что они вообще не позвонят.

02:49

Отдел Смерти этой ночью не собираются звонить, да?

03:00

Отдел Смерти не позвонили. И от этой мысли мне так больно, что я не могу не причинить себе боль.

Я хочу опуститься в кипящую воду, будто варю сам себя заживо.

Хочу, чтобы боль была такой сильной, чтобы я прокусил губу до крови.

Хочу быть как можно ближе к смерти в этом мире, который ненавидит меня, но не убивает.

Я достаю из тумбочки свой толстый дневник — я выдолбил его изнутри, чтобы прятать нож от мамы и отчима. Пусть продолжают думать, что мне стало лучше.

Открываю обложку с дурацким дизайном и вспоминаю, как этот дневник когда-то пугал меня — тогда он был 365-дневником, а не тайником для оружия.

Мотивирующие цитаты, пустые страницы для чувств, сотни дней, которые я должен был пережить — всё это только укрепило меня в том, что я не хочу жить настолько долго, чтобы понадобился ещё один такой дневник.

Я хватаю нож. Руки дрожат. Но я останавливаю себя.

С детства страх парализует меня. Но иногда он становится настолько сильным, что я перестаю бояться и совершаю ужасные поступки. Поступки, которые разрушают мою жизнь.

И пусть причинять себе боль кажется облегчением — это не настоящее облегчение.

Я всё ещё держу нож, но не совершаю ужасного поступка.

Я должен преодолеть этот импульс.

Есть миллион других вещей, которые я мог бы сделать вместо этого.

Я мог бы разбудить маму или Роландо и попросить помощи.

Позвонить своему психотерапевту. Или даже на горячую линию.

Я мог бы отнести нож обратно на кухню.

Мог бы выкинуть все ножи в доме, чтобы они никогда больше не оказались в моей комнате или в моих руках.

Мог бы заставить себя смеяться и улыбаться — обмануть мозг, будто мне весело.

Мог бы устроить танцевальную вечеринку в одиночку.

Перечитать любимую книгу. Посмотреть очередную паршивую комедию.

Или просто остаться под этим утяжелённым одеялом — будто это человек, сдерживающий меня от драки… с самим собой.

Есть миллион других способов справиться.

Но я хочу именно этот — единственный, которого мне не следует хотеть.

Потому что он ближе всего к тому, чего я не могу сделать.

Отдел Смерти ведь так и не позвонили.

Я устал пытаться себе помочь.

Плохие вещи должны случаться с плохими людьми.

А мне половину жизни твердили, что я именно такой.

Я сбрасываю с себя одеяло — но оно не сопротивляется.

Больше похоже на труп, чем на того, кто заботится обо мне.

Я хватаю нож, сжимаю рукоять так сильно, что ногти впиваются в ладонь. Больно. Но это ничто по сравнению с тем, какой будет боль от лезвия.

Я не думаю о боли — она могла бы остановить меня.

Я просто стараюсь отключиться, не чувствовать ничего. Это единственный способ одновременно себя наказать и защитить.

Когда я впервые начал причинять себе боль, я представлял флешбэк из фильма, объясняющий, как Ларкин Кано стал злейшим врагом Скорпиуса Хоторна — Драконьим Маршем. У Ларкина было тяжёлое детство, и в какой-то момент он перестал использовать защитное заклинание и начал применять только атакующие.

Я часто говорил на терапии, как несправедливо, что мир прощает вымышленных злодеев, совершивших страшные преступления, но не может простить настоящего мальчика, который застрелил отца, чтобы спасти мать.

Теперь я ясно понимаю: Ларкин Кано не настоящий. А я — да.

И именно поэтому я заслуживаю наказания. От других. И от самого себя.

Я думаю о том моменте, когда стал убийцей — как навёл пистолет на отца и нажал на спуск.

И с той же внезапностью я начинаю резать себя.

Я провожу ножом по внутренней стороне бедра — там, где никто не увидит.

Моё тело извивается от боли, я царапаю старые шрамы, заживавшие с тех пор, как я резал себя пять ночей назад.

Боль невыносимая — я зажмуриваюсь, но не останавливаюсь.

Я продолжаю водить ножом вверх-вниз, вверх-вниз, пока кровь не начинает прилипать к костяшкам пальцев.

Я не проявляю к себе ни капли жалости. Впервые режу там, где раньше не трогал — свежая кожа вместо старых шрамов.

Сжимаю зубами ворот футболки, чтобы не закричать.

Если мама или Роландо войдут сейчас — они не дадут мне сделать это снова.

А я знаю — мне снова это понадобится.

Когда моё тело начинает бороться за вдох, которого я не хочу, я кладу окровавленный нож на тумбочку.

На сегодня хватит.

До того дня, когда Отдел Смерти, чёрт бы их побрал, наконец позвонят.





Нью-Йорк: Алано


06:05 (восточно-летнее время)

Я обнимаю Баки, зарываясь лицом в его шерсть и плача — прошлое не даёт мне покоя.

Я должен искупить свою вину.

Отдел Смерти спасает умирающих, но способно разрушить жизни выживших.





Примечание к части Наверное, об этом следовало упомянуть ещё в первых главах, но, ду ...


Примечание к части Наверное, об этом следовало упомянуть ещё в первых главах, но, думаю, найдутся те, кто уже их прочитал.

Что касается времени: Тихоокеанское летнее время (Pacific Daylight Time) и Восточное летнее время (Eastern Daylight Time) — это, по сути, разница в три часа между штатами.

Например, когда в Нью-Йорке 10 утра, в Лос-Анджелесе — 7 утра.

Изначально я хотел просто указывать время как есть, без пояснений, но понял, что в этом можно запутаться. Поэтому решил оставить всё, как есть. Лос-Анджелес: Паз

03:17 (тихоокеанское летнее время)

Я переодеваюсь и застилаю постель свежим бельём, пряча окровавленное в глубине шкафа.

Потом ложусь обратно, всё ещё надеясь, что Отдел Смерти позвонит.





Нью-Йорк: Алано


Нью-Йорк

Алано

10:03 (восточно-летнее время)

Мне нравится читать о других, но я не могу читать о себе. Слишком легко — и слишком вредно — впитывать чужие мнения, которые начинают казаться истиной, хотя на деле не могут быть дальше от неё.

Именно поэтому я избегаю читать ту кликбейтную статью в Spyglass — жёлтом таблоиде, куда Андреа Донахью продала историю о моей первой смене глашатая. Сегодня я зол даже сильнее, чем вчера ночью, потому что только теперь узнал: статью опубликовало про-натуралистское издание. А это уже предательство не только меня, но и всей компании. Я могу лишь догадываться, во что превратили факты — в искажённые заголовки и ложь. Но сам я их никогда не прочту.

А вот мой отец — прочёл.

Мы находимся в его рабочем кабинете. Он сегодня работает из дома. Я взял выходной, чтобы хоть немного отдохнуть, но он разбудил меня после четырёх часов сна — «поговорить по делу».

— Ты знаешь, кто это сделал? — спрашивает он, поднимая планшет с той самой статьёй.

Я сонно смотрю на табличку с его должностью, висящую у него за спиной. Не в силах взглянуть ему в глаза.

— Нет, сэр.

Он молчит так долго, что я всё-таки смотрю на него — он сжимает планшет так, будто собирается переломить его пополам.

— Это тот глашатай, что был рядом с тобой?

Сначала я подумал, что он говорит про Андреа Донахью, но он имеет в виду Фаусто Флореса.

— Нет, сэр. Он был очень вежлив.

— Что значит — вежлив? Он проявил к тебе интерес?

Меня выводит из себя то, что любое проявление доброжелательности в нашей семье автоматически считается подозрительным.

— Он просто был вежлив и старался помочь.

— И откуда ты это знаешь? — не отступает он.

Потому что я точно знаю, кто это был. Но сказать ему об этом не могу.

— Я полагаюсь на интуицию.

Отец с силой швыряет планшет в стену. Его вспышка гнева окончательно прогоняет остатки сна.

— Твоя интуиция — недостаточный аргумент, Алано! Мы держим у себя предателя, который сливает информацию тем, кто хочет нас уничтожить. Мне с самого утра названивают члены совета — они сомневаются в твоей компетентности, в твоей надёжности, в твоём будущем! Все глашатаи сегодня вечером должны явиться в офис. Если к полуночи виновный не будет найден, никто не войдёт в колл-центр — даже если придётся уволить всех и делать все звонки самому.





Лос-Анджелес: Паз


11:34 (тихоокеанское летнее время)

Я один дома и планирую свою смерть.

Час назад я убедил Роландо, что со мной всё в порядке, чтобы он спокойно пошёл искать работу — особенно теперь, когда никаких денег с фильма мне уже не видать. Но на самом деле мне просто нужно было, чтобы он ушёл, и я мог отбелить всю одежду и простыни, испачканные кровью.

Я сижу в гостиной и открываю ноутбук — захожу на любимый сайт, чтобы спланировать своё ближайшее будущее.

Сразу же отвлекаюсь на бардак на рабочем столе. Раньше я был гораздо более организован, особенно когда не хотел, чтобы иконки закрывали мой любимый кадр из фильма, где я, ещё юный Ларкин Кано, держу железный жезл. Но воспоминания стали больно жалить, и я сменил заставку на снимок дождливой ночи — таких не хватает в Лос-Анджелесе. Теперь же экран завален файлами и папками: фанфиками, в которых Скопиус Хоторн и Ларкин Кано из врагов становятся любовниками (я обожаю такие истории); пикантными артам, которые я предпочитал порнографии, когда организм требовал немедленной разрядки; черновиками пяти короткометражек, которые я написал, но так и не снял; набросками писем, которые хотел отправить отцу, прежде чем наконец решился написать ему настоящего письмо от руки на свой день рождения.

Но больше всего — это десятки статей в медиа, посвящённых «тому самому случаю». Некоторые вышли годы назад, другие всплывают снова и снова в последнее время — из-за документального сериала и приближающейся десятой годовщины.

У меня появляется искушение удалить всё это к чертям — ну а зачем всё это чистить? Я ведь всё равно никогда не сниму эти фильмы. И что, арты с Вейлом и Орсоном из Золотого Сердца, целующимися на фоне серебряного неба, вдруг внезапно поднимут мне настроение? А может, тот фанфик, где Ларкин и Скопиус соревнуются на турнире, но не могут решиться убить друг друга в финале? Нет. Перечитать его — только лишний раз напомнить, что убийство — это всегда выбор. Даже если в тот момент, когда я выстрелил в отца, чтобы он не забил маму насмерть, мне так не казалось.

Я едва не ударяю по клавиатуре от ярости — от того, что не могу даже ноутбук открыть, не напоминая себе, кем я стал. Вместо этого я выделяю всё и перетаскиваю в корзину. Оставляю лишь дождливое небо.

Мой терапевт говорит, что я должен научиться лучше контролировать импульсы. Я прямо слышу, как Ракель мягко советует: «Может, стоило просто убрать всё в папку? Так беспорядок хотя бы был бы вне поля зрения. А вдруг однажды тебе захочется к этому вернуться…»

Она делает всё, чтобы я не совершил чего-то необратимого. Типа не проглотил горсть таблеток.

В каком-то смысле это срабатывает. Но явно не так, как ей бы хотелось.

Дело в том, что самоубийство когда-то было делом порыва. Но с появлением Отдела Смерти теперь всё требует тщательной подготовки.

Вот почему я провожу столько времени на Edge-of-the-Deck[1] — онлайн-форуме для тех, кто пытался стать Декером, но не смог. Я изучаю, где провалились их планы, чтобы, когда я решусь на своё, всё прошло как надо — и я не оказался снова здесь, рассказывая свою жалкую историю.

После моих неудачных попыток у меня, к несчастью, было куча времени. Я начал бродить по Reddit — посмотреть, не чувствует ли кто-то себя таким же лузером, как я, за то, что не смог уйти. И оказалось — я не один. Все вокруг твердят, что ты не одинок, если страдаешь от депрессии, но именно тогда я в это поверил. Один пользователь Reddit посоветовал Edge-of-the-Deck как ресурс — его даже Отдел Смерти начал рекомендовать тем, кто всерьёз борется с мыслями о суициде.

Edge-of-the-Deck — форум, где люди открыто делятся самым сокровенным.

Парень, который не умел плавать, арендовал гидроцикл и бросился в воду, но хозяин успел его спасти. Сейчас он благодарен за второй шанс.

Доктор, которая не выдержала напряжения, прыгнула с моста, получила серьёзные травмы, но её спасли коллеги — теперь она снова спасает других.

Парень, потерявший сестру в День Конца, пытался задохнуться, но инстинкт самосохранения оказался сильнее — он сорвал пакет с головы и сначала ненавидел себя за это, а теперь горд, что жив и может рассказать свою историю.

Много других рассказов. Некоторые такие жестокие, что я не мог дочитать. Но в каждом, который я всё же осилил, звучало одно и то же предупреждение: Отдел Смерти не ошибается.

Я захожу на Edge-of-the-Deck.

Выходит всплывающее сообщение — позвоните по номеру 988, если вы в кризисе. Я его закрываю. Я не собираюсь звонить — разве что тому, кто может помочь мне умереть.

Сайт оформлен очень спокойно — в мягких голубых и белых тонах, как цифровое небо. Есть фоновая музыка, шум дождя, медитации… но я ничего не включаю. Я пришёл сюда не за атмосферой и не за дыхательными практиками.

Я пришёл, чтобы убедиться, что в моём плане нет ни одной ошибки.

Пока я не нашёл ни одной истории, которая бы опровергала мою идею. Но я не могу знать, потому ли это, что никто не выжил, чтобы поделиться своим провалом — или потому, что им всё-таки удалось.

Я очень надеюсь, что они добились своего. Потому что если я выживу после того, что задумал — жить станет в сто раз хуже.

Я открываю одну из обсуждаемых тем на форуме.

StillHere6790

А что, если я откажусь от Отдела Смерти?

(Предупреждение: тема суицида)

Я понимаю, что, наверное, глупо добавлять такое предупреждение на сайте, где все говорят о самоубийстве, но многие из вас, похоже, уже прошли через это и научились радоваться жизни. Я всё ещё здесь, но мне не нравится. Я не хочу жить. Так что если вам тяжело читать об этом — пожалуйста, остановитесь прямо сейчас.

У меня вопрос. Не знаю, можно ли тут такое спрашивать, если нет — удалите.

Что будет, если я откажусь от Отдела Смерти?

Стану ли я смелее, чтобы попытаться покончить с собой? Или наоборот — испугаюсь? Я не знаю. Мне тридцать. Я помню, каким было детство без Отдела Смерти, но вот уже десять лет он — часть моей жизни. Бросить его было бы странно. Это как поменять айфон на старую раскладушку, которая умеет только звонить.

Я жалею, что не попытался покончить с собой до того, как появился Отдел Смерти. Я подписался, потому что думал: мне позвонят, и это принесёт покой. Но они не звонят. А теперь я просто чувствую себя в ловушке. И мне кажется, что отказ от Отдела Смерти дал бы мне свободу уйти.

Если коротко: Кто-нибудь отписывался от Отдела Смерти и пытался покончить с собой? Что было дальше?

Я больше не представляю свою жизнь без Отдела Смерти. Это было совсем другое время. Тогда мой отец был жив, и я боялся умереть. А теперь вся моя жизнь — это вина за то, что убил отца, и отчаянное желание умереть. Хотел бы я снова стать тем мальчиком, который летел с мамой в Бразилию и трясся от страха, что самолёт упадёт до того, как он успеет добраться до съёмок фильма и встретить своих любимых актёров.

Такого страха теперь не испытаешь — разве что если, как автор поста, откажешься от Отдела Смерти. Я тоже думал об этом. Хотел отказаться по тем же причинам, что и он, но упустил момент. Надо было делать это в восемнадцать, до первой попытки самоубийства. А теперь мне девятнадцать, прошло уже четыре месяца с тех пор.

Я могу скрыть многое от мамы и Роландо, но не это. Они бы сразу что-то заподозрили. Я смирился с тем, что Отдел Смерти остаётся в моей жизни. Всё ещё есть шанс, что они позвонят в тот день, когда я реализую свой план. Я читаю комментарии, надеясь найти тех, кто действительно нашёл в отказе от Отдела Смерти облегчение.

Прошёл всего час, а у поста уже больше тридцати откликов — много для платформы, где чаще всего вываливают травмы или хвастаются, что им стало лучше, и исчезают. Большинство комментариев — слова поддержки и призывы держаться. Не удивительно. Но если бы я писал пост о том, что хочу умереть, последнее, что я хотел бы услышать — это причины жить.

Уверен, они сами когда-то чувствовали так же. Но разве можно забыть, насколько душно становится, когда десятки незнакомцев отчаянно пытаются тебя спасти?

Я пролистываю комментарии в поисках тех, кто действительно отвечает на вопрос:

ThisIsMeTrying

Я чувствовал, что Отдел Смерти меня сдерживает, и отключил аккаунт. Думал, почувствую смелость. Но мне стало страшно, как никогда раньше.

OceanSayre

Бро, не делай этого. Ты знаешь, как люди становятся самоуверенными, когда им не звонит Отдел Смерти? Им кажется, что они всё могут. А вот и нет. Даже умереть не можешь, если Отдел Смерти вне игры. Я прыгнул с парашютом без инструктора. И падал вниз, чувствуя свободу... пока этот парень не рванул за мной и не спас. Прямо как в шпионском кино.

Слушай, твой час придёт. И мой тоже. Я не знаю когда, потому что не подписывался снова. Но мне легче, не зная. Отказаться от Отдела Смерти или нет — выбор за тобой. Хочешь — подпишешься снова. Но просто дай жизни ещё один шанс.

Christi_Jenkins

Я потеряла свою настоящую любовь в первый же день Отдела Смерти. Уильям собирался сделать мне предложение на Таймс-сквер, но вместо этого стал первым Декером, который умер.

Какой-то человек в маске (его до сих пор не нашли и не опознали!!!) выстрелил ему в горло. Уильям умер у меня на руках.

Если ты смотрел сериал "Мрачные пропущенные звонки", ты знаешь эту историю — первый эпизод был о нём.

Да, Отдел Смерти не успел ему позвонить. Но Уильям умер только потому, что убийца воспринял службу как знак конца света и сошёл с ума.

На руках Хоакина Розы кровь. И Уильяма, и моя. Я делала себе больно всеми возможными способами. Каждый день, когда все восхищались тем, как безупречно работает Отдел Смерти, я только сильнее страдала.

Я ненавижу эту систему всем сердцем. И ни разу не пожалела, что отключила её.

Люди правда верят, что за десять лет Отдел Смерти ошибся всего двенадцать раз? И только один день всё пошло не так?

Да откройте уже глаза!

Я не хочу, чтобы ты умер, StillHere6790. Но я хочу, чтобы ты жил без Отдела Смерти. Освободи себя. Найди настоящего, "старомодного" психолога (они чаще за естественный подход) и больше никогда не позволяй этой системе управлять твоей жизнью.

Я не смотрел "Мрачные пропущенные звонки", но, судя по комментарию Кристи, неудивительно, что женщина, потерявшая свою любовь в первый же день Отдела Смерти, теперь стала активисткой за отказ от него.

Я продолжаю листать, пока не натыкаюсь на комментарий модератора. Думаю, сейчас она закроет тему — но нет, она высказывается.

DeirdreClayton (модератор)

Привет, StillHere6790. Я — Дирдра Клейтон, создательница сообщества Edge-of-the-Deck, место для тех, кто борется с мыслями о самоубийстве.

Пожалуйста, обратись к профессионалу, другу или соседу. Но если ты не готов — знай, что можешь поговорить с нами.

Я пережила несколько попыток самоубийства. Я работала в «Создай момент» и постоянно заботилась о Декерах. Я завидовала им.

Бывало, я хотела доказать, что Отдел Смерти ошибается. В какой-то момент я исключила Отдел Смерти из уравнения — чтобы снова почувствовать свободу.

Я не буду рассказывать, как именно собиралась уйти, но перед тем как сделать это, одна женщина спасла меня. Она просто выслушала.

И в тот момент я впервые почувствовала связь с кем-то, кто услышал, как разбито моё сердце. Сейчас я стараюсь быть здесь, в этом мире.

Я снова подписалась на Отдел Смерти. Я расту, учусь любить себя. Я строю жизнь с той женщиной, которая делает меня счастливой каждый день, пока я ещё не Декер.

Я посвящаю свою жизнь тому, чтобы спасать других. Потому что какие бы мечты ни сбылись, всегда будут тяжёлые моменты, когда мы надеемся на звонок от Отдела Смерти.

Но мы здесь — чтобы помочь тебе отойти от края этой палубы.

От всей души желаю тебе любви, StillHere6790. И пусть твой никнейм останется правдой ещё много лет.

Если StillHere6790 хоть немного похож на меня, то никакая мысль о том, что можно вдруг обрести волю к жизни, когда тебя кто-то спасёт, не принесёт ему утешения. Почему жизнь не может просто перестать быть настолько ужасной, чтобы людям не хотелось умирать? Я не знаю, сколько жизней спасли Дейрдре Клейтон и её сайт, но, кажется, она только что вбила последний гвоздь в гроб StillHere6790, расхваливая свою любовную историю.

Я читаю, как другие сомневаются в решении отказаться от Отдела Смерти, когда громкий гул пугает меня. Это всего лишь стиральная машина, но антидепрессанты сделали меня нервным. Я ставлю ноутбук на диван и иду по коридору, чтобы заняться сушкой белья. Хотя нет — придётся запускать стирку ещё раз: на мокрых простынях всё ещё виднеются красные разводы. Кровь почти стерлась, но достаточно заметна, чтобы мама или Роландо что-то заподозрили, если займутся стиркой. Я лью в машину больше отбеливателя, когда вдруг открывается входная дверь — это мама возвращается домой. Сердце начинает бешено колотиться, словно меня застукали за сокрытием улик. Я тут же меняю отбеливатель на обычный порошок и неловко заливаю его — так, что он выливается за край отсека.

— Привет, Пазито, — говорит мама, ставя на пол свою сумку и скидывая кроксы.

Я закрываю дверцу машины и запускаю стирку, прежде чем выйти в гостиную.

— Привет, мам. А почему ты так рано?

Наверняка пришла проверить, всё ли со мной в порядке.

Мама тяжело вздыхает и садится на диван — прямо рядом с моим ноутбуком, всё ещё открытым на сайте Edge-of-the-Deck. Один взгляд влево — и мне конец. Она запаникует и не оставит меня дома одного. Я уже готовлюсь соврать, будто просто читал о предпринимателях нового поколения, когда случайно наткнулся на сайт Дейрдре Клейтон. Но мама даже не смотрит на экран — она будто отключена от всего, закрывает глаза, словно ей больно.

— Меня отправили домой, — говорит мама.

— Почему? — спрашиваю, усаживаясь между ней и ноутбуком, незаметно его закрывая.

— Плохо себя чувствую. Думаю, это отравление.

— Что ты ела?

— Остатки со вчерашнего, тунец с яичным салатом.

Честно говоря, это звучит сомнительно в любой день, а тут ещё и несвежие продукты. Меня злит, что мама ела это только потому, что хотела сэкономить. Надеюсь, Роландо наконец-то найдёт работу, чтобы мама могла позволить себе свежую еду каждый день. Как бы мне хотелось быть кинозвездой с безумными деньгами — я бы купил маме дом побольше, машину получше, нанял бы личного повара и баловал её, как она того заслуживает.

Сегодня по новостям передавали, что в честь десятилетия Отдела Смерти проводят лотерею — можно выиграть пожизненную подписку. А я всё думал только о том, как мама скоро отменит мою. Сэкономив на моём ментальном здоровье и на подписке в девятьсот долларов в год, мама наконец-то сможет купить то, что ей действительно нужно: туфли — такие же удобные, как её кроксы, только красивее, — новый матрас, чтобы не болела спина, устроить пару ужинов в приличных ресторанах, нанять садовника, который приведёт в порядок задний двор, где она сможет выращивать овощи, и красивое свадебное платье, о котором я не могу думать без грусти, ведь меня не будет рядом, чтобы провести её к алтарю в декабре.

Лучшее, что я могу сделать для мамы, — это умереть.

— Принести тебе что-нибудь? — спрашиваю.

— У нас ещё остался морковно-имбирный суп?

Я проверяю кухонный шкаф — он всё ещё до отказа забит супами, которые Роландо скупал в панике во время локдауна из-за COVID. Нахожу последнюю банку морковно-имбирного, и пока он греется в микроволновке, крадусь в спальню с крышкой от банки — острой, как лезвие. Позже я использую её, чтобы порезать себя. Возвращаюсь и приношу маме суп с водой в её любимом стакане.

— Спасибо, Пазито.

— Не за что. Я буду в комнате, если что-то нужно.

— Побудь со мной? Обещаю, я не заразная.

Я вспоминаю, как мама всегда была рядом, когда я болел. Не только с простудами и температурой — она не отходила от моей койки даже тогда, когда меня положили в больницу. Врачи предупреждали: в её сорок девять лет подхватить COVID — всё равно что подписать себе приговор. Но мама не ушла. Она была готова умереть, лишь бы ухаживать за мной до самого конца. Такая любовь… из-за неё мне хочется соврать, сказать, что мне нужно побыть одному, чтобы начать разрывать нашу связь до того, как меня не станет. Чтобы потом ей было легче — вспоминать, как меня не было рядом, и всё равно справляться. Но я не могу. Может, это сработали антидепрессанты, подавив привычную тягу к самоуничтожению и причинению боли близким. Может, и правда не могу.

— Конечно, мам, — говорю я, беру ноутбук и снова сажусь рядом с ней на диван.

У мамы в глазах загорается свет — и мне больно смотреть, как сильно она радуется просто потому, что я рядом. Я стараюсь не думать о том, что произойдёт, когда я действительно умру в конце месяца — о том, как она будет оплакивать меня до конца своих дней… если только не решит сдержать обещание и уйти за мной следом.

немного сложно перевести название этого форума, ближе всего подходит "на грани того, чтобы стать Декером"





Нью-Йорк: Алано


14:53 (восточно-летнее время)

Я на Graveyard Sale[1] вместе с Арианой и Рио.

После вспышки ярости отца по поводу утечки информации в Spyglass я так и не смог заснуть, поэтому с радостью согласился пойти с ними, когда Ариана предложила выбрать мебель для нашей будущей квартиры. Она давно сидит на приложении Graveyard Sale и умеет находить стоящие предложения.

Эта распродажа проходит в таунхаусе на Верхнем Ист-Сайде, и, по словам организаторов, она устроена дочерью аукциониста, умершего в прошлом месяце. В доме — антиквариат и всевозможные находки, собранные за всю её жизнь. Народу полно, но пока что либо меня не узнают за тёмными очками, либо всем всё равно. Но если что-то изменится, мой телохранитель уже на месте и не постесняется проявить себя.

— Лучше бы ты не читал, милый, — говорит Ариана, изучая красивую стереотумбу, которая никак не поместится в её квартире. Она постукивает по дереву, затем переключается на бархатные пуфики. — Они написали, что ты не смог подобрать нужных слов, чтобы спасти того Декера, будто от этого зависела его смерть.

— Ты только что сказала Алано не читать статью, а потом сама пересказала её, — замечает Рио.

Ариана вскакивает, прикрывая рот руками:

— Прости.

— Всё нормально.

Я ни разу не задумывался о том, что в смерти Гарри Хоупа есть моя вина. Он был обречён. Но, возможно, ему не обязательно было умирать так рано.

Могла ли Роа Уэзерхолт успокоить его, если бы приняла вызов? А кто-то из других вестников? Я уверен, что большинство справились бы лучше меня — за исключением Андреа Донахью, конечно. Та услышала бы выстрел, повесила трубку и пошла бы к следующему Декеру, не моргнув и глазом.

— Твоя мама читала статью? — спрашиваю.

— Я ей показала. Она сказала, что Отдел Смерти должны засудить Spyglass за враньё.

Отдел Смерти и правда должны подать в суд. Хотя бы на Андреа — за ложь. Меня выворачивает от её вранья, особенно когда она продолжает обманывать Ариану.

— Как думаешь, кто слил информацию? — спрашивает Ариана, примеряясь к садовому креслу, хотя у неё нет ни сада, ни планов на квартиру с ним. — Мама думает, это кто-то из новеньких.

Каждая новая ложь Андреа только сильнее злит меня.

— Не думаю, что это был кто-то из них, — говорю сквозь стиснутые зубы.

— Тогда кто?

Я глубоко вздыхаю, разглядывая фасад на потолке:

— Не знаю.

Мы поднимаемся в одну из гостевых комнат, где выставлены старые электронные устройства: видеомагнитофоны, DVD-плееры, пейджеры, телефоны Nokia, дисковые и кнопочные, стационарные аппараты, Dell, GigaPets, первая PlayStation и многое другое.

Глаза Рио останавливаются на пыльной PS4, как будто он увидел призрака. В каком-то смысле — так и есть.

— Я понимаю, — говорю, кладя руку ему на плечо.

— Что ты понимаешь? — спрашивает Ариана.

Я жду, даст ли Рио ответ, но, как бывало не раз, делаю это за него:

— Это была первая игровая консоль, которую Рио и Лучио делили в детстве.

Я слышал десятки историй о том, как Лучио заставлял брата проходить сюжетные игры на максимальной сложности и никогда не давал ему победить в гонках, чтобы тот учился побеждать сам. Этого не делали даже их родители.

— Жаль, что у меня её больше нет, — говорит Рио, поднимая приставку.

Если бы она была у него до смерти Лучио, он бы её не выбросил — он ведь не избавился ни от одной вещи, связанной с братом.

Я прочитал много книг о том, как помогать друзьям переживать утрату — специально ради Рио. Советы противоречивы, поэтому я всегда полагался на интуицию. Я просто слушал, даже если он не хотел говорить. Звал его из дома, когда его комната становилась слишком тяжёлой.

Иногда ошибался — как тогда, когда позвал Антонио в кино, чтобы отвлечь, а Рио подумал, будто я отбираю у него роль старшего брата. Будто он подводит память о Лучио.

Но главное — никогда не преуменьшать его чувства. Поэтому я не говорю ему, как боюсь, что его горе превращается в склонность к накопительству.

Рио ставит приставку обратно:

— Странно осознавать, что в мире есть игры и вещи, которые Лучио никогда не успеет попробовать новыми. — Память о времени для него — тяжёлое испытание. — Пойду подышу.

— Хочешь, я с тобой?

— Нет, спасибо, — и выходит.

— Может, всё-таки пойти за ним? — спрашивает Ариана.

— Только если хочешь, чтобы на тебя накричали, — отвечаю. Я уже был на том конце.

Ариана вздыхает и смотрит на старые вещи совсем другими глазами. Тихо говорит:

— Однажды изобретение твоего отца окажется на одном из таких столов.

Я благодарен, что она шепчет это только мне. О проекте Meucci Ариана знает лишь потому, что её утвердили в промо-ролик, который мы будем снимать на следующей неделе. В отличие от предыдущего актёра, которого заменили, она с радостью подписала соглашение о неразглашении и никому не рассказывает, даже своей матери. Надеюсь, в этом она не похожа на неё.

Странно представлять, что изобретение отца однажды будет пылиться в ящиках по всему миру, прежде чем окажется на подобной распродаже. Надеюсь, к тому времени его заменит что-то более сильное.

Если, конечно, меня сегодня не уволят вместе со всеми, и я всё ещё буду тем, кто отвечает за будущее компании.

После того как мы обошли все комнаты и ничего особенно интересного не нашли, Ариана ведёт нас вниз, в столовую, где на длинном столе стоят подносы с фарфоровой посудой. Я держу голову низко — здесь есть другие люди, и я не знаю, как они относятся к Отделу Смерти и ко мне после той статьи. Агент Дэйн незаметно следит за всеми, стоя напротив зеркала и контролируя, кто входит и выходит.

Ариана склоняется над набором винтажных чайных чашек.

— Детка, посмотри на них. Они просто прелесть.

Я выглядываю из-за солнечных очков, чтобы рассмотреть цветочный узор.

— И правда, очень красивые.

— Как приятно, что вам обеим они нравятся, — произносит пожилая женщина с такой мудростью в голосе, что я будто слышу, как Анна Винтур похвалила мой жаккардовый[2] пиджак с перламутровыми пуговицами. На ней — белая безрукавка с воротником и гольф, черные плиссированные[3] джинсы и изумрудное ожерелье, которое наверняка хранится в сейфе, когда не превращает её в королеву.

— Я обожаю этот сервиз с самого детства.

У Арианы загораются глаза.

— Вы продавец? Киара?

— Именно так, — улыбается она, пожимая нам руки и поднимая чашку с розами. — Моя мама устраивала лучшие чаепития на свете — для меня и моих плюшевых игрушек.

— Моя тоже! — восклицает Ариана.

— Так делают настоящие мамы.

Ариана берёт чашку с подсолнухами.

— Это, конечно, глупо, но я обожала притворяться официанткой в дорогом чайном салоне. Принимала заказ у мамы, переливала яблочный сок в каждую чашку, приносила одну и ту же печеньку Chips Ahoy снова и снова… Именно тогда я поняла, как люблю играть роли. Я была так увлечена, что мама записала меня в театральную студию по выходным, когда мне было всего четыре… — Ариана говорит сквозь слёзы, и я впервые слышу эту историю. — Я думала, она просто хочет, чтобы я поиграла с кем-то, потому что папы рядом не было… но она присутствовала на каждом занятии и всегда верила в мою мечту.

Слёзы текут по её щекам, когда она едва выговаривает:

— И вот я поступаю в Джульярд этой осенью.

Я стою, ошеломлённая, пока Киара крепко обнимает Ариану.

Каждый раз, когда Ариана рассказывает очередную невероятную историю о своей матери, у меня не укладывается это в голове. Это как если бы я смотрела на автопортрет Ван Гога, а Ариана утверждала, что это работа Пикассо. Формально — она неправа. Но, возможно, факты не так уж важны в отношениях. Может, отношения — это как искусство: каждый видит что-то своё. Например, для меня Андреа Донахью — преступница, а для Арианы — героиня. Кто я такой, чтобы говорить ей, что она видит неправильно? Кто я, чтобы требовать от Рио перестать видеть Далму Янг причиной своей боли? Я должен научиться уважать взгляды других, особенно своих лучших друзей.

— Ты обязана забрать их, милая. В подарок, — говорит Киара, собирая чашки для Арианы.

— Нет-нет, я заплачу, — Ариана достаёт наличные.

— Убери это, — мягко отводит её руку Киара и ведёт нас в комнату для упаковки подарков, где аккуратно складывает чашки в маленькую коробку. — Устроишь чаепитие с мамой в честь моей, хорошо?

Ариана прижимает коробку к груди.

— Спасибо, Киара.

Мы выходим из кирпичного дома, и на ступеньках нас ждёт Рио. Он не любит, когда его спрашивают, как он, если он вышел «подышать». На самом деле это кодовое выражение: он плачет. Я просто подаю ему руку и помогаю подняться, а агент Дейн сопровождает нас к чёрному «Линкольну Навигатору», где наш шофёр, Феликс Уоткинс, уже готов везти нас домой.

Обычно я предпочитаю водить сам, особенно по городу, но сейчас я слишком вымотан. Не хочу рисковать: вдруг случится авария, и я покалечу или убью кого-то из Декеров, особенно если сам же и связался с ним. В народе это называется «быть убитым посланником», и, насколько нам известно, такое случалось пять раз в истории нашей компании. Последнее — во вторник, 5 сентября 2017 года. Тогда день и без того был тяжёлым: после бурного лета с Рио наши чувства оказались не взаимны. Мне пришлось бороться за то, чтобы мы остались друзьями — не больше, но и не меньше — чтобы не потерять друг друга.

Когда мы прощались, позвонила мама: она с отцом поехала в офис, потому что один из новых глашатаев, Виктор Галлахер, сбил Декера по имени Руфус Эметерио (того самого, про которого писали в Time в статье о «Последних друзьях»). Он утверждал, что это был несчастный случай, но запись разговора между ним и Руфусом показала его неуравновешенность и непрофессионализм. Этого хватило, чтобы его уволили и арестовали — полиция посчитала, что дело нечисто.

Я всегда помню: даже если ты не умираешь, можно угробить свою жизнь за одну секунду — почти как внезапной смертью.

С заднего сиденья Ариана обнимает коробку с чашками так крепко, словно это ремень безопасности. Всю дорогу она рассказывает о персонажах, которых играла в детстве: как была медсестрой и лечила Андреа, когда та не болела; как владела прачечной и брала с Андреа по монетке за стирку в её же стиралке; как играла учительницу, клеила наклейки на старые документы Андреа и говорила, что та прекрасно справилась.

Я бы не стал вручать Андреа Донахью никаких наклеек за её работу глашатаем, но как мать она их точно заслуживает.

После того как мы высадили Ариану и Рио, я заглядываю в телефон и вижу уведомление от New York Times:

«Олимпийский чемпион Каспиан Таунсенд погиб из-за папарацци».

У меня кружится голова. Я читаю о двадцатисемилетнем Каспиане Таунсенде, который пытался прожить свой Последний День вместе с беременной женой Эрис Бауэр и четырёхлетним сыном Чэмпионом.

Папарацци начали караулить их дом в 3:15 утра, преследовали семью, пытались подкупить адвокатов ради доступа к завещанию, а фанаты выстроились в очередь с памятными вещами, чтобы получить автограф. Неудивительно, что всё закончилось ужасно: Каспиану отказали в праве на приватность хотя бы в половине его Последнего Дня.

Кто начал драку — мнения расходятся. Известно одно: Каспиан Таунсенд показал, почему он завоевал золото на Олимпиаде — он отбивался от шестерых агрессивных фотографов, пока двое не проломили ему череп камерами… на глазах у беременной жены и ребёнка.

Телефон выпадает у меня из рук.

У меня темнеет в глазах. Я бы попросил Уоткинса остановиться, но у меня ощущение, будто я больше не имею права говорить — после того, что только что прочитал.

И того, чего не прочитал.

В статье нет всей правды.

А факты важны.

А факт таков: Каспиан Таунсенд не провёл бы свой Последний День в драке, не погиб бы ради крошки приватности… если бы Андреа Донахью не скормила его стервятникам.

21:35

Сегодня всех глашатаев вызвали в штаб Отдела Смерти раньше обычного.

При входе в здание каждого из них и их личные вещи тщательно досмотрела служба безопасности: обыски, сканеры тела, инфракрасные детекторы — на случай скрытых камер, радиочастотные мониторы — на предмет прослушки. Все телефоны и электронные устройства были конфискованы и заперты в сейфе на первом этаже. Сотрудники отдела кадров допросили каждого вестника в присутствии одного из моих родителей. После этого, получив разрешение, вестников отвели в конференц-зал, где им не разрешалось произносить ни слова. Всё, что им оставалось — перечитывать соглашения о неразглашении, которые они подписали при устройстве на работу. Отец поручил мне выделить маркером пункты с последствиями нарушения контракта — чтобы каждый из нас, включая меня, ясно осознавал, что поставлено на карту: штрафы, увольнение, тюремный срок — всё это ждёт тех, кто предаст Отдел Смерти.

Последние полчаса отец неустанно излагает правила, по которым мы здесь работаем.

— Никогда не посягай на чью-либо смерть или жизнь. Никогда! Ни на живого, ни на мёртвого! — Его голос уже охрип от крика, но по-прежнему звучит достаточно властно, чтобы обходиться без трибуны. Закатывая рукава, он подходит ближе к глашатаем, которые явно нервничают: кто-то потеет, кто-то переминается с ноги на ногу, а кто-то и вовсе застыл от ужаса.

Он указывает на меня — я стою с матерью в углу.

— Если кто не знает — это мой сын. Прошлой ночью его личное пространство было грубо нарушено в момент, когда он выполнял работу, которую способен выполнять только он и только здесь, в Отделе Смерти. И кто-то из вас, кто-то, кому я плачу зарплату, решил заработать на его боли! Подсунул ложь. Выставил его слабым. Если вам позволят остаться, вы больше никогда не посмеете посягнуть на его личную жизнь. Более того — забудьте, что вы когда-либо слышали имя Алано Анхель Роса. Если журналист или кто угодно спросит о моем сыне — отвечайте: «Какой сын?» Если вы не проявите элементарного человеческого уважения, то узнаете, на что способна моя безграничная власть.

Мне бы не хотелось оказаться на месте тех, кому он это говорит.

Отец снимает галстук и делает глубокий вдох:

— Мы поняли друг друга?

Несколько вестников нервно кивают, но никто не осмеливается ответить.

— Я СКАЗАЛ: МЫ ПОНЯЛИ ДРУГ ДРУГА?!

Все, как один, отвечают: «Да, поняли!»

— Сейчас проверим, — говорит отец. Подходит к Фаусто Флоресу. — Как зовут моего сына?

Фаусто покрыт потом:

— Какого сына?

Отец одобрительно кивает и идёт дальше — к Роа Уэтерхолт:

— Как зовут моего сына?

— Какого сына? — отвечает тот.

Он подходит к Андрее Донахью:

— Как зовут моего сына?

— Какого сына? — говорит Андреа.

Отец не уходит.

— Ты ведь знаешь его имя. Скажи.

Андреа в замешательстве:

— Какого сына?

— Ты знаешь. Вы знакомы не один год. Он — лучший друг твоей дочери. Назови его имя, мисс Донахью.

Сердце у неё наверняка колотится не слабее моего.

— Какого сына?

— Моего сына. Алано. Анхель. Роса. — Отец приседает перед Андреа. И, хоть это и самые тихие слова за весь вечер, в зале настолько тихо, что слышно каждую из них: — Это имя моего сына. Имя, которое ты прошлой ночью передала врагам, работая на меня.

Все — в шоке. Я тоже. Сегодня днём я признался родителям, что это Андреа нарушила правила, после того как прочёл, как Каспиана Таунсенда убили на глазах у его жены и ребёнка. Я не знал, сколько раз она уже сливала информацию о смерти известных Декеров, но понял, что дальше молчать нельзя. Отец был в ярости, но настоял на том, чтобы сначала допросить всех вестников — чтобы показать, на что он пойдёт ради правды. Планировал разобраться с Андреа позже, наедине.

Но планы изменились.

— Я не знаю, о чём ты говоришь, — врёт Андреа. И тут же указывает на меня: — Он врёт! И если вы попытаетесь сделать из меня козла отпущения за его ошибки, я засужу вас до нитки!

Отец смеётся — звук не менее зловещий, чем тишина, повисшая после выстрела Гарри Хоупа.

— Поверить тебе, а не моему сыну — это всё равно что верить, что ты выиграешь у меня в суде.

— Ты серьёзно? У тебя нет ни одного доказательства, Хоакин.

Он вновь выпрямляется, возвышаясь над ней, и обращается ко всем:

— Я не раз предупреждал: у меня в распоряжении — неиссякаемая власть. Мисс Донахью умна: она изображает невиновность, как и положено. Но так же, как я уверен, что те, кому мы звоним каждую ночь, действительно умрут — я уверен, что она проиграет суд. У нас есть видеозапись, на которой мисс Донахью покидает колл-центр в 2:20 ночи, после того как сообщила Каспиану Таунсенду о его судьбе — чтобы продать эту историю изданию Spyglass. Это не просто нарушение договора о неразглашении — это антимонопольное преступление: она передала сведения конкуренту, поддерживающему естественный порядок. Её действия напрямую привели к трагедии — к сегодняшнему убийству мистера Таунсенда. — Он смотрит на Андреа. — Да, ты права: прямых доказательств пока нет. Но мои адвокаты получат нужные ордера на твои звонки и банковские счета. И они докажут: правда на нашей стороне.

Андреа поднимается.

— Ты обвиняешь меня в наживе на смерти. Не слишком ли это лицемерно?

— Пора тебе уйти, — вмешивается мать. — Пора было давно. Но мы прощали твою халатность из уважения к нашим детям. Хватит.

— Я с самого начала здесь работала, — отвечает Андреа. — Если вы решите уничтожить меня, я расскажу миру всё, что знаю об Отделе Смерти.

Сердце у меня замирает. Это угроза? Я прокручиваю в голове все разговоры с ней. Кажется, я ничего лишнего не говорил, но ведь достаточно и случайно подслушанного.

Отец качает головой:

— Ты ничего не знаешь, мисс Донахью. Знала бы — давно продала. Поэтому я даже не попытаюсь тебя уничтожить. Я просто это сделаю. Ты уволена. Никогда больше не появляйся в этом здании. Ни при жизни, ни после.

Андреа обращается к глашатаем:

— Следите за каждым своим шагом. У этого тирана — собственный шпион, — говорит она, указывая на меня. Подходит ближе, и агент Дэйн встаёт между нами — словно боится, что она нападёт. Я и сам не уверен, что она не нападёт. — Ты разрушил её жизнь.

— Нет, мэм. Это вы её разрушили.

— Убирайся, — приказывает отец. — Не смей говорить с моим сыном и не смей называть его по имени.

Андреа презрительно фыркает, и, когда её уводят, бросает на прощание:

— Это ещё не конец.

Я и так знал, что это не конец. Но услышать это от неё — словно холод прошёлся по позвоночнику. Я хочу броситься к телефону, позвонить Ариане, раньше чем Андреа доберётся до своего. Но что я скажу? Как сказать, кем на самом деле оказалась её мать? Поверит ли она мне без доказательств?

Отец обращается к глашатаям:

— Я бесконечно благодарен за ту важную работу, которую вы выполняете. Вы — сердце Отдела Смерти. Но пусть сегодняшний вечер послужит вам предупреждением: стоит мне почувствовать малейшую угрозу — вас тут же уберут.

Глашатаев отпустили.

Мы остаёмся втроём — я и мои родители.

— А как же разговор с глазу на глаз? — спрашиваю.

— Угрозы не звучат громко и чётко в кулуарах[4], — отвечает отец. — Если один человек способен нарушить контракт, считая, что это — просто набор слов на бумаге, то все должны услышать, с чем они столкнутся.

— Это стоит мне лучшей подруги.

— Это трагедия. Но такая, которую стоит пережить ради защиты компании.

— Хоакин, — строго говорит мама. — Алано — твой сын, прежде чем он твой сотрудник.

— Он — всё, — отвечает отец.

И даже сказанные вслух, эти слова звучат так же пусто, как и бумажный договор.

Судьба в Отделе Смерти лишает меня будущего, которое я хотел.

22:14

Я звонил Ариане четыре раза — она не отвечает.

Неужели и нашу дружбу тоже «прекратил» Отдел Смерти?

23:32

Сегодня в Отделе смерти не было нехватки вестников, даже несмотря на увольнение Андреи Донахью, поэтому я вернулся домой. В любом случае, вчерашняя смена и так уже разрушила мою жизнь. Даже отец решил не подвергать меня такому снова.

Сейчас я у себя в комнате, лежу с Баки, прижимая его к себе, и читаю книгу по психологии доктора Айсель Глазгоу «Что нужно знать о тех, кто умирает внутри» — о помощи пациентам с суицидальными наклонностями. Я стащил её из отцовского кабинета, чтобы научиться распознавать признаки — на случай, если вдруг окажусь рядом с человеком, готовым свести счёты с жизнью, пусть даже это будет просто «приговорённый», которому я захочу продлить его последний день.

Многие описания, к слову, пугающе напоминают мне самого себя.

В дверь стучат.

— Заходи! — кричу.

Входит агент Дэйн:

— Мисс Ариана пришла, хочет с вами поговорить.

Я откидываю книгу в сторону. Умение спасать жизнь — дело неотложное, но и спасение дружбы не менее срочное.

— Пусть поднимается.

— Она внизу.

— Попроси мистера Фоли проводить её наверх.

— Боюсь, не могу этого позволить. Мистер Роса запретил пускать гостей в квартиру.

— Любых гостей? Или только дочь Андреи Донахью?

Агент Дэйн молчит.

— Я сопровожу вас вниз.

Мы спускаемся на лифте. Отец запретил пускать Ариану, и Дэйн не осмелится ослушаться. Хотя оба мы понимаем: Ариана — не преступница.

В вестибюле сверкает хрустальная люстра, стойка регистрации из белого мрамора, горшечные растения, четыре чёрных кожаных кресла на бордовом ковре — но, кроме нашего швейцара, никого. Мистер Фоли, должно быть, в недоумении: Ариана бывала в пентхаусе так часто за последние три месяца, что я сам сказал ему больше не звонить при её приходе. Но он продолжает, следуя отцовским правилам.

— Добрый вечер, мистер Фоли. Ариана уже ушла?

— Думаю, она снаружи, сэр.

Я останавливаюсь у вращающейся двери:

— Останься здесь, хорошо? — говорю агенту Дэйну.

— Я обязан за вами наблюдать.

— От моей лучшей подруги меня охранять не нужно.

Он внимательно осматривает двери и окна:

— Оставайтесь на виду.

Я выхожу и вижу Ариану, прислонившуюся к стене.

— Привет, — говорю неуверенно. Обнимать её — странно, но она кивает в ответ.

Руки её спрятаны в карманах большого худи.

— Меня и правда не пустили? Твой отец всерьёз думает, что я могу тебя убить?

— Прости. Папа усилил меры безопасности. Я сам только узнал.

Она отталкивается от стены:

— Почему ты мне не сказал?

— Я бы хотел. Но после того, как не сообщил о проступке Андреи, обязан соблюдать протокол.

Я рассказываю ей правду: как застал Андреа за продажей историй журналу Spyglass, как мы договорились замять дело, если она больше не повторит ошибку. Но после убийства Каспиана Таунсенда — теми самыми папарацци, которым она и слила информацию — я не мог больше молчать.

— Есть доказательства? — её глаза блестят от слёз.

Моего слова должно быть достаточно, но я говорю, что камеры зафиксировали, как Андреа покинула офис после звонка Каспиану. У отца уже работают юристы — собирают остальное.

— Даже если всё так, — тихо говорит Ариана, — какую это причинило боль?

— Она позвонила человеку, сообщила, что он умрёт, и обрекла его на гибель. Ради пяти тысяч долларов.

— Пяти тысяч, которые должны были воплотить мою мечту.

— Ты же не хочешь, чтобы твоя мечта была оплачена кровавыми деньгами?

— Нет... Но я столько работала ради неё. А теперь всё кончено. У всех нет богатых родителей, Алано. — Она поднимает руки. — Ой, прости, мне теперь и имя твоё произносить нельзя?

Я никогда раньше не видел её такой.

— Не делай из меня врага, Ариана.

— Ты подставил мою мать!

— Твоя мать совершила преступление, — спокойно отвечаю я, надеясь, что она остынет.

Ариана разрывается в слезах:

— Я знаю, что она поступила неправильно, и мне жаль. Но разве она должна попасть в тюрьму за то, что сказала правду? Она — всё, что у меня осталось.

— У тебя есть я. Мы снимем квартиру, и—

— Серьёзно? — горько усмехается она. — Мы даже не можем поговорить у тебя дома, потому что Хоакин меня не пускает. А ты думаешь, он позволит тебе жить со мной? Если уж у нас будут соседи — десять телохранителей, следящих за каждым моим движением, пусть хотя бы аренду платят.

— Я этого тоже не хочу.

Она вытирает лицо, размазывая тушь:

— Жаль, что наши родители решили за нас всё. И разрушили жизни.

Я сдерживаю слёзы. Не люблю плакать на людях — отец считает, что это делает тебя уязвимым. Но причинить боль лучшей подруге — ещё хуже.

— Мы можем начать заново.

— Алано, я вынуждена начинать заново, потому что твоя судьба разрушила мою.

— Тогда давай перепишем её вместе.

— Легко сказать, когда ты — наследник Отдела Смерти, а я — девчонка без будущего.

Она плачет навзрыд, сжимая руками грудь:

— Ты не сможешь изменить свою жизнь. А я — ещё могу. Прощай, Алано.

Ариана уходит, не отвечая на мои мольбы остановиться. За поворотом она исчезает.

Я хочу возненавидеть Отдел Смерти за то, что он разлучил нас. Но ведь именно он и свёл нас вместе. Может быть, он ещё и спасёт. Я читал сотни историй, как друзья, семьи, влюблённые мирились благодаря одному звонку от Отдела Смерти. И трагедии, когда прощения так и не случилось — даже несмотря на подаренное время. Надеюсь, у нас с Арианой будет своя история — другая.

Я уже почти возвращаюсь, как вдруг кто-то зовёт меня по имени.

Парень примерно моего возраста. В тёмных джинсах и чёрной майке под курткой. Волосы — гелем назад, будто он сейчас начнёт щёлкать пальцами и петь, как в Вестсайдской истории. Кроссовки я бы сменил на ботинки, но он достаточно симпатичный, чтобы никто не заметил обувь. Не совсем в моём вкусе, но понимаю, в чём обаяние: карие глаза, высокие скулы, округлый подбородок, губы — хоть сейчас целуй, пусть и нижняя с кровью, словно он её прикусил.

Он кажется знакомым, но я не могу понять почему.

— Ничего себе. Это и правда ты, — говорит он.

— Привет. Как дела?

— Не верится. Я не думал, что когда-нибудь встречу тебя или кого-то из вашей семьи, чтобы сказать, что для меня значит Отдел Смерти. — Он протягивает руку, и тут же из здания выбегает агент Дэйн и заслоняет меня.

— Назад! — жёстко говорит он.

В глазах парня — паника:

— Простите, простите, простите!

— Всё в порядке, Дэйн, — говорю я. Это наш условный сигнал, что я действительно чувствую себя безопасно. Иногда мне неприятно общаться с поклонниками — чаще всего взрослыми, без границ, — и тогда Дэйн становится «плохим парнем». Но этот парень — подросток. Кто-то, кого я вдохновил. После такого вечера мне не помешает такая энергия.

— Извини, — говорю я ему, когда Дэйн немного отступает. — Он просто делает свою работу.

— Понимаю, — кивает парень, всё ещё глядя на агента с тревогой.

— Как тебя зовут?

— Джонатан, — говорит он и лезет в карман.

По тротуару раздаётся топот — и прежде чем он успевает достать что-то, рука Дэйна сжимает его запястье.

— Это всего лишь телефон! Я хотел селфи, честно.

Агент аккуратно достаёт телефон.

— Можно? — спрашивает Джонатан неуверенно.

— Конечно. Хотите, чтобы Дэйн нас сфотографировал?

— Предпочитаю селфи, — отвечает он, и я считываю подтекст.

— Подождёшь нас внутри? Я скоро зайду.

— Только после досмотра, мистер Алано.

Это абсурд, я собираюсь возмутиться, но Джонатан уже соглашается. Это само по себе — доказательство его невиновности. Но Дэйн всё равно проводит полный обыск — руки вверх, обшаривание куртки, пояса, штанин... Как будто пистолет можно спрятать в этих узких джинсах. Только после этого он возвращается внутрь, наблюдая за нами из окна.

— Извини за всё это, — говорю я.

— Всё понятно. Ты же Алано Энджел Роза, — говорит Джонатан.

Звучание полного имени режет слух. Особенно после того, как отец сегодня запретил вестникам произносить его вслух.

— Отдел Смерти сделал многое для людей. Мой дядя был одним из первых, кто подписался на услугу — у него была тяжёлая танатофобия. Знаешь, что это?

— Конечно.

Смертельная тревожность — бывает разной степени, от лёгкой до разрушительной. Неудивительно, что он записался, чтобы обрести покой.

— Как он сейчас?

— Умер, — Джонатан отворачивается, слёзы наполняют глаза.

— Сочувствую.

— Отец бросил нас, но дядя был рядом. Он — тот, кем я хотел бы быть. Прошло почти десять лет, а боль такая же, как в первый день.

Почти десять лет…

— Когда он умер?

Он смотрит в мои глаза, улавливая узнавание.

— В первый День Конца. Хотя сам он и не знал, что случится.

Я понимаю, откуда его знаю. Не по лицу — с тех пор он изменился, и волосы теперь тёмные, и фигура другая. И даже имя сбило с толку: не Джонатан, а Мак Мааг.

Но голос…

Я слышал его вчера утром, когда он позвонил и сказал:

— Я убью тебя, Алано Энджел Роза.

Он хотел сказать, что Отдел Смерти значит для него.

Похоже, он собирался это показать.

Из чехла его телефона выскакивает выкидной нож — сам по себе шокирующий момент.

Лезвие почти касается моей шеи, когда я резко выставляю локоть, чтобы отбить удар — так меня учил агент Дэйн.

Никакие уроки муай-тай не могли подготовить меня к ощущению стали, разрывающей кожу на предплечье.

Обжигающая боль мгновенно возвращает меня в день моего четырнадцатилетия, когда я впервые лазал по скалам, сорвался и ударился бедром о зазубренный край, окрасив гору своей кровью — как сейчас окрашиваю тротуар.

Одно дело — быть натренированным, и совсем другое — применять это в бою.

Я бью его в ногу низким ударом и тут же возвращаюсь в стойку.

Сразу жалею об этом, ведь это не безопасная драка, а бой с ножом.

Надо было бить толчковым ударом ногой, чтобы отбросить его, или нанести удар в прыжке с разворотом.

А я всего лишь сбил его с ног, и теперь мой живот открыт для удара.

Мак Мааг вонзает выкидной нож мне в живот, когда агент Дэйн буквально вылетает из ниоткуда и сбивает его с ног.

Огонь пожирает мою рану — или, по крайней мере, так это ощущается.

Я падаю на землю от боли, захлёбываясь дыханием, и выдёргиваю нож — телефон с выкидным ножом — из себя.

Я слышу только стук собственного сердца и крики моего убийцы: «Смерть Отделу Смерти!» — снова и снова.

Но, глядя на окровавленный телефон, я знаю: скоро я услышу и своё уведомление.

распродажа с кладбища ткань с крупным рельефным узором и сложным плетением узкие складки ткани, образованные путем прессования или сшивания двух частей ткани вместе подсобные помещения, коридоры и боковые залы в здании парламента, учреждений, театров, концертных залов.





Лос-Анджелес: Паз


21:52 (тихоокеанское летнее время)

Я бездумно листаю ленту, когда натыкаюсь на новость: наследник компании Отдела Смерти, Алано Роза, находится в критическом состоянии после покушения, устроенного каким-то сумасшедшим подростком из движения Стражи Смерти. Мир стал таким жестоким и непредсказуемым — даже для сына человека, который создал компанию, предсказывающую смерть.

Кто-нибудь ожидал этого?

Алано Роза был на моём суде, но мы оказались по разные стороны зала и так и не пересеклись.

Я завидовал жизни, которую он смог построить.

Теперь я завидую его близости к смерти.





Нью-Йорк: Алано


24 июля 2020

00:56 (по восточному времени)

Вот-вот раздастся звонок от Отдела Смерти — они скажут, что мне остались считаные часы.

Я то теряю сознание, то вновь прихожу в себя, каждый раз просыпаясь от жгучей боли и желая, чтобы всё это оказалось сном. Консьерж, мистер Фоли, сразу вызвал 911, как только агент Дейн бросился ко мне на помощь. Я бы уже умер, если бы не оперативное прибытие полиции, которая задержала нападавшего и позволила агенту прижать рану до приезда скорой. Но я не питаю иллюзий — я всё равно умру очень скоро.

Мои родители успевают в приёмное отделение до того, как я умираю. Они хватают меня за руки, гладят по волосам и лицу — дают понять, что рядом.

— Я люблю тебя, Алано, — сквозь слёзы шепчет мама.

— Всё хорошо, ми ихо, всё хорошо, — говорит отец.

Он словно даёт мне разрешение уйти — узнать, что там, после смерти.

И, наверное, так будет лучше. Я больше не смогу разрушить ни одной дружбы. Я избавлюсь от боли и воспоминаний, которые не дают мне покоя. Хотя и в этом есть трагедия. Я прыгал с парашютом, покорял горы, летал на параплане, нырял с аквалангом — но это была не жизнь. Не по-настоящему. Я бы отдал все эти приключения за одну настоящую любовь, за отношения, где другой человек стал бы моим миром, а каждый день с ним — приключением. Но мне не суждено прожить такую жизнь.

И всё же... Я думал, наследнику Отдела Смерти хотя бы выпадет достойный День Конца.

К счастью, я успел оставить родителям капсулу времени.

В прошлом году, 2 сентября, наша семья побывала на открытии Present-Time Gift Shop — магазина, где умирающие могут оставить прощальные подарки близким, не тратя драгоценное время на походы по торговым центрам и очереди на почте. Здесь можно выгравировать надписи на сувенирах, загрузить аудиообращения в некоторые вещи.

Первый магазин открылся в Чикаго, напротив парка Миллениум. Место дорогое, но аренду мы сделали возможной благодаря нашим инвестициям. Основатель, Леопольд Миллер, получил от нас грант на развитие — мы создали фонд поддержки бизнесов, способных улучшить День Конца любого Декера. Тогда нас сопровождали камеры ABC, CBS, CNN и WTTW[1]. Оператор WTTW чуть ли не тыкался мне в лицо, и мама, как всегда, взяла меня под руку и отвела подальше — она всегда защищала моё личное пространство.

Именно в этот момент Леопольд рассказывал отцу о капсулах времени:

— Present-Time — не только для умирающих, — произнёс он, стараясь говорить громче для камер, как просил мой отец. В жизни Леопольд был молчаливым пожилым человеком, игравшим роль продавца ради хорошего дела. — Хотя мы и рекомендуем Декерам начинать свой Последний День с визита в наш магазин, двери Present-Time открыты для всех, кто хочет заранее подготовить капсулу для близких.

— Present-Time сэкономит вам время в самый важный день, — добавил отец, указывая прямо в камеру, чтобы зрители дома не забыли.

Я воспользовался советом Леопольда, когда 1 декабря — накануне моего возвращения в колледж — в Нью-Йорке открылся наш магазин. Весь праздничный сезон метро и билборды пестрили слоганами вроде НЕ ЖДИТЕ ДО ПОСЛЕДНЕГО! ПОДАРИТЕ ВРЕМЯ СЕГОДНЯ! и СДЕЛАЙТЕ ПРОЩАНИЕ НЕЗАБЫВАЕМЫМ! Я ходил за подарками с Рио — для его младшего брата — но капсулу решил покупать один.

Я пришёл в магазин после семи вечера — и это был, пожалуй, самый загруженный день за всю историю сети: восемь покупателей, два сотрудника, измотанных до предела. Кассир либо меня не узнал, либо был слишком занят, так что я спокойно купил капсулу за наличные и поспешил домой её заполнять.

Капсула раскроется сегодня ночью, когда меня не станет. Внутри — моё прощальное послание родителям с благодарностью за жизнь, которую они мне подарили (хотя сейчас, лёжа на смертном одре, я в этом уже не так уверен), инструкция: дать Бакки понюхать моё тело, чтобы он понял, что я умер, а не бросил его, и — моя исповедь. Тайна, которую я поклялся унести с собой в могилу.

Мне больно от мысли, что я так и не смогу в последний раз обнять Бакки или почесать его за ушком. Но ещё сильнее я боюсь взглянуть в глаза родителям, когда они узнают, что я вовсе не тот идеальный сын, каким они меня считали.

— Как он? — спрашивает мама у медсестры, сквозь слёзы добавляя: — Он такой бледный...

— Он потерял много крови, но основные артерии в брюшной полости не повреждены, — отвечает медсестра Яси.

— Где доктор Гарсия? — спрашивает отец.

— Насколько мне известно, доктора Гарсии сегодня нет в графике.

— Не было, пока я лично не позвонил в больницу и не потребовал самого опытного хирурга. Узнайте, где она, и немедленно переведите моего сына в отдельную палату, — говорит отец, поворачиваясь к ней спиной. — Это возмутительно — держать его вот так, на виду у всех.

— Пожалуйста, — тихо просит мама, и медсестра тут же уходит.

— Сэр... — начинает Агент Дейн.

— Ты, — произносит отец, и в этом единственном слове уже слышится всё: никакой благодарности за спасённую жизнь ждать не стоит. — Ни при каких обстоятельствах мой сын больше не должен находиться под вашей опекой. Его могли убить.

— Прошу прощения, мистер Роза. Я осмотрел нападавшего, но не проверил его телефон.

— Эта ошибка едва не стоила Алано жизни.

— Понимаю. Я больше не допущу этого.

— Если бы решение зависело от меня, вас бы уже уволили. Но Ная — по причинам, которых я не понимаю — хочет дать вам ещё один шанс.

— Потому что вы спасли жизнь Алано, — говорит мама.

— Простите, что не доверился своим инстинктам, миссис Роза. Я больше не подведу ни вас, ни мистера Розу, ни Алано.

Отец лишь недовольно фыркает:

— Если кто-нибудь даже кашлянет в сторону моего сына — вы уволены. А теперь встаньте у дверей приёмного покоя и наблюдайте.

— Есть, сэр.

Мне стоило бы взять вину на себя — в конце концов, Агент Дейн лишь исполнял мои распоряжения. Или даже свалить часть вины на отца — за то, что вообще не пускает гостей в пентхаус. Но каждый раз, как я пытаюсь заговорить, мои слова тонут в стонах боли.

— Успокойся, ми ихо, ты выкарабкаешься, — шепчет отец, склоняясь ко мне. — Сегодня — не твой последний день, Алано. Я это точно знаю. Я это знаю.

02:37

Сегодня мой отец нарушил кодекс ради меня.

Узнав, что Страж Смерти пытался убить меня за несколько минут до полуночи, он сразу же отправился в центр Отдела Смерти, где после увольнения Андреа Донахью дежурство приняла Роа Уэтерхолт. Отец потребовал полный список тех, кому суждено умереть сегодня. Это право не предоставлялось никому — даже президенту США. До сегодняшнего дня. Отец проверил список, чтобы убедиться: моего имени там нет.

Похоже, я — особенный.

— Ты должен быть защищён любой ценой, — говорит он, когда доктор Гарсия заканчивает зашивать мои раны и уезжает домой.

Мы теперь в отдельной палате — более просторной, чем нам нужно, но медицинское сообщество остаётся благодарным за все достижения и экономию ресурсов, которую принёс Отдел Смерти.

— Кстати — Ная, есть новости от нашей команды? Удалось связаться с Карсоном Данстом?

— Нет, Хоакин. Сегодня ждать нечего. Давай просто побудем рядом, — говорит мама, садясь рядом со мной и беря меня за руку.

— Почему он не берёт трубку? Я просто хочу поговорить, — говорит отец, хотя в его глазах читается совсем иное желание.

— Ты должен успокоиться. С Алано всё в порядке.

— Он отправил убийцу за нашим сыном! — Отец почти никогда не повышает голос на мать. — Интересно, как бы он отреагировал, если бы я поступил так же с его дочерью?

Больше всего пугает не сама угроза, а то, что он озвучивает её вслух. С детства меня учили — каждый дом, каждая комната может быть подслушана. Секреты семьи — тема, которую мне пообещали раскрыть позже. Мы уже обжигались раньше. Но несмотря на это, отец открыто угрожает Бонни Данст — дочери кандидата в президенты, строящего свою кампанию на ликвидации Отдела Смерти.

Мама тоже замечает его оплошность.

— Ты этого не хочешь, Хоакин, — говорит она вслух, но взглядом даёт понять: молчи.

— Конечно, не хочу, Ная, — отвечает он, сжимая кулаки. — Мы никогда бы не дали им мученика, которого они так жаждут.

Я читаю между строк: око за око, ребёнок за ребёнка.

— Не волнуйся, пап. Я жив, — прохрипел я. Психически — не в лучшей форме, но физически — цел. Доктор Гарсия сработала безупречно.

С того момента, как я узнал, что выживу и нападавший не задел жизненно важные артерии, меня беспокоило другое — не потеряю ли я контроль над руками. Но плечевая артерия не пострадала, так что всё, что останется — это шрам.

— К тому же, если бы они убили меня, я стал бы мучеником для Отдела Смерти.

— Они бы добились гораздо большего, — тихо отвечает отец.

Он не говорит, что именно произошло бы. И не скажет. Даже своей семье. Но его взгляд... в этом взгляде живёт гнев, который не угасает до самого конца ночи — ночи, в которую звонок Отдела Смерти так и не раздастся.

04:25

Врачи рекомендовали остаться в больнице до утра, но отец никому не доверяет. Достаточно одного сотрудника или пациента, чтобы раскрыть наше местоположение, и новый убийца может появиться. Сегодня они не добьются своего — мы знаем это. Но моё тело не выдержит бесконечных атак.

Как только меня выписывают, Отдел Защиты разворачивает полную охрану вокруг нас. Мы проходим по больнице, выходим в холодную ночь, и садимся в машину. Отец настолько зол на Агента Дейна, что позволяет сопровождать нас только Агенту Андраде. Это кажется абсурдным, но мне нужно, чтобы отец остыл, прежде чем я вступлю с ним в спор.

Мама достаёт мой телефон из сумки:

— У тебя пропущенные звонки.

Я пролистываю список и перезваниваю каждому.

— Алано? — отвечает Рио, как будто боится услышать плохие новости.

— Это я, — устало говорю я.

— Я думал, ты умер. Никто ничего не говорил. Я звонил твоим родителям, Дейну...

Его голос звучит слишком громко для моей мигрени.

— У нас строгий режим безопасности, — перебиваю я.

— Ты в порядке? Отдел Смерти звонил?

— Нет. Я буду жить.

Рио облегчённо выдыхает:

— Мне нужно тебя увидеть. В какой ты больнице?

— Мы только что вышли из неё. Уже едем домой.

— Нет, вы не едете, — перебивает отец, откладывая свой телефон.

Наверное, это лекарства путают мой разум. Но даже Рио всё слышит и недоумевает:

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

— После покушения домой не возвращаются.

Я хочу возразить — у нас есть защищённая комната в пентхаусе. Но это поможет только в случае, если мы уже внутри. А напали на меня снаружи.

— Тогда куда мы едем?

— В другое место, — отвечает отец и не говорит больше, пока я на связи. Словно Рио нельзя доверять, хотя именно он единственный позвонил узнать, как я. Отсутствие звонка от Арианы ранит сильнее, чем могла бы ранить сама Смерть.

— Как долго тебя не будет? — спрашивает Рио.

— Не знаю. — Нет смысла спрашивать: ответов всё равно не будет. Я снова не управляю собственной жизнью.

Даже в том, что касается единственного друга, который нужен мне сейчас как никогда.

американские телевизионные вещательные компании или каналы





Лос-Анджелес: Паз


24 июля 2020

03:03 ночи (тихоокеанское летнее время)

Отдел Смерти не звонил — значит, я сегодня не умру. И, судя по новостям, Алано Роза тоже.

Вот незадача.





Нью-Йорк: Алано


06:07 (восточно-летнее время)

Мы уже на борту частного самолёта, готовимся к вылету в Лос-Анджелес, где затаимся до возвращения на гала-вечер по случаю десятилетия. Я сижу в передней части салона вместе с родителями и несколькими агентами Отдела Защиты. Бакки — в спальне под присмотром агента Дейна. Отец считает это почти оскорблением, но я хочу, чтобы именно мой телохранитель присматривал за моей собакой.

Сегодня 24 июля — ровно десять лет с того дня, как мы взяли Бакки из приюта. Не укладывается в голове, что меня едва не убили именно в эту дату.

Не укладывается в голове, что меня вообще едва не убили.

Мама помогает пристегнуть ремень.

— Ты сказал Ариане, что мы уезжаем?

— Ей всё равно, — отвечаю, глядя в иллюминатор на взлётную полосу.

— Конечно, не всё равно, — говорит мама и садится рядом с отцом.

Если бы было не всё равно, она бы позвонила.

— Всё наладится, ми ихо, — говорит отец и вместо привычного виски пьёт эль.

Мне хочется взорваться — он ведь не всеведущий. Но последнее, чего кто-то хочет на борту самолёта — особенно ещё не взлетевшего, особенно в день, когда мы, как никто, можем быть уверены, что не погибнем (раз уж ни у кого из нас не было звонка) — это вспышка гнева. Я просто закрываю глаза. И когда мы поднимаемся в воздух, последняя мысль перед сном — как легко я мог бы умереть, просто оставив шею открытой для удара.





Лос-Анджелес: Паз


14:45 (тихоокеанское летнее время)

К несчастью, я всё ещё жив — достаточно жив, чтобы рассказать своему терапевту, как сильно мне хочется быть мёртвым снаружи так же, как я мёртв внутри.

Обычно я не делюсь с Ракель своими навязчивыми мыслями о самоубийстве, но после всей этой недели — срыва, самоповреждений и страха перед обречённым будущим — все мои защиты будто рухнули. В начале каждой сессии Ракель спрашивает, как прошла неделя, и я в ответ вываливаю на неё краткое «ранее в сериале», как будто моя жизнь — очередное телешоу. И чем глубже мы погружаемся в отказ от программы «Золотое Сердце», тем сильнее я чувствую, что это была предпоследняя серия. Осталась одна неделя до финала — с похоронами, как у всех культовых шоу.

Ещё семь дней — и я смогу покончить с собой в десятую годовщину смерти отца. Нужно продержаться всего неделю, изобразить, будто я тот самый «Выживший Паз» или ещё какая-то чушь. Какая разница.

Ракель сидит напротив меня в своём бежевом кожаном кресле. Ей где-то за тридцать, в светлых волосах розовые пряди, на смуглой коже — рукав из татуировок с силуэтами кроликов. У неё всегда это приветливое выражение лица, чего я не понимаю — ведь в этот уютный кабинет ежедневно приходят люди с тяжёлой душой. Раньше я думал, что она тоже мертва внутри и просто зарабатывает на чужой боли, но теперь уверен — у неё просто всё под контролем.

— Я горжусь тобой, — говорит Ракель.

— Чем, тем, что я ничего не сделал?

— Именно. Было бы так легко поддаться этим мыслям и разрушить себя, но ты этого не сделал. Возникало ли у тебя желание причинить себе вред?

Я умалчиваю обо всём, что творил с собой на этой неделе.

— Да, — говорю я, потому что даже я не настолько хороший актёр, чтобы убедительно солгать, будто желания вовсе не было.

— Это нормально, — говорит она. — Ты должен гордиться собой так же, как я тобой, за то, что отнёсся к себе с заботой. А что ты делал для себя на этой неделе?

Я больше вредил себе, чем заботился, но хоть что-то было.

— Маленькие вещи. Провёл время с семьёй. Принимал таблетки. Разговаривал о чувствах. Такое вот.

Ракель кивает.

— Всё это очень важно.

— Но ведь этого недостаточно, чтобы в долгосрочной перспективе кого-то спасти, верно? Я же всё это уже делал — и всё равно пытался покончить с собой.

— Возможно, но ты всё равно выбрал любовь к себе.

Этот совет раздражает меня до зубной боли. Кто угодно может сказать: «Полюби себя». Разве за это мама платит такие деньги?

— Ненавижу, что мне приходится прикладывать столько усилий, чтобы полюбить себя, — говорю я сквозь стиснутые зубы. Это, пожалуй, одно из самых честных признаний, что я когда-либо говорил ей. — У всех остальных это получается само собой: они просто просыпаются и живут. А я — нет.

— Ты не одинок в этой боли. Но я понимаю, как тебе может казаться, что это не так, — отвечает Ракель. Это, наверное, её стандартная фраза для всех клиентов, готовых шагнуть в пропасть. — Есть кое-что, о чём я давно хотела поговорить. Думаю, это поможет тебе многое прояснить. Диагноз, если ты готов.

Я фыркаю.

— Ты хочешь сказать, что я псих?

— Совсем нет. И ты тоже не должен так думать.

— Я и не думаю. Зато все остальные — да.

— Всё это связано между собой, Паз. Ты слышал о пограничном расстройстве личности?

Никогда не слышал. Звучит стрёмно.

— Это типа множественной личности?

Ракель качает головой.

— Люди с пограничным расстройством личности — ПРЛ, если коротко — часто сталкиваются с импульсивным поведением, резкими перепадами настроения, сложностями с управлением эмоциями. Это расстройство часто путают с биполярным, даже специалисты, но суть в том, что биполярное расстройство проявляется эпизодами, а ПРЛ — постоянное и намного более чувствительное. Даже незначительное событие может стать эмоционально разрушительным, и, даже понимая разумом, что это не повод для такого отклика, трудно остановиться. Вполне возможно, что предрасположенность передалась по наследству, возможно, со стороны твоего отца — судя по тому, что ты рассказывал о его детстве. Но я считаю, что в твоём случае всё коренится в травмах детства. Не только в том, что случилось с отцом, а во всём, что ты видел до и после — и что привело к тому, что ты его убил.

Это звучит, как сцена из фэнтези, когда герою сообщают, что у него врождённый дар от древних предков — только вместо дара мне досталось проклятие в виде психического расстройства, переданное от отца и закреплённое травмами.

Я замираю.

— Это... плохо?

Ракель почему-то улыбается.

— Конечно, нет. Некоторые из моих самых любимых клиентов — с ПРЛ. Я специализируюсь на таких случаях.

— Но тебя же порекомендовали мне из-за мыслей о самоубийстве. Мы не знали, что у меня... Погоди. Мама знает?

— Нет. Это так же конфиденциально, как и всё остальное. Когда мы начали работать над твоими мыслями о суициде, я старалась докопаться до первопричины. И всё, что я наблюдала, полностью укладывается в картину ПРЛ.

— То есть ты знала всё это с самого начала?

— Уже в первый месяц нашей работы, — говорит она как ни в чём не бывало, будто нормально держать такое в секрете три месяца.

Я чувствую, как накатывает та самая резкая смена настроения.

— И почему ты говоришь мне об этом только сейчас?

— Такой диагноз — нечто, к чему трудно быть готовым. Мне нужно было быть уверенной, что ты сможешь позаботиться о себе за пределами этого кабинета. И то, как ты сдерживаешь себя, несмотря на всё, что с тобой происходит, убедило меня: ты готов. Дальше я хотела бы сосредоточиться на твоей борьбе с самопринятием. Это расстройство мешает формированию целостного "я". Оно приносит чувство пустоты, безысходности, основанное на том, как тебя воспринимают окружающие. Страх быть покинутым — и он, хоть и может показаться странным, мог появиться после смерти твоего отца. Ну и, конечно, попытка самоубийства. Всё, что ты чувствуешь из-за ПРЛ, ощущается сильнее. Твои взлёты выше, а падения — глубже.

Мои взлёты выше. Падения глубже.

— Так вот почему я иногда чувствую слишком много... а иногда — будто умер?

Ракель кивает.

— Мы можем вместе поработать над тем, чтобы защитить тебя в будущем.

— Защитить от чего?

— От тяги к саморазрушению: самоповреждениям, наркотикам, алкоголю, незащищённому сексу...

Другими словами — защитить меня от самого себя и от порывов, которым я уже поддался.

Может, мне и правда стоит рассказать ей обо всём — и про секс с двумя парнями из приложения Последний Друг, и про вторую попытку самоубийства. Но если диагноз верен, важнее другой вопрос — как она собирается меня спасти от этого? Как вытащить меня из этих бесконечных циклов?

— А какое лечение?

— Полного излечения от ПРЛ нет.

И именно такие слова заставляют меня чувствовать себя мёртвым и близким к слезам.

— То есть — вообще?

— Есть только терапия. Если ты согласен, я бы хотела предложить тебе участие в ДБТ — диалектической поведенческой терапии. Это шестимесячная программа, в которой ты получишь инструменты, чтобы справляться с самыми тяжёлыми состояниями. Группа собирается раз в неделю, и, возможно, это поможет тебе почувствовать себя менее одиноким в работе с диагнозом. Я — одна из двух ведущих этой программы, так что мы сможем обсуждать всё и в индивидуальных сессиях. — Ракель чуть подаётся вперёд с лёгкой улыбкой. — Это поразительно — видеть, как люди после ДБТ обретают контроль над своей жизнью. Но я не могу заставить тебя, Паз. Это должен быть твой выбор.

А я ведь уже отсчитываю дни до своего конца. И каждый из этих семи — кажется вечностью. Так что мысль прожить ещё полгода, лишь в надежде научиться жить с тем, от чего нельзя излечиться, — просто невыносима.

Часы бьют три, я встаю с дивана.

— Тебе не нужно принимать решение сегодня, — говорит Ракель. — Позвони, если появятся вопросы. Я рядом.

— Хорошо. Спасибо, — говорю я. И правда от всей души. Она старалась.

— Увидимся на следующей неделе, — говорит она.

Нет, не увидимся, хочу ответить я.

Но вместо этого снова вру:

— До встречи.

16:15

Всю дорогу домой я не перестаю задаваться вопросом: кто я вообще такой?

Я не чувствую себя настоящим. Словно я какая-то кукла на ниточках, и моими движениями управляют эмоции. Я просто болтаюсь в воздухе и иду туда, куда они тянут. Этот диагноз всё переворачивает. Каждый раз, когда я впадал в депрессию, злился, причинял себе боль — это действительно было серьёзно или это просто БЛЛ раздувал всё до абсурда?

И да... а как же папа? У меня уже тогда было БЛЛ, когда я убил его? Это была вспышка, которую я не мог контролировать?

Или это был просто я сам?..

Я кое-как дотаскиваю ноги до двери, но не вхожу. Я не знаю, как сказать об этом маме. Её и так гложет вина за то, что она не ушла от отца раньше. Если она узнает, что моя психика сломана из-за него... она не выдержит. Я оставлю это при себе, как и всё остальное, что могло бы разбить ей сердце.

Когда я вхожу в дом, вижу, как мама и Роландо обнимаются на диване. Сначала мне кажется, что она смеётся, но потом я понимаю — она плачет, уткнувшись в его плечо. Она вскидывается, когда слышит, как закрывается дверь, и смотрит на меня, будто увидела призрака.

— Пазито... — Мама вытирает слёзы. — Привет, мой сынок. Как прошла терапия?

Что-то происходит. Но то, как она пытается это скрыть, возвращает меня в детство — в те моменты, когда она только что поссорилась с отцом или он ударил её. Я смотрю на Роландо, пытаясь прочитать на его лице вину: если он нарушил обещание никогда не поднимать на неё руку — я его убью.

Это... просто мысль.

Люди часто думают об этом, даже если никогда не сделают.

Но я уже сделал. И если моим порывам снова сорвёт крышу — я могу сделать это ещё раз.

— Что происходит? — спрашиваю я. Сердце гремит в ушах.

— Мне всё ещё было нехорошо, и я пошла к врачу, — говорит мама. И замолкает.

Это будет что-то плохое. Скоро Отдел Смерти позвонит ей, но когда?

Роландо сжимает её руку:

— Хочешь сначала немного подумать?

— Что?! Нет! Мама, ты умираешь? Скажи мне сразу, ты не можешь...

Мама встаёт с дивана, успокаивает Роландо, который просит меня не паниковать, и берёт меня за руки — я весь дрожу.

— Я не умираю, Пазито.

Она улыбается сквозь слёзы и гладит меня по щеке:

— Я беременна.

Мысли носятся вихрем. И ещё одна эмоция — тёплая, тяжёлая — растёт в груди. Я не знаю, правда ли это чувство, моё ли оно вообще. Но я его ощущаю.

— Ты... шутишь? Врач точно так сказал? Ты уверена, потому что... ну...

— Потому что я древняя? — Мама смеётся. — Мне сорок девять. Это редкость, но я всё ещё могу выносить ребёнка.

— Но это страшно, — говорит Роландо. — Об этом мы как раз и говорили. Возможны осложнения.

— Это правда. Но сама жизнь страшна, — мама сжимает мою ладонь. — Я боялась рожать и тебя, и ты стал моим величайшим счастьем. — Она ведёт меня к дивану и садится между нами. — Я никак не ожидала услышать такое от врача. Нам предстоит многое обсудить.

— Как решишь, мама, так и будет, — говорю я.

— Хорошо я тебя воспитала, — мама шутливо толкает Роландо в бок. — Разве не так?

Некоторые в интернете с ней бы поспорили, но Роландо согласно кивает:

— Конечно, Гло. Но нам нужно быть уверенными, что это пойдёт на благо семье. Я люблю тебя тридцать лет. Я мечтал, чтобы у нас был ребёнок. До сих пор мечтаю. Но я боюсь потерять тебя из-за этой беременности. — Он кладёт руку ей на живот. — Обоих вас.

Я не могу поверить, что прямо сейчас внутри мамы растёт жизнь.

— Мы пройдём все ранние обследования. Все возможные, — говорит мама с таким отчаянием, будто снова стала маленькой девочкой, просящей у отца щенка. — Жаль, что Отдел Смерти не может предсказать выкидыш. Придётся идти по старинке. Если врачи скажут, что риск слишком велик — я сделаю аборт. Это будет тяжело. Но я это сделаю. Я люблю вас обоих слишком сильно, чтобы уйти.

— Хорошо. Я хочу любить тебя ещё много лет, — говорит Роландо, кладя ладонь на её кольцо.

Мама поворачивается ко мне:

— А ты что думаешь, Пазито?

— Ты любишь быть мамой, — отвечаю я.

— И я всегда буду мамой — благодаря тебе. А как тебе идея — быть старшим братом?

Я не знаю, как к этому относиться. Я даже не уверен, какие из этих чувств мои, а какие — проделки болезни. Может, эта беременность — способ самой жизни сказать мне: останься. Пройди диалектическую поведенческую терапию, вылечись, чтобы заботиться о младшем брате или сестре.

Этот ребёнок будет самым счастливым — у него будет мама и Роландо. Моя жизнь была бы другой, если бы Роландо был моим отцом.

Но вместе с тем... всё это кажется каким-то сигналом. И то чувство в груди становится всё сильнее и сильнее.

— Всё это... делает меня счастливым, — говорю я.

Мама улыбается сквозь слёзы и заключает меня в объятия:

— Нам всем не помешает немного счастья. Согласен?

Я рад за маму.

Я рад за Роландо.

Но больше всего — я рад за себя.

Потому что теперь, когда у мамы будет новый ребёнок, о котором она будет заботиться...

я смогу спокойно покончить с собой.

Сегодня.

Примечание к части Эта глава — какие-то американские горки. Только я почувствовал надежду в словах Паза, поверил, что появилось нечто, способное остановить его от этих мыслей, как он тут же забрал обратно все мои надежды...

Раз уж я начал это обсуждение, скажу пару слов. Мне очень нравится медленный темп этой книги (неудивительно, что это самая большая книга цикла, да и вообще самая объёмная книга, написанная Адамом), а также то, как многое здесь раскрывается. Учитывая, что я перевел всего 26% книги, думаю, дальше герои будут раскрываться ещё глубже.

Если вам хочется обсудить эту книгу — всегда можете оставить комментарий или написать мне в личные сообщения. Я всегда рад пообщаться!





Примечание к части Поскольку теперь наши герои находятся в одном городе, в главах бо ...


Примечание к части Поскольку теперь наши герои находятся в одном городе, в главах больше не упоминается, где происходят события и какое там время. Алано

19:54

Я не заслуживаю эту жизнь. Всегда это знал, но почувствовал особенно остро только после того, как выжил при попытке убийства.

Как иначе, если мне позволяют сесть на семейный частный самолёт, чтобы покинуть Нью-Йорк и отправиться в Лос-Анджелес – восстанавливаться и скрываться – в этот роскошный особняк на холмах. Восемь спален, домашний кинотеатр, убежище, теннисный корт, бесконечный бассейн, гараж с вращающейся платформой и вид на центр города, от которого чувствуешь себя богом на небесах. Сам факт, что мы не живём здесь постоянно, — возмутителен. Преступное, вопиющее расточительство. Это не дом. Это скорее тюрьма, мешающая мне жить настоящей жизнью, в то время как я должен бы сидеть в крошечной камере за то, что совершал втайне от всех.

Я сижу у бассейна, опустив ноги в воду. Голова Баки лежит у меня на коленях. Мы молча смотрим на город. Под нами темнеют холмы, вдалеке — обратная сторона надписи «Голливуд», а горизонт усыпан огнями бесконечных зданий. Я попросил побыть одному, чтобы хоть как-то переварить всё, что произошло за последние сорок восемь часов, но слышу приближающиеся шаги.

Я ожидал увидеть родителей, но это телохранитель.

— Простите за беспокойство, мистер Алано, — говорит агент Дэйн.

— Папа хочет, чтобы ты защищал меня от Баки? — спрашиваю я.

Баки поднимает голову, я чешу его между ушами.

— Нет, я пришёл извиниться за свою оплошность прошлой ночью. Не должен был отходить от вас ни на шаг. Вы могли погибнуть.

Я смотрю на свою перебинтованную руку, снова ощущая боль от пореза и укол от ножа в живот.

— Никто бы не догадался, что тот парень окажется убийцей с клинком, спрятанным в телефоне.

— Это моя работа — предвидеть угрозы. Я буду внимательнее. Даже если придётся таскать с собой чеснок и святую воду и проверять каждому дёсны, не вампир ли он.

В другой день я бы, может, и засмеялся, но в голове слишком громко. Всё, что произошло, крутится в мыслях, будто заевшая плёнка: крик облегчения Гарри Хоупа и выстрел, который его убил; разговор с Декерами о том, что они умрут, и боль от осознания, что теперь они все мертвы; как я застал Андреа Донахью на месте преступления и добился её увольнения; ссора с лучшим другом и драка с убийцей. Снова и снова.

Так что да, я хочу спрятаться в том самом тёмном месте, куда уже однажды заходил.

— Всё в порядке, мистер Алано? — спрашивает Дэйн.

Я не могу сказать ему, что именно собираюсь сделать, ведь в его обязанностях — защищать меня от любой угрозы. В том числе и от меня самого.

— Не совсем.

— Хотите поговорить об этом?

— Ты и так делаешь больше, чем должен. Не обязан быть ещё и моим психотерапевтом.

— После вчерашнего мне кажется, что я сделал недостаточно. Разреши мне это как-то исправить.

Когда мне впервые назначили Дэйна телохранителем, я думал, что мы будем общаться только по делам. Рад, что ошибался. Я знаю, что он вырос здесь, в Лос-Анджелесе, два года был в отношениях на расстоянии, а потом переехал в Нью-Йорк в 2016, чтобы быть с девушкой — и она бросила его через два месяца. Знаю, что двадцать первый день рождения он планировал отметить в Вегасе, но это было в четверг, 19 марта, в разгар локдауна, и он просто играл в покер онлайн. И знаю, что у него отличных слух — он улавливает не только опасность.

— Я не понимаю, кем мне быть, — говорю я, глядя на город, будто ответ прячется где-то там, в одном из зданий. Возможно, кто-то там его знает. Но я — нет.

— Есть что-то конкретное, что вас беспокоит? — спрашивает Дэйн.

— Ты ведь знаешь, — поворачиваюсь я к нему. — Именно из-за этого ты и присягнул меня охранять.

Агент Дэйн кивает:

— Это большая ответственность. Она займёт всю твою жизнь.

— Даже больше, чем уже заняла. Я завидую детям президентов. Пока их родитель у власти — им тяжело, но потом он уходит с поста, и они постепенно исчезают из поля зрения. У них появляется шанс на обычную жизнь. А я — нет. Я расту, чтобы стать ещё более могущественным, ещё более узнаваемым. И отец хочет, чтобы я растил своих детей так же. Как будто я вообще смогу создать семью, если ты будешь прыгать на каждого, кто решит со мной заговорить.

Дэйн с трудом сдерживает улыбку, как он обычно делает на службе — а на службе он всегда, пока я рядом.

— Прости за это.

— Я тоже человек. Хочу жить своей жизнью, прежде чем начну указывать другим, как прожить свою.

— Тебе правда нужно найти себя, мистер Алано. На этой неделе можем сходить на Висдом-Три. Я туда ходил, когда мне надо было подумать. Там стоит ящик с дневниками, куда люди оставляют свои записи. Хотя тебе, возможно, придётся взять свой — ведь как только ты напишешь, что ты наследник Отдела Смерти, никакой анонимности уже не будет.

Я даже не могу быть частью сообщества незнакомцев на бумаге — из-за того, кто я.

Хватит.

— Поход к Висдом-Три — отличная идея, — говорю я. Но идти туда я буду не на неделе.

Я пойду этой ночью.

Один.





Паз


20:44

Я открываю Золотое сердце и утыкаюсь взглядом в послание Ориона:

«Продолжай жить».

Я вырываю страницу из книги и разрываю её пополам.





Алано


20:45

Я собираюсь начать жить по-настоящему — так, как хочу, когда хочу.

Одной из моих главных ошибок было то, что я слишком долго вел себя так, будто быть чьим-то сыном означает оставаться ребёнком, которому нужно разрешение на каждый шаг. Хотя даже в детстве мне не дали быть ребёнком по-настоящему — меня заставили повзрослеть раньше других. Сейчас мне девятнадцать, но после всего, что произошло за эту неделю, я чувствую себя гораздо старше.

Я хочу становиться старше, собирая в памяти счастливые моменты — такие, что смогут заглушить выстрел, который будет вечно звучать в моей голове, крики отчаяния от друзей и незнакомцев, и щелчок лезвия, выскочившего из телефона, чтобы меня убить.

Эти трагедии — лишь часть того, что подтолкнуло меня к самому большому решению в жизни. Так же, как когда-то утраты моих родителей во время попыток зачать ребёнка вдохновили их на создание Отдела Смерти. Мой отец хотел защитить мир от невыносимой боли внезапной утраты. Но в этом стремлении он стиснул мою жизнь в кулаке настолько, что мне пришлось бороться за свободу.

Я заполняю форму в приложении Отдел Смерти и читаю появившееся сообщение:

Death-Cast сожалеет, что теряет вас как участника, Алано Роза.

Пока вы живы, мы всегда рядом, чтобы избавить вас от неизвестности вашей смерти — стоит вам лишь захотеть вернуться. Вот и всё.

Чтобы по-настоящему выбрать свой путь, наследник Отдела Смерти отказывается от их защиты. Теперь я живу по-настоящему.





Паз


21:09

Я пишу предсмертную записку.

Первую в жизни. В мои первые две попытки у меня даже не было времени на это — всё происходило слишком импульсивно.

А сейчас слова льются из меня, будто я работал над этим письмом всю жизнь. Наверное, так и есть.

Мама, я тебя люблю. Я солгал тебе во многом, но это — правда.

Прости, что не попрощался лично. Я просто боялся, что передумаю. Люди любят болтать, уверяя, что я просто молод и всё наладится, когда стану старше. Но это не имеет для меня смысла.

Если я такой молодой, почему тогда жизнь кажется такой длинной?

Кажется, я наконец понял. Сегодня на терапии мне поставили диагноз — пограничное расстройство личности. Я знаю, что это болезнь, но ощущается она как демоническая одержимость, которая мешает мне принимать правильные решения. И хуже всего то, что от неё нет изгнания — я обречён нести хаос туда, где бы ни оказался.

Этот демон рождается из травм или генетики — или и того, и другого, я не знаю. Но, мама, это не твоя вина. Это папина вина, как и всё остальное плохое. Он уже разрушил мою жизнь, и я не позволю ему разрушить твою.

Я рад, что у тебя и Роландо будет малыш. Жаль только, что он будет единственным ребёнком. Но так лучше, мама, поверь. У него будет жизнь, которой у меня никогда не было — потому что в нём будут ангельские гены Роландо, а не демонические папины.

Это твой новый шанс начать всё сначала — такую жизнь, какую ты всегда заслуживала.

Ты — настоящая выжившая, мама. Прости, что я не унаследовал это от тебя. Я — папин сын, и, как он, должен умереть, чтобы мир стал хоть немного безопаснее.

Спасибо тебе за всё хорошее, что было в моей жизни.

Я люблю тебя, мама.

Твой навсегда,

Пазито

Я складываю заплаканное письмо и прячу его в свою копию Золотого Сердца.

Я знаю, эта записка разобьёт маме сердце, когда она её найдёт. Но хотя бы тогда она по-настоящему поймёт, что моё сердце было разбито уже давно. И я больше не мог так жить.

Мне хочется зайти в мамину комнату и обнять её в последний раз, но я боюсь, что увижу её, подумаю о будущем с малышом и внезапно поверю, что всё может стать лучше. А на самом деле всё становится только хуже.

Нет, лучшее, что я могу сделать для мамы, — это умереть, чтобы она наконец вернула себе свою жизнь.

А лучшее, что я могу сделать для малыша, — это сделать так, чтобы он никогда не жил в доме, где есть пистолет, как это было у меня.

Я иду в шкаф, достаю пистолет, который прятал всё это время, и покидаю дом.

Завтра — мой День Конца.





ЧАСТЬ ВТОРАЯ


День Конца, нравится это Отделу Смерти или нет

Отдел Смерти никогда не ошибается.

— Хоакин Роза, создатель Отдела Смерти

Отдел Смерти никогда не ошибается.

— Глашатаи Отдела Смерти

Отдел Смерти никогда не ошибается.

— Все выжившие на Edge-of-the-Deck[1]

Примечание к части Я закончил перевод первой части книги и решил всё перепроверить, заодно внести кое-какие правки в некоторых главах. Во время этой проверки я неожиданно обнаружил, что каким-то образом пропустил три главы — и это почти в самом начале книги. Понятия не имею, как я мог упустить их, но, к счастью, вовремя заметил и добавил.

*Прошу прощения у всех, кто уже прочитал первую часть. Пропущенные главы теперь отмечены пометкой *New, так что вы можете их найти и прочесть.

на форуме





Паз


23:42

Edge-of-the-Deck научил меня одной истине: как бы сильно человек ни хотел умереть, всегда найдётся какая-то неизвестная переменная, которая удержит его в живых. Которая не даст Отделу Смерти позвонить.

Моя первая попытка покончить с собой закончилась тем, что мама проснулась от кошмара и нашла меня пьяным и обдолбанным на полу в спальне. Она немедленно отвезла меня в больницу — успела прежде, чем «почти мёртв» превратилось в «мёртв». Во второй раз, в том самом месте, куда я и направляюсь сейчас, со мной случился несчастный случай. Тогда я испугался, что выживу, но останусь калекой — а жизнь станет ещё невыносимее, если я попробую снова. В этот раз я уверен: всё просчитано до мелочей. Единственное, что может остановить меня до того, как я сделаю это, — это то, на что я и рассчитываю в конце концов: пистолет.

То, что я однажды уже держал в руках оружие, ещё не делает меня экспертом. Я не стал просить у продавца на чёрном рынке инструкций, когда покупал его в тот день, когда мама и Роландо были уверены, будто я веселюсь в каком-то игровом центре, где никогда не был — и теперь уже точно не буду. Я вынул все пули и положил их в отдельный карман рюкзака, но всё равно переживаю, что даже этот разряженный пистолет с предохранителем вдруг выстрелит мне в спину и парализует. Звучит глупо, знаю. Но если мне не суждено умереть сегодня, значит, что-то должно меня спасти.

Я делаю всё возможное, чтобы этого не случилось.

Вместо того чтобы вызвать такси и рисковать попасть в аварию или быть остановленным полицией, я шёл пешком до Гриффит-парка больше полутора часов. Избегал прохожих — боялся, что меня ограбят и унесут с собой рюкзак с оружием. На Edge-of-the-Deck я читал о человеке, который собирался застрелиться, когда его остановила полиция — он подходил под описание убийцы, убившего Декера поблизости. Проведённая в участке ночь изменила его решение. Что ж, рад за него. Но моя история — не его история.

Гриффит-парк — популярное место для прогулок. Это там я в порыве отчаяния пытался умереть в прошлом месяце, в день рождения. И сегодня мне это удастся. Парк закрывается в шесть вечера, но это меня не остановило: затушил последнюю в жизни сигарету, перелез через ворота. Облегчение было сильным, когда я приземлился на обе ноги, не подвернув лодыжку — это был бы нелепый конец. Фонарик телефона освещал путь на крутом, неровном подъёме, я спотыкался десятки раз, но спустя час оказался здесь.

Знак Hollywood. Именно здесь я собираюсь умереть.

За знаком — ворота с предупреждением для нарушителей. Я уже собрался их перелезть, как услышал что-то — кого-то? — за спиной. Обернулся, глядя в темноту тропы к Древу Мудрости, но никого не увидел. Вздохнул с облегчением — хорошо, что это не охранник, появившийся в роли переменной X, спасающей меня. Перелез через ворота. В свой день рождения я боялся, что они ударят током, но тогда ничего не произошло — как и сейчас. Даже сигнализации не было, когда я спустился к знаку на закате. Город утверждает, что у них есть охрана, но никто не пришёл ко мне с повесткой или штрафом. Если кто-то следит за мной сейчас — я надеюсь, что к их приходу меня уже не станет.

Я соскальзываю с крутого склона, приземляюсь на задницу, и на секунду мне кажется, что я покачнусь и упаду вниз, в темноту. Царапаю землю ногтями и кроссовками, чтобы затормозить, и, к счастью, натыкаюсь на камень, который останавливает падение. Из всех возможных спасений этой ночью — это было в тему.

Вытираю пот с глаз у подножия сорокафутовой буквы "H" и начинаю взбираться по технической лестнице. Сердце колотится — как и в день рождения. Только в тот раз я сорвался на середине, ободрал руки и ноги, сбил дыхание. Сегодня я добираюсь до самой вершины. Представлял себе, как стою на краю, без страха, и прыгаю в пустоту. Но здесь так ветрено, что мне страшно — вдруг ветер сдует меня вниз по лестнице, и я разобьюсь, но не умру. Я цепляюсь за платформу, ползу к центру, сажусь на край.

Передо мной открывается прекрасный вид на Лос-Анджелес — город мечт. У каждого есть мечта, даже у тех, кто от неё отказался. Я поднимаю глаза к сверкающим звёздам и мысленно прошу их — напрасно — осуществить мои желания. Но я единственный, кто может дать себе то, чего я хочу.

Расстёгиваю рюкзак и достаю пистолет. Чёрный, такой же, как тот, что, по сообщениям новостей, я использовал на отце. Именно поэтому всё казалось предначертанным, когда в ночь своего дня рождения я начал продумывать план и случайно наткнулся на объявление с этой моделью. Я продал книги, видеоигры, даже старую автографированную фотокарточку, чтобы купить его. Иногда я думаю — а вдруг это тот самый пистолет? Спустя почти десять лет — возможно ли, что это он? Я осматриваю его, будто надеясь найти отпечатки пальцев или свою подпись. Никогда не узнаю. Но знаю одно — именно этим оружием я покончу с собой.

Я снова прокручиваю в голове свой план.

Если этот жестокий мир каким-то образом не даст мне умереть, Орион и его ублюдочные продюсеры могут попрощаться со своим фильмом. Кому будет интересна история о вымышленном девятнадцатилетнем бессмертном, если появится реальный? К счастью для них, такого не случится. Они снимут кино с каким-нибудь посредственным актёром в роли Смерти — а меня уже не будет.

Может, стоило написать предсмертную записку. Или записать последнее сообщение — для всех в Голливуде, кто не дал мне второго шанса. Но Голливуду не нужна записка. Они и так поймут, почему на букве H будет кровь.

Я крепко сжимаю оружие и поднимаюсь. Ноги дрожат. Не смотри вниз, не смотри вниз. Я упрямо смотрю в небо, даже когда тело предательски пытается повернуть взгляд вниз, будто инстинкты включились и стараются меня спасти. Я потею… нет, я плачу. Ненавижу, что мне досталась такая проклятая, обречённая жизнь. Хотел бы, чтобы всё было иначе. Но не будет.

Я беру телефон. Время — 23:59.

Я нажму на курок через минуту — ровно в полночь.

Может быть, в ту же секунду раздастся звонок от Отдела Смерти.

Я подношу пистолет к виску, глядя на экран телефона.

Палец касается спускового крючка. Я готов.

— Не прыгай! — кричит кто-то. Кто-то рядом со мной.

Я резко отвожу оружие от головы и направляю его на голос.

Парень.

Я вытираю слёзы рукой с телефоном, подсвечиваю.

Это не просто какой-то парень, прервавший мой Конец.

Это — наследник Отдела Смерти.





Алано


Двадцать минут назад

23:39

Жизнь стала куда насыщеннее всего за три часа после того, как я отключил Отдел Смерти.

Когда родители легли пораньше — им нужно было выспаться перед тем, как отец отправится этой ночью в офис Отдела Смерти в Лос-Анджелесе, — я тайком выбрался из дома, сел в машину и уехал, пока никто не заметил. Раз уж они подарили мне BMW на восемнадцатилетие, я имею полное право ездить, куда захочу. Я понимал, что охрана обязана будет сообщить, если я покину территорию, поэтому выбрал момент, когда они патрулировали холмы. Ехал минут двадцать с открытыми окнами — ветер трепал волосы, а я кричал в ночь изо всех сил.

Припарковался за квартал от парка Гриффита. Он уже был закрыт, но это меня не остановило — я пролез под воротами. Подъём к Дереву Мудрости был непростым, особенно в моём состоянии, но упорство (и несколько остановок, чтобы перевести дух и унять боль в животе) помогли мне добраться. Я стоял на скале рядом с развевающимся американским флагом, любовался огнями ночного Лос-Анджелеса. Снизу виднелась киностудия Universal, а в ней — замок Милагро из фильмов о Скорпиусе Хоторне, знакомый с детства. Но главное чудо — само Дерево Мудрости. С виду обычная одинокая сосна, но, зная, что оно единственное выжило в лесном пожаре, начинаешь чувствовать его силу. Возможно, поэтому у него столько имён: Волшебное дерево, Дерево желаний, Дарующее дерево, Древо жизни. Есть в нём некий дух непокорности, и я ощущаю с ним родство этой ночью.

Вот уже полчаса я сижу, прислонившись к стволу Дерева Мудрости, и читаю записи в зелёной армейской коробке. Кто-то просто оставил свои имена, другие писали любовные письма, стихи, тайны, советы по жизни и даже рисовали. (Больше всего мне понравилась синяя сова, напоминающая Дьюо — зелёную сову из Duolingo, которая то хвалила меня, то укоряла, пока я учил языки с тех пор, как платформа открылась 19 июня 2012 года.) Больше всего я обращал внимание на советы — сейчас, когда я сам прокладываю себе путь: кто-то посоветовал вести дневник благодарности, но мне это никогда не было нужно; Персида и Карлос написали, что лучшие любовники — это прежде всего лучшие друзья, и я верю в это с детства, глядя на своих родителей; Д’Анджело велел "читать, читать и ещё раз читать", учиться каждый день — я уже стараюсь это делать; кто-то, подписавшийся как А, предупредил — не давайте другим слишком много власти над собой. Это задело так сильно, будто я сам, будущее "я", пришёл в прошлое, чтобы оставить это послание. Лена со слезами на глазах призывает тех, кто любит — не терять момент, и в постскриптуме признаётся, что всё ещё любит некоего Хауи, который умер. Мне захотелось узнать больше о ней, вдруг они всё же успели побыть вместе до его смерти. А ещё один аноним написал, что друзей нужно выбирать очень осторожно — и от этих слов я застыл, глядя в темноту. Я ведь думал, что именно так и поступил с Арианой...

Может, я и выжил, как Дерево Мудрости, но это не значит, что я хочу остаться один. У меня нет никакой уверенности, что в долгосрочной перспективе всё будет хорошо. Я посмотрел на часы — без двадцати двенадцать. Это мои последние минуты, когда я точно знаю: я не умру. Конечно, никто не мешает кому-то попытаться меня убить прямо сейчас, но ведь это может быть и просто ещё один день из жизни.

Это чувство — мощное, вдохновляющее — заставило меня написать в дневнике: "Куй свою судьбу в неизвестности." Я замер, не зная, ставить ли подпись. Хотел я того или нет (а не хотел), но я самый известный Алано в мире. Это может снова привести к Отделу Смерти и поднять волну негатива. Но именно это и стало решающим. Я поставил подпись. С гордостью. Хватит позволять Отделу Смерти управлять моей жизнью.

Я вернул дневник в коробку и отправился назад к машине по узкой тропинке. Думал, не заехать ли перекусить или не заглянуть ли на какую-нибудь достопримечательность, как вдруг услышал шум. Сначала подумал, что это животное, и испугался — вряд ли муай-тай поможет против пумы. Потом увидел фигуру подростка со спины — светлые волосы, худощавый, с рюкзаком. Думаю, с ним я бы справился в драке, но всё равно спрятался за кустом, когда он начал оборачиваться.

Сердце колотилось, пока я наблюдал за ним сквозь просвет в листве. Он посмотрел в мою сторону, но не заметил. Вместо этого перелез через забор и исчез.

У меня было дурное предчувствие. Хотелось уйти, но я пошёл за ним. Увидел, как он карабкается по лестнице к надписи "Hollywood". Не думаю, что в такое время он просто любуется видом.

Тяжесть в груди — почти уверенность: он пришёл сюда, чтобы покончить с собой.

Раздался выстрел. На миг я подумал, что он уже это сделал, но понял: это просто воспоминание — о том, как застрелился Гарри Хоуп. Я не смог спасти его. Но я попробую спасти этого мальчика.

Я должен его спасти.

Я уже поборол страх высоты, но то, что я сейчас лезу через забор, а потом — вверх по лестнице, зная, как всё может закончиться, — это противоречит здравому смыслу. Но я не могу допустить, чтобы ещё одна смерть преследовала меня в памяти. Смерть, которую я не смог предотвратить. Или ту, которую сам, возможно, вызвал.

Оказавшись наверху надписи "Hollywood", я закричал:

— Не прыгай!

Если мне суждено прожить долгую жизнь, я больше никогда не буду осуждать тех, кто думает, будто я знаю день своей смерти. Потому что сейчас, на этом краю, я веду себя так безрассудно, что даже мальчик, готовый покончить с собой, направляет на меня пистолет — словно у нас с ним одна на двоих смерть.

Примечание к части Что ж, пару слов. Во-первых, не знаю почему, но мне всегда нравилось, что действия происходили в Нью-Йорке — в этом был свой шарм. Но теперь (или пока что) события разворачиваются в Лос-Анджелесе, и в этом есть своя новизна. Скажем так, смена обстановки, возможно, сыграет на руку.

Во-вторых, в этой книге нет (по крайней мере, пока что) того самого звонка, с которого обычно начинаются приключения, и ты уже заранее знаешь, каким будет конец. Хотя у тебя всё ещё остаётся надежда, что всё изменится… Но предыдущие две книги показали, что в этом мире нет спасения от звонка Отдела Смерти.

Мне безумно интересно, как будут развиваться отношения главных героев и каким всё же окажется финал.

P.S. Мне не с кем обсуждать эту книгу, так что я просто буду иногда оставлять здесь свои комментарии что бы просто выговориться.





Паз


Сейчас

25 июля 2020 года

00:00

Сегодня ночью мне позвонят из Отдела Смерти.

Но что будет с наследником Отдела Смерти?

Он тоже умрёт?

Или я убью его?

Это не может быть правдой. Это галлюцинация. Ну не мог же Алано Роза, из всех людей на свете, вот так просто появиться на вершине Голливудского знака в тот самый момент, когда я придумал безошибочный способ обмануть систему самоубийства в мире Отдела Смерти. Мой терапевт ни разу не упоминал, что галлюцинации — это симптом ПРЛ. Может, всё же упоминал. Может, это вообще не ПРЛ, а что-то другое в моей сломанной голове. Я мог бы нажать на курок и проверить, настоящий ли он.

Если Алано не вымысел — может, стоит убить его. Просто чтобы плюнуть в лицо Хоакину Розе за всё то, как Отдел Смерти вбил меня в эту жизнь, из которой я хотел уйти.

Нет. Это не отец, пытающийся до смерти избить маму. Это невиновный парень. Мой ровесник. Я не убью кого-то ради мести. Это желание — всего лишь очередной виток ПРЛ. Хотя… Что я вообще знаю о себе? Я же даже в своей голове разобраться не могу. Может, я просто вру себе, что не способен на убийство.

— Пожалуйста, не стреляй, — говорит Алано Роза.

Только что он отговаривал меня от прыжка, а теперь — от выстрела. Стоит с поднятыми руками, пытаясь удержать равновесие под порывами ветра. Он не хочет упасть. Не хочет умирать. Как же, блядь, это должно быть прекрасно — хотеть жить.

Я опускаю пистолет.

— Убирайся, — говорю, голос дрожит.

Но он не спешит к лестнице. Он остаётся.

— Что ты делаешь? Алано, уходи!

— Нет, — отвечает он и делает несколько шагов вперёд. — А ты что здесь делаешь?

— А как по-твоему? — я взмахиваю пистолетом.

— Похоже, ты хочешь покончить с собой, — говорит Алано, вглядываясь в меня, будто надеется, что ошибается, что я сюда забрался полюбоваться звёздами или, может, пострелять по ним. — Погоди. Ты — Паз Дарио?

Я почти ничего не отвечаю. Но моё имя завтра будет во всех новостях.

— Да.

— Меня сбили с толку твои светлые волосы, — говорит Алано, делая ещё шаг ко мне. — Но я никогда не забываю лиц.

— Мы никогда не встречались.

— Но это не помешало тебе узнать меня.

Глупо. Конечно, я знаю, кто он. Он знаменит благодаря Отделу Смерти. Но ещё глупее — не понимать, что он тоже знает, кто я. Я прославился тем, что убил отца.

Не этого я хотел. Но именно так меня запомнят.

Я снова прижимаю пистолет к виску. Как будто магнитом тянет.

— Пожалуйста, не стреляй, — повторяет Алано, теперь уже не за себя — за меня. — Поговори со мной, Паз.

— Ты меня не знаешь! — кричу я.

— Я знаю, что не знаю, но…

Он замолкает, замирает так, что я не уверен, дышит ли он вообще. Я смотрю на него. Смотрю по-настоящему, впервые с той секунды, как понял, кто передо мной. Раньше мне было плевать, я не смотрел на него как на человека. Сейчас — не могу не смотреть. В темноте сложно различить цвет его глаз, но в его взгляде есть что-то… как будто я — призрак.

У него тёмно-каштановые волосы, зачёсаны назад, устоявшие перед ветром, от которого Алано дрожит в своих рваных джинсах. С левого уха свисает кристальный серёжка, качается туда-сюда. Он в нескольких шагах от меня, кажется, чуть ниже ростом. У меня преимущество в росте, у него — в мышцах. Руки жилистые, на левой вены выпирают, правая — в белой повязке: нож того Стража Смерти оставил след.

Но больше всего цепляет его футболка. На ней скелет с сигаретой. Напоминает о смерти. О самоубийстве.

Пистолет всё ещё у виска. И я хочу нажать на курок.

— Ты меня не знаешь, но что? — спрашиваю, вырывая его из оцепенения.

— Но я знаю, каково это — хотеть, чтобы сегодня был твой День Конца, — наконец говорит Алано, и время будто снова замирает, когда он добавляет:

— Я тоже пытался покончить с собой.





Алано


00:03

Отдел Смерти не может позвонить мне, но это и не нужно: похоже, сегодня мой День Конца. И у Паза тоже. Единственная разница между нами — я хочу жить, пусть это было не всегда так.

— Ты пытался покончить с собой? — спрашивает Паз. Пистолет опускается у него в руке.

Я не удивлён, что он сомневается — мол, как человек с внешне гламурной жизнью мог захотеть умереть. Именно поэтому я никогда никому об этом не рассказывал. Хотя, технически, я сказал это многим.

На прошлый Хэллоуин Рио устроил вечеринку в полной темноте в честь своего восемнадцатилетия. Первые два часа все щеголяли в костюмах, а потом выключили свет, и началась игра в откровения. Одна девчонка призналась, что изменила парню. Парень наврал, будто получил звонок от Отдела Смерти. Рио признался, что гей — я, конечно, это и так знал. Ариана сказала, что скучает по бывшей девушке, которую игнорировала. Я крикнул, что пытался покончить с собой на прошлой неделе. Кто-то рядом спросил, всё ли со мной в порядке, кто-то бросился включать свет, будто я был в прямой опасности. Я пробрался через комнату и сделал вид, что это был не я.

Но теперь, здесь, на знаке Hollywood, Паз Дарио видит во мне выжившего.

— Да, — отвечаю. Признание вырывается, словно глубокий выдох. Но я всё ещё боюсь, что просто доверил секрет человеку, который вот-вот умрёт. — Спустишься со мной? Мы можем поговорить о том, что привело тебя сюда.

Паз качает головой:

— Нет, для меня всё кончено.

— Пока нет. Просто сядь со мной.

Я осторожно присаживаюсь. Один неверный шаг — и я сорвусь вниз. Сажусь на балку, держусь за края, а ноги свешиваются в пустоту, и по спине пробегает мороз. Бунтарский дух во мне проснулся, но к отчаянным трюкам я не готов. Высота ужасает, особенно когда не знаешь, что именно тебе уготовлено судьбой. Но я готов сидеть здесь с Пазом хоть три часа — пока не узнаю точно, что Отдел Смерти ему не позвонил.

Паз всё ещё стоит.

— Как ты пытался это сделать? Вот так? — Он смотрит на пистолет, едва не захлёбываясь рыданиями. — Или вот так? — Он оборачивается к бездне. Его передёргивает. Страх — хороший знак. Раз он боится умереть, значит, ещё есть надежда.

—Поссидим-и-я-расскажу-всё, — выпаливаю на одном дыхании.

Это лучшее, что я могу предложить. Мою книжку по психологии о работе с суицидальными пациентами я так и не дочитал — она осталась в Нью-Йорке. Не моя вина — я тогда восстанавливался после ножевого ранения. Хотя злость на себя всё равно осталась: я выбрал с полки отца биографию Ван Гога, а не ту книгу по кризисным переговорам, что решил однажды, что мне никогда не пригодится. Она бы сейчас куда полезнее была, чем рассказывать про то, как Ван Гог, несмотря на славу после смерти, при жизни продал лишь одну из девятисот с лишним картин. Такая несправедливость довела бы любого хрупкого художника до пистолета.

Паз смотрит то на меня, то в темноту — и всё-таки садится.

Мы напротив друг друга, между нами несколько шагов. Это напоминает мне, как мы в детстве качались на качелях — до эпохи Отдела Смерти. Только тогда у детей не было оружия в руках.

— Ну? — спрашивает Паз, вытирая нос рукавом. — Расскажи, как это было.

Мне совсем не хочется вновь проживать ту ночь, но я боюсь, что Паз убьёт себя, если я не сдержу обещание.

— Я хотел спрыгнуть с крыши, — говорю. Где именно, не уточняю. Это слишком личное, слишком болезненное. Да и от того, что я впервые произнёс это вслух, грудь сжимает так, что не хватает воздуха. Воспоминания, как всегда, возвращаются резкими кадрами. 24 октября. Четверг. Ясное небо — будто прощальный подарок. — Я в итоге спустился и… ирония — едва не умер всё равно, потому что начал задыхаться от паники. К счастью, успел дотянуться до ингалятора.

Паз хмурится:

— К счастью?

— К счастью, — повторяю. — Я хотел жить, Паз.

— Нет. Ты никогда не хотел умирать, Алано.

Меня тянет рассказать ему всё плохое, что привело меня на ту крышу. Но спорить с ним о «настоящести» моей попытки самоубийства не поможет удержать его от своей.

— Мне кажется, суицид — это не столько желание умереть, сколько желание, чтобы всё было иначе. Я не знаю, что у тебя произошло, но мне жаль, что тебе так тяжело, — говорю, осторожно, как будто обезвреживаю бомбу.

— Это не твоя вина, — резко отвечает Паз. Он, может, ещё не обезврежен, но и не взорвался.

— Хочешь рассказать, чья это вина? — мягко спрашиваю.

— Моего отца, — говорит Паз.

Я много знаю о Пазе — и по суду, и по документалке, и по собственному исследованию. Я уже собирался спросить про Франки Дарио, как он добавляет:

— И твоего тоже.

Это и неожиданно, и логично. Моего отца винят во многом последние десять лет — я понимаю, откуда в Пазе столько злости.

— Это из-за того, что Отдел Смерти стал инструментом предотвращения самоубийств? — Слова вылетают из меня, как на пресс-конференции. Я ненавижу это.

— Я тоже пытался покончить с собой, — признаётся Паз. Дышит всё быстрее, словно фитиль подожжён. — Проглотил антидепрессанты с алкоголем — выжил. Потом хотел спрыгнуть с этого знака на день рождения, но не получил звонка от Отдела Смерти — и испугался. — Он уже почти не дышит. — Если я выстрелю себе в голову и упаду отсюда, я умру, правда? — По лицу текут злые слёзы. — Особенно если сделаю это до окончания звонков Отдела Смерти, правда? Пожалуйста, Алано, скажи, что я умру.

Сердце разрывается от того, что Паз буквально просит разрешения умереть.

— Никакой гарантии, что ты умрёшь, — говорю я. Хотя сам не понимаю, как он мог бы выжить. Но я никогда не скажу это вслух — правда может его убить. Тем более были случаи, когда люди пытались доказать, что Отдел Смерти ошибается, и погибали нелепо. Как Ван Гог — выстрелил себе в грудь, не задев артерии, а умер от заражения, потому что врачи не смогли извлечь пулю. И с Пазом может случиться такое же «чудо». — Сделай глубокий вдох и…

Мои слова тонут в громком гуле — с холма к нам летит вертолёт. Лучи прожекторов выхватывают нас, будто мы преступники. Воздушный поток от винтов сносит нас с ног.

— С вами говорит полиция Лос-Анджелеса, — звучит голос из громкоговорителя. — Вы нарушаете границы охраняемой зоны. Немедленно покиньте территорию.

Паз вскакивает. Сначала я надеюсь, что он подчинится, но он снова смотрит в бездну под ногами. Мне страшно до тошноты — он ведь правда может прыгнуть. Я кричу, чтобы он остановился, но он не слышит из-за грохота лопастей. Я ползу по балке, с трудом удерживая равновесие под порывами ветра. Я хочу схватить Паса, но боюсь, что мы оба упадём. Вместо этого я протягиваю руку.

— Идём со мной! — умоляю.

— Зачем?!

— Потому что мы встретились не для того, чтобы я смотрел, как ты умираешь! Мы встретились потому что…

— Потому что что?!

Я говорю единственное, что кажется правильным:

— Потому что так было предначертано.





Паз


00:07

Судьба.

Наследник Отдела Смерти считает, что судьба свела нас вместе в мой День Конца...

...в день, который станет моим Концом, если я прямо сейчас нажму на курок и сорвусь вниз. Но если только Алано Роза не сама Смерть в человеческом обличии, никакого иного объяснения нашей встрече нет. А если он и есть Смерть, то явно плох в своей работе — ведь вместо того чтобы забрать меня, он пытается спасти.

Голос офицера Лос-Анджелесской полиции гремит из громкоговорителя:

— Это ваше последнее предупреждение!

Нажать на спуск — проще простого, особенно когда копы только и делают, что угрожают. Что они мне сделают? Посадят мой труп за незаконное проникновение? Но Алано сказал, что нет никакой гарантии, что я умру. Как вообще такое может быть — никакой гарантии?

Алано протягивает ко мне руку, и я хватаюсь за неё. Мы медленно идём по балке, и он крепко держит мою ладонь — будто боится, что я передумаю или сорвусь.

У лестницы он спускается первым, а я включаю предохранитель на пистолете и прячу его в рюкзак. Есть во мне часть, которая ощущает это как поражение — будто я проигрываю даже самой смерти, как и жизни. Когда мои ноги касаются земли, всё внутри обрывается. Я словно упустил единственный шанс уйти.

Прожектор с вертолёта всё ещё светит прямо на нас, и я отчётливо вижу глаза Алано с длинными ресницами. Один — карий, другой — зелёный, будто у него в глазу целый лес. И ещё я вижу облегчение.

— Ты сделал правильный выбор, — говорит Алано искренне.

— Это был не выбор, это была глупость, ебаная глупость, — рыдаю я. — Меня арестуют за вторжение, за оружие, посадят либо в тюрьму, либо в психушку.

Я не знаю, что хуже. Но одно знаю точно — выбирать не мне, потому что я уже выбрал жить.

— Может быть, — говорит Алано. — Но только если они тебя поймают. Следуй за мной.

Он бросается в темноту, пока прожектор всё ещё ловит меня. Я стою, сердце бешено колотится, хотя я мечтаю, чтобы оно замолчало навсегда. Но раз уж я не умер — придётся бежать. Я срываюсь в темноту, стараясь обогнать свет.

Впереди Алано соскальзывает с небольшого склона, задевает валун, и я догоняю его. Прожектор зигзагами скользит позади, приближается, и мы снова бежим. Я никогда не забирался так далеко от тропы. Мы уходим глубже в дикую местность, прячемся под кронами деревьев, продираемся сквозь кусты, которые царапают руки, придерживаем ветви друг для друга, чтобы расчистить путь в сторону города. Что-то крошечное — ящерица — пробегает по моей ноге, и у меня мурашки по коже. Я ненавижу, как много здесь всякой живности. В Нью-Йорке были только крысы да тараканы, а в Лос-Анджелесе — комары, ящерицы, пауки, змеи, койоты и даже горные львы. Смерть здесь всё ещё реальна, просто теперь она может прийти из кустов.

Я поднимаю голову — вертолёта больше не слышно, остался только лунный свет.

— Кажется, мы в безопасности.

— Хорошо, — кашляет Алано. Он облокачивается на дерево, держась за живот — думаю, именно туда его и ранили. — Потому что я... — Он опускает руку к карману, но не может в него залезть. — Я не могу... дышать. Астма...

Я бросаюсь к нему, выхватываю ингалятор из узкого кармана джинсов и подношу ко рту. Нажимаю, лекарство врывается в его лёгкие. Он вдыхает, смотрит мне прямо в глаза. Всё и так было напряжённо, а теперь и вовсе. Он борется за воздух — и я вспоминаю его попытку самоубийства. Он так и не сказал почему, когда и где. Только что: хотел прыгнуть с крыши, но после этого у него начался приступ астмы. Тогда он спас себя сам, а теперь я спасаю его — нажимаю, снова и снова, пока он не поднимает палец вверх. Всё в порядке. Он откидывается к дереву, расслабляется. Моё сердце всё ещё колотится. Только этого мне не хватало — убить наследника Отдела Смерти. Хотя он-то точно не хочет умирать.

— Спасибо, — выдыхает Алано.

За те десять минут, что мы знакомы, я едва не убил его дважды. А он всё это время пытается спасти меня. Ему бы стоило держаться подальше.

— Почему ты думаешь, что нас свела судьба? — спрашиваю я.

— Потому что иначе объяснить невозможно. Кто-то пытался убить меня, и именно это подтолкнуло меня нарушить все меры безопасности. Я хотел прожить этот вечер по-своему — и нашёл тебя, стоящего на краю. Если это не судьба, то что?

— Не знаю. Совпадение или история, которую ты себе придумал.

— Я не писатель, но я читатель, — он поднимает взгляд к звёздам. — И в нашей встрече есть что-то... написанное.

— Где? В небе?

— Возможно, — возвращает взгляд ко мне.

Я смотрю вверх, пытаясь разглядеть в звёздах какое-то созвездие, похожее на нас. Но вижу только россыпь точек.

— Я не вижу.

— Может, увидишь, когда я раскрою тебе один секрет, — говорит Алано. Он будто борется с собой: говорить или нет. Но уже не отступает. — Сегодня впервые в жизни я отключился от Отдела Смерти.

— Врёшь, — выпаливаю я.

Он кладёт руку на сердце, будто это что-то значит.

— Правда.

— Как ты вообще переходишь от покушения к жизни “по-настоящему” за двадцать четыре часа?

— Это не двадцать четыре часа. Это вся моя жизнь шла к этой ночи. Быть наследником — это привилегия, но и бремя. И вот сегодня я сказал себе: хватит. Хватит жить под диктовку Отдела Смерти. Даже если придётся жить по-старому. — Он садится на валун и рассказывает, как поднялся на Дерево Мудрости — первый шаг к настоящей жизни. — Мне не следовало туда идти, но я пошёл. И когда увидел тебя на том знаке — у меня был выбор: рискнуть и спасти или уйти.

А я бы умер. Теперь я это знаю.

— Я и не планировал делать это сегодня, — говорю, подтверждая его слова. — Хотел покончить с собой в годовщину смерти отца.

— В первую годовщину Дня Конца, — говорит Алано.

Одно и то же.

— Так кого мне винить в своей дерьмовой жизни? Судьбу или Отдел Смерти?

— Почему не обоих? — искренне спрашивает Алано. — Твоё будущее сошло с рельсов именно тогда. Если бы Отдел Смерти не ошибся и позвонил твоему отцу — всё было бы иначе.

Я уже представлял это. Даже написал об этом в письме отцу после своей неудачной попытки.

— Иногда думаю, может, это и к лучшему. Он бы не умер спокойно. Если бы знал о своей смерти — у него было бы время убить маму, отчима… может, даже меня. Я не знаю. Но мне до сих пор стыдно, что я убил человека, о котором не могу с уверенностью сказать, что он бы не убил меня.

— Тогда, может, это и была судьба — что Отдел Смерти не сработал, — говорит Алано.

— Ну так мне стоит поблагодарить Отдел Смерти за свою никчёмную жизнь?

Под ногами Алано хрустят ветки — он подходит ко мне.

— Прости, что их ошибка так изменила твою судьбу.

— Скажи только одно.

— Ты хочешь знать, как работает Отдел Смерти, — говорит он, уже качая головой.

— Нет. Я хочу знать, почему не сработал Отдел Смерти в первый День Конца.

Алано снова смотрит в небо, и я жду, что он скажет: “судьба”, но он произносит:

— Я не знаю.

— Твой отец тебе не рассказал?

— Мой отец никогда не говорил мне, как всё это работает. Ни слова об ошибке, — говорит Алано, снова глядя мне в глаза. — Но я рад, что ты жив, Паз. И надеюсь, ты останешься жив.

Он обнимает меня, и я ненавижу, как хорошо это ощущается. Он как живое одеяло с утяжелением — создан, чтобы утешать. Но я всё это уже проходил. Эти одеяла, антистресс-шарики, разговоры с психологами, таблетки, объятия от незнакомцев — я всё пробовал. Я вырываюсь из его рук.

— Нет, ничего не изменилось. Я всегда думаю, что станет лучше, но этого не происходит. Я устал. Просто устал, — говорю. В груди стягивается. Если бы я хотел жить, я бы отобрал у него ингалятор. — Я чувствую слишком много, а внутри пусто. Мне нужно понять, как умереть, пока не стало слишком поздно.

Алано молчит. Он сдается. Он понял, что меня не спасти.

— А если мы заключим сделку? — тихо спрашивает он.

Вот и вся его капитуляция.

— Нет, — отворачиваюсь.

Он хватает меня за запястье.

— Подожди, тебе это стоит услышать. Поверь мне.

— Что ещё?

— Ты хочешь умереть этой ночью. А я — спасти тебя. Давай дадим судьбе решить. — Он смотрит на часы. — Сейчас двадцать минут первого. У Отдела Смерти ещё есть время. Если они позвонят — твоя воля исполнится. Если нет — ты останешься со мной. И если до трёх часов я не докажу тебе, что жить стоит, — я исчезну.

— Нет, у меня нет сил на ещё один день, — рявкаю я.

Глаза Алано бегают, будто он прикидывает что-то.

— Хорошо. Дай мне время до 02:50.

— И ты оставишь меня?

— Даже лучше, Паз, — глубоко вдыхает он. — Я помогу тебе умереть.





Алано


00:20

Даже если бы я захотел, я никогда не забуду, как впервые стал свидетелем смерти.

Это случилось 6 сентября 2011 года, спустя пять дней после того, как мы переехали в наш пентхаус на Манхэттене. Родители купили его чуть меньше чем за двенадцать миллионов долларов — в честь первого успешного года работы Отдела Смерти. С такой высоты, с видом на Центральный парк и водохранилище, отец считал, что нас можно было бы короновать как королевскую семью Нью-Йорка. Я подслушал, как мама сказала, что будет спать спокойнее, зная, что в наш дом не проникнут, если только это не будут шпионы, спускающиеся с тридцатого этажа по верёвкам. Я всегда боялся высоты, но соблазн выйти на крышу был слишком велик — я хотел понаблюдать за звёздами через телескоп, который НАСА подарили нам в благодарность за то, что Отдел Смерти помогает лучше готовить их астронавтов к полётам.

В следующий вторник после обеда моя замечательная наставница, миссис Лонгвелл, только что ушла — это было наше второе занятие на дому в новом учебном году. Я вернулся в свою комнату и распаковывал игрушки-трансформеры, когда вдруг в окно врезалась птица. Я сразу побежал к маме, и мы выбежали в сад на крыше, чтобы проверить, в порядке ли она. Наш пёс Баки нашёл птицу под кустом — она была сильно ранена. Клюв свисал с окровавленного крошечного лица, одна лапка была сломана, а крылья бессильно опущены — она пыталась взлететь, но не могла. Мы с мамой пытались ей помочь, когда на крышу вышел отец. Он только что закончил очередной звонок — правительство опять давило на него, требуя отдать приоритет американским военным и не предупреждать враждующие страны с помощью Отдела Смерти.

— Что тут у вас? — спросил отец, ещё полный раздражения после разговора. Он осмотрел птицу. — Бедняжка. Надо позаботиться о ней.

Я думал, мы отнесём её к ветеринару.

Отец раздавил её кирпичом.

Я проплакал всю ночь.

— Она могла выжить, папа, — сказал я ему, когда он пришёл в мою комнату извиниться. — Твоя дурацкая работа не знает ничего о смерти животных!

— Никто не должен жить в боли. Я проявил милосердие.

Этот «урок» отца живёт во мне до сих пор.

— Ты поможешь мне умереть? — спрашивает Паз.

При других обстоятельствах я бы обрадовался тому свету надежды в его светло-карих глазах. Сейчас же я его ненавижу.

Хотя ещё больше я ненавижу собственное предложение — но отчаянные времена требуют отчаянных решений.

— Ты боишься, что снова выживешь, да? Я прослежу, чтобы этого не случилось. Это — минимум, чем я могу загладить всё, что Отдел Смерти сделал с твоей жизнью.

Паз всхлипывает и вытирает слёзы.

— Ты не врёшь? А то если...

Я не понял, чем он угрожает — или что предлагает. Но это и не важно.

— Я надеюсь, ты передумаешь. Но я серьёзно. Только это улица с двусторонним движением. Ты должен пообещать, что сначала будешь держаться за меня, как за последнюю надежду.

Паз смотрит вверх, на склон, словно взвешивает, что выбрать: вернуться к надписи Hollywood, чтобы снова попытаться покончить с собой и, возможно, опять выжить… или провести ещё пару часов со мной, чтобы в случае неудачи он не остался один в этой жизни. Я чувствую облегчение, когда он разворачивается и кивает:

— Ладно. Обещаю.

— Отлично. Пойдём к моей машине. Я отвезу нас куда захочешь.

Я начинаю спуск, но не слышу, чтобы Паз пошёл следом.

— Теперь твоя очередь, — говорит он, оставаясь на месте. — Пообещай мне.

Два этих слова звучат так, словно в них затянут последний вздох. Странно, как обычно люди умоляют не оставлять их умирать, а Паз умоляет не оставлять его жить. Я снова думаю о том дне, когда впервые увидел смерть. Как сильно я хотел, чтобы та птица снова взлетела. Как я мог бы попытаться вернуть Паза к жизни… но он, возможно, попросит меня стать для него кирпичом.

— Обещаю.





Паз


00:50

До момента, когда я умру — по своей воле или от руки Алано — остаётся два часа.

Я держу обещание и рассказываю ему о своей паршивой жизни.

Словно снова сижу на сеансе терапии — только вместо кабинета мы спускаемся с горы, а в моём рюкзаке заряженный пистолет.

Алано — отличный слушатель. Он правда понимает, насколько всё хреново, пока я рассказываю, как чужим я чувствовал себя последние десять лет.

Когда я делюсь болью оттого, как меня отвергли продюсеры Ориона, он вдруг замирает посреди тропы.

— Но им же нравилась твоя работа! — говорит он.

— Недостаточно, чтобы дать мне шанс.

— Я бы тебя утвердил, — отвечает он, пока мы наконец-то выходим из леса и возвращаемся на дорогу.

— Ты не видел мою пробу.

— Зато я видел, как ты играешь. Я когда-то был большим фанатом фильмов про Скорпиуса Хоторна. Я как раз пересматривал последний в первый День Конца. — Он оборачивается и улыбается. — Судьба?

— Какая судьба? Тебе было девять — и ты смотрел фильм про Скорпиуса Хоторна.

— Может, и не судьба. Но ты мне тогда очень понравился.

— Все три минуты?

— Три минуты, где ты бегаешь по замку Милагро и творишь магию.

На съёмки той сцены ушёл целый день, а магию дорисовали позже.

— Допустим.

Раньше я и сам относился к тому фильму с тем же восторгом, что и Алано. Там, на съёмках, замок Милагро не казался декорациями, а палочка — игрушкой.

Меня выбрали из трёх тысяч детей на роль юного Ларкина Кано — пусть и всего на один день. Но тогда это казалось волшебством. А сейчас я чувствую себя ничтожным.

— Жаль, что ты не получил ту роль, — говорит Алано, когда мы перелезаем через ворота.

— Ничего страшного, — бросаю я, будто это пустяки.

Алано останавливается под уличным фонарём и пристально смотрит на меня. Пот капает в его зелёный глаз.

— У нас может быть не так много времени. Так что не прячься за фразами. Скажи, что ты на самом деле чувствуешь.

— Ладно, — говорю, думая, что мы продолжим идти. Но Алано остаётся на месте и ждёт.

— Если был хоть один фильм, для которого я был рождён, — это был он. Но это не так. Я просто был идиотом, думая, что моя история возвращения будет написана тем, кто потерял своего парня из-за моего отца. Теперь у меня просто нет надежды. — Я перевожу дух. — Так достаточно честно?

— Я не хочу, чтобы ты так себя чувствовал. Но спасибо, что сказал это вслух. — Алано идёт к одинокой машине у дома.

— Зная, что тебя не будет в фильме, я рад, что не читал книгу. Из солидарности проигнорирую и её, и фильм.

— Нет, всё нормально. Уверен, они найдут кого-нибудь классного.

Он останавливается у водительской двери и поднимает бровь.

— Без меня фильм будет хуже, — говорю я правду.

— Без тебя будет хуже не только кино.

Я молчу. Просто чувствую… что-то хорошее. Что-то, что я не заслуживаю.

Алано садится в машину и открывает пассажирскую дверь, потому что я сам не сажусь. Прошло уже пару месяцев с тех пор, как я в последний раз садился в машину к незнакомцу — меня с детства учили, что так поступают в свой День Конца.

Но я всё равно это делал, потому что на мои Не-Дни Конца это заставляло меня чувствовать себя живым.

Я помню, как бешено билось сердце, когда я сел в машину к тому, кто продал мне пистолет.

Сейчас я сажусь в машину к Алано. И это уже не кажется опасным.

Белый BMW с чёрным интерьером. Такая роскошь, совсем не то, что наш убогий Toyota Camry. В машине пахнет новой обивкой.

Наша — провоняла сигаретами и освежителем воздуха, но так её и купили дёшево — мама с Роландо постарались.

— Пристегнись, — говорит Алано. Я бросаю на него взгляд.

— Ты не умрешь на моих глазах.

— До тех пор, пока не придёт моё время.

Я всё же пристёгиваюсь.

Машина — как из журнала: тонированные стёкла, подогрев сидений, камеры, сабвуферы. Но абсолютно безликая. Она ничего не говорит о самом Алано.

А наш раздолбанный Камри — с характером:

На зеркале — деревянный брелок в форме лягушки коки — символа Пуэрто-Рико.

На сиденье — подушка, потому что Роландо жаловался на жёсткость.

А когда-то на панели стоял болтающий головой Оскар — мама купила, чтобы вдохновлять меня. Я попросил убрать. Она заменила его на фигурку президента Пейджа.

— Тебе стоит как-то «оживить» машину, — говорю я. — Освежитель воздуха, плюшевые кубики на зеркало. Хоть что-то.

— Это запрещено в Калифорнии, может мешать обзору. А ещё моя семья против, чтобы машина выделялась — из соображений безопасности.

Я хотел красную на восемнадцатилетие, а родители купили белую — таких больше, легче затеряться. Я смирился. Всё равно езжу на ней только в Лос-Анджелесе.

Я не завидую его угрозам, но вот подаркам — да.

На моё восемнадцатилетие Роландо подарил мне именной бумажник, в котором не было денег.

А мама — камеру и кольцевую лампу. Для самопроб — которые ни к чему не привели.

Я стараюсь не думать, сколько стоит BMW, просто чтобы стоять в гараже. В то время как наша машина вот-вот развалится, а маме нужно ездить на ней на работу — особенно теперь, когда она беременна.

До сих пор в голове не укладывается.

Мама снова станет мамой.

Интересно, будет ли ребёнок похож на неё, раз я пошёл в отца.

Назовёт ли она его в честь меня? Повесит ли на стекло наклейку «Ребёнок в машине»?

Погружён в мысли, я не замечаю, что Алано уже едет.

— Подожди. Мы так и не решили, куда направляемся, — говорю я.

С другим незнакомцем я бы запаниковал. Но Алано пока что не собирается меня убивать.

— Хочу увести тебя подальше от Голливудского знака, пока ты не стал новым Пег Эйнтвисл[1], — говорит он, глядя в зеркало заднего вида.

— Кем?

Он кусает губу.

— Думал, ты знаешь. Неважно.

— Скажи.

— Лучше не надо.

— Тогда я сам загуглю.

— Не…

— Кто она?

— Девушка с Голливудского знака. Пег Эйнтвисл. Была успешной театральной актрисой. В 1932 переехала в Лос-Анджелес, хотела перейти из театра в кино. Лето ждала звонка, но так и не дождалась. Осенью сдалась. Взобралась на знак и… прыгнула.

Звучит как выдумка, но я всё равно ищу — и правда. Всё по таймлайну.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Я люблю узнавать новое. Смотрю документалки. Читаю много — по книге-две в неделю.

— А Золотое Сердце не читал, потому что слишком длинная?

— Нет, я читаю быстро. Просто больше люблю нон-фикшн. Но, может, мы с тобой организуем книжный клуб по Золотому Сердцу?

Я понимаю, к чему он клонит.

— Хорошо. Посмотрим, успеешь ли прочитать 900 страниц до того, как я умру через два часа.

— Если ты хочешь провести это время именно так — я не против. Мне было бы приятно узнать тебя через твою любимую книгу.

И снова кажется, что такого человека просто не может быть. Может, я всё ещё на том знаке, всё это — галлюцинация.

— Так ты хочешь провести это время? — спрашивает он, когда я молчу.

Если бы я хотел жить… может быть. Но нет.

— Не знаю. Я больше думал, как умереть, чем как провести последние часы.

— Тогда я предложу. Хочешь знать — или будет сюрприз?

— Всё равно.

Алано вводит адрес на сенсорном экране автомобиля. Я украдкой наблюдаю за ним в зеркало заднего вида и надеюсь, что он развернётся и отвезёт меня обратно к надписи Hollywood, но он продолжает ехать прямо.

Я снова погружаюсь в мысли о Пег Энтвисл и начинаю читать о ней в телефоне, ища новые параллели между нами, чтобы не терять из виду свою цель. Именно тогда я наталкиваюсь на расшифровку её предсмертной записки:

«Мне страшно, я трусиха. Простите меня за всё. Если бы я сделала это раньше, смогла бы избежать столько боли. П.Э.»

Я чувствовал себя мёртвым внутри большую часть жизни, но никогда — когда кто-то говорил о своих страданиях. Слёзы подступают к глазам, когда я читаю её слова. И теперь, что бы ни задумал Алано, я верю боли Пег и собираюсь спасти себя от своей собственной.

01:14

Да он совсем с ума сошёл, если думает, что прогулка по Голливудскому бульвару может меня спасти.

— Мы почти не знакомы, но ты должен был понять, что мне это не нужно.

Алано паркует машину.

— Просто выслушай меня.

— И почему, по-твоему, я должен захотеть оказаться в Голливуде в свой День Конца?

— Вообще-то, мы встретились у надписи Hollywood.

— Потому что я хотел покончить с собой! Ты привёз меня сюда, чтобы я это сделал?

— Нет. Я привёз тебя за вдохновением.

— Ну прекрасно. Буду искать новый способ себя прикончить.

Алано показывает, что хочет вдохнуть вместе со мной. Я не поддерживаю. Его выдох звучит громко и раздражённо.

— Возможно, было глупо тащить тебя сюда. Но я вижу, как глубоко сидит твоя боль, и не хочу тратить время на танцы вокруг неё. Я сейчас читаю книгу по психологии "Что важно знать о тех, кто умирает внутри". В первой главе доктор Глазго рисует потрясающий образ — он сравнивает негативные мысли с сорняками, которые нужно выкорчевывать, чтобы освободить место для посадки новых, позитивных семян. Сорняки будут возвращаться, пока корни не вырваны, но ты всё равно можешь взрастить и ухаживать за цветами.

Он снова делает вдох, на этот раз для себя, и выдыхает ровнее.

— Я не пытаюсь копать тебе могилу, Паз. Я хочу протянуть тебе руку, чтобы ты выбрался из своей.

Я смотрю сквозь тонированное стекло на Голливудский бульвар и представляю, как он покрыт сорняками, увядшими цветами, пожелтевшими растениями — как тот засохший цветок у меня в комнате. Сделать из этого сада что-то живое кажется невозможным. Будто я проведу всю жизнь, вырывая сорняки, сгорая под солнцем, уставший, с обгоревшей кожей, грустный до костей — и всё равно ничего не спасу. Но Алано не просит у меня целой жизни на уборку. Он просто предлагает расчистить место хотя бы под один, чёрт возьми, цветок.

Я отстёгиваю ремень безопасности и выхожу на тротуар — в сам Голливуд.

Алано выходит следом, с осторожной улыбкой.

— Значит, мы всё-таки это делаем?

— А что именно мы делаем?

— Чем больше света получает закрытый бутон, тем быстрее он раскрывается.

Я бросаю на него предупреждающий взгляд:

— Я прямо сейчас вернусь в машину.

Алано смеётся.

— Мне бы хотелось узнать больше о тебе и твоём актёрском пути.

— Учитывая, что ты не хочешь терять время, мог бы просто сразу это сказать.

Он снова смеётся. Я ведь даже не шучу — просто говорю, как есть. Не верится, что он до сих пор со мной, как сильно старается не довести до выполнения своего обещания. Пора бы мне собраться и выполнить свою часть — даже если моё "открыться" будет просто очередной игрой. Ради этого я когда-то и придумал образ Весёлого Паза.

— Я переехал сюда прошлым летом. Мы думали, что это будет новое начало, — говорю я лёгким, будто беззаботным голосом, словно уже сажаю цветы в саду. Но на самом деле сорняки душат сердце. — Но Мрачные Пропущенные Звонки снова разрушил мою жизнь.

— Мне жаль, — говорит Алано.

Я не могу принять его извинения — это не его вина. Это вина его отца, если уж на то пошло.

— Наверное, для твоей семьи этот сериал тоже был не подарком.

Алано молчит. Я уверен, сейчас он закроется, как обычно, будто его личная жизнь — секрет, но он неожиданно продолжает:

— Моего отца не волновало, что люди могут отвернуться от Отдела Смерти. У компании была безупречная репутация с самого первого Дня Конца. И всё же он встречался с создателями, чтобы остановить проект, который мог вновь вскрыть раны у семей… таких как твоя.

На пешеходном переходе я вижу в его взгляде вину.

— Моя мама и отчим надеялись, что этот эпизод покажет миру, что я невиновен. А в итоге снова сделали из меня угрозу. Ни один агент или менеджер не хотел со мной работать. Школы актёрского мастерства мне отказывали. Я в отчаянии хватался за любую роль — лишь бы доказать, что никто и не вспомнит, что я с чем-то связан. Отправлял самозаписи на всё подряд: студенческие фильмы, рекламу, даже в сиквел Акулонторнадо.

Алано морщится:

— Ужас. Ты серьёзно хотел, чтобы Акулонторнадо был в твоей фильмографии?

— Я не хочу, чтобы последней записью в ней осталась строчка о том, как я сыграл самого себя в документалке о том, как убил отца.

Чем глубже мы заходим в Голливуд, тем больнее здесь находиться. Я не был тут с прошлого года, хотя недавно меня едва не затащила сюда одна из "Последних Друзей", Марина — хотела сходить в "Мадам Тюссо", мать его. Но передумала. Каждый раз, когда моя семья проезжает через этот район, я закрываю глаза. Слишком больно видеть эти рекламные щиты, театры, звезды на Аллее славы.

Мы переходим улицу, и слева, между Бульваром и Ла-Бреа, я вижу скульптуру "Четыре дамы Голливуда". Я был там с мамой и Роландо, когда мы только переехали. Рассказываю Алано, как мы начали экскурсию именно оттуда, потому что мама хотела увидеть бронзовую Мэрилин Монро на шпиле, а Роландо мечтал сфотографироваться со звездой Элвиса. Та фотография стала первой из сотни — мама и Роландо не могли сдержать восторг, когда натыкались на имена своих любимых актёров. Будто те были здесь живые, а не просто имена в латунной звезде.

— Я мечтал, как круто было бы иметь свою звезду, — говорю я, сдерживая зависть и желание растоптать чужие имена. — Даже не для себя, а для мамы. Она бы так гордилась. Наверняка жила бы прямо тут, возле звезды, чтобы каждому мимо проходящему рассказать, что это её сын.

Иногда я живу потому, что этого хочет мама. А иногда — потому что и сам хочу, чтобы она гордилась.

— Но у меня никогда не будет своей звезды.

Алано останавливается и указывает на пустую.

— А как насчёт этой?

— Это просто заготовка для кого-то другого.

— А вдруг для тебя, Паз?

— Да брось. Думаешь, комитет подарит мне звезду за одну сцену в роли Ларкина Кано, когда они до сих пор не удосужились вручить звезду Хауи Мальдонадо, сыгравшему его в восьми фильмах?

— Не за Скорпиуса Хоторна. Вернее, не только за него. А за всё, что ты ещё создашь, — говорит Алано. Я собираюсь возразить, но он просит дать ему договорить, и на этот раз я действительно слушаю. — Ты прав: тебе нужен только один шанс, чтобы доказать всем обратное. Взгляни на Роберта Дауни-младшего. Его арестовали за кокаин, героин и незаряженный револьвер. Но что помнят люди — это не арест, а то, что он Железный человек. Или Тим Аллен — я знал его как Базза Лайтера, а не как наркоторговца. Не заставляй меня начинать про Хью Томпсона, который постоянно орёт про Отдел Смерти, хотя сам ни разу не был зарегистрирован.

Ты всегда будешь чувствовать тень того первого Дня Конца. Но я верю: с течением времени люди будут помнить тебя таким, какой ты есть на самом деле.

Интересно, всё ещё ли он собирается возглавить Отдел Смерти. Если нет, он точно мог бы стать отличным психотерапевтом. Напоминает мои сессии с Ракель — та тоже умела поддерживать. Но от Алано это звучит в сто раз значимее. Он ведь не получает деньги за то, чтобы выслушивать мою дерьмовую жизнь. А ещё — на этот раз это не стоит маме ни цента. Наоборот — возможно, покупает ей больше времени со мной.

— Хорошо, но Хью Томпсон — не голливудская звезда. У него вообще звезды нет.

— Согласен. Хотя, если честно, не знаю, есть ли у остальных, — признаётся Алано.

— Значит, тебе стоило бы сначала это погуглить, прежде чем разбрасываться дезинформацией, как Хью.

У него отвисает челюсть.

— Проверь сам на телефоне.

— Проверь у себя.

— У меня телефон выключен. Родители и охранник не смогут отследить, где я.

Я не хочу рисковать — вдруг его увезут раньше времени, так что ищу актёров в гугле.

— Так, у Тима Аллена есть звезда, а у Роберта Дауни-младшего — нет.

— Это преступление. Как и то, что у тебя её нет, — говорит он.

— Не надо льстить, голос я тебе всё равно не отдам.

— Да я просто рад, что ты вообще будешь жив этой осенью, чтобы не голосовать за меня, — улыбается Алано, подмигивая зелёным глазом.

Я бросаю ему знакомую улыбку — ту самую, что тренировала сотни раз как Счастливый Паз, но на этот раз в ней есть нечто настоящее, и именно это меня пугает — потому что это надежда. А надежда опасна, как девятилетний ребёнок с пистолетом. Я напоминаю себе, что Алано верит: настоящие звёзды на небе определяют судьбу, рассказывают истории. Но его рассказы — это сокращённые версии, в которых нет всего самого тяжёлого. Например, что Роберт Дауни стал Железным человеком в свои сорок с лишним, а у меня даже двадцати часов впереди нет, не то что двадцати лет. Или что Хью Томпсон смог построить политическую карьеру, лгал, будто Отдел Смерти ошибся — из-за одного настоящего сбоя в её истории. Это — полная правда.

Я продолжаю идти по аллее звёзд, зная, что моей там никогда не будет.

Мы подходим к El Capitan — одному из самых знаменитых кинотеатров Голливуда. Над входом яркое объявление о «Чёрной вдове» — фильм вышел месяц назад после задержки из-за вспышки коронавируса. Я видел видео, где Скарлетт Йоханссон и Флоренс Пью удивляют зрителей на премьере именно здесь. И я завидовал — всем и каждому. Актёры свободно входят и выходят под аплодисменты, зрители получают незабываемые впечатления просто потому, что оказались в нужном месте в нужное время.

Но больше всего больно от того, что я упустил двенадцать лет назад.

— Мировая премьера «Скорпиуса Хоторна и Бессмертных Смертников» была здесь, — говорю я.

— Вау, — говорит Алано, как будто услышал интересный факт. — Тебе понравилось?

— Я не пошёл. Нас пригласили, но моя роль была слишком маленькой, чтобы студия заплатила за перелёт и проживание. Мы не могли себе этого позволить, и мама отказалась.

Это напоминание: даже до всего случившегося у моей жизни были пределы. Единственное по-настоящему хорошее, что со мной произошло, — я снялся в фильме. Но даже отпраздновать это с остальными мне не удалось.

— Обидно. А ты хотя бы в кино видел фильм?

— Да… — я делаю паузу, и в мысленном пустыре вдруг прорастают цветы. — Маме было очень жаль, что мы не попали на премьеру, и она устроила свою — в первый уикенд проката. Позвала весь мой класс. Я мало что помню, только что мы пошли на утренний сеанс в субботу, нарядившись в мантии и прицепив галстуки, чтобы выглядело торжественно. А ещё мама купила обёрточную бумагу в магазине «всё по доллару» и развернула её у входа в кинотеатр — как красную дорожку.

Я стою под вывеской El Capitan и вдруг понимаю, что уже не так переживаю из-за пропущенной премьеры.

— Ничего себе, я так давно об этом не вспоминал. Странно, как память прячется.

— Ага, — кивает Алано и тоже смотрит на вывеску, будто и он понимает: воспоминание оказалось ярче, чем ты себе его рисовал. — Похоже, твоя мама очень тебя любит. Она поддерживала твою актёрскую мечту?

— Да, всегда. Даже когда на уроках актёрского мастерства мы просто изображали взбивающиеся яйца или что-то настолько глупое. Папа начал воспринимать меня всерьёз только после того, как я получил роль. До этого относился ко мне как к ребёнку, который мечтает стать рыцарем или динозавром. Всё было бы иначе, если бы мама не возила меня на те занятия, на пробы, не поехала со мной в Бразилию на съёмки. Может, тогда я был бы счастливее.

Мысль печальная, но честная. Я мог бы перерасти свою мечту — как дети вырастают и перестают представлять, будто у них лапки тираннозавра. Нашёл бы обычную работу — кассиром, официантом — чтобы просто зарабатывать. Коллеги стали бы друзьями. Друзья — кем-то большим. Жизнь могла быть совсем другой.

— Это не вина твоей мамы — что она помогала тебе идти за мечтой, — мягко говорит Алано. — Она просто делала то, что чувствовала. Это красиво — как сильно она в тебя верила.

Наверное, он думает, что я монстр, раз могу винить мать. Но я не виню её. Ни за то, что не ушла от отца, сколько бы раз потом ни извинялась. Ни за бедность — я видел, чем она жертвовала, чтобы свести концы с концами. Но есть одно, за что я её виню. И я не знаю, как это сказать, чтобы не прозвучать ещё большим чудовищем.

Мы идём мимо звёзд на тротуаре, мимо мужика, предлагающего травку, и женщины, уже кайфующей, и я наконец выдыхаю:

— Иногда тяжело жить ради того, кто любит тебя слишком сильно.

Алано молчит, и я жду осуждения. Типа, о, бедняга, как же тебе плохо — тебя кто-то любит.

— Я понимаю.

— Правда?

— Моим родителям понадобилось девять лет и двенадцать выкидышей, чтобы я появился. Они никогда не говорили этого прямо, но я думаю, мама была готова умереть, пытаясь, а отец был готов позволить ей. Я не понимал, как можно так любить друг друга — и при этом быть готовыми умереть ради того, кого даже нет.

Алано качает головой, словно сам не верит, что его существование того стоило.

— Мои родители называют меня чудом. Они, наверное, умерли бы от горя, если бы узнали, что я чуть не стал их трагедией.

Я останавливаюсь на очередной звезде.

— Твои родители не знают, что ты пытался покончить с собой?

— Нет. Всё случилось настолько импульсивно. Это удивило бы их так же, как удивило меня самого. Я не представляю, как вообще начать этот разговор — после всего, через что они прошли. Поэтому я и не говорю. Ни с кем…

Он пожимает плечами.

— До сих пор.

— Никто не знает?

— Никто, кроме тебя, Паз.

— Даже не психотерапевт?

— Сейчас я не хожу на терапию, но надеюсь, что смог бы доверить это специалисту.

— Не волнуйся за свои секреты, они умрут вместе со мной.

— Лучше пусть они живут с тобой. А твои — с нами обоими.

Он смотрит так пристально, что мне трудно отвести взгляд.

— Ты можешь мне доверять, — говорит он, и не важно, шёпотом или криком — я так заворожён, что кровь стучит в висках.

— Мама угрожала покончить с собой, — выпаливаю я. В груди сразу становится легче, будто кулак разжал сердце.

— После твоей попытки?

— После первой, — киваю.

Я забыл, что рассказал ему о второй попытке ещё на Голливудском холме. Это была одна из тех тайн, что я даже терапевту не открывал. Но он узнаёт настоящего меня. И в этом что-то утешающее — когда кто-то знает твою правду перед тем, как ты умрёшь.

— Ты тогда принял слишком много таблеток? — не спрашивает, а утверждает Алано. Он слушает.

— После того как мне промыли желудок, мама была и счастлива, и убита. Не злилась — просто сердце разрывалось. Она всегда всё планирует — костюмы на Хэллоуин, ту премьеру, — но тогда сказала, что не собирается жить в мире без меня. Я никому этого не рассказывал, даже дома. Не хочу, чтобы отчим понял, что он ей не замена. И не могу сказать маме, насколько это было несправедливо.

Я задыхаюсь. Всё лицо мокрое — пот и слёзы.

— Я так люблю свою маму, Алано… но жизнь ненавижу ещё сильнее.

У Алано глаза на мокром месте. Я не могу на него смотреть — втыкаюсь взглядом в его футболку со скелетом и сигаретой, думая о том, что скоро от меня останутся только кости.

— Похоже, твоя мама просто не выносит мысли жить без тебя. Но это такая тяжесть… которую приходится волочить. Что изменилось сегодня? Почему ты готов…

— Дать ей умереть тоже? — перебиваю. — Она больше не покончит с собой.

— Почему?

— Она беременна. Я узнал сегодня. Всё ещё не верю, что это правда, а не выдумка, чтобы манипулировать.

Алано выглядит растерянным.

— Ну, оказывается, это не так уж невозможно.

— Я в курсе. В апреле шестидесятивосьмилетняя женщина родила после ЭКО, а в октябре кто-то, кому было за семьдесят, — естественным путём. Но…

Он сжимает кулаки и закрывает глаза, будто злится на себя за то, что увлёкся такими фактами.

— Всё это я понимаю. Я просто не понимаю, почему ты думаешь, что другой ребёнок сможет тебя заменить.

Я пожимаю плечами:

— Маме просто нужно быть чьей-то мамой.

— Она хочет быть твоей мамой. Как можно дольше.

Может, ей и отпущено ещё лет тридцать, а то и сорок — если повезёт. А я и представить себе не могу, сколько это — тридцать лет. И знать не хочу.

— Я дал ей девятнадцать. Может, следующий даст больше.

Меня внезапно осеняет: мой брат или сестра однажды станет старше, чем был я. И сможет заботиться о маме, любить её так сильно, что она забудет обо мне.

— А если она потеряет ребёнка? — спрашивает Алано. — В таком возрасте беременность может быть опасной...

— Хватит! — выкрикиваю я, зажмурившись и закрыв уши ладонями. Я не хочу слышать правду, от которой так долго старался отмахнуться.

Алано бережно берёт мои руки, отводит их от головы.

— Прости. Я просто хочу, чтобы ты всё хорошо обдумал.

— Я не хочу ничего обдумывать, — говорю я, выскальзывая из его рук. — Я не хочу думать о том, что мама может потерять ребёнка и остаться без обоих детей, ясно? Она не такая сильная, как твоя мать. Она этого не переживёт. Она точно покончит с собой. И я не могу думать об этом.

Но всё равно думаю. Теперь уж точно.

Когда я провёл те три дня в психиатрической клинике, меня преследовали её слова. Моё воображение разыгралось — я представлял, как она сдержит обещание и сведёт счёты с жизнью. Сначала мне казалось, что она захочет умереть так же, как пытался я — чтобы даже смерть нас объединила. Потом я начал представлять, как она просто подвергнет себя опасности — выпрыгнет из машины на скорости или подожжёт себя. Но нет. Скорее всего, всё будет куда медленнее. Она просто перестанет заботиться о себе — перестанет есть, начнёт пить, бросит Роландо — и тело само сдастся. Мучительная, долгая смерть. Вот как я себя чувствую — и совсем не хочу, чтобы мама пережила то же самое.

— Ты ведь хочешь познакомиться с малышом? — спрашивает Алано, вырывая меня из этого водоворота мыслей.

Как я не хочу дожить до того момента, когда объявят, кто сыграет Смерть, так же не хочу знать больше о ребёнке, который придёт мне на смену. Но не получается. Слёзы подступают, когда я представляю, как держу младенца на руках, как строю глупые рожицы, чтобы он засмеялся, как учу его плохим словам... как делаю всё, чтобы его жизнь не пошла под откос, как моя.

— Я не позволю себе умереть, если должен быть ему старшим братом, — говорю я.

Алано медленно кивает.

— Благодаря тебе я лучше понимаю своих родителей, Паз. Это поразительно — насколько сильно можно любить того, кого ещё даже нет. Настолько, что ты готов умереть сейчас, чтобы не причинить ему боль в будущем.

Я не могу солгать — ни ему, ни себе. Потому что Алано, чёрт возьми, прав.

— Я люблю этого ребёнка настолько, что готов исчезнуть ради него. Без меня ему будет лучше.

— Если ты правда так считаешь, тогда нужно хотя бы сделать так, чтобы он знал — ты его любил, — говорит Алано и, как ни в чём не бывало, продолжает идти дальше по улице.

Прогулка по воспоминаниям неожиданно превратилась в экскурсию по чувству вины.

01:45

— Ты когда-нибудь был на выставке World Travel Arena? — спрашивает Алано.

Он всё ещё не сказал, куда мы идём. Это уже третья попытка завести разговор после темы о ребёнке. Сначала он спросил, какой мой любимый фильм не со Скорпиусом Хоторном. Я промолчал. Потом признался, что обожает всё, что делает Кристофер Нолан, особенно «Помни». Кажется, это фильм, рассказанный в обратном порядке… хотя я его не смотрел. Потом спросил, бывал ли я где-то за пределами Нью-Йорка, Лос-Анджелеса или Бразилии. Нет, не бывал. И вот он снова пытается — теперь о парке, который по сути как Disney Epcot, только технологичнее.

— Один раз, — отвечаю. Не хочу в это углубляться. — А ты?

— Несколько раз — с родителями, на медиа-турах Отдела Смерти. Думаю, для декеров это отличная альтернатива, если нет времени, но всё же это не даёт настоящего ощущения другой страны. Это как приехать в Таймс-сквер и потом хвастаться, что ты видел весь Нью-Йорк. А тебе как?

— Это был далеко не лучший день в моей жизни.

— Что случилось? Ты был... А, — он замолкает. — Я идиот. Думал, ты ездил туда просто ради удовольствия. Сейчас туда в основном ходят обычные, а не умирающие — 84% от всех посетителей, по словам менеджера. Ты был с декером?

Я собирался унести этот позорный секрет с собой в могилу, но… да какая теперь разница.

— Я был там с Последним Другом, — признаюсь.

— Это достойно уважения.

— Ничего достойного. Я просто был так одинок, что надеялся: декеры будут в таком же отчаянии, чтобы не прочь провести день даже с убийцей.

— Ты не убийца, и они это знали. Скольким ты помог?

— Шестеро.

— Вау.

— Это много?

— Зависит от точки зрения. Time недавно публиковал статью к пятилетию приложения Последний Друг. Там была куча статистики — сколько раз живые становились друзьями умирающих. Большинство делает это один раз, если вообще делает. Тот же Орион Пэйгэн — символ этой истории любви — сам ни разу не воспользовался приложением. А вот рекордсмен, Тео Торрес, стал другом более 130 раз — в память о своём сыне, у которого был лучший последний день в жизни благодаря другу.

— Ты сказал...

— Сто тридцать раз? Да.

— Ну тогда шесть — это вообще ничто!

— Шесть — это много для человека, которому тяжело жить.

Я не заслуживаю похвалы. Я не герой.

— Я был просто одинок.

— Больше не будешь. Теперь у тебя есть я.

— “Всегда” — не такое уж длинное слово.

— Тогда я буду твоим Последним Другом до самого конца, — обещает Алано.

Я никогда всерьёз не думал завести себе Последнего Друга. Опыт с этим чёртовым приложением у меня был отвратительный, особенно с последним, шестым другом. Я верю, что Алано — не такой, как они. Но я ведь уже много раз ошибался.

— Что случилось в Travel Arena? — спрашивает Алано.

— Я был с девочкой. Робин... — становится неловко от того, что не помню её фамилию. — Она умерла в Париже. Ну, в их Париже, конечно.

— Ты был рядом?

Больно слышать.

— Нет. Мы провели вместе несколько часов. Я поднимал ей настроение, но потом, где-то во второй половине дня, она вдруг испугалась. Подумала, что я всё же могу её убить. Попросила уйти — и я ушёл. А потом прочёл, что она умерла через пару минут. Там что-то случилось — сбой в симуляции Сены...

— ...и её затянуло в небезопасную зону бассейна, — заканчивает Алано. — Робин Кристенсен.

— Стоп... Откуда ты это знаешь? Ты её знал?

— Читал про неё в статье. Может, в той же самой, что и ты.

Я не мог вспомнить фамилию девочки, с которой провёл пять часов. А он — смог, прочитав всего одну статью.

— Ты любишь читать о смерти?

— Я люблю читать о реальной жизни, — говорит Алано. — Особенно о тех, чью жизнь оборвали по вине Отдела Смерти. Моя семья следит за такими историями. За всеми, кого это хоть как-то коснулось.

— Как в первый День Конца, — говорю я, чувствуя, как на меня снова накатывает. Я стягиваю рюкзак с плеча и начинаю рыться внутри. Алано резко бросается ко мне — на секунду я думаю, что он хочет меня повалить, но он просто хватает меня за руку.

— Не делай этого, — умоляет он.

— Чего?

— Не стреляй в себя.

Я чуть не рассмеялся.

— Не это я собирался сделать, — говорю, отстраняясь и доставая сигарету с зажигалкой.

Алано облегчённо выдыхает. Я уже подношу зажжённую сигарету ко рту, когда он выбивает её у меня из рук.

— Ты хочешь, чтобы я и правда схватился за пистолет?

Алано смеётся, несмотря на мрачный подтекст.

— Я просто хочу, чтобы ты жил.

— Сигарета не убьёт меня сегодня.

— Зато убьёт через пару лет.

— Ты и сам меня держишь на плаву ещё максимум пару часов.

— А у меня свои причины, чтобы удержать тебя дольше, — говорит он, выхватывает пачку и выбрасывает в урну.

Я показываю на его футболку с курящим скелетом:

— Для человека, который так борется против курения, ты выглядишь как ходячая провокация.

Алано смотрит вниз:

— Kop van een skelet met brandende sigaret, — произносит он и идёт дальше, будто не замечает, что перешёл на другой язык.

— Коп-ван-что-что-что там про сигарету?

— Это по-голландски. “Череп скелета с горящей сигаретой.” Ван Гог нарисовал эту картину, когда учился в Королевской академии искусств. Потом он ушёл...

— Ты говоришь по-голландски? — перебиваю, потому что мне это интереснее, чем жизнь Ван Гога.

— Een beetje, — улыбается Алано. — Немного. Я учу языки, когда мы с семьёй едем в другую страну — по работе или на отдых.

— И сколько языков ты знаешь?

— Я свободно говорю на французском, немецком, португальском, итальянском, тайском, русском, китайском и на американском языке жестов. Ещё я изучаю японский, фарси и нидерландский, — говорит он.

Я ожидал, что он перечислит три, ну максимум четыре языка.

— Это всё?

— Ну и английский со испанским, само собой, от родителей. Думаю, ты тоже говоришь на них?

— Нет, я — плохой пуэрториканец. Моя мама и отчим говорят по-испански, а я — только по-английски.

— Если нужен репетитор, я знаю одного отличного, — Алано поднимает руку.

Так вот каково это — когда твой мозг не саботирует тебя, не издевается над эмоциями и не рушит жизнь? Тогда в голове остаётся место для языков и фактов о Ван Гоге, Пег Энтвистл и каких-то Деккерах, которых ты даже не знал? Мне вдруг хочется резко развернуться и вытащить сигареты из мусорки.

— А футболка тогда зачем? — спрашиваю я, всё ещё мечтая ощутить дым в лёгких.

— Никто точно не знает, зачем Ван Гог её нарисовал, но учёные считают, что это ванитас.

— Ванитас? Это по-голландски или из одного из твоих языков?

— Это латынь. А на латыни я не говорю.

— Пока, — уточняю я.

— Пока, — эхом отзывается Алано, будто и правда может выучить мёртвый язык. — Ванитас — это жанр натюрморта, где через символы изображается смерть. Обычно это черепа, иногда увядшие цветы. Цель — напомнить зрителю о его смертности. Похожая идея — memento mori, что в переводе с латыни значит «помни о смерти». Мой отец чуть не назвал компанию в честь этой фразы, но хотел чего-то оригинального.

Мне не особо интересно слушать факты об Отделе Смерти, но после объяснения смысла футболки с курящим скелетом я будто действительно смотрю на себя в зеркало.

— Тебе не кажется странным пытаться убедить меня жить, когда на тебе майка, буквально напоминающая, что я умру?

— Я не экстрасенс, Паз. Не знал, что проведу вечер с парнем, который хочет покончить с собой. Надел её для себя — как напоминание, что надо жить, пока можешь. Но если она тебя так сильно напрягает...

Алано останавливается, снимает футболку прямо посреди улицы и выворачивает её наизнанку. Я не отрываю взгляд от его тела — его плечи, полоска волос между подтянутыми, но не накачанными грудными мышцами, бинт на животе, и эта классическая V-образная линия, исчезающая под джинсами. Кровь на бинте меня не пугает — у меня и похуже бывало. Но его тело... просто лучше. Я хочу умереть, но сердце стучит — и качает сейчас слишком много крови. Он — как зажигалка, а я — сигарета. Огонь вспыхивает у висков и сгорает до самого...

— Ты только что попытался заставить меня раздеться? — Алано улыбается, поймав мой взгляд. Он небрежно накидывает футболку на плечо. — Всё, чтобы ты улыбнулся.

— Твоё тело — не антидепрессант.

— Но хоть немного помогает?

Меня всегда бесило, как в Голливуде прощают плохую актёрскую игру, если актёр красивый. Иногда я задумывался, простили бы и мне убийство отца, будь я симпатичнее. Тогда это угнетало меня, и сейчас тоже.

— Не помогает. Скорее наоборот — становится хуже, потому что я так не выгляжу.

— Прости. — Алано снова надевает майку, вывернув её наизнанку, чтобы я не видел скелета.

Когда моя кровь немного остывает, я спрашиваю:

— Как ты себя чувствуешь? После нападения.

— Держусь. Чудо, что швы не разошлись после всей этой беготни и скалолазания. Может, разойдутся, когда я с тобой подерусь, доказывая, что ты и так красив.

Он явно уходит от темы, но делает это неумело. Комплимент — не спасёт мне жизнь, как и его тело.

— Другого раза не будет. У тебя меньше двух часов со мной.

— Может, наша следующая остановка изменит твоё мнение. Мы почти пришли.

Он прекращает флиртовать — раньше я бы был не против. Может, в другой жизни, где у меня нет пограничного расстройства личности, заставляющего сомневаться в своих чувствах. Я не могу быть счастлив. Мой мозг — минное поле, и куда ни ступи — всё ведёт к новой депрессии. Поэтому, каким бы заботливым и красивым ни был Алано, в следующий раз он снимет эту майку, потому что она будет залита моей кровью.

Мы идём по улице, пока он наконец не останавливается.

— Вот мы и на месте.

Перед нами маленький магазин с деревянным фасадом и маркизой в коричнево-жёлтую полоску. В витрине — полки с часами и цветные подарочные коробки, перевязанные бежевыми бантами. На красной двери висит табличка «ОТКРЫТО 24/7», а над ней — большая вывеска:

МАГАЗИН ПОДАРКОВ "НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ"

Нет времени лучше, чем настоящее... для подарка!— Ты хочешь сделать мне подарок? — спрашиваю я.

— Ты не слышал о "Настоящем Времени"?

— Нет.

— Они довольно новые. Первый открылся в Чикаго в сентябре.

— А выглядит как старый.

— Основатель хотел, чтобы магазины казались уютными и тёплыми для Деккеров.

— Не понимаю. Почему магазин для Деккеров?

— У тебя День Конца, Паз, — подмигивает Алано и открывает дверь. Звенит колокольчик. — Почему бы тебе не зайти и не посмотреть самому?

Раз уж мы играем, что у меня День Конца, значит, надо играть роль Деккера Паза. Я захожу внутрь. Магазин мягко освещён лампами, пахнет картонными коробками. Я никогда в жизни не видел столько часов: настенные, маятниковые, напольные, с кукушками, цифровые, даже солнечные. В стеклянной витрине — десятки наручных часов с разными ремешками. За прилавком никого нет, но на торговом зале женщина средних лет разговаривает с пожилым мужчиной.

— Сейчас подойду, — говорит она.

— Хорошо, — отвечаю ей и оборачиваюсь к Алано. — Я всё равно не понимаю, в чём тут идея для Деккеров.

— Как думаешь, что они продают?

— Ну... часы?

— Они продают время, — Алано переворачивает бронзовые песочные часы и наблюдает, как сыплется красный песок. — У Деккеров никогда не хватает времени, чтобы всё успеть в свой День Конца. Даже тем немногим, кому "повезло" — и им позвонили ровно в полночь, а смерть назначена на 23:59. Не всегда удаётся даже нормально попрощаться. "Настоящее Время" — это универсальный магазин, где Деккеры могут оставить что-то важное для близких, не тратя свои драгоценные часы на беготню по разным магазинам и очереди на почте. Тут можно выгравировать надписи на часах, а в некоторые модели — даже загрузить аудиосообщения. — Алано отворачивается от песочных часов и смотрит на меня. — Я привёл тебя сюда, чтобы ты мог оставить послание для нового ребёнка.

— Какое?

— Любое. Мудрость старшего брата. Или просто «Я тебя люблю».

Может, я скажу ему никогда не стрелять в людей.

Я хожу между полками, не находя ничего, что бы зацепило, пока не замечаю кукушку, раскрашенную в огненные тона — оранжевый, красный, жёлтый. Нажимаю кнопку, и из дверок вылетает фарфоровый феникс, пронзительно крича. Забавно — чуть пугающе — особенно для тех, кто верит в перерождение. Но у меня нет никаких "воскресительных" посланий. Может, порекомендовать серию про Скорпиуса Хоторна — во второй книге там призрак феникса обитает в замке Милагро. Бред. Серьёзно? Вот такое послание я хочу оставить после смерти? "Почитайте фэнтези, которое и так все читают"? Или — "Посмотрите фильмы, чтобы увидеть мёртвого брата"?

Нет. Надо искать дальше.

— А как насчёт этих? — Алано зовёт меня, показывая три напольных часов: первые — классические, деревянные; вторые — в стиле стимпанк, с шестерёнками; третьи — зелёные с золотом, с изогнутым корпусом, будто из Страны чудес. — Есть любимые? Можешь оставить один своей семье.

— Нет, — говорю я.

— Ладно. К счастью, здесь ещё полно всего.

— Нет, я не хочу оставлять им часы. — Каково это — слушать бой курантов каждый час, напоминая себе, что сын не просто умер, а покончил с собой?

— Хочешь выбрать что-то другое?

— Я уже оставил маме записку, — говорю, отворачиваясь.

— Предсмертную? — Алано идёт за мной. — Тебе стоит оставить ей что-то более красивое, что будет её утешать.

Я надолго замолкаю. Время будто остановилось, если бы не тикали маятники.

— А если я хочу, чтобы мама забыла меня и смогла жить дальше?

Рука Алано опускается мне на плечо, останавливая.

— Твоя мать могла бы прожить сто лет и всё равно не забыла бы тебя, — говорит он мне на ухо, разворачивая лицом к себе.

Я так сильно люблю маму, что больше не сопротивляюсь Алано. Осматриваю магазин в поисках чего-то, что подошло бы каждому из моей семьи.

Я подхожу к витрине с часами — вдруг что-то привлечёт внимание. На одной из полок лежат часы с героями: Снупи, Микки Маус, Гомер Симпсон, Скорпиус Хоторн (но ни одного с Ларкином Кано), Марио и многие другие. Я уже собираюсь отвернуться, как вдруг замечаю аналоговые часы с Пакманом на силиконовом ремешке в ретро-стиле.

— Мой отчим постоянно называет меня Паз-Мэн, — говорю я Алано, беря часы. Если бы умирал Роландо, я бы с радостью принял от него такие часы — с записью, где он зовёт меня Паз-Мэном, — чтобы сохранить это навсегда.

Я иду дальше и нахожу песочные часы на пятнадцать минут — с чёрным и белым песком.

— Напоминают мне «Отелло», — говорю я.

— Шекспировскую пьесу?

— Настольную игру. Мы с мамой играем с детства. Теперь с ней сможет играть новый малыш.

— Это очень трогательно, — говорит Алано.

Найти что-то для мамы оказалось самым сложным, несмотря на то, что она была бы рада любой мелочи от меня — будь то часы с моим фото или будильник, в котором мой голос желает ей доброго утра, чтобы у неё был повод жить дальше. На соседнем столе стоит «часы воспоминаний», куда можно загрузить множество приятных моментов — они будут проигрываться каждые несколько минут. Но если только Алано не уговорит меня пожить подольше, у меня нет времени записывать все моменты, которые мы провели вместе. И тут я вспоминаю — мама любит простые, надёжные вещи. Простая машина, простая обувь. Я выбираю простой золотой медальон с часами на резном корпусе и местом для одной фотографии внутри.

— Маме понравится, — говорю я, представляя, как она будет носить его до самой смерти.

— Он красив. Ты хороший сын, — говорит Алано.

Хороший сын остался бы жить ради матери. Но, по крайней мере, я оставляю ей нечто, что она сможет прижать к сердцу — вместо предсмертной записки.

Я несу покупки к прилавку с подарочной упаковкой: цветная бумага, бежевые ленточки, открытки, и белые коробочки, похожие на домашние дымовые датчики.

— Ещё минута, — говорит продавщица, заканчивая пробивать покупки пожилому мужчине. Она протягивает ему кредитку, но он её не замечает.

Старик в кепке «Никс» сжимает в руках розовую коробку.

— Уже слишком поздно?

— Уверяю вас, посылка дойдёт до вашего сына к утру. Мне просто нужно дождаться трёх, чтобы отправить машину в Сан-Франциско.

— Я не о посылке. — Мужчина высокий, но сгорбленный, будто ещё немного — и совсем сложится. — Я спрашиваю: не слишком ли поздно всё исправить?

— Если когда и стоит попробовать, то именно сейчас.

Он выпускает коробку из рук, убирает карту в кошелёк.

— Спасибо, Марджи.

— Честь помочь, — отвечает Марджи. — Мне жаль, что вы уйдёте, Ричард.

Он — Декер. Ричард — шмыгает носом и выходит. Что бы там ни случилось между ним и его сыном, он звучал, как человек, которого преследуют собственные призраки.

Я невольно думаю: а что мог бы сказать мне отец в свои последние часы, чтобы загладить весь тот ужас, что он нам причинил? Извинение? Признание меня таким, какой я есть? Простая запись, где он говорит, что любит меня? Я даже не помню, когда он в последний раз это говорил. Но поверил бы я ему, если он и маме это говорил — и всё равно унижал её?

Может, есть вещи, которые просто нельзя исправить. Ни за целую жизнь, ни тем более в последний день.

— Чем могу помочь? — спрашивает Марджи, подходя к прилавку.

— Это всё, — говорю я, выкладывая часы, песочные часы и медальон.

— Вы не обидитесь, если я спрошу — вы Декер?

— Да, — лгу я.

— Мне жаль, что вы уйдёте.

Я мечтал услышать эти слова столько лет. Знак, что всё — конец. Хочется и плакать от радости, и захлёбываться от горя.

— А вы? — спрашивает она у Алано, прищурившись. Потом вскрикивает, узнав его. — Алано Роза? Боже, ты умираешь?

Алано качает головой:

— Нет, мэм, — отвечает он, хотя сам не уверен. — Я здесь, чтобы поддержать Последнего Друга.

— Это благородно. Я волновалась за тебя после той истории со Стражами Смерти. Береги себя.

— Постараюсь, мэм.

Сложно не принять близко к сердцу, как она испугалась за Алано, узнав, кто он, хотя точно знает — это я умираю. Но Алано никогда не считал меня пустым местом. Я уже был Последним Другом шесть раз — и знаю, каково это, когда общение не складывается, и ты тратишь чужие последние часы впустую. Но с Алано всё иначе — он буквально помогает мне купить себе немного времени.

— Отличный выбор, — говорит Марджи, наконец снова глядя на меня. Она задерживает взгляд на медальоне. — Хорошо, что вы пришли пораньше. Это был последний экземпляр. Если бы вы пришли после шести, когда большинство Декеров уже отгоревались, его бы точно не было.

— Мама будет в восторге, — говорит за меня Алано.

Марджи прижимает руку к сердцу, будто оно разрывается.

— Бедный мальчик. Хотите, я запишу для неё сообщение, чтобы оно проигрывалось каждый раз, когда она открывает медальон? Как в тех музыкальных открытках. У нас и такие есть, если хотите.

— Медальона хватит. Спасибо, — отвечаю я.

— Тогда заполни, солнышко, вот это, — говорит Марджи и протягивает анкету.

Форма от магазина «Настоящее Время»: мои данные, имена, которые я хочу выгравировать на подарках («Пазито» — для мамы, «Паз-Мэн» — для Роландо, «Паз» — для нового ребёнка), адрес — всё едет домой, надеюсь, мама не будет бояться входить в дом, где меня больше нет. Взамен мне дают одну из белых коробочек — это диктофон, куда я сейчас должен записать послания. Потом сотрудники магазина переносят запись в подарок.

— Я оставлю тебя наедине, — говорит Марджи и уходит к кассе.

— Я тоже, — говорит Алано и отходит к углу с напольными часами.

Я остаюсь один с подарками и диктофонами. Грудь сжимается. Мне ужасно хочется закурить, чтобы расслабиться, но нужно просто пройти через это. Начну с самого простого — с малыша:

— Привет, это твой старший брат, Паз. Играй с мамой в «Отелло». Всегда давай ей выигрывать, если она грустит. Ей нужно улыбаться. Я люблю тебя, — говорю я, даже не представляя, как он выглядит, но почему-то зная, что люблю его. Кладу диктофон рядом с песочными часами.

Набираю силы, чтобы записать послание маме, поэтому сначала — Роландо.

— Привет, Роландо, это Паз-Мэн. Держи маму на плаву, делай её счастливой. Иначе буду преследовать тебя, как те привидения из Пакмана. Люблю тебя. — Я кладу второй диктофон рядом с часами. Он точно оценит шутку про привидения, даже если в них не верит.

Теперь осталась мама. Я не сразу берусь за диктофон — вместо этого поднимаю медальон, представляя, какую фотографию положу внутрь. Может, ту, где я ещё ребёнок — в голубом пиджаке и белых шортах? Или ей важнее увидеть меня таким, каким я стал? Самым взрослым, каким я когда-либо был? Может, стоит просто извиниться, что не был достаточно сильным. Или повторять, как сильно я её люблю, пока диктофон не выключится сам. Я понимаю, что какое бы послание я ни выбрал, это единственный подарок, который я никогда не увижу в её руках.

Я беру диктофон, готовясь говорить от сердца — но тут раздаётся звук разбитого стекла, и сердце начинает бешено колотиться, будто я бегу прямо в объятия Смерти. Сирена, крик Марджи, и в магазин врывается человек в маске черепа с металлической битой. Я прячусь за прилавок, надеясь, что, если он ударит меня, то с первого же раза убьёт.

— ВРЕМЯ ИСТЕКАЕТ! СМЕРТЬ ОТДЕЛУ СМЕРТИ! — орёт он.

Я готовлюсь умереть, но вижу на другом конце магазина испуганного Алано.

Этот псих точно убьёт его.

Миллисент Лилиан «Пег» Энтуисл. Британская актриса прославилась тем, что покончила жизнь самоубийством, спрыгнув с буквы «H» знака Hollywood.





Алано


01:58

Я думал, что моя судьба — спасти Паза, но, может быть, мне суждено умереть вместе с ним.

Я прячусь от налётчика Стражей Смерти, прижавшись к старинным часам с маятником из красного дерева. Лицо так близко к дверце, что сквозь звуки охранной сигнализации, крики Марджи за дверью и стук крови в висках я различаю тончайшее тиканье. В отражении другого часового стекла я вижу, как налётчик с яростью разбивает часы бейсбольной битой и раз за разом выкрикивает проклятия в адрес Отдела Смерти. Выйти отсюда живым у меня нет ни единого шанса.

Хорошо хоть, что я уже оставил капсулу времени для родителей—

О нет. Эта капсула привязана к моему идентификационному номеру в системе Отдела Смерти, а значит, после того как я деактивировал свою учётную запись, открыть её больше нельзя. Мои прощальные слова, мои тайны — всё уйдёт вместе со мной в могилу.

И вдруг — все часы начинают звонить. Одни бьют курантами, другие пищат, третьи надрываются сиренами. Какофония времени — громче, чем звонок от Отдела Смерти, который я должен был получить этой ночью. Те самые часы, за которыми я прячусь, издают такой резкий звук, что я не выдерживаю — теряю равновесие и падаю. Я открыт. Уязвим. Мне повезло: налётчик увлёкся другим, самым громким, напольным часом. Он слишком крупный, чтобы я мог с ним справиться в бою. Но я могу подкрасться и ударить его каминными часами или тем тяжёлым кирпичом, на котором мелом выведено: «Отдел Смерти — это неестественно».

Этого должно хватить, чтобы выиграть немного времени для побега — и позволить полиции разобраться с этим безумием.

На пятом ударе курантов я уже готов броситься вперёд, но тут замечаю Паза: он сидит у края прилавка, взгляд в никуда. Точно такой же был у него тогда, на знаке Hollywood, когда я нашёл его на грани самоубийства. Я не доверяю его состоянию. Он может сделать что-то глупое. Я крадучись подбираюсь к прилавку и машу рукой перед его глазами, чтобы вернуть его к реальности. Он смотрит на меня.

— С тобой всё в порядке? — беззвучно спрашиваю губами.

В его взгляде пылает ярость.

Нам нужно чем-то защищаться. Под прилавком — запас лампочек, которыми можно бросаться, и завернутый подарок Ричарда для сына — его нельзя ни в коем случае повредить. Но лучшее, что у нас есть — жестяной ящик с инструментами под кассовым аппаратом.

— Оставайся здесь, — шепчу я Пазу на ухо. Прошитые раны ноют, пока я ползу к ящику. Я стараюсь не шуметь, поэтому всё делаю в ритме с сигнализацией: открываю ящик, поднимаю верхнюю полку, вытаскиваю молоток и разводной ключ — на нас двоих.

Я оборачиваюсь. И вижу: у Паза уже есть собственный план спасения.

Он достал пистолет.





Паз


02:02

В моем пистолете три пули.

Первая — для Стража Смерти.

Вторая — для меня.

Третья — для Алано, чтобы он добил меня, если я выживу.

Алано, может, и был прав, что нам суждено было встретиться, но ошибался в причине. Всё это не ради того, чтобы я выжил. А чтобы я умер… правильно. Не просто покончил с собой и стал «тем парнем с Голливудского знака», а прихватил с собой ублюдка из стражей смерти. Тогда Алано сможет сказать, что я спас ему жизнь. Может быть, если я убью наследника Отдела Смерти, меня наконец назовут героем. А может, навсегда запомнят как убийцу. Всё равно. Меня не будет, чтобы видеть, как мое имя крутят в новостях. Я лишь надеюсь, что моя жертва сделает жизнь мамы хоть немного легче.

Я уже собираюсь подняться и застрелить стража, как вдруг Алано оказывается рядом. Он кладёт на пол гаечный ключ и молоток. Он знает: мой пистолет — его единственный шанс выбраться отсюда живым. Он склоняется ко мне, его щека прижимается к моей, капли пота сливаются — как напоминание о тех двух разах, когда у меня был секс… и как сейчас я чувствую себя мертвее, чем тогда.

— Не делай этого, — шепчет он мне на ухо.

— Я должен, — отвечаю вслух.

Алано резко отпрянул, будто испугался, что страж услышал нас, но вокруг только грохот, звон стекла и какофония ударов. Эти стражи умеют только шуметь. Кричат о "натуральности" и о том, что пора покончить с Отделом Смерти. Пора заставить этого болтуна замолчать.

Я поднимаюсь, но Алано толкает меня обратно. Он прижимает меня к стойке, я пытаюсь вырваться. Не понимаю, зачем он меня останавливает — я могу застрелить стража до того, как он кого-нибудь ранит.

Глаза Алано блестят от страха и слез, но он больше не смотрит по сторонам — только на меня. Он наклоняется ближе, и я, идиот, думаю, что он хочет поцеловать меня в этот критический момент, но он просто приближается к моему уху.

— Это не ты, — шепчет он, слова ложатся тяжело, как если бы я поймал кого-то, кому хотел бы верить, на лжи.

— Ты не знаешь, кто я, — почти кричу я.

— Так останься в живых и расскажи мне, — умоляет Алано. Он ослабляет хватку и медленно проводит ладонями по моему телу: ключица, бешено колотящееся сердце, рёбра… пока его руки не обхватывают мои. Он пытается разжать мои пальцы, но я так крепко держу пистолет, что ему придётся использовать ключ, чтобы меня разоружить.

— Отдай мне оружие. Я позабочусь о тебе.

Сначала я думаю, что он хочет сам меня застрелить, прямо сейчас.

— Нет, просто дай мне убить его… ты будешь в безопасности… просто проследи, чтобы я умер, прошу…

— Нет, — перебивает Алано. Он отступает, и я вижу, как по его щекам текут слёзы. — Если тебе и суждено умереть сегодня ночью, поживи чуть дольше… чтобы я знал, по ком буду скорбеть.

На секунду мне кажется, что я уже мёртв. Мозг и тело будто отключились. Пальцы разжимаются, и Алано забирает пистолет. Но я всё ещё дышу. Моё сердце всё ещё стучит. Значит, я жив, живу чуть дольше ради своего Последнего друга. Даже в смертельной опасности Алано защищает меня больше, чем себя. Он видит во мне… не "что-то", а всё. Я думал, что он лжёт, когда говорил, будто не знает, кто я на самом деле. А оказалось, что вру я — прикидываясь убийцей, который заслуживает смерти.

Тяжёлые шаги. Стекло с грохотом осыпается рядом. Страж подошёл ближе, чем когда-либо. У нас максимум минута. А может, всего несколько секунд.

Алано смотрит на пистолет в своих руках, будто решает: хватит ли у него сил защитить нас, или мы погибнем вместе.

Я не могу смотреть. Закрываю глаза. Слёзы катятся по щекам. Я представляю маму с Роландо, прижимающими к себе младенца. Счастливая жизнь, которой у меня не было. Посреди этого хаоса я готов к смерти — верю, что найду в ней покой. Надеюсь, он не будет слишком болезненным.

И вдруг — сирены.

Шаги становятся легче.

Я открываю глаза — Алано выглядывает из-за стойки.

— Он ушёл, — говорит он, стряхивая стекло с волос. Он засовывает пистолет в мой рюкзак, вешает его себе на плечо и встаёт. — Нам тоже пора.

Я застываю. Вот и всё? Мы выжили? Мы живы?

— Паз, пошли, нас не должны поймать с оружием.

Как и у подножия Голливудского знака, я снова беру Алано за руку. Мы оббегаем стойку, проносимся через кафе, где всё вверх дном — перевёрнутые столы, стекло сверкает на полу. Перепрыгиваем через раскуроченные часы с маятником и выскакиваем за дверь… прямо на Марджи.

— О, вы целы… — говорит она, потрясённая тем, что я жив. Я сам едва верю в это.

— Всё хорошо, но нам надо идти, — говорит Алано.

— Полиция будет брать показания… — начинает Марджи, указывая на патрульную машину в квартале от нас.

— У него нет времени, — перебивает Алано, поднимая мою руку. — Кто знает, сколько продлится допрос. А может, и хуже.

Полиция может принять меня за преступника. Тем, кем бы я и стал без Алано.

— Уходите, — говорит Марджи со слезами на глазах, подталкивая нас вперёд, даря нам время.

Я не чувствую себя невиновным — ни в том, что соврал о дне смерти, ни в том, что убегаю с места преступления с оружием. Но это не мешает нам мчаться по Голливудскому бульвару, по звёздам на асфальте, рука в руке.

02:08

Когда мы наконец останавливаемся, Алано тяжело дышит и отпускает мою руку, чтобы воспользоваться ингалятором. Он всё ещё рядом, но без его ладони я чувствую себя воздушным шариком, готовым улететь в ночное небо. Это, конечно, чепуха. Я знаю. Не потому, что я не шарик — а потому, что если бы был, Алано полез бы на крышу, прыгнул бы с неё, лишь бы поймать меня… даже если мне действительно лучше среди звёзд.

Когда он снова может дышать, он прячет ингалятор и мы продолжаем идти — всё дальше и дальше от его машины. Я не знаю, куда он ведёт меня, и уверен, что он сам не знает. Он спросил, всё ли со мной в порядке, но не стал давить, когда я промолчал. Мы идём молча, просто рядом. Каждый раз, переходя улицу, мне хочется быть ближе к нему, может, снова взять за руку. Если бы я сказал, что его рука даёт мне ощущение безопасности, он бы протянул её без колебаний. Но я не могу позволить себе слабость — не сейчас, когда цель так близко. Мне понадобится Алано, чтобы добиться её.

Я смотрю на время: 02:10. Осталось сорок минут.

Сорок минут до свободы умереть.

Сорок минут до того, как Алано должен лопнуть шарик.

Он замечает, что я смотрю на телефон.

— Есть что-нибудь, что ты хотел бы сделать в последний раз?

Я молчу.

— Хочешь, я выберу?

Молчу.

— Может, ты голоден?

Молчу.

Я не пытаюсь быть упрямым, и Алано это, похоже, понимает — он не давит. То, что произошло в «Present-Time», оставило след. Я до сих пор не могу разобраться, кто я на самом деле и чего хочу. Наверное, Алано уже думает о том, чтобы снова подключиться к Отделу Смерти — после всего, что мы пережили.

Я иду за ним по проезду к какому-то ресторану и понимаю, что он привел меня в Hollywood DIEner[1] — заведение, где персонал наряжается в образы известных умерших персонажей. Я никогда здесь не был, но, учитывая, что эту ночь я начал на вершине надписи "Hollywood", прошелся по Аллее славы, этот ресторан кажется идеальным местом, чтобы закончить ночь... и свою жизнь.

Хост одет как Смерть — если бы та покупала свои одежды на Хэллоуин в аптеке CVS.

— Добро пожаловать в Hollywood DIEner, смертные, — говорит он нарочито зловещим голосом. — Если не хотите узнать, чем закончились судьбы некоторых известных душ, что блуждают среди нас сегодня, советую заглянуть в мой "Свиток Спойлерных Душ", прежде чем Умереть у нас за ужином.

Свиток приколот к обычному планшету — выглядит это даже более фальшиво, чем его костюм, но я все равно читаю:

Свиток Спойлерных Душ

Сегодняшнее представление содержит спойлеры к следующим фильмам:

Звёздные войны: Эпизод VI — Возвращение Джедая (1983)

Король Лев (1994)

Армагеддон (1998)

Мстители: Финал (2019)

— Можно ужинать, — говорит Алано. Он даже не спрашивает меня, но мне всё равно — какая разница, если я собрался умирать? Спойлеры уже не имеют значения.

Смерть протягивает нам меню.

— Идите, копайте себе могилы, скоро вас навестит душа.

— Что? — не понимаю я.

Смерть сбрасывает пафос:

— Садитесь, где хотите. Официант подойдёт.

Зал освещён тускло, на каждом столике — пластиковые канделябры. Мы проходим мимо официанта, больше похожего на Трусливого Льва, чем на Муфасу, и усаживаемся в кабинку у кухни. Оттуда выходит Железный Человек и вручает мороженое мальчику и пожилому мужчине. Полагаю, один из них — декер, иначе почему ребёнок так поздно не дома? Не хочу думать, кто именно, но мысли лезут сами: пусть бы это был ребёнок — тогда он не узнает, каково это — жить в этом ужасном мире, где убивают без причины и ненавидят, когда убивают с причиной.

— Что-нибудь приглянулось? — спрашивает Алано, уткнувшись в меню.

На заголовке написано: "Еда, за которую можно умереть", а внизу — специальное предложение для декеров: "Еда перед смертью". Примечание: декеры обязаны сообщить обо всех аллергиях и подписать отказ от претензий, прежде чем заказывать.

К нашему столику подходит Дарт Вейдер с блокнотом:

— Сила сильна за этим столом, — склоняет голову перед Алано. — Я не твой отец, но уважаю работу твоего отца. Делись своим заказом — я... твой официант.

Я ни за что не смог бы так низко пасть, чтобы работать в подобном месте.

— Бургер из растительного мяса, картошка фри из батата и кока-колу, пожалуйста, — заказывает Алано.

— Кока, а не пепси? Ты определённо на Тёмной стороне, — Вейдер делает пометку. — А ты?

Я молча отодвигаю меню.

— Меня тревожит твоя потеря аппетита, — говорит он, отходя от роли.

Алано возвращает меню:

— Прости, Вейдер, мой друг — декер.

Глаз под шлемом не видно, но я чувствую — Дарт Вейдер смотрит прямо на меня.

— Жаль, что ты уйдёшь, — говорит он уже обычным голосом и кладет на стол бланк отказа и ручку, прежде чем скрыться на кухне.

Алано осматривается и вдруг говорит:

— Хэллоуин 2017. Тогда открылся этот ресторан. Нас с семьей приглашали на открытие, но отец сказал, что это полная дешевка. Я был рад — Хэллоуин мой любимый праздник. Можно надеть маску и провести обычный вечер с друзьями. Это был наш первый костюмированный Хэллоуин — я был Человеком-пауком, Рио — Веномом, Ариана — Черной кошкой. Я даже собаку свою взял, Баки, и приделал ей паучьи лапки…

— Я хотел убить того Стража Смерти, — перебиваю, будто сдерживал это внутри вечность. Это прозвучало так, словно я признался маме в том, что гей, хотя она и так всё знала.

Алано, возможно, и догадывался, но, как видно, забыл.

— Сегодня должен был быть мой конец, не твой. Я бы его убил, чтобы спасти тебя, но ты остановил меня. У тебя тоже стремление к смерти?

— Нет. Наоборот — я хочу жить. Для нас обоих, — говорит Алано. Его карие и зеленые глаза смотрят на меня, а я едва сдерживаю злость. — Есть две причины, почему я тебя остановил. Первая — я не хочу, чтобы этот страж стал мучеником.

— Мучеником? Он же никто.

— Вот именно. Мученичество сделало бы его кем-то. Имя, которое все запомнят. А у Отдела Смерти и так хватает лжи. Но если бы они получили мученика, убитого кем-то из нас — наследником Отдела Смерти или парнем, известным тем, что убил человека, не подписавшегося на Отдел Смерти — это могло бы сорвать выборы.

— Может даже похоронить сам Отдел Смерти.

Я уже хотел возразить, как вдруг вспомнил пятно крови, что навсегда осталось на моей жизни. Одна смерть может перевернуть чей-то мир. Смерть мученика — всех.

Я настолько сломан, что даже спасти человека не могу правильно. Я бы убил того стража, застрелился сам и считал бы себя героем. А на деле просто разрушил бы будущее, в котором растёт ребёнок моей мамы и Роландо.

— А вторая причина? Почему ты не дал мне его убить?

Алано смотрит на мои руки.

— Пока ты жив, даже если скоро умрёшь, я не хочу, чтобы на твоих руках было ещё больше крови.

Я вспоминаю, как он держал мой пистолет.

— А как насчёт твоих рук?

Он напрягается.

— Что с ними?

— Ты бы выстрелил?

— Если бы пришлось. Но не на поражение.

— Вот видишь — ты не убийца.

— Я им стал... из-за тебя, — грустно говорит он, глядя в потолок. — Или скоро стану.

— Не заставляй меня чувствовать вину за то, что сдержал своё обещание. Я дал тебе часы, чтобы ты попытался изменить мою жизнь, но я всё равно хочу умереть, — голос срывается, я отворачиваюсь, потому что не могу видеть, как его глаза снова наполняются слезами. — Слушай, возможно, тебе и не придётся меня убивать. Вдруг у меня получится. А если нет — соври, что это была самооборона. Тебе поверят. Я всё равно навсегда останусь тем, кто убивал.

Я ненавижу этот мир и всех в нём.

Кроме мамы.

Роландо.

И нового малыша.

И Алано.

Особенно ненавижу Дарта Вейдера, который возвращается с подносом еды и колой.

— Простите, но мне нужно, чтобы вы подписали отказ от претензий, прежде чем я смогу поставить это, — говорит он уже обычным голосом. — Такая политика заведения.

Я уже тянусь подписать, чтобы Алано смог поесть, но он останавливает меня.

— Не надо, — отмахивается он от Вейдера. — Поешь — мне всё равно.

— У нас двадцать минут до ухода. Я знаю, как мы их проведём.

— Как?

Алано переворачивает бланк на пустую сторону.

— Напиши свой некролог. Каким ты хочешь, чтобы он был, когда ты умрешь сегодня.

— Что? Зачем…

— Время идёт, Паз, — он протягивает мне ручку. — Пиши.

игра слов: вместо обычного Diner (ресторан) тут вставлено Die (умереть), как бы «Голливудский Умри-ресторан





Алано


02:30

Возможно, я не смогу спасти Паса.

Мне хочется нарушить обещание и попросить кого-нибудь из персонала вызвать полицию, чтобы его задержали. Я не хочу причинять Пазу боль или убивать его — ровно так же, как не хочу, чтобы он причинял боль себе или покончил с собой. Но до истечения нашего уговорённого срока остаётся всего двадцать минут, и он будет ждать, что я выполню свою часть сделки. А если его отправят в клинику, где он получит настоящую помощь, мне не придётся этого делать.

Я, конечно, далеко не продвинулся в той книге по психологии, но на первых же страницах доктор Глазго писал о том, насколько важно не предавать доверие человека, склонного к самоубийству. Если я обману Паза, он выживет, но что это будет за жизнь — в мире, который он будет видеть как лживый, полный предателей?

Это упражнение должно сработать.

Паз пишет яростно, злые слёзы капают на бумагу с некрологом. Когда он дописывает, он резко сдвигает его в мою сторону:

— На. Вот что какая-нибудь скотина напишет про меня.

Я беру лист, не читая ни слова, и рву его пополам.

— Ты с ума сошёл?

— Мне плевать, что скажут о тебе чужие люди, — отвечаю я и машу рукой, чтобы подозвать официанта-космонавта. Он приносит нам ещё один бланк отказа. Я переворачиваю его — там чисто. — Вот.

— Хочешь, чтобы я написал новый? — недоумевает Пас.

Деккеры нередко сами пишут о себе некрологи — так у них есть шанс контролировать, что будет опубликовано. Но я хочу от Паза большего.

— Напиши такой, какой ты бы хотел прочесть о себе, если бы дожил до ста лет.

— До ста?!

Я протягиваю ему ручку.

— Если ты не собираешься прожить эту жизнь, мне хотя бы хочется узнать, какой ты её себе представлял.





Паз


02:34

Писать некролог о своей мечте — куда больнее, чем прощальное письмо.

В своём первом некрологе я написал, что меня запомнят не как того, кто держал в руках волшебную палочку, а как того, кто взял в руки пистолет. Что, несмотря на доказанную невиновность, я так и остался для всех угрозой. Что я ухожу, оставляя после себя маму и отчима, которых все осуждали за то, что я их спас, и что у них теперь будет новый ребёнок — наверняка лучше, чем я. Что полиция до сих пор расследует моё «самоубийство», но давайте будем честны: убийца остаётся убийцей, и все будут только рады, что в этот раз я убил только себя.

А теперь от меня требуют представить себе будущее, где всё сложилось как надо. Каждая строчка даётся тяжело, как будто я вру самому себе, но чем больше я пишу, тем сильнее мне хочется, чтобы это было правдой.

Когда я заканчиваю, я протягиваю Альяно исписанный и мокрый от слёз лист.

Он возвращает его мне:

— Прочти вслух.

Это кажется глупым, но я читаю:

— «21 июня 2101 года я наконец получил звонок от Отдела Смерти — в свой сотый день рождения. Когда-то моя жизнь была адом, но в итоге я прожил чертовски хорошую жизнь. Я любил актёрство с самого детства, но моя карьера застопорилась после того, как я убил отца в свой первый День Конца, чтобы спасти маму и Роландо. Общество много лет ненавидело меня, но именно Голливуд разрушил мою судьбу, когда меня не взяли в фильм Ориона Пэйгана “Золотое сердце” — продюсеры посчитали, что я плохо повлияю на кассу. Но знаете что? Я не сдался. Я ходил на кастинги снова и снова, и в итоге получил роль в мегафраншизе, которая сделала меня звездой мирового масштаба.»

Да, это мелочно. Но я бы многое отдал за шанс показать Голливуду средний палец.

— «Позже, в тридцать с лишним, я написал фильм о своей детской травме под названием “День Конца без плана” и получил “Оскар” за роль отца — пронзительную, но исцеляющую. А в пятьдесят меня увековечили на Аллее славы в Голливуде.»

Альяно всхлипывает, но просит меня продолжать. Чем дальше, тем больнее — потому что я ясно вижу, каким мог бы быть этот путь.

— «На смертном одре я окружён теми, кого люблю: моим мужем, которому я не причинил зла и который спас меня от самого себя; детьми, выросшими в доме без оружия; внуками, в чьё существование я до сих пор не могу поверить, несмотря на все прожитые годы; младшим братом или сестрой, в котором я вижу черты мамы и Роландо, которых всё ещё безумно не хватает; и моим Последним Другом — Алано Розой, который когда-то уговорил меня жить, когда я был готов умереть.»

Я читаю, захлёбываясь слезами. Этот некролог слишком реален. Как будто мне дали сыграть роль Старого Паза в последней сцене моей жизни. Я заканчиваю:

— «Я улыбнулся, когда раздался звонок из Отдела Смерти, не потому что боль ушла, а потому что я наконец обрёл покой — покой, в честь которого меня назвали, и покой, который я обрёл с долгой жизнью.»

Меня трясёт. Я не могу успокоиться, когда представляю себе идеальную работу, идеальную семью, идеальную жизнь. Даже идеальную смерть.

— Я бы хотел встретить Паза в сто лет, — говорит Альяно, по щекам которого тоже текут слёзы. — А ты бы хотел им стать?

Я хочу эту жизнь так же сильно, как когда-то хотел получить звонок от Отдела Смерти.

Смотрю на экран телефона: 02:49. Осталась минута до того, как мы договорились положить конец моим мучениям. А мучения никуда не делись. Они по-прежнему здесь, давят на грудь, шепчут, что я больше никогда не сыграю, никогда не влюблюсь, не буду счастлив. Что впереди — только боль, и надо выбраться, пока можно.

— Этот некролог — просто фантазия. Я никогда не стану Счастливым Пазом, — рыдаю я.

Альяно придвигается ближе, берёт меня за руки:

— Но ты хочешь им стать. И, может, это не так просто, как записать мечты на бумаге, но это возможно. Я рядом. Я помогу тебе стать собой — тем, кем ты хочешь быть.

Я смотрю, как цифры меняются.

— Смотри, две пятьдесят. Время. Помоги мне умереть, — прошу я, как усталый ребёнок, просящий что-то, что даст ему покой.

— Подожди, подумай—

— Нет! — кричу я, вырывая руки.

Все оборачиваются. Глупо чувствовать себя неловко перед смертью, но я всё равно чувствую. Мне нравится, когда на меня смотрит только Альяно, а не эти незнакомцы, шепчущиеся, будто поняли, кто мы. Хотя, кого я обманываю — они наверняка знают только Альяно. Я — где-то между «никем, так и не прославившимся, чтобы получить “Оскар”», и «тем, кто стал известен лишь тем, что убил отца».

Я устал от этих мыслей. Устал от этих чувств.

Хочется выхватить пистолет и навсегда врезаться в их память выстрелом себе в голову. Прямо здесь. Прямо сейчас.

Но вместо этого я хватаю рюкзак, бросаюсь к выходу и бегу прочь. Умирать по-своему.

Отдел Смерти всё ещё не звонил — и это плохой знак.

Но время умереть ещё есть.





Алано


02:51

Если я останусь, я не буду виноват в самоубийстве Паза, но если уйду — меня могут обвинить в его убийстве.

Нет, я не согласен с тем, что всё должно закончиться смертью Паза.

То, что Отдел Смерти ещё не звонил, — хороший знак. Значит, у меня ещё есть время его спасти.

Я бегу за Пазом через проезд у закусочной, он сворачивает за угол и исчезает из виду.

Я несусь изо всех сил, швы на животе будто готовы разойтись. Забегаю в переулок, который воняет мусором и мочой.

Передо мной в тени вырисовывается знакомая фигура — точно такая же, как той ночью на вершине знака Hollywood.

Парень с пистолетом у виска.





Паз


02:54

Это может быть и не знак Hollywood, но умирать мне всё равно предстоит здесь, в Голливуде.

В детстве я думал, что каждый дюйм этого города будет сиять гламуром. Но правда в том, что Голливуд покрыт слоем макияжа, уколов и дорогих платьев — точно так же, как звёзды, которые здесь зажигаются.

Аренда неподъёмная, и если ты не готов пожертвовать всем ради мечты, тебе скажут, что ты просто недостаточно хочешь здесь быть.

На тротуарах сверкают имена знаменитостей, высеченные в латунных звёздах, чтобы ты не замечал бездомных, просящих помощи.

Существуют услуги, о которых нельзя говорить вслух, но которые открывают двери к мечтам.

И есть такие двери, которые, однажды закрывшись, больше не откроются — что бы ты ни делал, во что бы ни верил.

Пистолет прижат к моему виску, и я готов умереть в этом городе, где мечты умирают.

— Паз, пожалуйста, не надо, — говорит Алано, медленно приближаясь.

Я пятюсь назад.

— Прости, — говорю я и снимаю пистолет с предохранителя.

Одно нажатие на спуск — и всё закончится. Но мой палец замер.

— Отдай мне пистолет, — говорит Алано, протягивая руку. — Я это сделаю.

— Нет, ты сбежишь или что-то такое.

— Ты сдержал своё слово, и я сдержу своё, — говорит Алано, глядя вверх, к звёздам.

Он всё ещё верит, что мы были предназначены встретиться? Он принял, что ему суждено убить меня?

Алано медленно приближается, и я не отступаю. Он подходит так близко, что я вижу боль в его глазах, капли пота, стекающие со лба к губам. Чувствую, как он тяжело дышит, как его пальцы касаются моих, забирая пистолет — уже второй раз за эту ночь. Он не убегает. Делает шаг назад и направляет пистолет мне между глаз. Моё сердце колотится так сильно, что может остановиться раньше, чем пуля покинет ствол.

— Закрой глаза, — шепчет Алано.

Я в последний раз смотрю на него и закрываю глаза. Смотрю в темноту… и жду, когда исчезнет и она.

Вот-вот — и я умру. Может быть, прямо сейчас. А может, вот в этот миг.

— Я горжусь тобой за то, что сегодня ты выбрал жизнь, — говорит Алано.

Я не открываю глаза. Просто слушаю его голос. Как когда-то голос мамы, рассказывавшей сказки перед сном — чтобы мне не было одиноко.

— Ты спас свою жизнь, когда спустился с того знака Hollywood. И ты сохранил её, когда отдал мне пистолет и не стал убивать того Стража Смерти. Ты мог бы разрушить всё, но не сделал этого. Потому что ты — не убийца.

Я начинаю думать, не читает ли он мою похоронную речь. Вдруг у меня так и не будет настоящих похорон.

— После такой красивой эпитафии[1], я просто обязан в последний раз умолять тебя выбрать жизнь, — его голос дрожит, он с трудом выговаривает слова. — Не заставляй меня стоять над твоим телом сегодня ночью… когда я мог бы быть рядом с тобой через восемьдесят лет.

Не верится, что этот незнакомец так отчаянно хочет, чтобы я жил. Что он видит во мне человека, достойного жизни. И эта мысль снимает с меня давнее напряжение, которое я носил всю жизнь.

Я не знаю, сколько сейчас времени. Поздно ли уже умирать. Есть ли у меня вообще выбор — выжить. И я не хочу знать. Мне достаточно того, что сегодня ночью — именно сейчас — отчаянное желание Алано видеть меня в будущем вдохновляет меня на то, чтобы выбрать жизнь.

Я открываю глаза. Моё зрение всё ещё расплывчато из-за пистолета — пока я не дотрагиваюсь до него.

Алано не отпускает.

— Всё хорошо, — говорю я, медленно забирая оружие, ставлю его на предохранитель и аккуратно кладу на землю. — Я в порядке.

Это лучший способ описать моё состояние. Я не счастлив — но и не в отчаянии.

Алано выдыхает весь воздух, какой только был в его теле, хватает себя за грудь и падает на колени. Я на миг думаю, что он умирает, но он вдруг всхлипывает от счастья.

— Боже мой… Чёрт! Я бы поблагодарил Бога или кого-то там, но я ведь не религиозен. Я правда думал… что мне придётся…

Теперь, когда пистолет лежит на земле, я осознаю, через что мы с Алано прошли этой ночью — из-за этой чёртовой штуки. И всё ещё не верится, что он был готов выполнить своё безумное обещание.

Я опускаюсь рядом и сжимаю его плечо.

— Прости, что заставил тебя всё это пережить.

— Лучше уж так, чем по-другому.

Я представляю, как Алано стоит над моим телом. Потом — как мы оба стареем вместе.

— Послушай, я пока не уверен, что верю в это далёкое будущее… но я хочу попробовать. Я попробую.

— Всё, что тебе нужно, — это прожить один день. Потом ещё один. Так ты и дойдёшь.

— Ты поможешь мне? — тихо спрашиваю я.

Я не говорю, что не представляю, как жить без него.

Я имею в виду… без его помощи.

— Я весь твой, — говорит Алано. И моё сердце не думает успокаиваться.

— Что угодно, чтобы сделать реальностью ту жизнь, которую ты описал в своей эпитафии. И я знаю, с чего нам стоит начать.

изречение (часто стихотворное), сочиняемое на случай чьей-либо смерти и используемое в качестве надгробной надписи.





Алано


03:42

Спасение Паза будто сняло с меня проклятие, которое тяготило меня годами — словно я сам был вестником смерти, посылавшим Жнеца к чужим дверям. Наверное, пока я был предан Отделу смерти, это было неизбежно.

Пока мы едем в Эхо-Парк, я все еще не могу поверить, что Паз жив. Он сидит на переднем сиденье и в основном смотрит в окно. Я не заставляю его говорить. Думаю, он сам еще не осознал до конца, что остался в живых.

Я паркую машину в нескольких кварталах от лагеря бездомных. Отдел Смерти не раз критиковали за то, что их услуги недоступны для тех, кто живёт на улице, но это изменится после запуска проекта «Меуччи». Я делаю пометку о лагере — надо будет убедиться, что наш директор по продукту знает о нем. Хотя моя собственная должность в Отделе Смерти сейчас под вопросом. Я пока не подал официальное заявление об уходе, но если отец узнает, что я деактивировал свой аккаунт, он может просто уволить меня. Это проблема на потом. Сейчас я здесь — с Пазом.

Мы спускаемся на тропу, по которой, кроме одного утреннего бегуна, никого нет. Озеро темное и прекрасное в свете луны, у причала слегка покачиваются лодки-лебеди. Но пришли мы сюда не за этим.

— Ты слышал об Edge-of-the-Deck? — спрашивает Паз.

Приятно снова слышать его голос, хотя грустно, что говорит он о платформе для тех, кто пытался доказать, что Отдел Смерти ошибается, и остался жив.

— Да, знаю. А ты там зарегистрирован?

— Нет, я никогда не оставлял комментариев, — говорит он. — Но я изучал каждую историю — как у кого не получилось, чтобы на основе их ошибок составить свой план. Я запоминал все «иксы» — непредсказуемые факторы, которые мешали людям совершить задуманное. Но я никак не мог предугадать, что наследник Отдела Смерти появится из ниоткуда — как какой-нибудь ангел-хранитель или супергерой — и спасёт меня. Думаю, мне никто не поверит, если я напишу об этом на Edge-of-the-Deck. Но мне всё равно. Я-то знаю правду. — Он опускает голову, будто не может взглянуть мне в глаза. — А правда в том, что твои родители были правы. Ты и правда — чудо, Алано.

После напряжённых моментов с моими лучшими друзьями особенно важно услышать такие слова от, казалось бы, чужого человека. Нет, не чужого. Моего нового друга.

— Это много значит, — говорю я, когда мы останавливаемся у озера. — Мне было нужно это услышать.

Паз достаёт из рюкзака пистолет. Я не нервничаю — я ему доверяю. Он вытаскивает патроны, и три пули катаются в его ладони.

— Прости, что нацелил его на тебя, — говорит он.

— Спасибо, что не выстрелил.

— Спасибо, что спас мне жизнь.

— Извини, что не появился раньше.

— Зато ты здесь сейчас.

— Я здесь сейчас.

Я беру патроны и бросаю их в озеро, будто пускаю по воде камешки. У Паза остаётся только пистолет.

— Теперь, когда он разряжен, он не кажется таким страшным.

— Только не оставляй его как какой-нибудь трофей, — прошу я.

— Ни в коем случае. Я собираюсь сделать свою некрологию компасом для жизни. А это значит: никаких пистолетов в моём доме. Я не хочу, чтобы мои будущие дети повторили мою историю или получили легкий доступ к оружию в трудные времена.

Паз бросает пистолет в озеро.

Я горжусь тем, насколько сложной он сделал задачу Жнеца.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, когда мы идём обратно к машине.

— В безопасности… от самого себя. А ты?

— Горд за тебя.

— Нет, я про другое. Как ты себя чувствуешь теперь, когда не знаешь свою судьбу?

Сейчас уже далеко за три часа ночи. Мы знаем, что Паз сегодня не умрёт, но неизвестно, касается ли это меня. Адреналин от всего, что случилось этой ночью, постепенно отступает. Мы избавились от оружия, и я наконец-то могу заглянуть внутрь себя.

— Это непросто — привыкнуть жить без той безопасности, которую давал Отдел Смерти. Приходится напоминать себе, что плохое может случиться в любую минуту. Но я не хочу, чтобы страх управлял мной. Так же, как и Отдел Смерти. Поэтому я сосредотачиваюсь на том, чтобы просто жить.

— Звучит так, будто это даёт свободу. Может, и мне тоже стоит отключиться от Отдела Смерти, — говорит Паз.

Эта мысль меня пугает. Он — частый посетитель Edge-of-the-Deck, трижды пытался уйти из жизни без всякого предупреждения от Отдела Смерти.

— Это твоя жизнь, и решение за тобой. Но я прошу тебя подумать об этом как следует. Сегодня ты чувствуешь себя в безопасности, потому что знаешь, что не можешь наложить на себя руки. Я боюсь, что без Отдела Смерти ты снова станешь угрозой сам себе.

Паз кивает:

— Наверное, ты прав. — В его голосе слышится разочарование.

— Надеюсь, однажды ты будешь чувствовать себя настолько хорошо, что сможешь отключиться от Отдела Смерти — если всё ещё будешь этого хотеть.

— А я надеюсь, что для тебя отказ от Отдела Смерти окажется тем, чего ты искал.

Я тоже надеюсь. Всем сердцем.

Примечание к части Меня всегда пугает то, что в книгах Адама, когда у героев появляется надежда и всё идёт хорошо, я начинаю думать, что вот-вот должно что-то случиться…(потому что обычно так и происходит)

И теперь мне очень страшно за Алано.





Паз


04:13

— Паз, просыпайся.

На секунду мне кажется, что всё это было сном — будто я сорвался с буквы на холме Голливуд и потерял сознание. Но я открываю глаза и вижу за рулём Алано Розу, а за окном — свой дом. Всё это и правда случилось.

— Прости, — говорю я, всё ещё моргая. — Долго я спал?

— Не особо. Минут двадцать. Но уже больше четырёх. Тебе пора спать.

— Да, пожалуй. — Я отстёгиваю ремень безопасности, но не выхожу. Мне страшно — что будет, когда я проснусь, а Алано рядом не окажется?

— Когда ты возвращаешься в Нью-Йорк?

— Думаю, в среду утром. Нам нужно быть на Гала-десятилетии в четверг.

Сегодня пятница... нет, уже суббота, ведь давно за полночь. Получается, он уезжает через четыре дня. И уже кажется, что этого времени слишком мало. Но он здесь, сейчас. И есть вопрос, который я хочу задать, хоть и боюсь — вдруг он отвергнет меня, и я потом себе этого не прощу.

— Хотел бы я уметь читать твои мысли, — говорит Алано, откидываясь на подголовник.

— Нет, не хотел бы. Там слишком грустно и страшно.

— Всё равно хочу знать, что у тебя на уме. Это не изменилось даже после того, как наша сделка завершена.

Я не могу смотреть ему в глаза, когда спрашиваю:

— Ты хочешь увидеться позже сегодня?

— Очень хочу, — отвечает он, и я будто взлетаю от счастья. — Но…

— Всё в порядке, — говорю я, совсем неубедительно. Уже тянусь к дверце, когда он кладёт руку мне на плечо.

— Но мне нужно поговорить с родителями днём о своём решении отключить аккаунт Отдела Смерти и понять, что это вообще теперь значит для всей моей жизни, — говорит он. — Зато вечером я свободен. Хочешь тогда?

Мне стыдно, что я так поспешил сделать выводы, что даже не могу на него посмотреть.

— Паз? Пожалуйста, посмотри на меня, — мягко просит он.

Я оборачиваюсь — и вижу его усталую, но тёплую улыбку.

— Я же говорил, что буду рядом. И я это имел в виду.

Знание, что я увижу Алано позже, делает пробуждение чуть менее пугающим. Но всё равно я не могу вернуться в то состояние счастья, в котором только что был — будто внутри меня что-то заблокировалось.

— У меня психическое расстройство, — выпаливаю я, наполовину надеясь, что это его не отпугнёт, наполовину — будто нарочно стараюсь его оттолкнуть. — Пограничное расстройство личности. Я только вчера об этом узнал. У меня бывают резкие перепады настроения и всё такое… Но ты, наверное, уже знаешь всё об этом.

— На самом деле, я не так уж много знаю о пограничном расстройстве. Но спасибо, что сказал мне.

Я начинаю тяжело дышать, почти задыхаюсь, злюсь на собственный мозг, который опять всё портит.

— Я не хочу давить на тебя, я не навязываюсь. Я просто… я сам с собой живу, и, да, моя жизнь — дерьмо.

Алано молчит. Наверное, уже жалеет, что не дал мне выйти из машины. Может, даже жалеет, что помог мне слезть с того чёртового знака. Я слишком… слишком трудный. Но это не он так думает — это мой мозг говорит вместо него. А он на самом деле говорит:

— Если бы я прошёл через всё, что пришлось тебе, я бы, возможно, тоже решил, что сегодня — мой День Конца. Но мы оба живы. И мы оба выбрали жить. Более того… — он тянется через мои колени, открывает бардачок и выуживает оттуда чёрный маркер. — Давай закрепим это контрактом. — Алано расписывается на своей повязке. — Мы будем исцеляться вместе. Больше никаких попыток прожить свой День Конца. С сегодняшнего дня — только Дни Начала.

В самом начале терапии Ракель говорила мне, как важно переосмысливать негативные установки. Она советовала всегда искать что-то положительное. Даже если это кажется невозможным — попробуй просто перевернуть свою мысль. Вместо «я хочу сдаться» — сказать «я хочу жить». Тогда это казалось дешёвым трюком. Но мне нужно было всего лишь притворяться, что я делаю это, по одному часу в неделю. А сегодня я обещаю себе жить по-настоящему. В терапии и вне её. С Алано или без.

Мои Не-Дни-Конца станут моими Днями Начала.

Я беру маркер, придерживая его руку с повязкой, и аккуратно расписываюсь рядом с ним.

— За новые начала, — говорит Алано.

— За новые начала, — повторяю я.

Мне нравится видеть наши подписи рядом.

— Какой у тебя номер? — спрашивает он.

— Семь-один-восемь-два-четыре-пять… — Я замираю. — Ты не запишешь?

— Зачем? Телефоны легко запоминаются. Я запомню, — отвечает он.

Я диктую ему номер, и он сразу же повторяет его. Потом берёт мой телефон и вводит свой.

— На всякий случай.

Я не могу поверить, что только что обменялся номерами с Алано Розой. Что мы заключили контракт на совместное исцеление. Что всё это вообще происходит.

— Я рад, что увижу тебя позже, — говорит он.

— Я тоже.

Этот мир, в который я сейчас вступаю, новый и неизведанный. В нём я больше не буду искать встречи со Смертью. Теперь я её обгоню. И всё это — благодаря Алано, который помог мне добраться до этого момента, чтобы я мог тянуться к звёздам, нюхать розы и делать прочую такую романтичную чепуху. Но я не знаю, как доверять себе в этом новом мире, когда за мной всё ещё тянется старый — с моим пограничным расстройством, которое может заставить меня стремительно и безоглядно влюбиться… или просто подумать, что это случилось. Я сейчас чувствую столько всего, но не знаю, что из этого — настоящее.

Как понять, что всё это — правда?

Я не знаю. Но теперь у меня есть время. И Дни Начала, чтобы это выяснить.

Примечание к части Я надеюсь, что то, что Паз передумал (чему я очень рад), не обернётся чем-то плохим. В смысле, ведь они оба говорили людям, что Паз — декер, а значит, он должен умереть в этот день. Некоторые люди могут подумать: мол, как это так — Паз обманул смерть? И, скорее всего, решат, что к этому причастен Алано, ведь он — наследник Отдела Смерти.





Алано


04:38

Почему судьба так долго ждала, прежде чем свести нас с Пасом?

Мы одного возраста. Мы выросли в Нью-Йорке. И я точно знаю, что мы должны были встретиться ещё 15 августа 2010 года — тогда мой отец хотел лично извиниться за ошибку Отдела Смерти, как он делал это с другими пострадавшими семьями. Но Глория Мэдина в последний момент отменила встречу, сказав, что это неподходящее время. Она так и не назначила новую. Ближе всего мы с Пазом были друг к другу до сегодняшней ночи — во время его судебного процесса. Мама изначально не хотела, чтобы я туда шёл, но я случайно услышал, как отец говорит, что для дела Отдела Смерти будет лучше, если мы покажемся как сплочённая семья. А я просто хотел поддержать Паза, который выглядел на скамье подсудимых таким испуганным — точно так же, как сегодня ночью, на вершине знака Голливуда.

Истории, которые рассказывают о Днях Конца, потрясающи. Декеры влюбляются прямо перед смертью. Люди совершают невероятные жертвы ради других. Но больше всего меня всегда трогали истории о тех, кто всю жизнь кружил вокруг другого человека, но находил его только в конце — благодаря Отделу Смерти. Такие истории напоминают мне, что при всём зле, которое принесла компания, она подарила и немало красоты.

Но сегодняшняя ночь — не конец истории Паза. Это начало новой главы — для него… и для нас.

Я горжусь Пазом за то, что он выбрал жизнь. И собой — за то, что помог ему сделать этот выбор. Хотя… если бы он попросил меня убить его, я бы это сделал. Как бы трагично это ни было.

Если люди уже ненавидят Паза за то, что он убил одного человека, что же они сделают, когда узнают, сколько крови на моих руках?





ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ


Дни Начала

Каждый день — это новое начало.

— Мэри Шелли





Паз


12:00

Двенадцать часов назад я пытался превратить сегодняшний день в свой День Конца.

А сейчас просыпаюсь для своего Дня Начала.

Выключаю будильник, который срабатывает каждые десять минут уже целый час. Голова ещё тяжёлая, глаза режет от яркости экрана, но внутри всё теплеет, когда я читаю сообщение от Алано: «За новые начала», — написал он в 5:02 утра. Хочется ответить сотней смайликов, но я делаю вид, что не так уж и впечатлён. «За новые начала ☺», — пишу я.

Пока начинаю день, меня всё ещё не отпускает удивление: я жив. Я не должен был спать в этой постели, не должен был сегодня утром застилать кровать, не должен был распахивать шторы, чтобы впустить солнце. Я должен был лежать мёртвым у подножия знака Голливуда. Интересно, нашли бы уже моё тело?

Я открываю дверь спальни, и мама сразу зовёт меня в гостиную. Она сидит на диване с Роландо — они смотрят новости.

— Доброе утро, — говорю я.

— У тебя — утро, а у нас уже день, — отвечает мама, делая глоток своего травяного чая.

— Тогда добрый день, — поправляюсь с улыбкой. — Как ты себя чувствуешь?

— Всё ещё подташнивает. Но теперь хоть понятно почему, — она кладёт руку себе на живот.

Я буду жив, чтобы однажды почувствовать, как пинается малыш. Смогу подержать его на руках, когда он родится. Смогу заботиться о нём, пока он растёт. И однажды этот ребёнок — уже взрослый, но всё ещё моложе меня — будет сидеть у моей постели, когда я умру в сто лет.

— Мы с Гло вот о чём подумали, — говорит Роландо серьёзным тоном. Похоже, сейчас он спросит, где я шлялся прошлой ночью. — Какой вообще смысл в будильнике, если ты всё равно его игнорируешь?

Я смеюсь — не отнекиваясь, а по-настоящему смеюсь.

— Просто нужно было ещё немного времени, чтобы собраться, — говорю я.

— Всё в порядке? — спрашивает мама. Забавно: она куда более настороженна, когда я действительно выгляжу счастливым, чем когда просто делаю вид.

Я отвечаю честно:

— Всё хорошо.

— Поздно лёг?

Вот момент, когда я могу соврать, будто всю ночь сидел дома и залипал в какой-нибудь сериал. Но я хочу сказать правду — хотя бы часть правды. Просто я не могу рассказать о попытке самоубийства, иначе это вызовет панику.

— Я вчера был с одним человеком.

Роландо отрывается от рекламы газонокосилки.

— С кем?

Я колеблюсь. Стоит ли говорить? Но сдержаться невозможно — произнести его имя всё равно что принять дозу серотонина.

— Алано Роза.

Они оба замолкают. Забавно наблюдать, как они переваривают услышанное.

Глаза мамы становятся круглыми.

— Алано Роза? Ты был с Алано Розой? К-к-как? Зачем?

Пора выдумывать.

— Мы познакомились в интернете, — вру я.

— В интернете? На сайте знакомств? — уточняет мама.

Я уже давно совершеннолетний и открыт с мамой и Роландо, но кроме пары подростковых влюблённостей, у меня особо не было поводов говорить о ком-то серьёзном.

— Мы просто общаемся. Он в городе всего несколько дней, и мы собираемся снова встретиться сегодня вечером.

Я не могу дождаться. Хочется перемотать весь день.

— Его отец — ещё тот экземпляр, — говорит Роландо, будто сейчас сплюнёт от злости. — У Алано хоть с головой всё в порядке?

— Ещё как, — говорю я, представляя себе эту самую голову: его длинные ресницы, что тщетно пытаются скрыть один зелёный и один карий глаз, густые брови, изогнутые губы, которые складываются в сногсшибательную улыбку… И мозг — тот самый, что знает всё, включая то, как спасти человека, который через секунду мог бы умереть.

А потом я думаю о теле, к которому эта голова принадлежит.

— Пазито? — зовёт меня мама.

Я улыбаюсь, словно извиняюсь.

— Ты уже взрослый, сам решаешь, что делать, — говорит она, — но мне всё равно бы хотелось, чтобы ты сказал, что уходишь ночью.

— Да, прости.

— Тебе понравилось?

— Началось не очень, но всё стало хорошо.

— А что вы делали?

И тут в новостях начинается сюжет, который может дать ответ. Репортёр рассказывает о взломе магазина Present-Time, который произошёл прошлой ночью.

Паника мгновенно гасит мою радость. Надо бы как-то отвлечь их внимание, но я застываю. Роландо, наоборот, делает громче. Сейчас прозвучат наши имена. Моё и Алано.

На экране появляется нечеткое изображение — кто-то в маске с черепом нападает на старинные часы.

— На кадрах видно подозреваемого в маске черепа, таких носили многие преступники в первый День Конца. На месте преступления был найден кирпич с надписью Отдел Смерти — это противоестественно, его изъяла полиция. Отдел Смерти выпустила заявление, призывающее соблюдать осторожность возле заведений, дружественных к декерам, особенно после недавней атаки на Алано Розу в Нью-Йорке. Владелица магазина, Маргарет Хант, утверждает, что никто не пострадал, но большая часть её имущества повреждена.

Я с облегчением слышу, что имя Алано упоминается только в контексте старой атаки, а не как участник вчерашних событий. Но Present-Time всё равно может обернуться проблемой. Особенно для меня. Если есть кадры с нападавшим, значит, есть и с нами. Включая момент, где у меня в руках пистолет. А подарки, которые я готовил для семьи? Они всё ещё должны быть доставлены? Я ведь даже не оплатил их. Может, они сгорели. Или если я приду туда сам, владелица решит, что увидела призрака.

— Паз, — щёлкает пальцами Роландо. — Ты в порядке?

Я не могу спрятать панику за натянутой улыбкой — они всё увидят.

— Сейчас жуткое время.

— А с Алано всё хорошо? — спрашивает мама.

Сначала вопрос сбивает меня с толку, но она имеет в виду покушение. Проблема в том, что мы так много говорили обо мне, что я понял — знаю о нём совсем немного. Это заставляет почувствовать себя дураком или даже фальшивым — может, всё, что я чувствую, лишь влечение… или мой диагноз искажает восприятие.

— С ним всё в порядке, просто перебинтован, — говорю я. Вспоминаю, как подписал его повязку, пообещав себе продолжать начинать заново. Даже когда тяжело. Даже когда снова накатывает депрессия.

— Хорошо, что он в порядке, — говорит мама и встаёт с дивана.

— Мама, сядь. Что тебе нужно?

— Вопрос не в том, что нужно мне. А что нужно тебе.

Она идёт в спальню и возвращается с бутылочкой Прозака[1].

— Как ты себя чувствуешь? Одна таблетка, две, три?

— Это новая книга Доктора Сьюза? — шутит Роландо.

Мама с трудом сдерживает улыбку.

— О психическом здоровье не шутят.

— Извини, Паз, — говорит Роландо.

— Всё нормально, это правда смешно.

Таблетки гремят в бутылке. Есть часть меня, что не хочет их принимать — ведь я чувствую себя лучше обычного. Но я хочу быть в норме, хочу быть функциональным, чтобы по-настоящему провести время с Алано, узнать его, не скатываясь в свою травму.

— Две.

Запиваю их с улыбкой.

А потом обнимаю маму — за вчерашнюю ночь, за то, что не успел.

— Я тебя люблю, мам.

— Я тебя тоже, Пазито.

Этот День Начала начался отлично.

Но по-настоящему он начнётся, когда я увижу Алано.

Примечание к части Теперь мне страшно, что его последние подарки могут прийти к его родным в самый неподходящий день. Всё же у владелицы магазина должно быть сердце, чтобы отправить их бесплатно.

Применяется для лечения депрессии (антидепрессант)





Алано


14:46

— Ты сделал ЧТО?! —

Это уже не первый раз за день, когда отец на меня кричит.

Перед тем как уйти вчера вечером я отключился от Отдела Смерти, папа зашёл ко мне в комнату проверить, всё ли в порядке. Но нашёл там только Баки, уютно свернувшегося на кровати. Он лично обошёл всю территорию особняка, но не нашёл меня ни в домашнем кинотеатре, ни в спа, ни у бассейна. Позвонил мне на телефон — и всё ещё надеялся, что он просто разрядился. А потом зашёл в гараж… и понял, что моей машины нет.

Тогда охрана пересмотрела записи с камер и увидела, как я уезжаю и не возвращаюсь до самого утра, до пяти с лишним, когда дома уже меня ждали полицейские.

Сначала я подумал, что полиция приехала, чтобы помочь в поисках. Но на самом деле всё было иначе — офицеры из Лос-Анджелеса узнали меня и только меня на вершине надписи Hollywood. Всё утро я давал показания, полностью сотрудничая со следствием, но ни слова не сказал о "блондине с пистолетом". Только упомянул, что случайно наткнулся на потерянного мальчишку и сумел его успокоить — он жив.

Мне позволили отделаться предупреждением, только потому что я — сын своего отца.

С 2010 года Отдел Смерти снизила число несмертельных полицейских перестрелок на 72% — теперь офицеры могут разруливать опасные ситуации, не боясь быть убитыми. Америка всё ещё отстаёт от других стран в этом вопросе, но президент Пейдж активно подчёркивает эти достижения в своей кампании на переизбрание. Если бы Паз и я не сбежали из Present-Time в тот момент, мы могли бы подпортить эти красивые цифры.

Когда полицейские уехали — было 7:10 утра — я едва держался на ногах от усталости. Но в одно мгновение проснулся, когда отец вызвал в гостиную всех наших телохранителей. Он устроил им разнос за то, что упустили меня из виду, но особенно остро обострилась ситуация, когда он подошёл вплотную к агенту Дейну.

— Ты что, хочешь, чтобы моего сына убили? —

— Нет, мистер Роза.

— Я что, мало тебе плачу, чтобы ты его защищал?

— Нет, мистер Роза.

— Тогда почему ты дважды за ночь не выполнил свою работу?

— Я не знал, что мистер Алано покинул территорию.

— Твоё невежество могло стоить ему жизни. Я не позволю этому повториться. Ты уволен, — сказал отец.

Агент Дейн обычно мог оставаться невозмутимым, но сейчас его лицо отразило настоящее потрясение.

— Сэр?.. — Он перевёл взгляд на маму, словно надеясь, что она вступится. Но та промолчала.

Я — нет.

— Это не его вина. Дейн хотел сопроводить меня к Дереву Мудрости позже на неделе. Это я ускользнул.

Отец резко повернулся ко мне:

— Если бы ты умер, ты заплатил бы за это жизнью. Но я не собираюсь больше платить этому человеку за то, чтобы он якобы тебя охранял, когда он не способен справиться с работой.

— Я жив, Па! Я был бы мёртв, если бы не Дейн — он остановил убийцу.

— Убийцу, который никогда не должен был подобраться так близко, — холодно заметил отец, обращаясь к начальнику охраны. — Ариэль, выведи Дейна из особняка.

Я попытался возразить, но Дейн молча принял свою судьбу. Он сам открыл себе дверь и ушёл, не дождавшись даже моего извинения. Когда я добился увольнения Андреа Донахью, которая действительно была виновата, это уже было ужасно. Но уволить Дейна только потому, что я пошёл наперекор — это в сто раз хуже.

Я отказался разговаривать с отцом. Он всё равно побежал за мной по коридору, крича под дверью в мою спальню, пока мама не заставила его оставить меня в покое. Я был измотан, но чувство вины не давало уснуть. Я просто свернулся в кровати рядом с Баки и плакал — из-за того, что спасение одной жизни обернулось потерей для другой.

Мне удалось поспать всего три часа — я проснулся от кошмара, где обливал Дейна Мэддена бензином и поджигал. После такого сна снова уснуть было невозможно.

Сейчас я сижу за обеденным столом вместе с родителями. Обед приготовил наш личный шеф. И вот я снова говорю то, что знал — вызовет новый взрыв.

— Я отключился от Отдела Смерти прошлой ночью, — повторяю спокойно.

Отец постукивает пальцем по бутылке имбирного пива, будто силой воли пытаясь превратить её в мескаль. Он уже на грани — но смотрит на мать:

— Наия, он сошёл с ума, так ведь?

— Не говори об Алано так, словно его нет в комнате, — отвечает мама.

— А я и не уверен, что он здесь. Ни один наш сын не стал бы делать такую глупость.

Я сдерживаю крик — не хочу опускаться до его уровня.

— Потому что ни один ваш сын не имеет права жить, как он хочет, — говорю.

Отец сузил глаза.

— Как ты можешь забывать, какай у тебя жизнь? — Он не ждёт ответа. — Ты прыгал с парашютом в Дубае. Поднимался на замёрзший водопад в Канаде. Плавал с акулами в Австралии. Всё по твоему выбору, всё мы устроили для тебя. Разве это не свобода?

Я не могу забыть. Я поборол страх высоты, выпрыгнув с самолёта над островами Пальмы в Дубае, взобрался на ледяной водопад Хелмкен в Канаде. Поборол детский ужас быть съеденным акулами — в Австралии, в охранной зоне на островах Нептуна, плавая с белыми акулами. Всё это я смог сделать с уверенностью — благодаря Отделу Смерти. Но теперь, если я не восстановлю аккаунт, возможно, уже никогда не обрету такой уверенности вновь.

— Ты не понимаешь, Па? Всё это — не жизнь. Я чуть не умер и жалел о многом, лёжа на собственной смертной койке.

У мамы наполняются глаза слезами.

— Это, наверное, самое страшное, что я слышала за всю свою жизнь, — говорит она, протягивая руку и сжимая мою. — Как мы можем это изменить?

Отец, похоже, готов раздавить стакан в руке, но сдерживается — слушает.

— Мне нужно жить по-своему. Хватит относиться ко мне как к ребёнку, которого надо постоянно охранять, и при этом как к бизнесмену, обязанному соответствовать всем ожиданиям, будто я вот-вот унаследую Отдел Смерти.

Отец проводит рукой по седеющим волосам — словно готов вырвать их.

— Худшего времени ты не мог выбрать, Алано. Одного того, что ты прячешься от охраны после покушения, уже достаточно. Но ты подумал о последствиях, если мир узнает, что ты отключился от Отдела Смерти?

— Я не обязан жить под диктовку бизнес-интересов твоей компании. Интернет не рухнул, когда Билл Гейтс запретил своим детям его использовать, и продажи iPad не упали, когда Стив Джобс не пустил их в свой дом. Империя не должна зависеть от меня, — говорю.

Боль в глазах отца на секунду перекрывает его гнев. Эта секунда — как заноза.

— Если тебе станет легче: я не собираюсь говорить об этом публично.

— А тому мальчику ты сказал?

Моё молчание — ответ.

— Безрассудно. Абсолютно безрассудно. Что помешает ему продать этот секрет?

Я понимаю, почему отец так переживает — после истории с Андреа Донью.

— Он не такой.

— Ты не знаешь его! — Отец стучит кулаком по столу. — Хочешь, чтобы тебя считали взрослым, а ведёшь себя как ребёнок. Это не игра. Если правда выйдет наружу, у тебя не будет личной жизни. Ты станешь лицом для кампаний наших врагов, которые скажут: наследник отказался от своей судьбы. Один твой выбор может обеспечить победу Карсону Дансту — а он сделает всё, чтобы уничтожить то, что я построил. Всё, что я создавал, чтобы ты не испытал ту боль, которую мы с твоей матерью знаем.

Он встаёт и уходит — что, пожалуй, к лучшему. Но потом снова разворачивается.

— Твоя жизнь теперь не будет такой, как тебе хочется. Но и твоя смерть не будет такой, как нам бы хотелось. Мы не узнаем день твоего конца — и это будет нашей карой. И, может, тебе всё равно, потому что ты не будешь сам себя оплакивать. Но мы будем жить с этим каждый день. — Отец кладёт руку на сердце. — Всё, чего я хочу — это никогда не встретить твоего призрака, ми ихо.

И тогда он уходит окончательно.

Я сижу здесь и думаю: если мой отец так реагирует на новость о том, что я могу внезапно умереть, что бы с ним стало, узнай он, что я пытался покончить с собой? И я вспоминаю, как Паз рассказывал, что его мать грозилась уйти из жизни, если он всё-таки решится на самоубийство. Мне кажется, мои родители смогли бы жить друг ради друга, но даже сама мысль о том, что один из них может попытаться уйти — разбивает мне сердце.

— Я эгоист, — признаюсь я.

Мама сжимает мою руку:

— Эгоистичен и твой отец, но у нас у всех одна цель — желать тебе только лучшего. Он пока не готов тебя услышать, но я — готова. Я боролась, чтобы ты появился на свет, не для того, чтобы ты не любил свою жизнь.

Её способность всегда быть доброй ко мне — вот почему я первым поделился с ней своей правдой.

Я рассказываю, насколько тяжёлой была прошлая неделя: напряжение с Арианой, травма от первого дежурства в роли глашатая, покушение у самого дома и то, как я сумел спасти чью-то жизнь просто потому, что оказался в нужном месте в нужное время.

— Я не одобряю, что ты сбежал, Алано. Но ты прав: у тебя есть право уходить, когда хочешь, и, если бы ты спросил разрешения — мы бы не позволили. Но ты понимаешь, почему мы расстроены? Почему теперь нам трудно тебе доверять? Ты не просто отключился от Отдела Смерти и лёг спать. Ты ушёл из дома без телохранителя, перелез через каньон, незаконно забрался на надпись Hollywood и провёл время с незнакомцем, у которого было оружие. Это не внушает доверия к твоим поступкам, напротив — вызывает тревогу за твоё психическое состояние.

Мама всегда была мягкой, но твёрдой. С ней я никогда не хочу спорить, я всегда готов её слушать — даже когда она говорит трудные вещи.

— Что ты имеешь в виду под «психическим состоянием»? — спрашиваю я, тревожась.

Мама тут же чувствует моё напряжение:

— Я видела, как вторичная травма сказывается на многих наших глашатаях, и знаю, как стресс влиял на тебя раньше. Боюсь, ты на грани психотического срыва.

Первым порывом хочется всё отрицать — как будто это отменит моё стремление к свободе. Но я тут же вспоминаю, что в нашей семье по отцовской линии были случаи психоза. У дедушки была болезнь Альцгеймера, и на последних стадиях он полностью терял связь с реальностью.

— Было невыносимо видеть, как он становится подозрительным и непредсказуемым, — говорил папа.

Это отразилось и на нём — он пишет об этом в своих мемуарах. Всё это подтолкнуло меня к самостоятельному изучению болезни, особенно вероятности, что она может передаться мне. Если кто-то поставит мне диагноз «психотический эпизод», он может утверждать, что моё стремление к независимости — это не что иное, как следствие искажённого восприятия, нарушенного сна, импульсивности, острых эмоций. Мне хочется спорить, но становится всё труднее отрицать, зная, что психоз может быть вызван травмой или физическими повреждениями, а моя реальность уже не раз оказывалась под вопросом из-за особенностей моего мозга.

— Хорошо, — это всё, что я могу выдавить из себя.

— Ты сам считаешь, что это возможно?

— Обычно люди с психозом не осознают, что у них психоз.

— А как ты себя сейчас чувствуешь?

— Беспомощным, — говорю я. И ещё — сочувствующим Пазу, который сам борется с диагнозом. Я как раз читал об этом в постели до обеда. — Я отказался от Отдела Смерти, чтобы вернуть контроль над своей жизнью. А теперь кажется, будто я вообще ни на что не влиял. Как будто мой мозг и без того доставил мне мало проблем…

Я запинаюсь.

— Ты умен, Алано, но ты не неуязвим, — говорит мама. — Мы с отцом всегда будем хотеть тебя защитить, даже если это кажется назойливым. Это означает — оберегать и твою психику. Мы постараемся с отцом облегчить ту ношу, которую сами на тебя возложили.

Я облегчённо выдыхаю:

— Спасибо, мама.

— Я всё ещё злюсь за твою ночную вылазку, но, как говорится, всё хорошо, что хорошо кончается. Ты спас мальчику жизнь и сам вернулся домой живым — так что закончилось всё даже очень хорошо.

— Он назвал меня чудом. Так же, как и ты.

Мама улыбается:

— Я хотела бы узнать об этом мальчике побольше, — говорит она и возвращается к своей острой пасте с ригатони.

— У него тяжёлая жизнь, и именно поэтому он такой сильный. Но я верю, он сможет стать счастливым. Ему просто нужна помощь.

— Нам всем она нужна, — отвечает она между укусами. — Как его зовут?

Я смотрю на пластырь, где рядом с моим стоит его подпись:

— Паз Дарио.

Она опускает взгляд, как всегда делает, когда что-то вспоминает — будто ответ написан где-то перед ней. Потом резко вскидывает голову:

— Этот мальчик… с первого судебного процесса?

— Который потерял отца, — киваю я.

— Который убил своего отца, — поправляет она, встревоженно. — Так вот чью жизнь ты спас?

Я помню разговоры, которые подслушивал до суда — между родителями и их юристами. Все сходились во мнении: Паз невиновен, он защищался. Но адвокаты советовали родителям сосредоточиться на успехах Отдела Смерти после первых ошибок в день конца. Теперь я боюсь, что мама, как и все посторонние, начнёт судить Паза по одному поступку.

— Да, я спас Паза. И сделал бы это снова.

Мама замечает, как я напрягся:

— Прости. Конечно, я рада, что ты его спас. Просто… это было неожиданно. И я испугалась — вдруг он тебе не пара.

— Паз не опасен. Он убил отца, когда ему было девять, потому что боялся. Сейчас он сдержанный.

— Но прошлой ночью он был на грани самоуничтожения, Алано. И если ты не будешь осторожен — он может погубить и тебя.

Мне не нравится, как она его очерняет:

— Паз мог бы отомстить Отделу Смерти, но не стал.

— Если ты уверен, что он для тебя не угроза — я тебе верю.

— Уверен. Он даже выбросил пистолет, потому что решил жить. Я хочу ему помочь.

— Вы собираетесь встретиться снова?

— Сегодня вечером.

Мама дёргается:

— Я не стану мешать твоей встрече. Похоже, Пазу действительно нужно твоё присутствие в его жизни. Но…

Её голос срывается, глаза наполняются слезами. Она снова сжимает мою руку:

— Пожалуйста, береги своё сердце, если вдруг не сможешь его спасти. Ты — наше чудо, Алано. Но ты не волшебник.

Её напутствие звучит как предостережение. Я хочу верить в новое начало. Должен — ради себя и Паза. Но что, если я не смогу уберечь своё сердце, и Паз нарушит наш уговор? А если всё это — лишь иллюзия, навеянная психозом? Если я внушил себе, что способен спасти человека, который, возможно, обречён разрушить самого себя?

Почему же тогда мне хочется подняться на крышу… и встать на край?





Паз


16:12

Позже, когда Алано спросит, как прошёл мой первый День Начала, я заставлю его гордиться мной.

Во-первых, я с самого утра относился к себе с любовью, даже несмотря на то, что, раздеваясь перед душем, снова почувствовал стыд — моё тело совсем не такое, как у Алано. Я принял прохладный душ, ни разу не переключив воду на горячую, как делал раньше, чтобы обжечь себя. Я тщательно умылся, увлажнил лицо, втер лосьон с головы до ног. Я вмазал вазелин в шрамы на бёдрах, чтобы они скорее зажили. Потом я приготовил себе салат с киноа, поджаренным тофу и овощами. А когда закончил заботиться о себе — взялся за дом. Я не просто прибрался в своей комнате — я скосил задний двор, чтобы у мамы снова появился сад. Я подумал, что это поможет ей почувствовать себя спокойнее во время беременности — чтобы она могла читать на свежем воздухе или сажать цветы, которые будут расти вместе с её малышом. Ещё прошлой ночью мысль о каком-то «саде в голове» казалась мне невыносимой. А сегодня вот я — потный, уставший, под настоящим, обжигающим солнцем, ради самого настоящего сада, который вызвал у мамы настоящие слёзы счастья.

Пока мама с Роландо наслаждаются своим холодным чаем на заднем дворе, я звоню в Present-Time — сказать Марджи, чтобы она отменила мой заказ, ведь я так и не умер, и вообще — не собираюсь умирать в ближайшее время. Но звонок тут же переводится на автоответчик:

— Привет! Вы позвонили в магазин Present-Time на Голливудском бульваре. Мы закрыты на несколько дней из-за трагического случая вандализма. Для местных клиентов доступны наши филиалы в Малибу и Лос-Фелисе. Спасибо!

Звонок сбрасывается, даже сообщения оставить не дают.

Я вымотан после всего этого дня и солнца, так что ложусь на кровать. Очень хочется написать Алано, может, даже отправить селфи — чтобы он тоже прислал мне что-нибудь, пока мы не увиделись… Но я стараюсь вести себя сдержанно. Хотя это не мешает мне зайти и посмотреть на его лицо в интернете.

Я открываю Инстаграм и нахожу его верифицированный профиль — @AlanoRosa. У него всего тридцать постов, но уже 3,4 миллиона подписчиков. Даже некоторые актёры Скорпиуса Хоторна, что снимались во всех восьми фильмах, и те не набрали и половины. Я листаю его недавние публикации: Алано в сувенирной лавке музея держит репродукцию ван Гоговского поля с подсолнухами (подпись: «Посади что-нибудь. Нарисуй что-нибудь. Создай что-нибудь. Пусть это что-то говорит.»); силуэт Алано, переплетённый с двумя другими тенями (подпись: «А.А.Р.: Алано + Ариана + Рио»); Алано с урной цвета ржавой меди в руках — это мемориальная урна, которую он создал сам в студии Urn Your Keep, где можно слепить свой будущий праховник (подпись: «Сознание, что я буду жить в своём собственном искусстве после Дня Конца, сделало эту работу по-настоящему значимой. ДОБАВЛЕНО: Сегодня — не мой День Конца! Я решил действовать на опережение. Простите, что кого-то напугал.»).

Я продолжаю листать, так и хочется спросить у него — каково это было, прыгнуть с парашютом в Дубае? И вообще, откуда он узнал о том, что можно карабкаться по замёрзшим водопадам? И зачем он нырял к акулам — разве это не безумие?

Прежде чем зайти слишком далеко, я закрываю его профиль. Я не хочу узнавать Алано через @AlanoRosa. Я хочу, чтобы он сам рассказал мне о своей жизни.

Я больше не могу сдерживаться и пишу ему:

Во сколько начинаем сегодня? ☺





Алано


16:34

Я играю с Бакки в мяч на заднем дворе, когда мне пишет Паз. Он спрашивает, во сколько мы сегодня начнём. Его сообщение — как всплеск эндорфинов. Я пока не знаю, когда снова увижу Паза, но знаю точно — меня никто не остановит. Мой отец, возможно, попытается, и именно поэтому сейчас мама разговаривает с ним о моих планах: я не намерен спорить о том, виновен ли Паз. Мы оба надеемся, что ей удастся вразумить отца, чтобы я мог жить так, как хочу, не разрушая при этом семью.

Бакки возвращается с мячом, но не выпускает его из пасти. С щенячьих лет он предпочитал, чтобы я вырывал мяч у него, прежде чем кинуть его снова. По крайней мере, теперь, в старости, он уже не заставляет меня бегать за ним по двору. Пока он тяжело дышит, у меня ноет живот и устает левая рука, я бросаю мяч в последний раз, как можно дальше.

Я собираюсь ответить Пазу, но тут по газону проходит агент Андраде. Наверняка, идёт звать меня в кабинет отца. Я до сих пор чувствую и злость, и горечь из-за увольнения Дейна. Он не отвечает на мои звонки — и я его понимаю. Его карьера пострадала из-за того, что я действовал в обход правил, чтобы спасти свою жизнь. Под надзором агента Андраде мне бы такое точно не сошло с рук.

До того как стать главой охраны "Отдела Защиты", агент Ариэль Андраде работал полицейским и прославился на всю страну, когда выследил создателей канала под названием Bangers[1]. На этом извращённом канале отчаявшиеся "декеры" совершали самоубийства самыми изощрёнными способами — ради зрелища и ради денег, которые потом оставляли близким. Зрители пополняли джекпот, но только тот, чья смерть считалась "самой эффектной", получал приз. Остальные умирали просто так. (Мне страшно даже представить, что Паз мог бы подписаться на такую варварщину, если бы она существовала до сих пор.)

Через два месяца после начала расследования напарник Андраде, офицер Реми Грэм, получил уведомление о Дне Смерти — 4 июля 2017 года. Но он решил не сдаваться: воспринял это как знак — завершить дело вместе с Андраде. Их привела на след пробка на мосту Вильямсбурга. Один из "декеров", Карми Кастельон, установил камеры, построил рампу для мотоцикла и привязал к себе фейерверки. Грэм попытался его остановить, но Карми сбросил его с моста, где тот утонул. Сам Кастельон влетел с моста и взорвался в воздухе под фейерверки — и, конечно, получил максимальные баллы за убийство полицейского и "шоу".

На Рождество Андраде сам выдал себя за "декера" и проник в сеть Bangers, раскрыв всю схему. Отец всегда ненавидел, как этот канал извращал суть Отдела Смерти, и, как только Андраде закончил дело и отомстил за напарника, уговорил его стать его личным телохранителем и возглавить Отдел Защиты. С 17 января 2018 года он верен нашей семье.

— У вас гость, мистер Алано, — говорит агент Андраде.

Никто ведь не должен знать, что мы здесь.

— Гость?

— Мистер Рио Моралес.

Я едва не роняю телефон.

— Он здесь? Сейчас?

Андраде кивает.

— Да, сэр. Он на крыльце. Ваши родители тоже готовятся его встретить.

Если я не поспешу, встреча быстро превратится в изгнание. Я бегу через сад и дом, за мной следом агент Андраде и Бакки. У входной двери я сталкиваюсь с родителями. Обхожу их и агента Чен и вижу, что Рио и правда здесь. Бакки вырывается вперёд и несётся прямо к нему.

— Привет, — говорит Рио, гладя пса.

— Его обыскали? — спрашивает отец, заслоняя меня собой.

— Да, сэр, — подтверждает агент Чен.

— Тщательно, — добавляет Рио, заправляя майку с Луиджи в джинсы. — Заставляете меня скучать даже за Дейном. Где он?

— Бывший агент Мэдден больше не работает с нашей семьёй, — говорит отец.

— То есть ты его уволил, — шутит Рио.

— Никто не смеет угрожать моему сыну, — отвечает отец серьёзно.

— Что привело тебя сюда? — спрашивает мама.

— Без предупреждения, — добавляет отец. — И, как я понимаю, без приглашения?

Я неохотно киваю.

— Пап, может, поумеришь пыл?

Рио едва сдерживает слёзы, заметив повязку на моей руке. Я уверен, что он вот-вот извинится и уйдёт прогуляться, чтобы никто не видел, как он плачет, но он справляется с эмоциями.

— Алано ничего не сказал, где он, но я нашёл тот стрёмный аккаунт в Твиттере, который отслеживает частные самолёты. Вот и я. — Он оглядывает особняк. — Красиво тут.

Отец поворачивается к Андраде:

— Свяжись с Твиттером.

Надеюсь, он не намекает, что собирается снести весь Твиттер.

Мама обнимает Рио:

— Рада тебя видеть. И спасибо, что навестил Алано — даже если это было слегка навязчиво. — Она щиплет его за щёку. — Я знаю, ты сделал это от любви. Но в будущем — пожалуйста, уважай нашу частную жизнь. Ладно?

— Как скажете, Наия, — улыбается Рио.

— Мы дадим вам поговорить снаружи, — говорит мама и приподнимает бровь: это знак, что Рио в дом не приглашается. Мне неприятно, что к нему относятся так, будто у него вместо пальцев ножи, а вместо глаз камеры, но я просто рад, что он рядом. Мама уводит отца в дом под руку:

— Давай договорим внутри.

Отец остаётся на месте:

— Ты будешь под наблюдением агента Андраде. Поговорим после моего звонка с… — Он осекается, не желая при Рио озвучивать, что будет говорить с президентом Пейдж. — После звонка.

Родители уходят в дом, агент Чен возвращается на пост у подъезда, а Андраде застывает у фонтана, наблюдая за Рио сквозь тёмные очки.

— А если я так сильно тебя обниму, что сожму до смерти — меня пристрелят? — спрашивает Рио.

— Нет. Только не проси селфи с телефоном, в котором спрятан нож.

— А с ядовитыми дротиками можно?

— Просто обними меня.

Рио с разбегу бросается мне на шею, поднимает с земли. Я вскрикиваю от боли, но и представить не мог лучшего момента. Это тепло — такое знакомое, родное. Он меня ставит на землю, но не отпускает. Мы зарываемся лицами друг другу в шею.

— Мне нужно было увидеть тебя живым, — говорит он.

— Я жив.

— Выглядишь ты, правда, ужасно. — Он вглядывается мне в глаза. — В твоих зелёно-карих глазах появилось немного красного.

— Я мало спал, — говорю, опускаясь за пыльный столик во дворе, а Бакки кладёт морду мне на ногу, прячась от солнца. — Всё это меня преследует.

Я не рассказываю, как мама боится, что я вот-вот сорвусь, потому что сам ещё не готов это признать, но выкладываю всё, что было с Маком Маагом.

— Это уже после всего с Арианой? — спрашивает Рио.

Я киваю.

— Её уход был бы одним из последних воспоминаний.

— Она звонила?

— Нет. А ты с ней говорил?

— Она была рада, что ты жив. Обещала связаться.

Чем дольше она молчит, тем сложнее это простить.

— Ариана тоже должна быть здесь.

— А я что, не достаточно? — усмехается Рио.

— Мы с тобой никогда не были под угрозой. — Я вздыхаю. — Видимо, квартиры у нас тоже не будет.

Рио наклоняется ко мне, складывает руки:

— Мы всё ещё можем снять жильё, Алано. Я бы очень хотел. Могу быть твоим новым телохранителем и... — Он замечает повязку. — Это что, автограф? Не гипс ведь. Там имя на "П"?

Я колеблюсь, но если промолчу — только подчеркну это.

— Да, это имя на "П". Один человек, которого я встретил прошлой ночью.

У Рио хмурятся брови.

— Это мальчик? Прямо мальчик-мальчик? Он больше "ноу-гей", или "йес-гей"? То есть я тут, значит, с ума схожу от беспокойства, а ты — знакомишься с кем-то симпатичным после покушения? Ну всё, ты огребаешь.

Я сдерживаю смех.

— Успокойся. Там особо нечего рассказывать.

Ну, не совсем нечего. Я коротко пересказываю события прошлой ночи. Это вызывает ещё больше вопросов:

— Ты залез на надпись Hollywood? Это потому, что он симпатичный?

— Как ты его отговорил?

— Как его зовут?

— Вы убегали от вертолёта?

— Ты его поцеловал?

Я отвечаю на все вопросы Рио, сбивчивые и взволнованные.

— Почему ты так скрываешь, кто он? — спрашивает Рио.

По тем же причинам, по которым мама сейчас говорит об этом с папой, а не я.

— Я не хочу, чтобы ты его осуждал.

— Не буду.

Я набираю воздуха.

— Это Паз Дарио.

Рио нужно несколько секунд, чтобы сообразить.

— Тот самый… убийца?

— Он не убийца.

— Но он же убил отца. Разве про него не снимали целый документальный фильм?

— Это была всего одна серия в документальном сериале, а не целый фильм. И делали его про-натуралисты, между прочим. Миллионы людей посмотрели тот эпизод, но не все заметили, что Паза оправдали в суде. А я лично был на том заседании и видел всё своими глазами.

Я не могу изменить мнение всего мира, но я могу не позволить своему лучшему другу делать поспешные выводы.

— Паз убил отца в целях самообороны. И то, что его до сих пор считают хладнокровным убийцей — одна из причин, по которой он оказался на надписи Hollywood прошлой ночью.

Рио, кажется, вот-вот сдастся, но всё же подаётся вперёд.

— Ему повезло, что ты его спас. Но ты тусуешься с жертвой первого Дня Конца после того, как тебя чуть не убила другая жертва первого Дня Конца. Ты что, правда думаешь, что тебя Отдел Смерти не коснётся, и ты бессмертен?

Интересно, стал бы он задавать этот вопрос, если бы знал, что я живу по-природному? Или он бы ещё больше испугался, узнав, что я провожу время с тем, кого он считает убийцей?

Я вспоминаю, как на меня был направлен пистолет.

— У Паза был шанс меня убить. Но он этого не сделал.

— Звучит жутко. И легче мне от этого не становится.

— Паз хочет жить. Именно поэтому мы с ним превратили мой бинт в контракт на Дни Начала, — говорю я, показывая бинт поближе.

— Ты тоже его подписал… — замечает Рио.

Однажды я расскажу, как пытался покончить с собой в прошлом году. Но не сейчас.

— Я подписал его как обещание помогать Пазу, — говорю я. И это отчасти правда. — Мы снова увидимся сегодня вечером.

— Значит, это свидание, — заявляет Рио.

— Нет. — По крайней мере, не официально.

— Но он тебе нравится. — И опять это не вопрос.

Иногда Рио уверен, что знает, о чём я думаю. Но он даже не знает всего, что я пережил и на что способен. Хотя... я бы солгал, сказав, что он совсем не прав.

— Было бы нечестно говорить, что Паз мне нравится. Я ведь его толком ещё не знаю.

— Может, ты и не веришь в любовь с первого взгляда, — говорит Рио уверенно. — А вот он — может быть.

— Паз не влюбился в меня, когда стоял на грани суицида.

Рио пожимает плечами:

— А ты откуда знаешь, если ты его ещё толком не знаешь?

У меня никогда не было настоящего парня, но иногда казалось, что Рио был первым. Мы были так увлечены друг другом, что ни мои родители, ни семья Моралесов не верили, что мы не встречаемся. Думаю, мы могли бы быть отличной парой, если бы однажды не решили остаться просто лучшими друзьями — навсегда.

— Я хочу получше узнать Паза, — осторожно говорю я.

— Тогда будь осторожен, чтобы не подать ему ложных надежд, — говорит Рио, глядя мне прямо в глаза. — Я не хочу, чтобы тебя потом нашли мёртвым только потому, что ты доверился не тому человеку.

Как это случилось с его братом.

Мне противно, что он сравнивает Паза с убийцей из приложения «Последний Друг» — только потому, что у того проблемы с психикой. Я напоминаю себе, что Рио говорит о его мыслях о самоубийстве, а не о диагнозе — пограничное расстройство личности. Он о нём и не знает. И не узнает — если только сам Паз не решит ему рассказать. Даже если Рио мой лучший друг — это не его право знать. Секреты принадлежат тем, кто ими делится, и тем, кому они доверяют. Так же, как я бы почувствовал предательство, если бы Ариана вдруг рассказала, что я ей когда-то открылся — на Рождество 2018 года, в годовщину нашей дружбы. Тогда я поделился самым личным. И кроме неё, моих родителей и детского психиатра, которого больше нет в живых, об этом никто не знает. Даже Рио.

— Я буду осторожен, — говорю я твёрдо. — Спасибо, что ты рядом.

— Всегда, — отвечает он.

Надеюсь, это правда. Я бы не хотел потерять своего лучшего друга из-за дел сердечных, на которые я не могу повлиять.

— У тебя планы на завтра есть? — спрашивает Рио. — Я купил два билета в Universal Studios, чтобы как-то развеяться. Правда, это было до того, как я узнал, что ты там завёл себе нового друга на надписи Hollywood.

Я пропускаю колкость мимо ушей.

— Это очень щедро. Дай я сначала с отцом поговорю. У нас сейчас и так всё на взводе.

К тому же я правда беспокоюсь: как находиться в общественном месте, не зная, переживу ли я этот день.

— Но идея с Universal — звучит здорово.

Мы встаём и обнимаемся. Бакки бьёт нас по ногам хвостом.

— Только не дай симпатичному парню тебя убить, — говорит Рио и целует меня в щёку. — Я хочу тебя завтра увидеть.

А завтра — не гарантировано. Возможно, прямо сейчас я переживаю свой День Конца. И это так же неизвестно, как и то, что означал этот поцелуй, задержавшийся чуть дольше обычного, или что вообще может быть между мной и Пазом. Всё, что я знаю — мне снова становится интересно жить. И я боюсь, что мой отец встанет у этого на пути.

я даже не знаю как правильно перевести это название. Это слово переводиться как сардельки(что вряд ли подходит, хотя может), второе значение, это петарды/фейерверки что больше подходит по смыслу скорее всего оно здесь и используетс, ф так же может в слэнге значить"хит"(но это больше в музыкальном контексте)





Паз


17:02

Дни Начала — это чушь. Ложь, которую мне всю ночь твердил Алано, и в которую я сам внушал себе днём.

Честно говоря, я должен был догадаться. Обещания — ещё большая ложь, чем эти Дни Начала.

Отец клялся, что будет любить маму в болезни и здравии — а потом попытался её убить.

Орион уверял, что поддержит меня перед своими продюсерами — но даже не пошевелился.

Алано заставил меня подписать контракт на своей повязке, и я ведь знал, что это не имеет никакой юридической силы, но всё равно почему-то верил, что он сдержит слово.

С тех пор как он написал своё первое сообщение, Алано не сказал мне ни слова.

«За новые начала», — пришло от него в 5:02 утра.

Ровно двенадцать часов назад.

Я не понимаю — я что-то сделал не так? Сказал что-то не то? Или, наоборот, чего-то не сказал?

Я даже решил, что, может, мои сообщения не доходят. Отправил маме и Роландо фотографии, где они валяются на заднем дворе — всё дошло моментально.

Я стал придумывать другие оправдания.

Может, он до сих пор спит, ведь мы гуляли допоздна, а он ещё и с перелётом.

Может, потерял телефон и не запомнил мой номер, как думал.

Может, его наказали за то, что сбежал из дома. Или за то, что связался с такой безнадёжной развалиной, как я.

Или, может быть... Алано мёртв.

Я очень хочу ошибаться. Почти так же сильно, как не хочу, чтобы оказалось, что Алано не игнорирует меня… а всё это время уже был призраком.

Меня накрывает тревожная спираль. Я укрываюсь под тяжёлым одеялом и начинаю читать про пограничное расстройство личности — и мои страхи подтверждаются:

люди с ПРЛ могут страдать от галлюцинаций. Это может быть вызвано стрессом (отметка есть), социальной изоляцией (есть), приёмом медикаментов (есть), травмами (есть), физическими ранениями (сам себе сделал, но тоже есть).

Призрак Алано сам сказал, что момент, когда он появился на вершине надписи Hollywood, — сплошное совпадение.

Он назвал это судьбой.

А я называю это нервным срывом. Последней попыткой моего тела — или разума, или души — выжить.

Я снова и снова прокручиваю ту ночь в голове — знак Hollywood, бульвар, кафе Present-Time, закусочная Hollywood DIEner, Эхо-парк — и пытаюсь заполнить пустоты.

С кем я тогда говорил, если не с Алано?

Кто помог мне передвигаться по городу, если не он?

Чью руку я держал, убегая от опасности, если не его?

Я скидываю с себя тяжёлое одеяло, вскакиваю и мчусь к шкафу проверить одну вещь.

Пистолета в сундуке нет.

Я ведь не придумал, что выбросил его… но всё же жалею.

Нет, я не жалею, что выкинул пистолет.

Я жалею, что не спустил курок.





Хоакин Роза


17:15

Отдел Смерти не позвонила Хоакину Розе, потому что сегодня он не умрёт. Но он боится, что стражи Смерти вот-вот принесут это извещение в его жизнь. А ещё хуже — в жизнь его жены или сына. Хотя сын, к его великому разочарованию, и отказался от подписки на услугу, угроза смерти всё равно остаётся.

Сейчас Хоакин обсуждает это с президентом Соединённых Штатов.

— Всё не так просто, — говорит президент Пейдж по защищённой линии. — Нападавший на Алано хотел отомстить за первый День Конца. Нет никаких доказательств, что он связан с Данстом.

— А вам нужны были бы доказательства, если бы кто-то напал на Эндрю, господин президент? — спрашивает Хоакин, делая разговор личным. Пусть президент Пейдж представит, как кто-то режет и колет его собственного сына. — Вы бы не стали ждать, потому что достаточно умны, чтобы понимать: не бывает случайного насилия, когда речь идёт о президенте или его семье. Не бывает совпадений, когда у тебя есть враги, ненавидящие всё, что ты олицетворяешь. Расследуйте, сколько хотите, но вы не найдёте ни одного чека с подписью Данста, ни обещаний в обмен на услуги, кроме одного — мира, который он хочет восстановить для своих фанатиков-пронатуралистов.

Мира, где президент Пейдж больше не у власти.

Мира, в котором Отдела Смерти больше не существует.

Мира, где никто не знает, когда наступит их последний день.

Пока президент Пейдж снова и снова повторяет свою предвыборную стратегию — перебивать, конечно, невежливо, особенно президента, — Хоакин расхаживает по кабинету. Просторная, но лаконичная комната в особняке: дубовый стол, кожаное кресло, стеллаж с энциклопедиями. Потяни том десятый — и стена откроет проход в поддельную «комнату паники», ловушку для незваных гостей, сумевших пробиться через защиту Отдела Защиты. Угроза вторжения кажется пугающе реальной как никогда, но на случай настоящей опасности в особняке есть ещё одна, настоящая комната-убежище.

У окна стоит барная тележка, маня любимыми сортами виски и текилы — ни одна бутылка не была ни вылита, ни подарена, ведь Хоакин не возвращался в дом с тех пор, как бросил пить на своё пятидесятилетие. Один глоток Clase Azul — и ему станет легче. Всего один глоток. Разве это кого-то убивало?

Он берёт бутылку, но прежде чем первая капля попадает в бокал, взгляд цепляется за Найю, загорающую у бассейна — по его же просьбе: пусть лучше он стрессует, а она отдыхает, чем они будут страдать вместе, переживая за Алано. Солнце, конечно, не текила, но Хоакин выбирает его тепло на коже вместо жжения в горле. Может, даже останется на улице подольше, чтобы встретить закат вместе с Найей — как когда-то, до того, как жизнь стала слишком насыщенной.

— Поверьте, Отдел Смерти — ценнейший актив для нашей страны, — завершает свою пафосную речь Пейдж, с тем самым властным тоном, каким обычно обращаются к толпе избирателей, а не к человеку, который знает об Отделе Смерти больше, чем кто бы то ни было.

— Я в курсе, — отвечает Хоакин.

— Как и о недостатках вашей компании, — добавляет Пейдж.

Хоакин едва не швыряет бутылки в стену.

— Что вы хотите этим сказать?

— Империя, которую вы построили, впечатляет. Но не все мечтают в ней жить.

— То же самое можно сказать и о вашей стране, — парирует Хоакин.

Это далеко не первый спор между изобретателем и президентом за последние годы, но сейчас Хоакин понимает — этот разговор стал самым личным.

— Именно, Хоакин. Мировые лидеры не в силах создать утопию, как бы ни старались. Мои намерения в отношении этой страны чисты, как и ваши — по отношению к вашей компании. Но это не отменяет того, что мы оба потерпели неудачу в попытке сформировать новый мир. Есть американцы и есть декеры, разочарованные в нашем руководстве. Разница лишь в том, что мои сторонники всё ещё живы, чтобы сказать мне, что я их подвёл.

Хоакин смотрит на бутылку, жаждая забыться.

Трудно жить, зарабатывая на смерти, и не быть ею преследуемым.

Он писал об этом в своих мемуарах "Жизнь и Отдел Смерти", выходящих 4 августа — через четыре дня после десятилетия компании. Книга под строжайшим эмбарго: издатель дразнит читателей обещаниями секретов, чтобы подогреть интерес. И Хоакин не строит иллюзий — главный секрет, которого все ждут, это как Отдел Смерти определяет дату смерти. Издатель хотел, чтобы мемуары были не только трогательной одой эпохе Конца, но и откровением о величайшей тайне мира. Хоакин прочёл между строк: бешеные продажи, если он расскажет то, что не рассказал даже сыну. Он обсуждал это с Найей, которая знала правду ещё с беременности Алано, но она не дала ему сломаться.

— Стоит открыть эту дверь — и ты уже не сможешь её закрыть, — напомнила она.

Есть много дверей, которые Хоакин не откроет своим читателям, но сейчас он готов приоткрыть одну для президента.

— Вы ошибаетесь, господин президент. Мёртвые говорят со мной. С самого начала.

Уже почти десять лет Хоакина Росу преследуют призраки.

Декеры, которым Отдел Смерти не сумел предсказать конец. Особенно — Дюжина Смерти. Врачи утверждают, что это галлюцинации, вызванные стрессом и травмой. Но будь то иллюзии или нечто большее — Хоакин их видит. И, судя по всему, он не удивился бы, если бы призраки оказались настоящими, учитывая, что ему доводилось видеть то, чего другие не замечали.

Он пытался лечиться: терапия, психиатры, консультации, даже экзорцизм. Последний, к слову, хотя бы заставил его посмеяться. Но призраки не уходят. Ни из его снов, ни из его дня.

Алкоголь был самым действенным средством. Сейчас он пробует вести дневник — как и в случае с мемуарами, слова на бумаге приносят облегчение. Только в отличие от книги, эти записи не увидит никто. Он сжигает их после каждой сессии — даже Найя не узнает, а уж Алано и подавно.

Призраки одного человека не должны становиться чужими.

Президент Пейдж не воспринял слова Хоакина буквально.

— Надеюсь, ваши призраки не голосуют, потому что по внутренним опросам нас ждёт упорная борьба. Особенно после подъёма пронатуралистов. Нам нельзя открыто осуждать Данста, иначе мы рискуем потерять тех, кто голосует за партию, но не против Отдела Смерти.

Политики всегда умели уходить от ответственности. И это одновременно восхищает и пугает Хоакина.

В нём самом такого нет. После первого Дня Конца он лично встретился с близкими тех, чью смерть не удалось предсказать. Хотел извиниться. Три семьи отказались от встречи. С остальными девятью — он справился. Потому что так было правильно. Он даже надеется, что мужчина из Техаса, который наставил на него пистолет, получил хоть какое-то облегчение, наблюдая, как Хоакин умоляет о жизни — в день, который легко мог стать и его собственным Днём Конца, как для его маленькой дочери.

— Сосредоточьтесь на разоблачении Данста, — говорит Хоакин. — Покажите, что он мошенник.

— Увы, даже если поймаем Данста с поличным, его фанатики всё равно проголосуют за него. Только потому что он — против Отдела Смерти.

Если человек может совершить преступление и всё ещё баллотироваться в президенты — значит, система сломана.

Если Хоакин действительно хочет утопии, возможно, ему самому придётся идти в президенты. Как он когда-то перестроил границу между жизнью и смертью.

Он не новичок в этом деле. Он тесно работал с президентом Рейнольдсом, особенно когда вводили обязательную регистрацию в Отделе Смерте для работников определённых профессий: пилотов, водителей автобусов, полицейских, пожарных, каскадёров, телохранителей, госслужащих… Отдел Смерти предсказал День Конца президента Рейнольдса, но никто не ожидал, что его убьёт собственный агент Секретной службы — озлобленный на то, что его заставили подписаться на Отдел Смерти, чтобы сохранить работу.

И потому Рейнольдс стал ещё одним призраком Хоакина.

Это убийство и положило начало нынешним выборам.

После убийства президента Рейнолдса его вице-президент занял президентский пост, а спикер палаты представителей стал новым вице-президентом: Энди Пейдж и Карсон Данст, соответственно. Хоакин стал свидетелем того, как этот союз начал рушиться на его глазах, когда Данст стал пересматривать законы, принятые при Рейнолдсе. Неудивительно, что в конце их срока Пейдж и Данст пошли разными путями. С поддержкой своей новой напарницы, Клеа Пакин, Пейдж выиграл свои первые официальные выборы и теперь вместе с ней борется за переизбрание — в последний раз. Всё, что нужно президенту Пейджу, — победить своего бывшего вице-президента.

Если Данст выиграет выборы, Хоакин выдвинет свою кандидатуру против него через четыре года.

Раздаётся стук в дверь, и Хоакин открывает — на пороге стоит Алано. Им предстоит многое обсудить, но тот поднимает палец, молча прося подождать, и закрывает дверь перед сыном.

— Надеюсь, я не потерял твоё доверие, — говорит президент Пейдж.

— Осенью мой голос будет за вас, — отвечает Хоакин.

— С энтузиазмом?

Хоакин молчит достаточно долго, чтобы президент начал нервничать.

— Ни один кандидат никогда не бывает всем, что нам нужно, — наконец произносит он. — Если выбор стоит между человеком, посылающим убийц за моим сыном, и человеком, который почти ничего не делает, чтобы это остановить, я выберу меньшее зло. Но не заблуждайтесь — любой, кто проявляет равнодушие к жизни моего сына, в моих глазах зло.

И Хоакин Роза вешает трубку президента Соединённых Штатов.

Позже Хоакин посоветуется с Найей о том, как справиться с разочарованием и гневом, ведь он не может отозвать свою поддержку Пейджа, не отдав тем самым преимущество Дансту. Но пока он просто глубоко вздыхает и зовёт Алано в кабинет.

— Как прошла неожиданная встреча? — спрашивает Хоакин.

— Очень хорошо, — отвечает Алано, садясь.

— Ты рассказал Рио свой секрет?

— Нет.

Облегчение.

— Как прошёл звонок? — спрашивает Алано.

— Нормально, — отвечает Хоакин. Ему не хочется, чтобы сын знал, что президент не считает его важным. — Частные вопросы по компании.

— Это твой способ сообщить, что я уволен?

— Тебя вообще можно уволить? Мне казалось, что твоя жизнь вне Отдела Смерти значила больше, чем просто отказ от услуги.

— Я ещё не решил окончательно, но можешь внести меня в список увольнений.

Хоакин ненавидит, как Алано говорит с ним — будто он сам Жнец, с радостью собирающий души.

— Всё это не доставляет мне ни капли радости.

— Но как быстро ты расстаёшься с людьми на этой неделе, говорит об обратном.

— Я увольняю их, потому что в ярости! — взрывается Хоакин.

Он ненавидит, что сорвался на сына. Ненавидит, что в конце обеда не сдержался и ударил кулаком по столу. Ненавидит всех, кто хоть как-то причастен — или может быть причастен — к угрозе его сыну.

— Если бы я мог уволить саму Смерть, чтобы она не пришла за тобой однажды — я бы обанкротил её и с удовольствием посмотрел, как рушится вселенная.

— Даже ты не настолько всемогущ, — говорит Алано.

— Даже я, — с горечью соглашается Хоакин. — Но увольнение Дэйна — это ради твоего же блага.

— Ты не даёшь ему должного за то, что он уже меня защищал.

— Может, если бы ты не шёл наперекор здравому смыслу, он смог бы доказать свою ценность в самый важный момент.

Алано вздыхает:

— Согласен. Это моя ошибка. Но он не должен быть наказан. Я хочу, чтобы Дэйн снова стал моим телохранителем.

Хоакин откидывается в кожаном кресле:

— Почему я должен с этим согласиться?

— Ты прав: я не могу ходить без охраны. Я погибну, не успев найти жизнь, о которой мечтаю. Я соглашусь на охрану только если это будет Дэйн. Я могу держать тебя и Отдел Защиты в курсе… а могу платить ему из своего кармана и ты не будешь знать, где я, с кем я и чем занимаюсь.

Это требование вызывает в Хоакине гордость. Значит, в сыне всё ещё осталась доля рассудка.

— Я подумаю над этим, — говорит он, уточнив про себя: если агент Мэдден ещё раз не справится, второго шанса не будет. Но даже он — не гарантия безопасности. — А ты подумаешь о возвращении в Отдел Смерти?

— Нет, — твёрдо отвечает Алано.

— Нет?

— Не сейчас. Если я действительно хочу понять, как выглядит моя жизнь вне Отдела Смерти, я не могу жить с этим чувством спокойствия. Но я по-прежнему не собираюсь делать это публичным. Хотя оставляю за собой право рассказать тем, кто мне близок.

— Чем больше ты об этом говоришь, тем выше риск, что информация попадёт в прессу или к Стражам Смерти. Подожди и увидишь.

— Мои друзья не хотят моей смерти, — резко отвечает Алано. — Они никому ничего не расскажут.

Доверие Хоакина изначально слабое место, он сам это знает. Но какими бы ни были причины — чрезмерная осторожность или паранойя — итог всегда один: доверять можно только жене и сыну.

А в последнее время сомнения гложут его даже по поводу Найи. И особенно — по поводу Алано.

Как он может раскрыть сыну тайну, стоящую за силой Отдела Смерти, когда они не могут договориться даже по обычным, пусть и опасным вопросам?

Может, и не придётся никогда.

— Скажи мне, ми ихо. Ты всё ещё видишь себя во главе Отдела Смерти?

Алано молчит так долго, что его голос, когда он наконец говорит, звучит уже мягко, без защиты:

— Честно? Не знаю, папа. У меня есть другие мечты. Но я сомневаюсь, что хоть что-то из них будет значимее того, что делает Отдел Смерти для мира. Будто я должен пожертвовать всем: своими желаниями, карьерой, личной жизнью, даже любовью.

Хоакин хочет почувствовать облегчение от того, что сын наконец немного сбавил тон. Но разговор о романтике вызывает у него новые тревоги. Ранее Ная рассказала ему, что таинственный возлюбленный Алано — Паз Дарио. И предупредила: не стоит высказывать вслух те опасения, которые сейчас пылают в сердце — ведь этот парень уже однажды привёл к смерти. И может привести снова.

Отдел Защиты уже начал проверку Паза. Самый тревожный пункт — убийство отца, человека жестокого и преступного. Но это может найти любой желающий — достаточно гугла или подписки на Piction+.

— Это романтические чувства к Дарио? — спрашивает Хоакин.

— Не знаю. Может быть.

— Ная говорит, ты собираешься встретиться с ним сегодня. Но я не считаю это разумным.

Разумеется, Алано не соглашается:

— Весь твой бизнес построен на "carpe diem", "memento mori" — живи, помни о смерти. Но, видимо, это только для тех, кто платит.

— Ты никогда не платил за Отдел Смерти, — напоминает Хоакин. У него же бессрочная подписка. Была.

— Я не о деньгах. А о вере.

Хоакин с трудом сдерживает горечь. Его собственный сын не верит в Отдел Смерти. А ведь почти три миллиарда человек принимают напоминания о смерти как руководство к жизни. И всё же, как отец, он должен сделать всё, чтобы сын жил как можно дольше.

— А счастье, папа? Это входит в твои отцовские обязанности?

— Конечно, — говорит Хоакин искренне. — Но я лучше оставлю тебя живым и злым на меня, чем счастливым и мёртвым.

Он часто задумывался, не перегибает ли палку как родитель. Особенно когда видел, как Алано всё чаще идёт за поддержкой к Нае — будь то каминг-аут или теперь этот Паз Дарио. Но сейчас он думает только об одном: если его сын умрёт, мир станет темнее.

Если однажды Алано перестанет с ним говорить, но будет счастлив, окружён любимым человеком и детьми — значит, Хоакин всё сделал правильно. И, может, когда-нибудь сын впустит его обратно в свою жизнь.

Алано, похоже, вот-вот расплачется. Это всегда ранит Хоакина, но и открывает, насколько глубоко сын чувствует. И как легко это чувство может быть обращено против него.

— Почему ты мешаешь мне быть рядом с тем, кто нуждается в друге? — спрашивает Алано.

И вдруг Хоакина пронзает мысль — а вдруг у сына тяга к смерти?

— У тебя есть тяга к смерти? — спрашивает он, внимательно следя за выражением лица. Алано врёт одинаково с детства — будь то печенье или разбитая дорогая ваза.

Но сейчас он честен.

— Нет. У меня нет стремления к смерти. Почему ты спрашиваешь?

— Тогда почему ты упорно лезешь в опасность? Почему ты не стремишься к самосохранению, как я?

— Потому что я не считаю свою жизнь ценной. Если бы сегодня был мой День Конца — я бы умер неудовлетворённым. И в этом была бы твоя вина.

Первый импульс — спорить. Второй — напиться. Но он просто принимает удар.

Если бы его сын умер сегодня, он ушёл бы несчастным. Значит, Хоакин провалил свою главную миссию.

Ведь каждому нужно что-то, ради чего хочется жить. Даже тем, кто хочет умереть — при правильной причине они останутся.

Хоакин должен понять, что может зажечь сердце сына.

— Скажи, ми ихо. Каким ты представляешь свой идеальный День Конца?

Он не задавал этот вопрос давно — кажется, последний раз на семнадцатый или восемнадцатый день рождения. У самого Хоакина ничего не изменилось: всё уже сказано, всё уже прожито. Он просто хочет держать за руки двух самых родных людей, когда его час пробьёт.

— Я хочу жизнь, которую будут помнить, — глаза Алано загораются. — Не хочу, чтобы мои лучшие воспоминания были о прыжках с парашютом. Я бы без раздумий променял любое приключение на простую прогулку в парке с моей второй половинкой. Я хочу дожить до старости с тем, кто будет держать меня за руку в мой День Конца.

Каков отец, таков и сын.

Такая любовь не продаётся. Ни один бизнес не может её дать.

Хоакин чувствует, что должен обнять сына. Но не уверен, что тот позволит. Зато они могут продолжить говорить.

— Давай обсудим, как мы можем сохранить тебе жизнь. Чтобы ты прожил ту самую — достойную памяти.

Хоакин Роза сделает всё, чтобы его сын не стал призраком, который будет преследовать его до конца жизни.





Паз


17:58

У меня больше нет пистолета, но нож у меня всё ещё есть.

Несколько часов назад, когда я пыталась заботиться о себе, в голове звучал какой-то тупой голос, настаивавший: верни нож на кухню, он тебе больше не нужен. К счастью, у меня хватило ума его не слушать. Я открываю ящик, беру нож, оттягиваю шорты — и на бедре смотрю на шрамы, похожие на исцарапанный пол в фильмах ужасов, когда кто-то отчаянно пытается выбраться из ловушки. Я понимаю это. Я уже собирался провести новую черту через все них, как засечку, но теперь я готов перейти к новому месту. Например, подошва ноги. Да, даже лучше — шрамы можно спрятать, а каждая болезненная ступень будет напоминать мне, чтобы больше никогда не верить в идиотские ложи.

Сердце бешено стучит, я стягиваю носок и зажимаю его зубами, чтобы мама и Роландо не услышали мои крики. Я прижимаю нож к ступне, уже морщась от боли — это будет больно, ужасно больно, я знаю. Но я должна это сделать. Должна. Сейчас.

Боль — мой путь к исцелению.

Я буквально в долю секунды от первого пореза, как вдруг раздаётся звонок телефона. Я едва его слышу — кровь стучит в ушах. И не верю глазам: звонит Алано Роза.

Он снова спасает меня — от самой себя.

— Алло? — отвечаю мгновенно, будто боюсь, что он исчезнет, если я замешкаюсь.

— Привет, Паз. Это Алано. — Всего четыре слова. Но от них я снова могу дышать. — Прости, что так долго не выходил на связь. День был сумасшедший. Как ты?

Как я?

— Я в порядке, — говорю я, убирая нож в дневник и закрывая ящик. — А ты как?

Алано тяжело вздыхает:

— День выдался… насыщенным. Целый день спорил с родителями.

— Победил?

— Победили и проиграли все, — говорит он с грустью, но тут же старается взбодриться. — Короче говоря, я всё ещё могу встретиться, но должен вернуться домой до полуночи. Прямо как Золушка.

Это звучит смешно, но мне не до смеха — мысли уносят в темноту.

— До полуночи? Они что, думают, я представляю для тебя угрозу?

Пауза длиной в один вдох.

— Ты не угроза, Паз. Для меня — нет. Но для других — да. Особенно теперь, когда моя судьба висит на волоске. Мы договорились: теперь мой телохранитель будет сопровождать меня везде.

— То есть, твой телохранитель придёт с нами на… — я останавливаю себя, не решаясь назвать это свиданием. — Он будет с нами?

— Ты не против? Дейн будет держаться в стороне.

— Нет, всё нормально.

— Я пойму, если тебе это не по душе.

— Правда, всё в порядке, — лгу я.

Я хочу побыть с Алано наедине. Но если выбирать между телохранителем и полуночным комендантским часом — я согласна на всё, лишь бы быть рядом.

— Спасибо за понимание. Я скоро выезжаю и напишу тебе, когда буду рядом. Начнём День Начал как положено.

После звонка я смотрю на свою ногу и представляю, что с ней могло бы быть. Морщусь. Он спас не только мою жизнь — он спас моё тело.

Отдел Смерти звонит людям, чтобы они начали жить перед смертью. А Алано звонит мне, чтобы я осталась жива.

И это пугает меня.





Глория Медина


18:39

Отдел Смерти не звонил Глории Медине — значит, сегодня она не умрёт. И она не воспринимает это как нечто само собой разумеющееся — она полна решимости прожить долгую жизнь.

Прошло уже десять лет с тех пор, как Глория втайне зарегистрировала себя, своего бывшего мужа и их сына в системе Отдела Смерти, даже не зная, действительно ли она работает. Столько времени она прожила в страхе, ожидая, что Франки в один день её убьёт, что просто обязана была узнать, когда наступит её День Конца — чтобы успеть попрощаться с Пазито как следует. Тогда она и представить не могла, что в свой первый День Конца Пазито убьёт Франки. Это событие до сих пор отзывается эхом в их семье, но именно оно позволило Глории остаться в живых, увидеть, как растёт её сын, а теперь — начать новую главу своей жизни.

Сейчас Глория Медина вместе с настоящей любовью всей своей жизни — с Роландо Рубио. Она не отдала ему своё сердце сгоряча. Она долго и упорно убеждала себя, что Роландо её никогда не обидит, хотя однажды она верила в то же самое и про Франки. Она верила ему, когда он клялся, что больше не поднимет на неё руку. И продолжала верить, снова и снова, даже когда её разбитое сердце знало правду: человек, которого она любила, больше не был её защитником — он стал её палачом. Но Роландо — другой. Он всегда заботился о её счастье, даже в ущерб собственному. Ему, наверняка, было нелегко смотреть, как Глория заводит семью и рожает первого ребёнка от мужчины, которого он презирал. Но Роландо всё равно был рядом — и ради неё, и ради Пазито. И Глория уверена: он будет отличным отцом для их общего ребёнка.

Того самого ребёнка, которого она, быть может, сейчас носит под сердцем.

Глория очень боится этой беременности. Внутри неё живёт страх — что с малышом что-то случится. Тот же страх, который она ощущала, когда была беременна Пазито, а Франки поднял на неё руку. И до сих пор есть немало моментов, о которых Глория сожалеет — особенно о том, что не ушла от Франки раньше. Один из самых мучительных — осознание, что Франки был настолько зол на неё, что мог убить Пазито, ещё до его рождения. Роландо бы на такое никогда не пошёл. И поскольку когда-то она ошиблась в выборе, теперь решила всё проверить до конца — убедиться, что Роландо тот самый.

Однажды, много лет назад, они с Роландо поспорили — как им правильно реагировать, когда в католической школе начали притеснять Пазито. И Глория заметила, что не вздрогнула, когда Роландо повысил голос — потому что он злился на учителей, а не на неё. Она не вздрогнула, когда он встал из-за стола раздражённый. И не вздрогнула, когда он коснулся её — потому что он лишь взял её за руки. Именно тогда она поняла, что может понемногу опускать свою броню. Что, возможно, она даже могла бы отключить Отдел Смерти — ведь теперь она была в безопасности.

В ту ночь Глория Медина поцеловала Роландо Рубио — поцелуй, к которому они шли десятилетиями.

Они целовались так долго, что Пазито вышел из комнаты. Он был в спальне, которую они втроём делили, и, увидев их на кухне, испугался — за мать. И за то, что, возможно, ему придётся сделать с Роландо, если тот причиняет ей вред. Это разбило Глории сердце. Но она сказала сыну, что Роландо помогает ей вновь собрать своё сердце по кусочкам. Что теперь они в безопасности.

В следующие дни Глория объяснила Пазито, что она и Роландо решили быть вместе, как настоящие партнёры по жизни. Что ему больше не обязательно называть его «дядей Роландо» — он может звать его папой, если захочет.

«Я не хочу ещё одного отца, — сказал тогда Пазито. — А вдруг я его тоже убью?»

Глория так и не рассказала об этом Роландо.

— Ты не убьёшь его, — сказала она сыну. — Потому что он никогда не станет нам угрожать.

— А ты ведь думала, что и папа не станет, — тихо ответил Пазито.

Это было неправдой. Конечно, она знала, что Франки может пойти на страшное. Но она хотела верить, что он изменится. Она ошибалась.

Она ошиблась в выборе Франки. Но в Роландо она не ошибается.

Вечером, через несколько часов после того, как она узнала о своей беременности, Глория после поцелуя легонько толкнула Роландо и спросила:

— А как тебе имя Армония, если будет девочка? — И добавила: — Тогда мои дети будут названы в честь мира и гармонии.

Роландо радостно сел на постели, с самой широкой улыбкой на лице, и стал перебирать имена.

— А если мальчик?

Глория с радостью бы растила ещё одного сына.

— Даже не знаю. А ты как думаешь?

— Мне всегда нравилось имя Рубен, — сказал Роландо. — Рубен Рубио.

— Рубен Рубио-Медина, — поправила его Глория. Она уже решила, что после свадьбы не сменит фамилию, но будет не против, если у ребёнка фамилия отца будет первой. Тем более, «Рубен Рубио» звучит восхитительно.

И всё же, Глория боится привязываться к каким-либо именам. Вдруг ребёнок не выживет? Такого будущего Отдел Смерти предсказать не может. Но сама Глория может сделать всё, чтобы малыш был в безопасности — заботиться о себе.

Врач посоветовал питаться правильно, пить больше воды, а главное — избегать стресса. С едой и водой проще. А вот со стрессом — нет. Глория с ужасом открывает почтовый ящик, потому что там каждый раз счета. Она знает, что ей надо сократить нагрузку на работе, но сможет сделать это только тогда, когда Роландо найдёт постоянную работу, и она будет уверена, что счета будут оплачены. Хотя это тоже не избавит её от всех тревог. По правде говоря, нет на свете столько спокойной музыки, прогулок на природе и тёплых ванн, чтобы избавить Глорию от тревоги за первенца.

Она знает о Пазито больше, чем он думает. Он хороший актёр, но для матери не существует масок. Она видит, как он страдает. Она знает: Пазито несчастен.

Мать чувствует.

Когда Пазито выходит из своей комнаты, одетый к вечеру с Алано Розой, Глория ощущает — что-то в нём изменилось. Эта искренняя радость — она скучала по ней.

— Хорошо выглядишь для свидания, — говорит Роландо.

— Это не свидание, — отвечает Пазито.

Он не защищается — просто осторожничает. И Глория это ценит, особенно после того, как несколько месяцев назад он поступал весьма опасно. Но она видит: он хочет, чтобы это было свиданием.

— Надеюсь, вы хорошо проведёте время, — говорит она, поднимаясь с дивана, чтобы проводить сына до двери.

— Только не смотри мне вслед, мама, — говорит Пазито.

Опять же — не грубо. Просто он не хочет смущаться. Глория скучает по тем временам, когда он оборачивался и улыбался, уходя из дома. Скучает по той искренней улыбке, с которой он принимал её любовь и заботу.

— Конечно, Пазито, — говорит она и обнимает сына, целует его в щёку. — Береги себя.

— Хорошо, мам.

— Я тебя люблю.

— Я тебя тоже, — отвечает он, машет Роландо и уходит.

Глория не выдерживает — выглядывает в окно. Видит, как Пазито идёт к Алано Розе, который ждёт у машины. Она надеется, что это «не-свидание» пройдёт хорошо.

— Пожалуйста, не разбей сердце моему сыну, — шепчет она, словно Алано может её услышать.

Глория знает, насколько опасной может быть любовь.





Паз


18:44

Я выхожу из дома и вижу, как Алано прислонился к своей машине. Его присутствие выбивает у меня почву из-под ног. Я глубоко вдыхаю прохладный воздух, ощущая, как он наполняет меня жизнью — сильнее, чем за долгое время. Всё это из-за Алано. И мне стоит как следует разобраться с этим, потому что он ведь здесь не живёт. Скоро уедет. А я не знаю, что от меня останется, когда он уйдёт. Но сейчас я просто иду к его машине, сокращая расстояние между нами. А он — ещё больше, потому что сразу обнимает меня.

Я ненавижу, когда между нами снова появляется расстояние.

— С Днём Начала, — говорит Алано. — Я чуть было не поздравил тебя с Ночью Начала, но на ночь это совсем не похоже. Кажется, у вашего неба что-то сломалось.

Небо всё ещё в основном голубое, лишь по краям появляются розово-оранжевые разводы заката. Так выглядит лето в Лос-Анджелесе. Но я смотрю не на небо — я смотрю на Алано. Он в чёрном мешковатом худи и ещё более мешковатых спортивных штанах.

— Забудь про небо, — говорю я. — Почему ты так одет? Мы что, едем в Антарктиду?

Алано опускает взгляд на свою одежду, словно и сам забыл, что на нём надето.

— Я решил надеть что-то простое. Без всяких ванитасов[1], вдруг тебя снова триггернёт.

Он такой внимательный. Мне действительно нужен кто-то вроде него рядом. И тут я вспоминаю, как он снял рубашку. И понимаю, насколько сильно он мне нужен.

— Надеюсь, сойдёт, — говорит Алано, когда замечает, что я не свожу глаз с его худи.

Я хочу сказать: «Ненавижу, что ты вообще во что-то одет. Особенно в эту бесформенную мешковину, которая скрывает твоё тело», — но вслух выходит:

— Выглядит уютно. — Я заставляю себя перестать раздевать его взглядом. — И куда мы направляемся?

— Я подготовил сюрприз, чтобы помочь тебе снова включиться в жизнь, — говорит он и машет кому-то в сторону — чёрной машине, припаркованной внизу по улице. — Сначала ты должен познакомиться с агентом Дэйном.

Машина подъезжает к нам, и из неё выходит его телохранитель. Он тоже в чёрном, но его костюм идеально сидит, весь такой официальный. Он моложе, чем я ожидал — примерно нашего возраста.

— Рад знакомству, мистер Паз, — говорит он. В словах вежливость, но взгляд — цепкий, пронизывающий. — Мистер Алано попросил держаться в стороне, но если что-то случится — звоните, пишите или просто кричите. — Он тянется к внутреннему карману и достаёт визитку, но я не беру её. Потому что в тот момент, когда он открыл пиджак, я увидел кобуру с пистолетом.

Меньше часа назад я сидел в своей комнате и скучал по своему оружию. И теперь, когда рядом оказался чужой пистолет — я вспомнил, почему скучал по своему. Я хотел умереть, потому что должен был умереть ещё тогда. Но Алано убедил меня жить. И теперь я живу. Но этого недостаточно. Этого никогда не будет достаточно. У меня нет сил противостоять Алано, не говоря уж о Дэйне, который раза в три мощнее, но, может, мне повезёт — я успею выхватить оружие и застрелюсь, истекая кровью прямо у себя во дворе. И умру после полуночи.

Алано кладёт руку мне на плечо:

— Всё в порядке?

Я возвращаюсь в реальность.

— Да. Да, всё нормально.

Я всё-таки беру визитку Дэйна. Там только номер телефона — ни имени, ничего.

Дэйн смотрит на нас обоих, чуть дольше задерживая взгляд на мне — как будто я нестабилен. И он прав. У него глаз наметанный.

— Мы скоро уедем. Спасибо, Дэйн, — говорит Алано, отпуская его.

Когда телохранитель возвращается в машину, Алано снова поворачивается ко мне:

— Не говори, что у тебя всё хорошо, если это не так.

Я не стану врать. Особенно когда он и так видит, что вру.

— Я увидел его оружие… и сорвался. Опять подумал о том, что всё ещё хочу умереть, — говорю я. Голос — пустой, мёртвый. — У меня плохо получается справляться с Днём Начала.

— Ты не "плохо справляешься". Во-первых, это вообще-то твой первый такой день. Мы только учимся. — Он закатывает рукав и показывает перевязанную руку, которую мы подписали прошлой ночью. — И главное — наш контракт на жизнь. Мы решили жить наши Дни Начала, а не делать вид, будто это легко. Может, тебе не нравится то, что ты чувствуешь, но ты должен гордиться тем, что говоришь об этом. Я правда верю, что именно честность — твоя защита.

Он берёт мою руку, ту, в которой нет оружия, и сжимает её. Вместе с ней исчезает и моё желание умереть.

— Спасибо, что заботишься обо мне. Благодаря тебе я сам начинаю заботиться о себе, — говорю я.

— Так и должно быть. Я знаю тебя меньше суток, а ты уже один из самых сильных людей, которых я встречал.

— Сильный? Ты встретил меня в момент, когда я сдавался.

— Но ты выбрал выжить. Это и есть сила. — Алано гладит мою руку, как будто ищет в ней эту силу. Если судить по мускулам — её нет. Но его прикосновение заставляет меня чувствовать себя сильнее. — Сейчас сильнее всего тебе мешает твоё пограничное расстройство личности, но со временем ты научишься с ним справляться. Ты сможешь пройти диалектическую поведенческую терапию, чтобы проработать травмы и научиться лучше управлять эмоциями в сложные моменты. Или же схематерапию, которая помогает распознать и изменить разрушительные модели поведения.

Он видит по моему лицу полную растерянность — ведь ещё вчера он вообще не знал, что такое ПРЛ, а сегодня звучит как эксперт? Я даже не знаю, что такое схематерапия, а ведь это моё расстройство.

Он смущённо добавляет:

— Я немного почитал про пограничное расстройство.

— Что? Когда?

— Слушал подкаст по дороге домой, потом днём прочитал несколько статей перед обедом. И ещё заказал несколько книг.

Он, должно быть, врёт. Ну не может быть, чтобы это всё было правдой.

— Ты шутишь?

— Ни капли.

— Зачем ты вообще всё это изучаешь? Хочешь стать ходячей энциклопедией?

— Энциклопедии не знают всего, — усмехается Алано.

Я закатываю глаза.

— Тогда зачем?

— Потому что мне нравится узнавать тебя.

— Даже те части, которые делают меня пугающим?

— Всё. — Его взгляд становится серьёзным. — Я не хочу быть одним из тех идиотов, которые воспринимают тебя не тем, кто ты есть. Которые видят в тебе угрозу. Я хочу по-настоящему понять тебя. Что тобой движет, что тебя смешит, что ранит… и даже что заставляет тебя залезать на Голливудскую вывеску с пистолетом в руке — чтобы больше этого не произошло. Я хочу быть ходячей энциклопедией по Пазу Дарио. Тем, кто будет напоминать тебе о твоём потенциале, пока ты не начнёшь любить себя достаточно, чтобы жить ради себя.

Вчера, когда я услышал свой диагноз, мне казалось, что ради этого стоит умереть. ПРЛ — это как американские горки: то вверх, то вниз, головокружительные виражи, мощные взлёты и ещё более сокрушительные падения. Это снова и снова вставать, только чтобы упасть ещё больнее. Как бы осторожно я ни шёл — всё равно падаю. Но ведь суть не в том, чтобы не упасть. Главное — не остаться лежать.

И пока я только учусь подниматься, Алано — моя рука помощи.

Я учусь любить себя… но всё равно боюсь, что влюблюсь в него. И тогда — не знаю: станет ли это спасением… или очередным крушением.

Ва́нитас — жанр живописи эпохи барокко, аллегорический натюрморт или иная композиция, центром которой традиционно является человеческий череп, песочные часы, глобус, горящая свеча, старинный фолиант либо другие атрибуты смерти и бренности человеческой жизни. (отсылка на футболку со скелетом)





Алано


18:52

Как быть другом для человека с пограничным расстройством личности?

Это был один из самых важных вопросов, на который я искал ответы сегодня.

Разобраться в мнениях, разбросанных по медицинским журналам, блогам и подкастам, — задача не из простых. Но всё, что я успел изучить, сходится в одном: лучший способ поддержать друга с пограничным расстройством — это принять его чувства, понять, что именно вызывает у него болезненную реакцию, и мягко побуждать обратиться за профессиональной помощью — как ради него самого, так и ради защиты собственных границ.

Оказывается, быть другом для человека с пограничным расстройством личности — это просто быть хорошим другом.

Я уже прошёл через мучительное испытание, убеждая Паза продолжать жить, а теперь настало время «Дней Начала», чтобы помочь ему вернуть будущее, которое казалось таким потерянным, что он был готов умереть. Надеюсь, мой план поможет вернуть его жизнь в нужное русло.





Паз


19:22

Мы приезжаем к нашей первой остановке в рамках «Дня Начала» — пирсу Санта-Моники.

По пути я рассказал Алано, как проходит мой День Начала. Я не стал вдаваться в подробности о том, что порезался — об этом я ещё не рассказывал и расскажу позже — зато поведал ему о своём ритуале заботы о себе, о том, как постирал одежду и постриг газон для мамы. Он гордился мной, как я и надеялся. Я также рассказал, что пытался связаться с Марджи из «Present-Time», а он, кажется, тоже — но попал на автоответчик. Мы собираемся попробовать снова, чтобы убедиться, что никакие записи с нами и оружием не попадут в сеть.

Пока мы парковались, Алано поделился, как начался его День Начала: к нему домой пришла полиция, потому что кто-то опознал его на надписи «Hollywood». Несмотря на то что он поступал правильно, родители были в ярости — они боялись, что он рискует жизнью ради меня. «Мне повезло, что никто не знает, что мы были в „Present-Time“ с этим рейдером», — сказал он, когда мы шли под вывеской пирса. — «Отец бы посадил меня в тюрьму ради моей же безопасности».

Вместо этого за нами теперь ходит его телохранитель.

— Извини, что чуть не посадил тебя в тюрьму, — говорю я.

— Ради тебя стоит сесть за решётку, — отвечает Алано.

— И ради тебя тоже.

— Спасибо, что так считаешь.

Я до сих пор не знаю всех причин, почему Алано хотел прыгнуть с крыши, и надеюсь, он расскажет мне всё, как я рассказал ему, но пока даю ему пространство.

— Так твой лучший друг устроил тебе сюрприз?

— Один из лучших, да. Это сложно. Можно обсудим это позже? Сейчас лучше просто повеселимся.

— Я не стану спорить, — улыбаюсь ему.

Мы гуляем по пирсу. Колесо обозрения уже зажглось, хотя не совсем стемнело. Небо смешало голубой и розовый, превратившись в нежно-фиолетовое, а облака словно горят оранжевым огнём на прощание с днем. Запах солёного воздуха становится сильнее, а шум волн громче. Возле кафе «Бабба Гамп» стоит тележка с закусками, мы берем кислые леденцы, жевательные конфеты и сахарную вату — ужин для сладкоежек. Почти зашли в аркаду, но вокруг полно живых выступлений: трио брейкдансеров собрало большую толпу, мим узнал Алано, показал имитацию телефонного звонка и сделал вид, что умер, а девушка с гитарой поёт «Lover» Тейлор Свифт. Рядом две пожилые женщины танцуют и делятся глубоким поцелуем. Мысли о том, чтобы пригласить Алано танцевать под эту песню на закате, вызывают у меня внутренний вихрь, но я оказываюсь таким же немым, как этот проклятый мим. Алано кладет деньги в футляр для гитары, и мы идем к моей любимой части пирса — с карнавальными играми, американскими горками и колесом обозрения. Это может и не романтический танец, но я бы не отказался оказаться с Алано на вершине неба.

Вместо этого он останавливается у неожиданного места.

«Make-A-Moment» — простой белокирпичный домик с вывеской «НЕОПАСНЫЕ ОЩУЩЕНИЯ!» над двойными дверями. Эта VR-компания создана для Декеров, но сюда приходит много обычных людей из-за безопасности, доступности и цены. Заказать приключения в «Make-A-Moment» недешево, но это гораздо дешевле, чем лететь в Австралию, получать сертификаты и арендовать снаряжение для реального дайвинга на Большом Барьерном рифе — и не надо бояться смертельных ожогов от медуз.

— Правда ли я собираюсь снова притворяться Декером в наш первый День Начала? — спрашиваю я.

— Я думал о другом виде притворства, — говорит Алано, указывая на табличку.

Набор персонала!

«Make-A-Moment» ищет сотрудников:

— Администраторов (полный рабочий день)

— Гидов (полный рабочий день)

— Охранников (полный рабочий день)

— Актёров (всех возрастов и происхождения)

для нового опыта «Make-Life-Moments»

Обучение начинается в августе (неполный рабочий день)

Предпочтение тем, кто может работать по ночам и ранним утром.

Подробности внутри или онлайн.

— Они что, нанимают актёров? — удивляюсь я.

— Новый проект — «Make-Life-Moments» — хочет создать для Декеров важные моменты, которые они, возможно, не пережили в жизни. Это может быть что угодно — от обмена свадебными клятвами до получения Пулитцеровской премии, всё это перед друзьями и семьей, чтобы сохранить эти моменты вместе, — объясняет Алано, глядя мне в глаза. — Но для этого нужны актёры. Это может и не быть твоей мечтой, но роль, которую ты сыграешь для Декера, может сделать их мечту реальностью.

Я снова смотрю на вывеску, представляя бесконечные возможности, кем я могу стать для этих Декеров.

— А если это будет слишком тяжело для меня психологически? — спрашиваю я.

— Я последний человек на этой планете, кто осудит тебя. Мне следовало доверять своим инстинктам и не брать ту смену глашатая, — говорит Алано, закрывая глаза и содрогаясь, словно заново переживает тот момент. — Но в духе Дней Начала я хотел показать тебе другой путь в актёрстве, пока ты снова не вернешься на большой экран. К тому же у тебя уже был опыт общения с Последними Друзьями, значит, и с Декерами ты справишься. В конце концов, ты лучше всех знаешь себя.

Каждый вздох, который я боялся сделать, наполняет меня силой. Обучение начнется в следующем месяце, а значит, я переживу годовщину смерти отца — а значит, не покончу с собой. Эта работа может стать тем, ради чего стоит жить, тем, что придаст смысл самым трудным Дням Начала. Я смогу не просто играть, но и, как говорит Алано, доказал, что Декеры нормально относятся ко мне. А потом я вдруг ощущаю, как всё внутри опустело, ведь умирающие — это не моя проблема. Проблема — живые.

— Но меня не возьмут на работу, — говорю я тихо.

— Почему? — удивляется Алано.

— Никто не возьмёт убийцу, который каждый день общается с Декерами.

— Тебя признали невиновной.

— Я еще и запечатал все записи, но люди всё равно знают, кто я на самом деле. Если бы в гугле всплывали только истории о Скорпиусе Хоторне, а не мой суд. — Спасибо, что пытался помочь.

Я уже собираюсь уйти, но Алано хватает меня за запястье.

— А в чем вред попытаться? Это же место с «неопасными ощущениями», да?

— Да, «неопасные ощущения» — это виртуальные прыжки с парашютом и скалолазание, то, что на День Конца лучше не делать. Сомневаюсь, что найдём VR-комнату для собеседования.

— Ты забываешь, что Декеры тоже любят испытывать опасность, даже в свой День Конца. Если они готовы умереть, делая то, что любят, почему ты не готова жить ради того, что любишь? Что худшее может случиться?

— Отказ, — признаюсь я. Это часть профессии актёра.

— А что лучшее может случиться?

— Я могу получить эту работу.

Это изменит мою жизнь. Не просто изменит — спасёт её.

— Твой выбор, — говорит Алано.

— Ладно, хорошо, но я буду использовать сценическое имя, чтобы обезопасить себя, — соглашаюсь я.

Алано кладёт замотанную в бинты руку мне на плечо, наклоняется и наставляет:

— Не прячь, кто ты есть, Паз Дарио. Если они не примут тебя, найди место, где будут ценить.

Тяжело, когда люди заставляют тебя чувствовать себя никчемной, но пора перестать отдавать им свою силу.

— Тебе стоит выступить на TED Talk с речью для тех, кто хочет покончить с собой.

— Только если будет доказано, что мои речи действительно помогают, — улыбается он.

Я принимаю этот День Начала с открытым сердцем и иду в «Make-A-Moment». Внутри это похоже на дорогую аркаду: четыре экрана показывают превью приключений, есть киоски для бронирования, черные кожаные диваны, приглушённый свет и неоновая вывеска «MAKE-A-MOMENT» за пустой стойкой.

— Мне здесь как-то нравится, — говорю, вытряхивая песок с коврика.

— Здорово, значит, им нужна помощь.

Дверь открывается, и входит Дейн.

— Мистер Алано, вы же знаете, что нельзя...

— Мы просто пришли заполнить заявку для Паза, — перебивает Алано.

— Лучше выйдем на улицу.

Моё сердце начинает биться чаще.

— Что происходит? Мы в опасности?

— Нет, — говорит Алано. — Отец попросил меня избегать мест, где бывают Декеры, после последних нападений Стражей Смерти.

— Это было условие, — говорит агент Дейн. — Часть вашего соглашения.

— Всё в порядке. Быстро зайдем и выйдем.

— Мистер Алано...

Из коридора выходит пожилой мужчина в жёлтой футболке с логотипом «Make-A-Moment», и Дейн тут же становится на защиту — скорее всего, охраняя Алано.

— Привет, — говорит Алано, выглядывая из-за Дейна.

— Добро пожаловать в «Make-A-Moment», — осторожно говорит мужчина, словно мы можем быть угрозой. Потом прищуривается и узнаёт Алано. — Алано Роза? Вау! Приятно познакомиться. Я Росс, менеджер этого филиала.

Алано выходит из-за Дейна и пожимает руку мужчине.

— Приятно познакомиться, мистер Росс.

Глаза Росса расширяются.

— Ты не умираешь, правда? — спрашивает он, уже без восторга.

Как и вчера в «Present-Time», Алано уверяет менеджера, что не умирает, и что пришёл за другом. — Мы видели объявления о работе.

Росс смотрит на Дейна с надеждой, что тот станет охранником, а потом переводит взгляд на меня, представляя за стойкой девушку, которая регистрирует гостей. Он не знает, что я убийца. Пока не знает.

— Это для меня? — говорю я. Потом начинаю сомневаться и передумывать, но всё же добавляю: — Я — Паз.

Жду, что Росс узнает моё имя, но он просто открывает папку.

— На какую позицию претендуешь? — спрашивает он.

— Актёр, — отвечаю. Приятно вновь ощущать, что это моё.

— Он просто потрясающий, — говорит Алано.

Я улыбаюсь в ответ на комплимент, даже если он основан на моём выступлении шестилетнего ребёнка. (До сих пор думаю, что я неплохо играл в том фильме.)

Росс протягивает мне анкету:

— Полагаю, ты знаком с нашими новыми проектами «Make-Life-Moments». Тут много ролей, которые мог бы сыграть молодой парень вроде тебя: первое свидание, друг на выпускном, сын, играющий в мяч с отцом.

При мысли об игре в мяч с отцом меня пробирает дрожь — ведь я знаю, что никогда не смогу сделать это в свой собственный День Конца.

— Паз, — зовёт Алано.

Я выхожу из задумчивости.

— Да, извини. Просто представляю все возможные роли. Я весь ваш, могу подстроиться под любую роль.

Росс кивает:

— Отлично. Заполняй анкету как можно скорее, чтобы мы могли рассмотреть твоё резюме и назначить прослушивание. Интерес большой. — Он тихо добавляет: — Думаю, некоторые актёры из Диснейленда устали ходить в костюмах Микки и Эльзы.

В глазах Алано появляется игривый блеск:

— Не будет ли проблемой, если Паз пройдёт прослушивание сегодня вечером?

Прежде чем Росс или я успеваем ответить, говорит Дейн:

— Мистер Алано?

— Хочу помочь Пазу получить преимущество над конкурентами, — отвечает Алано, будто Дейн — старший брат, которого надо разрядить, а не телохранитель, присягнувший защищать его.

Росс почесывает голову, размышляя:

— Я бы с радостью сделал исключение в знак благодарности вашей семье, но сегодня у нас мало сотрудников, и некому будет играть с Пазом. Сегодня днём уволился один сотрудник — ему показалось слишком... сложным.

Я уверен, что «сложным» значит «невыносимым». Мало кто выдержит лицом к лицу встретиться со смертью, особенно за минимальную зарплату. А я делаю это ради своего выживания и счастья.

— Всё равно спасибо, — говорю я, показывая анкету. — Я пойду заполнять её —

— Я могу сыграть с Пазом, — предлагает Алано.

— Не нужно, — нервничаю я, боясь, что он всё испортит.

— А что если мы вместе забронируем опыт? Может, это и будет его прослушиванием? — спрашивает Алано.

— Зависит от ролей, которые вы будете играть, — отвечает Росс.

— Как насчёт двух парней на первом свидании? — говорит Алано, и я начинаю нервничать по другой причине. — Ты сам сказал, что Паз справится с этим. Я буду Деккером, а Паз — моим кавалером. Если, конечно, Паз не против?

Я хочу сказать: «Чёрт, да, я пойду с тобой на свидание», но просто отвечаю:

— Согласен. Если бы Росс знал, как я круто сыграл эту фразу, он бы сразу меня взял.

Росс улыбается:

— Наша компания создана, чтобы делать такие моменты возможными.

К прилавку подходит агент Дейн:

— Для безопасности мистера Алано мне нужно знать, есть ли в здании ещё кто-нибудь или запланированы встречи с Деккерами.

— Никого больше нет. Люди с улицы всегда могут зайти, но Деккеры вечером появляются редко, понимаете.

Это жутко — ведь большинство нынешних Деккеров либо уже умерли, либо скоро умрут.

— Я буду на страже, — напряжённо говорит агент Дейн.

Алано отказывается от бесплатного бронирования, которое предлагает Росс, и ведёт меня к киоску. Мы щёлкаем по экрану, проходя восемь страниц отказа от ответственности, и удивляемся, кто из Деккеров всё-таки читает это и меняет решение. Ведь Алано может не просто играть Деккера — возможно, он действительно один из них. Только бы он не умер на нашем свидании, хоть и виртуальном, иначе это конец Дней Начал.

Алано листает варианты с таким милым выражением лица, прищурившись, читая описания сплава по Гранд-Каньону, восхождения на Эверест, катания на вулканах в Никарагуа и полёта вокруг Луны.

— У меня было много приключений в реальном мире, — говорит он. — Что тебя заинтересовало?

Хочу ответить: «Ты», но единственное, что страшнее отказа от «Make-A-Moment» — это отказ от Алано.

Я пролистываю и вижу, что теперь «Make-A-Moment» предлагает фантастические и научно-фантастические приключения — например, ограбление волшебников, где можно метать огненные шары и молнии в орков, охраняющих украденное сокровище.

— Можем погрузиться в фантастический мир, если тебе надоела реальность, — говорю я.

— Было бы круто сыграть волшебника рядом с легендой вроде Скорпиуса Хоторна, — улыбается Алано, — но, может, нам не стоит рисковать жизнью, пока узнаём друг друга? Мы уже как-то это сделали вчера.

Как может кто-то шептать так тихо и при этом заставлять меня кричать от чувств?

Это свидание не потребует ни секунды актёрской игры.

— Как насчёт верховой езды? — спрашиваю я.

— Что-то связанное с тем Оскароносным фильмом про гей-ковбоев? — уточняет Алано.

— Йи-хаа! — отвечаю я.

Замираю, когда на экране появляется оплата. Билет стоит четыреста тридцать долларов — после этого на счету останется всего семьдесят. Не уверен, стоит ли вообще ставить цену на свидание, особенно когда это фейковое свидание, на котором я надеюсь потом заработать настоящие деньги.

Алано проводит своей картой, оплачивая нас обоих.

— За счёт заведения, раз я пригласил тебя, — говорит он, сцепляя руку с моей.

Могу говорить сколько угодно лжи, но тело всегда правдиво: лицо горит, сердце колотится от чего-то хорошего впервые за долгое время, а эта счастливая нервозность расползается по всему телу и заставляет прыгать, как в первый раз, когда мама привела меня на прослушивание — будто я наконец ближе к миру, в котором хочу жить.

Нас проводят по коридору, где над каждой дверью висят мини-экраны с превью разных приключений внутри. Декорации настолько реалистичные, что кажется, будто телепортируешься по всему миру: куча песка у четырёхфутового резервуара с доской для серфинга; средневековое оружие, светящиеся факелы и трон с доспехами, чтобы Деккеры могли почувствовать себя рыцарями, защищающими тёмный замок; проекция космоса, костюмы астронавтов и шаттл размером с танк; тренажёр для скалолазания идеально вписывается в 3D-модель Эвереста с искусственным снегом, словно из голливудского блокбастера; а потом наш маршрут — с аниматронными лошадьми, поролоновыми камнями, искусственными кустами и проекцией ярко-красного заката.

Нам выдают VR-очки, жилеты с тактильной отдачей, чтобы ощущать вибрации виртуального мира, и перчатки, чтобы аватары двигались, как мы. Вдыхаю запах травы и реки, доносящийся от серого диффузора, замаскированного среди поролоновых камней, и залезаю на своего виртуального коня — с настоящим, но очень неудобным седлом.

Когда мы оба готовы, включаем очки. Я выбираю аватара — светлокожего парня с кудрявыми волосами, в синей клетчатой рубашке и джинсах — и не трачу время на дополнительные детали.

Белый свет заливает меня. В актёрской школе нас учат создавать невидимую четвёртую стену перед камерой, потому что прямой взгляд разрушает иллюзию для зрителей, но с VR-очками мне не нужно ничего представлять: вокруг меня самые зелёные деревья, тянущиеся к ясному голубому небу, а тропа усыпана копытными следами, словно настоящая история.

Вдруг появляется Алано — на лошади, или почти. Его аватар с длинными каштановыми волосами, чёрная клетчатая рубашка, ковбойская шляпа и платок. Хотелось бы видеть настоящего его.

— Не обращайте внимания на меня, — говорит Росс, вырывая меня из погружения, словно телефон зрителя, который звонит во время спектакля. — Мы всегда сопровождаем гостей. Просто забудьте обо мне и наслаждайтесь вашим первым свиданием.

Включается стерео: птицы поют, белки бегают, копыта размеренно бьют по грунту — всё идеально синхронизировано с лёгким покачиванием наших механических коней. Нет, не механических — настоящих.

Мне не очень нравится методика Санфорда Мейснера, но мне нравится его мысль, что актёрство — это жить правдиво в воображаемых обстоятельствах. Вот что я и сделаю — притворюсь, что не прохожу прослушивание, а просто на настоящем первом свидании с настоящим Алано, а не с этим CGI-двойником.

— Я рад, что ты пригласил меня, — говорю я. Это не по сценарию.

— А я рад, что ты согласился, — отвечает Алано. Надеюсь, тоже не по сценарию.

Хорошо, что наша история — это два парня на первом свидании, ведь я никогда не был на настоящем, и моя неуклюжесть играет мне на руку. Но теперь я начинаю задумываться, были ли у Алано настоящие свидания.

Моё тело говорит более жёсткую правду, словно раньше обманывало меня, когда казалось, что всё хорошо: лицо снова горит, но теперь от смущения — что я был глуп, думая, будто Алано заинтересован во мне, желудок скручивается, будто вот-вот стошнит, дыхание сбивается, будто меня сбросили с лошади и растоптали сердце. Я могу только приблизиться к миру, в котором хочу жить, но никогда на самом деле не попаду туда.

Я останавливаю себя, вспоминая совет терапевта, что делать с тревожными предположениями. Ракиль говорит: если ты не можешь подтвердить историю с помощью одного из пяти чувств, значит, её нет. Алано не говорил, что делает это из жалости. Я не видел, чтобы он смотрел на меня с отвращением, будто я — убийца, которого стоит оставить умирать в одиночестве. И не чувствовал, что он отталкивает меня, как ненужного.

Если я хочу знать — могу спросить у Алано. Но к чёрту мои чувства, мне не нужно слушать все его истории о реальных свиданиях и видеть фотографии горячих парней, с которыми он встречался.

— Сколько ты уже знаешь, что тебе нравятся мальчики? — спрашивает Алано.

Я стараюсь успокоиться и напомнить себе главное: это Алано пригласил меня на свидание. Алано сказал, что рад, что я согласился. И теперь он хочет узнать обо мне больше. Только потому, что мы в виртуальном мире, не значит, что всё это не по-настоящему.

— Примерно с девяти лет начал догадываться, что я — гей. Помню, это было в День независимости или на каком-то другом летнем барбекю. Мама вела меня в парк, а я увидел, как какой-то мальчик вытирает слёзы на улице. Лицо его уже не помню, но в груди забилось какое-то бабочкино чувство — я сразу понял, что это что-то другое. — Странно оглядываться назад на этот абсолютно нормальный опыт взросления, зная, что через пару недель всё пойдёт наперекосяк, и мне придётся иметь дело с тем, что я убийца, а не просто гей.

— А ты?

— Думаю, этот ответ я унесу с собой в могилу, — шутит Алано.

— Да ну, это же я.

— Вот именно почему я ничего и не скажу!

— Я же проделал весь этот путь ради тебя, — говорю я, когда наши лошади выскакивают на поляну с видом на долину, где солнце медленно садится за горы. — Ну давай, дай хоть что-то.

Алано смеётся. — Обещаешь не смыться?

— Обещаю.

— Я был в тебя влюблён.

Чёрт, хорошо, что я пристёгнут к лошади, а то бы упал.

— Ты шутишь?

Аватар Алано повернулся ко мне. — Посмотри мне в глаза. Правда.

Я снимаю шлем, и вижу, что Алано уже сделал то же самое. Так здорово увидеть настоящего Алано с настоящей улыбкой, настолько близко, что могу протянуть руку и взять его за ладонь.

— Помнишь, я говорил, что смотрел последний фильм про Скорпиуса Хоторна в первый День Конца? На самом деле я пересматривал его из-за тебя.

Даже без шлемов Алано всё равно кажется немного неловким, будто играет роль — может, для Росса, и мне стоит подыграть.

— Значит, это была любовь с первого взгляда?

— Я не верю в любовь с первого взгляда, — удивляет меня Алано.

— Правда? Потому что маленький Алано пересматривал трёхчасовой фильм, чтобы увидеть маленького Паза всего в трёхминутной сцене.

— Мне нравится путь, — улыбается Алано. — Концепция любви с первого взгляда мне знакома. Декеры влюбляются так постоянно, но я часто задавался вопросом, сколько из этих пар смогли бы выжить вне Дня Конца — без этого чувства отчаянного желания прожить жизнь правильно перед смертью. Никто не узнает наверняка, и, наверное, это к лучшему — так приятно верить, что кто-то нашёл свою родственную душу, пока ещё было время.

— Тогда во что ты веришь?

— Сначала в дружбу, чтобы понять, нравимся ли мы друг другу, пока влюбляемся.

Я невольно представляю себя частью этого «мы».

— У моих родителей получилось, — говорит Алано. — Они познакомились пятнадцатого августа 1988-го. Обоим было по восемнадцать. Мой отец услышал смех мамы в кафе и глубоко в душе понял, что если он не узнает девушку за этим смехом, пожалеет об этом всю жизнь. Все думали, что он сошёл с ума, что так верит своим чувствам и не сдаётся, пока мама не дала согласие встречаться — целых восемнадцать месяцев дружбы. Перед тем как согласиться на ужин в День святого Валентина, она дала одно условие: не просить стать её парнем именно в этот день — считала это слишком банальным. Но ровно в полночь пятнадцатого февраля 1990-го мой отец больше не стал ждать и попросил её стать его девушкой. С тех пор они вместе.

Это классная история, но меня немного бесит, что Хоакин Роза встретил свою любовь в восемнадцать и живёт нормальной жизнью, а я всю жизнь на грани из-за ошибки Отдела Смерти. Если у меня и его сына что-то получится — может, я наконец смогу это оставить позади.

— Моя мама с отчимом тоже сначала были друзьями. Просто она вышла замуж не за того человека.

— Хорошо, что они всё исправили до того, как стало слишком поздно, — говорит Алано.

Мой будущей младший брат или сестра — доказательство того, что мама с Роландо стараются наверстать упущенное.

— Теперь, когда я открылся, твоя очередь — скажи, ты когда-нибудь думал, что я милый?

— Ты никогда не называл меня милым, — замечаю я.

— Надо ли было? Я не был очарован твоими демоническими заклинаниями. Маленький Алано считал маленького Паза милым так же, как и 19-летний Алано считает 19-летнего Паза милым.

Это виртуальное свидание начинает казаться настоящим.

— Ты когда-нибудь думал обо мне?

Кажется, с тех пор, как я встретил Алано, я думаю только о нём, но всё равно странно, что мы как-то знакомы из-за той славы, под которой выросли.

— Невозможно не думать о таком известном человеке, как ты. Честно говоря, я завидовал. У тебя было всё.

— Никто не имел всего. У каждого свои секреты, особенно у знаменитостей. Это единственный способ выжить в мире, который всегда на тебя смотрит, — говорит Алано, будто его роботизированный конь качает сильнее, но он украдкой кивает в сторону Росса — напоминание, что не всё можно говорить вслух.

Я привык к тому, что люди не доверяют мне, и теперь понимаю, как сложно было расти, не доверяя окружающим.

— У травы всегда зеленее с другой стороны, — продолжает Алано, — но я бы хотел вырасти обычным ребёнком.

— Я тоже, — отвечаю, хотя мы с другой стороны этой монеты «известный ребёнок — печально известный ребёнок». — Надеюсь, это не было полностью ужасно.

— Конечно, нет. Я прожил жизнь, о которой многие только мечтают. Путешествия по миру, лучшие рестораны, самые крутые вечеринки. Это было действительно привилегированное детство, но есть моменты, которые не купишь. Хотя, наверное, теперь можно, — говорит Алано, показывая, что мы связаны благодаря Make-A-Moment. — Но я бы поменял многие из этих необычных приключений на простые моменты с парнем. Сидеть на диване и смотреть новый сезон шоу, которое мы смотрим вместе годами. Наносить друг другу солнцезащитный крем на спину. Учиться чему-то новому каждый день. Просыпаться и рассказывать друг другу о снах.

Для меня это всё звучит как настоящая роскошь.

— Знаешь, что я ещё хочу? — спрашивает Алано.

Я надеюсь, что это я. — Что?

Он улыбается: — Хотелось бы узнать, считаешь ли ты меня милым, прежде чем я умру.

Я смеюсь — искренне, от всего сердца, не веря, как это здорово. — У тебя ещё есть время, чтобы узнать, — дразню я.

Во время нашего виртуального путешествия мы делимся забавными фактами, будто настоящие парни, узнающие друг друга: он однажды покрасил волосы в фиолетовый в пятнадцать и теперь мечтает стереть эти фото из интернета и своей памяти; я обожаю поезда, хотя эти роботизированные лошади мне тоже нравятся; он прыгал с парашютом в Дубае, что я и так знал из Инстаграма, но молчу; я очень хочу побывать в Пуэрто-Рико; он пробовался в школьный оркестр на кларнет, но не прошёл; я бы не выжил в постапокалиптическом мире, если бы моей группе не нужен был актёр для развлечения; и мы оба любим дождь — его ощущение, запах и то, как меняется мир после него.

— Я люблю цветы, — говорю я. — Но мне никто никогда не дарил.

— Какие цветы тебе нравятся? — спрашивает Алано, будто уже собирается поехать и купить. — Розы? Тюльпаны? Георгины? Ирисы?

— Честно говоря, не знаю.

— Тогда можешь взять мой любимый — ландыш. Он символизирует возрождение. Идеально подходит для Начальных Дней.

— И щедрый подарок на твой День Конца, — говорю я, как раз когда наши лошади замедляются, а музыка стихает.

Наше первое свидание закончилось.

Росс хлопает в ладоши, помогая нам снять узды. — Паз, ты был великолепен. Любознательный, обаятельный, сообразительный. Уверен, мы ещё не раз увидимся. Давай заполним заявку.

Алано дает мне «пять» через комнату, но я мечтаю, чтобы мы были ближе и могли прикоснуться по-настоящему.

Мы возвращаемся к стойке, где я заполняю заявку, а Алано гордо наблюдает. Там спрашивают, есть ли у меня судимости. Я отвечаю нет — мои дела закрыты. Отдаю заявку Россу и осматриваюсь по сторонам, представляя, что буду здесь часто, стану хамелеоном, исполняющим желания любого Декера.

После того как Росс дает мне телефон, чтобы сделать фото с Алано, мы выходим из Make-A-Moment и возвращаемся на пирс, где Дейн снова идёт рядом.

— Это было так здорово, — говорит Алано. — Гораздо лучше, чем мои 73 вопроса для Vogue.

Обязательно потом это гляну. — Насколько ты был честен?

— На сто процентов, — моргает Алано и смотрит на вывеску Pacific Park, прежде чем мы зайдем на игровую площадку. — У меня нет причины тебе врать. Всё правда: первое свидание, любимый цветок, детская влюблённость — всё.

— Вот это да. Почему ты не сказал про влюблённость вчера?

Алано поднимает бровь и смотрит на меня. — Мы были немного заняты, — напоминает мне, что вершина знака Голливуда — не лучшее место для признаний. — Вчера у меня были свои приоритеты, а теперь у меня новые. Среди них — запоминающиеся первые свидания с моим новым милым другом.

Ладно, ладно... Похоже, всё идёт неплохо? Алано, кажется, действительно пытается со мной флиртовать. Я раньше думал, что он не может понравиться кому-то вроде меня, но он не просто намекает, он прямо говорит, что я милый. И да, он называл меня другом, но ведь сначала нужно стать друзьями, а потом — парнями. Это даёт мне достаточно смелости, чтобы узнать о его романтической истории.

— Всё ещё удивляюсь, что у тебя не было свиданий.

— Почему это так удивительно?

— Ты — Алано Роза. Наследник Отдела Смерти. Живёшь полной жизнью, но без свиданий?

— Именно из-за того, что я наследник Отдела Смерти, у меня не было свиданий. Моей жизни было проще покорять горы и прыгать с парашютом, чем полностью доверять кому-то.

— Ты когда-нибудь близко доверял кому-то?

Он кивает. — Звезды в итоге не сошлись, — говорит Алано, на лице у него заметно лёгкое смущение, прежде чем он переводит разговор на меня. Мне интересно, кто разбил его сердце — или чьё сердце разбил он. — Кстати, то же можно сказать и о тебе. Никого не водишь на свидания?

— Нет, — отвечаю я. — Мальчики не спешат тусоваться с психом, убившим своего отца.

— Никто, кто с тобой встречается, в это не поверит, — удивляется он.

— Я не учусь в колледже, у меня нет работы, и я даже не могу попасть на актёрские курсы. Ребята меня не видят, если я не стою на голливудской вывеске.

— И ты туда больше не вернёшься, — твёрдо, но с нежностью говорит Алано. — Те времена, когда ты соглашался с тем, как с тобой обращаются, остались в прошлом. Мы движемся в будущее — шаг за шагом, День за Днём Начала.

Впервые за долгое время я перестаю считать дни до того, как покончу с собой, и вместо этого жду того момента, когда мы с Алано перестанем быть просто друзьями и станем парой.

Примечание к части Во-первых, это было ужасно мило.

Во-вторых, Паз понял, что он гей, когда ему было 9 лет — столько же, сколько ему было в книге «Первый, кто умрет в конце». Я пытался найти фрагмент в книге, где, возможно, Паз увидел именно Алано, но не смог, хотя мне всё ещё кажется, что это был именно он.





Алано


20:32

Мы стоим на конце пирса и смотрим, как солнце садится за тёмной гладью океана.

— Ты — очень спокойный человек. Как эти волны, — говорит Паз.

— Стараюсь, — отвечаю я.

Здорово, что Паз видит меня именно так, но поддерживать это спокойствие стоит огромных усилий — особенно после той ночи, когда я делал звонки в Отделе Смерти. В любой момент меня может накрыть поток воспоминаний, угрожающих меня утопить. Очень трудно сосредоточиться на жизни, когда знаешь всё, что знаешь, и не должен был знать, когда вспоминаешь всё, что сделал и чего делать не следовало. Чтобы удержаться на плаву, я стараюсь учиться как можно больше о мире, чтобы обмануть мозг — переключить его на случайные факты из моей записной книжки, а не на многочисленные травмы. Самая старая и тёмная из этих травм снова подкрадывается сегодня ночью.

Паз отводит взгляд от океана и смотрит прямо на меня:

— Мне нравится твоя серьга.

Я благодарен, что есть что-то ещё, о чём можно думать.

— Это подарок на каминг-аут от моего отца, — говорю, проводя пальцем вверх и вниз по кристаллу длиной в дюйм, который ношу с 10 июня 2016 года. — Мои родители и так всё знали, даже без моих слов, но сначала я рассказал только матери, потому что боялся разочаровать отца, как и каждый раз, когда я не соответствовал его ожиданиям. Мне нужно было сохранить опыт каминг-аута как одно хорошее воспоминание. К счастью, я ошибался насчёт отца. Он был строг к себе за то, что не создал для меня комфортных условий, чтобы я мог рассказать раньше, и пообещал стать лучше. В тот вечер мы все ужинали, и я сказал, что хочу попробовать что-то новое: покрасить ногти, проколоть уши, может, даже примерить платье, чтобы понять, подходит ли мне это.

На следующее утро я проснулся с лаком для ногтей, старым платьем моей матери и этой серёжкой — всё лично выбрано отцом с запиской: «Я люблю тебя».

Паз кажется готовым расплакаться.

— Это действительно прекрасно.

— Да, это так. Заставляет жалеть, что я не доверял ему.

Паз тянется к моей серьге, я наклоняюсь, позволяя ему провести пальцем по кристаллу, как это сделал я; его кончик касается мочки уха, и по спине пробегает дрожь.

— Думаю, Хоакин старался показать своё принятие сильнее, потому что ты не открылась сразу.

— Он действительно так сделал. Особенно трогательно, если учесть, что отец вырос в такое время, когда большинство мужчин не стали бы носить серьгу, чтобы люди не подумали, что они геи — тогда это было оскорблением. Я люблю думать о этой серьге как о личном приглашении от отца к бунту.

Уверен, Па сейчас бы пожелал, чтобы я бунтовал поменьше.

— Думаю, мой отец попытался бы запереть меня в шкафу[1], — говорит Паз. Навязчивая мысль: я рад, что Франки Дарио умер, прежде чем успел мучить Паза за то, кого он любит. — Честно говоря, если бы отец был жив, он бы поверил во столько теорий заговора, что стал бы одним из Стражей Смерти.

Я сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть при воспоминании о покушении, и переключаю внимание на все разговоры с родителями о Стражах Смерти. Мы никогда не считаем врагами тех, кто за природный выбор, отказ от Отдела Смерти, и стараемся не думать, что все Стражи Смерти злодеи. Этот культ состоит в основном из людей, уязвимых для множества лжи об Отделе Смерти. Есть и те, кто действительно ненавидит нас, хотя намерения Отдела Смерти всегда были только улучшить мир.

Эти мысли напоминают мне, что у людей есть разные стороны. Отец подарил мне это прекрасное воспоминание и одно из самых худших в моей жизни. Возможно, у Франки Дарио тоже была своя тёмная сторона.

— У тебя есть счастливые воспоминания об отце? — спрашиваю я.

Лицо Паза меняется с равнодушного на злое.

— Я же сказал — счастливое воспоминание. Ты как будто хочешь кого-то побить.

— Да, я хочу побить отца, но я...

Но Паз уже бился с Франки. И выиграл, и проиграл.

Было слишком рано просить Паза рассказать что-то хорошее об отце. Если я не даю Пазу полный «Алано Роса Энциклопедия», то пусть и в энциклопедии Паза будут пропуски. Извиняюсь, что затронул эту тему.

— Нет, всё нормально. Я вспомнил, как он взял меня в кино на «Марли и меня». Я думал, будет весело, потому что...

— Я ахнул. — Потому что трейлер выглядел как комедия?

— Да! Там и намёка не было на то, что собака умрёт. Я вышел из зала рыдая, и вместо того чтобы сказать «будь мужиком» или что-то такое, отец понёс меня домой. Он мог легко передать меня маме, когда мы пришли, но он держал меня, пока я не перестал плакать. Глупо считать это поводом для благодарности или даже думать, что это счастливое воспоминание, но я помню, что чувствовал себя с ним в безопасности... и мне обидно, что у меня не было больше таких воспоминаний. — Паз покачивается, и слёзы начинают литься. — Может, если бы отец заставил меня чувствовать себя в безопасности, я бы не стрелял... я бы подумал дважды... я, я...

Я обнимаю Паза, и он плачет мне в шею.

— Ты заслуживал лучшего.

— Или получил то, что заслужил, — рыдает Паз.

Держать Паза, который скорбит о жизни, которую он действительно заслуживал, — больно до самой души.

это метафора. Здесь скорее подойдет что его отец хотел бы, чтобы он никогда не раскрывал свою ориентацию.





Паз


20:53

Я не знаю, сколько времени проходит, пока я рыдаю из-за папы. Не знаю, когда мы переместились с края пирса на скамейку с видом на пляж. Не знаю, сколько времени я молчу. Знаю только одно — Алано не уходит от меня ни на шаг.

— Хочешь, я отвезу тебя домой? — спрашивает Алано.

Ладно, беру слова обратно. Алано всё-таки хочет уйти.

Я выскальзываю из-под его руки, обвивавшей мои плечи.

— Да, нет, я сам доберусь, — говорю, идя по пирсу, злясь на себя за то, что флиртую с Алано, что открылся ему, и больше всего — за то, что вообще с ним встретился. Я ведь мог быть мертв, вместо того чтобы разбираться со всем этим дерьмом. Может, мне и правда стоит прыгнуть в океан, раз уж плавать я не умею.

Алано догоняет меня и преграждает путь.

— Эй, стоп. Я что-то не так сказал?

— Ты просто слишком вежлив, чтобы сказать это вслух. Ты просто хочешь избавиться от меня, потому что я «слишком» — слишком навязчивый, слишком эмоциональный...

— Паз, я совершенно точно не хочу от тебя избавиться. И я не думаю, что ты "слишком". Мне с тобой хорошо, даже когда всё становится тяжело. Это часть того, чтобы узнать настоящего тебя, без масок и фокусов. Я предложил отвезти тебя домой, потому что ты молчишь, и я подумал, что ты хочешь побыть один, но застрял со мной.

Меня искренне поражает, что Алано считает, будто это он застрял со мной, а не наоборот.

— Прости, — говорю, пряча лицо в ладонях.

— Нет, это мне жаль, что я заговорил о твоем отце и потом собрался уйти. Я знаю, что страх быть покинутым — это одна из черт пограничного расстройства личности, и я это нарушил. Обещаю быть осторожнее.

Это мой тупой мозг приказывает сердцу воспринимать всё слишком лично.

Я ненавижу ПРЛ.

Страшно осознавать, что всё это происходит со мной уже на антидепрессантах. Что это я — с намерением начать новую жизнь. И всё равно сегодня я едва не причинила себе вред и до сих пор не могу понять: мои срывы — это оправданная реакция или просто выходки моего расстройства.

Я ненавижу быть для самого себя загадкой. Но мне повезло, что Алано пытается меня разгадать.

— Не извиняйся, это не твоя вина. Это всё — моя, — говорю я, отчаянно пытаясь вернуть его тепло. Включаю «весёлого Паза»: — Пошли лучше поиграем во что-нибудь?

— Нет, — отвечает Алано твёрдо. — Это не твоя вина, что у тебя это расстройство.

— Ладно, но давай хоть сделаем что-то весёлое...

Алано берёт меня за руки:

— Скажи: «Это не моя вина, что у меня расстройство».

— Ну, в каком-то смысле — моя. ПРЛ развивается из-за травм, а я выстрелила в своего отца, это ведь был мой выбор...

— Это не твоя вина, — перебивает он.

— Ну я должна хоть частично...

— Это не твоя вина.

Я смотрю в его прекрасные глаза и даю себе слово: постараться увидеть себя его глазами. Быть с ним честным. Быть настоящим. Чтобы он смог прощать меня, когда расстройство будет брать верх, как будто я одержим демоном.

— Это не моя вина, — говорю я, и голос у меня дрожит.

— Не твоя, — говорит Алано, обнимая меня снова, доказывая, что не собирается никуда уходить. Он просто хочет быть рядом.

21:47

После нескольких игр в Pacific Park мы садимся на колесо обозрения. Закрываются и фиксируются двери кабинки, и нас медленно поднимает вверх — подальше от всех, даже от телохранителя Алано.

— Раньше я боялся высоты, — говорит он, пока мы плавно поднимаемся к небу. — Это не была прям фобия, но близко. Я не заходил в кабинет отца в Отделе Смерти, если жалюзи были открыты. Избегал американских горок. Умолял родителей не ездить по мостам, потому что был уверен — мы упадём, даже несмотря на то, что нам не приходили уведомления от Отдела Смерти. А когда мы переехали в пентхаус... Боже. Медленный подъём на лифте... Я просто чувствовал, насколько высоко мы забираемся. Это было пыткой. Но хуже всего было летать.

— А как ты справился с этим страхом?

— Я боялся упустить жизнь, — спокойно отвечает он, даже несмотря на то, что в теории мы можем выпасть из кабинки и разбиться. — Без высоты я бы не смог путешествовать, ходить в горы, спокойно жить дома. Помогла терапия — постепенное привыкание. Сложно бояться полётов после того, как прыгнул с парашютом.

— Или залез на замёрзший водопад, — говорю я.

— Ага... — он поднимает глаза, моргает, как будто что-то вспоминает. Улыбается. — Но я же не рассказывал тебе про Хелмкен-Фолс?

Ах да. Я же не должен знать, что видел это у него в Instagram.

— Ого, как высоко, — отвлекаю я, глядя вниз, на пирс.

Алано смеётся:

— Ты что, гуглил меня? Потому что считаешь меня симпатичным?

Я смотрю на его хитрую, победную улыбку.

— Понятия не имею, о чём ты.

Алано встаёт, и кабинка покачивается. Я прошу его сесть, но он только улыбается.

— Хочешь, чтобы я умер, так и не узнав правду?

— Ладно, хорошо! Мне кажется, ты симпатичный, Алано.

Сердце так громко стучит, что его, наверное, слышно по всей округе. Алано восторженно вопит, а потом, наконец, садится рядом. И теперь мы сидим вплотную, и всё внутри меня переворачивается.

— Теперь я могу умереть счастливым, — говорит он.

— Знай: твоё лицо — это нечестная игра.

— Моё лицо нечестное?

— У тебя два разных глаза. Это делает любого привлекательным.

— Так я теперь "привлекательный", да? — поддразнивает он.

А какая высота считается недостаточной для поступления кислорода в мозг? Думаю, именно такая, на которой мы сейчас.

— Если честно, Паз, для меня это много значит. В детстве надо мной издевались из-за гетерохромии. Называли пришельцем с глазами, которые видят смерть. Потом всё это превратилось в какую-то бредовую теорию, что Отдел Смерти приковал инопланетянина к ванне, чтобы он предсказывал Конец.

— Это полнейший бред, но не любить свои глаза — ещё глупее, — говорю я. Я вспоминаю, как стоял у подножия знака Hollywood, когда свет вертолётов осветил глаза Алано. Тогда они показались невероятными. И сейчас они такие же. — Твои инопланетные глаза — это супер. Хотел бы и я себе такие.

— А я — нет. Тогда бы я не мог смотреть на твои.

— В моих ничего особенного нет.

— Ты шутишь? Они напоминают мне одно растение...

— Дай угадаю, полумёртвое, которое нужно поливать?

Алано смеётся:

— Нет. Цимбидиум. Папа подарил его маме пятнадцатого февраля на тридцатую годовщину их отношений. Цвет был потрясающий — нечто среднее между бронзой и коричневым.

— Поэтичный способ сказать "светло-коричневый", — шучу я.

— В поэзии нет ничего плохого.

Мы на самой вершине колеса обозрения. Но вместо того чтобы смотреть на небо или океан, Алано смотрит на меня своими "пришельческими" глазами — правый ярко-зелёный, как молодая листва, левый — тёмный, как кора дерева. (Вот тебе и поэзия.) Может, он не видит Конец света, но точно видит будущее. И я не просто надеюсь — я верю, что он видит меня в своём будущем. Так же, как я вижу его в своём. Потому что без Алано — будущего нет.

Он смотрит на мои губы, потом снова в глаза.

Мои орхидеево-коричневые глаза отвечают за меня.

Мы закрываем глаза и склоняемся друг к другу, и тут колесо резко трогается вниз. Мы хватаемся друг за друга, смеёмся, кричим вместе с остальными пассажирами, ветер хлещет по лицу... и после двух бешеных кругов кабина замедляется и останавливается.

Я расстроен, что мы не поцеловались. Но это было невероятно. Особенно — то, что Алано всё ещё держит меня за руку.

— Знаешь, — говорю, когда мы пересекаем пирс, — я рад, что ты избавился от страха высоты до того, как полез на знак Hollywood.

Алано едва заметно вздрагивает, будто представляет, что могло случиться — кто мог бы упасть, если бы его тогда не было.

— Я думаю, я бы всё равно погнался за тобой.

— За полным незнакомцем?

— За человеком, чья жизнь стоила спасения. Но ты уже не незнакомец.

Сердце бьётся ещё сильнее, чем тогда, когда мы были в небе.

— А кто я тогда?

— Кто-то, кого я хочу узнать... навсегда, — говорит Алано. И вместо поцелуя крепко меня обнимает.

Он ничего не говорит, но я читаю между строк: не умирай.

Это не как мамина угроза. Это мольба. Но он даже не обязан её произносить.

Я и сам знаю: нет лучшей причины жить, чем жизнь с Алано.





Алано


22:27

Я всё ещё не верю в любовь с первого взгляда, но теперь верю, что можно влюбиться за один день.

Обратно к дому Паза я ехал молча, сосредоточившись на дороге. Мне бы не хотелось, чтобы всё между нами закончилось так быстро из-за моей неосторожности. А ещё это молчание дало мне время переварить все эти огромные чувства. Восторг, который я испытываю каждый раз, когда завоёвываю доверие Паза в его самые тяжёлые моменты, зная, что впереди нас ждут невероятные высоты. Сомнение — стоит ли целовать Паза, ведь мы оба сейчас не в лучшем состоянии… и одновременно — огромное желание жить так, будто второго шанса может и не быть. А теперь — горечь от того, что наш первый День Начала подходит к концу, как только мы подъезжаем к дому Паза.

— Приехали, — говорю я.

— Я бы поставил этой поездке три звезды, — произносит Паз.

— Три звезды?

— Доехал живым, но водитель был слишком уж молчалив.

— Большинство пассажиров предпочитают тишину.

— Наверное, когда водитель не такой интересный.

— Он хоть симпатичный был?

Паз усмехается:

— Довольно горячий.

— Водитель приносит извинения за то, что не наполнил тишину интересными фактами. Ему было очень важно сохранить тебе жизнь и… справиться с телохранителем.

После колеса обозрения агент Дэйн настоял, что пора возвращаться домой — до полуночи. Я уже нарушил одно правило, отправившись в Make-A-Moment, и с радостью нарушил бы ещё одно, лишь бы подольше побыть с Пазом.

— Дэйн просто делал свою работу, правда? — спрашивает Паз.

— Работу, которую он уже терял из-за меня. Отец уволит его окончательно, если он снова оступится.

— Твой отец тоже просто делает свою работу. — Паз лёгким движением касается моего кристального серёжки. — Он тебя любит. Помнишь?

Я киваю, но думаю только о том, как сильно хочу, чтобы Паз прикоснулся ко мне снова. Это может быть просто касание пальцем. Или когда наши руки соединяются. Или поцелуй. Мне нужно больше.

— Тебе надо сменить повязку? — спрашивает Паз и показывает на бинт с нашими подписями. Вид у него, мягко говоря, неважный.

— Да. Раз в двадцать четыре–тридцать шесть часов.

— То есть…?

— Сегодня.

Между нами повисает тишина. И я думаю — а вдруг вселенная услышит мою мольбу о прикосновении Паза? О втором шансе на первый поцелуй?

— У меня дома есть марля и мазь, — говорит Паз, отводя взгляд. Не понимаю — стесняется? Смущён? Боится?

— Я могу сбегать и принести. Или… ты можешь зайти, и я помогу тебе, — говорит он тихо, словно готовится к отказу, будто это приглашение не заставило моё сердце биться быстрее. — Хотя, наверное, лучше я просто вынесу всё… я понимаю, тебе надо ехать…

— Я бы хотел, чтобы ты помог, — перебиваю я.

Единственное, что может помешать — это мой телохранитель. Мы выходим из машины. Я направляюсь к агенту Дэйну, а Паз остаётся у двери. Дэйн опускает окно:

— Всё в порядке?

— Только, пожалуйста, не отказывай сразу, — говорю я, сложив руки в мольбе.

— С твоим тоном звучит, как будто ты уже знаешь ответ.

— Я собираюсь зайти к Пазу. Он даст мне новую повязку, — объясняю, показывая бинт, из которого уже торчат нитки. — Я пробуду десять минут. Пятнадцать максимум.

Агент Дэйн качает головой:

— Ты же знаешь, я не могу это разрешить, мистер Алано. Проверку прошли только его мать и отчим, но сам дом мы не досматривали.

— Что, разве в досье не было написано, что его родители опасны?

— Нет, но…

— Со мной всё будет в порядке. Если бы Паз хотел меня убить, он сделал бы это ещё прошлой ночью — у него ведь был пистолет.

— А ты уверен, что у него нет другого оружия в доме?

— Уверен.

— Ты же знаешь, что у того убийцы в телефоне был спрятан нож?

Я молчу. Несправедливо сравнивать Паза с Маком Маагом. Но с точки зрения постороннего — особенно телохранителя — это вполне логичное подозрение. И Паз, и Мак Мааг потеряли родных в свой первый День Конца. Один уже попытался приблизиться ко мне, чтобы потом напасть… что мешает другому сделать то же самое? Рио тоже высказывал это опасение.

Агент Дэйн выходит из машины:

— Лично я не считаю мистера Паза угрозой. Но моя работа — предполагать худшее. Меня уже увольняли за то, что я слишком доверял твоим инстинктам и потерял тебя из виду. Сейчас ты настоял, чтобы меня восстановили в должности. И я намерен выполнить свою работу правильно.

Я привык воспринимать агента Дэйна как чрезмерно заботливого старшего брата, а не как настоящего телохранителя. Но теперь его возвращение на пост вряд ли позволит мне забыть, кто он есть на самом деле.

— Моё время с Пазом ограничено. И если я не смогу сблизиться с ним, я никогда не узнаю, есть ли у нас шанс. Я принимаю на себя этот риск, если он приблизит меня к тому, чего я хочу от жизни.

Агент Дэйн бросает взгляд в сторону Паза, как будто оценивает его.

— Ты можешь быть готов к риску. Но если с сегодняшнего вечера с тобой что-то случится — я потеряю не просто работу, а всю карьеру. Никто не наймёт человека, при котором погиб наследник Отдела Смерти. Именно поэтому я не могу упускать тебя из виду.

— Я понимаю, — отвечаю и поворачиваюсь, чтобы попрощаться с Пазом.

— Но если мистер Паз пригласит меня внутрь и позволит провести осмотр, тогда я смогу разрешить тебе ненадолго остаться с ним, прежде чем мы вернёмся, — говорит агент Дэйн.

Я разворачиваюсь с самой широкой улыбкой:

— Ты лучший телохранитель на свете.

— А ты станешь лучшим подопечным, если будешь слушаться. А теперь позволь мне сделать мою работу, чтобы ты мог жить своей жизнью.





Паз


22:34

Не могу поверить, что Алано Роза сейчас в моём доме — и что его телохранитель обыскивает его в поисках оружия.

Да, это точно не то, как я себе представлял, что приведу парня домой впервые. Но уж как есть.

Перед тем как впустить кого-то внутрь, я постучал в мамину комнату и предупредил её и Роландо, что у нас будут гости. Мама отреагировала на появление Алано довольно мило, за что я безумно благодарен — некоторые родители в такой ситуации могли бы устроить настоящий скандал. Хотя, честно говоря, и у неё с Роландо есть некоторое напряжение из-за того, что телохранитель Алано хочет обшарить весь дом. В конце концов, нам нечего скрывать — и мы миримся с этим. Алано нужны такие меры предосторожности. Мама с Роландо переодеваются во что-то более приличное, чем ночная рубашка и майка с боксёрами, и скоро выйдут. Я уже и так достаточно стыжусь того, что говорит о нас наш дом — вряд ли их слова смогут усилить этот стыд.

Хотя я и убрался сегодня, всё равно чувствую себя ужасно неуверенно. Уверен, я прибрался далеко не так хорошо, как это сделали бы домработницы в доме семьи Алано. А у них ведь не только особняк здесь, но и пентхаус в Нью-Йорке — это точно не работа на одного человека.

Наш дом такой маленький, что Дейн почти закончил проверку гостиной — у нас здесь только телевизор, диван на троих, маленький обеденный стол, ещё меньший кофейный столик и арочный шкаф с семейными фотографиями. Он открывает шкаф — а там просто запасные пледы.

Но больше всего я чувствую себя идиотом из-за того, что вообще пригласил Алано. Мне так хотелось продолжить вечер, что я решил, будто мы можем просто пройти в мою комнату, обработать его раны на руке и животе — и, может быть, спокойно поцеловаться. Я не думал, что сначала его телохранитель будет искать здесь оружие, сканировать комнаты инфракрасным детектором и устраивать облаву — всё ради нескольких минут уединения.

Алано, как ему и сказали, не остался у двери. Вместо этого он изучает фотографии на полках в шкафу.

— Можно? — спрашивает он.

— Конечно.

Он берёт старую фотографию, где я на Хэллоуин был одет как Скорпиус Хоторн — в его малиновом плаще с огненным гербом и нарисованным шрамом на лбу. В руке у меня ведёрко в форме черепа — для сладостей.

— Это так мило, — говорит он с такой широкой улыбкой, что я на мгновение забываю обо всех своих комплексах, даже несмотря на то что Дейн продолжает рыться в ящиках на кухне. — Потрясающий костюм. Тебе его с площадки дали?

— Нет, это было ещё до того, как меня взяли на роль. Мама сшила его сама.

Алано подносит фото ближе к лицу.

— Выглядит очень правдоподобно.

— Уверен, у тебя тоже были классные костюмы — наверняка тебе их делали специально?

Он кивает.

— Да, но ни один не был сделан моей мамой. А это — действительно особенное.

Да, может, я и не живу в особняке с секретными проходами, но у меня есть мама, которая готова выложиться ради меня на сто процентов.

— Может, твоя мама и нам сделает костюмы на этот Хэллоуин? — говорит Алано.

Мне приходится сдерживать каждую клеточку своего тела, которая хочет закричать, что я вряд ли доживу до Хэллоуина. Но в этот момент я действительно позволяю себе представить нас с Алано в парных костюмах — как настоящую пару.

Из коридора доносятся шаги — это мама с Роландо выходят из своей комнаты, уже в халатах.

— Привет, — напевает мама. — Добро пожаловать в…

Дейн бросается от кухонного прилавка к коридору с такой скоростью, будто собирается напасть, а не защищать. Роландо мгновенно заслоняет испуганную маму собой.

— Полегче, агент Дейн, — говорит Алано — вернее, приказывает. — Они просто нас приветствуют.

Дейн от этого не стал дружелюбнее. Он спрашивает маму и Роландо, согласны ли они на личный досмотр. Это выводит меня из себя, но они соглашаются. Ради меня. Я не могу поверить, что их обыскивают у них же дома, будто они преступники.

— Простите за всё это, миссис Медина, мистер Рубио, — говорит Алано с настоящим стыдом. Он беззвучно извиняется и передо мной.

— Не стоит, — отвечает мама, когда её уже «разрешили к контакту». — Ты должен заботиться о себе. И позволить другим заботиться о тебе. — Она раскрывает руки. — А это значит, что теперь меня можно обнять, если хочешь.

Алано улыбается и обнимает её.

— Очень рад знакомству, миссис Медина.

— Называй меня Глория, пожалуйста, — говорит мама.

— Родители меня за это убьют, — отвечает он.

— А телохранитель их остановит, — говорит Роландо, пожимая Алано руку. — Или хотя бы напугает, — добавляет, косясь на Дейна, который продолжает шнырять по кухне. — В любом случае, рад тебя видеть. Ты меня не вспомнишь, но мы встречались до самого первого Дня Конца. Я тогда был герольдом…

— Я вас помню, сэр, — говорит Алано. — Простите, что перебил. Невежливо с моей стороны.

— Да ерунда, — отмахивается Роландо. — Ты правда меня помнишь?

— Это было после первого тренировочного симулятора для всех глашатаев. Там должна была быть аниматорша, чтобы всех немного развеселить, но она не пришла. И тогда мама привела меня в игровую комнату — порисовать с глашатаями. Ей казалось, что ребёнок, которому весело, может напомнить о том, что жизнь продолжается даже после тяжёлых вызовов. Вы похвалили мой рисунок — платье с кринолином и смокинг.

Роландо засиял от гордости.

— Не могу поверить, что оставил такое впечатление. Уже только поэтому ты мне нравишься больше, чем твой батя.

— Роландо! — одёргивает его мама. — Уважительнее, пожалуйста.

— Всё в порядке, — говорит Алано. — Я и не такое слышал про отца. И, кстати, вы правы — многие глашатаи уходят после первой смены. Я сам прошёл через это на этой неделе. Думал, за почти десять лет рассказов о службе знаю, на что иду, но на деле… пережить это было практически невозможно.

Он замолкает, и я вижу, как перед глазами у него снова встаёт тот момент — когда Деккер выстрелил в себя. Он отгоняет воспоминание.

— Я искренне уважаю вас за то, что вы выдержали самый первый День Конца, не зная всей тяжести этой работы.

Роландо снова пожимает ему руку и хлопает по спине.

— Может, ещё раз попробую устроиться в Отдел Смерти, когда ты возглавишь это место, — шутит он.

— Вы будете там желанным гостем, — отвечает Алано.

Хотя я и сомневаюсь, что Роландо стоит затаивать надежду — вряд ли Алано скоро станет директором Отдела Смерти… если вообще станет.

— Хотите что-нибудь выпить? — спрашивает мама. — Чай? Воды?

Я замечаю, как Алано мельком смотрит за плечо — туда, где стоят мама с Роландо. Дейн едва заметно качает головой, будто у них на затылке глаза.

— Я не хочу пить, но спасибо, — отвечает Алано и тут же переключается на комплимент по поводу нашей обычной люстры. Уверен, он и правда хотел бы выпить, но телохранитель не позволит — вдруг мы его отравим. Вот почему Алано и бесится из-за вмешательства Отдела Смерти в его жизнь.

— Мы с Алано пойдём, я помогу ему обработать раны, — говорю я.

Дейн преграждает нам путь:

— Я должен сначала осмотреть комнату.

Это уже просто фарс. Но я показываю ему палец вверх. Впрочем, догадаться, где моя комната, было бы несложно и без подсказки — но я всё равно её показываю.

— Прости, — говорит Алано.

— Забей.

Я собираюсь сделать так, чтобы всё это вторжение в личное пространство окупилось. Потому что как только мы с Алано останемся наедине, я скажу ему, что он мне нравится. Мы ведь почти поцеловались в Санта-Монике — это не выдумка. Нас тогда просто прервали. Но если я должен воспринять это как знак, что ничего не должно было случиться… тогда мне снова стоит взобраться на Голливудский знак и спрыгнуть с него. Как я собирался сделать, пока Алано не вмешался.

Так ведь? Я уже сам не понимаю, подталкиваю ли себя к разбитому сердцу или к настоящей любви. Но я точно никогда не узнаю, если не рискну.

Хороший риск.

— Кстати, поздравляю, — говорит Алано маме и Роландо. — Паз рассказал мне замечательную новость о том, что вы ждёте ребёнка.

Мама улыбается, немного удивлённая:

— Похоже, это уже не секрет, Пазито, — говорит она.

— Моя вина, мам. Само собой вышло.

Алано извиняется, пряча лицо в ладонях. Мама называет его милым и говорит, что пока держит беременность в секрете только из-за переживаний — боится возможных осложнений. Я даю Алано шанс исправиться — он начинает перечислять те самые статистические данные, о которых рассказывал мне вчера: о том, как женщины старше мамы рожали здоровых детей. Я наблюдаю, как мама и Роландо начинают уважать его… и надеяться на своего будущего ребёнка.

— Ты случайно не экстрасенс, умеющий предсказывать жизнь? — спрашивает Роландо, положив ладонь на мамин живот, который, как мы все надеемся, будет только расти.

— Увы, нет, — виновато отвечает Алано.

Если мама потеряет ребёнка… я не знаю, как мы вообще переживём это.

Страх заставляет меня снова думать о самоповреждении, и тут—

Чёрт.

Мой нож.

Мой нож, спрятанный в прикроватной тумбочке.

Мой нож, спрятанный в прикроватной тумбочке, в моей спальне.

Мой нож, спрятанный в прикроватной тумбочке в моей спальне, где сейчас Дейн ищет оружие.

Это плохо. Это чертовски плохо. Если Дейн найдёт нож, он сочтёт меня угрозой для Алано, а мама с Роландо — угрозой для самого себя. Я могу потерять Алано. А Дейн, если что, может устроить так, что меня отправят в клинику по предотвращению самоубийств.

— Пойду проверю, как там Дейн, — бросаю я и мчусь в спальню. Я не сомневаюсь, что Алано справится с мамой и Роландо — он может говорить с кем угодно о чём угодно, — но если меня поймают, я не смогу говорить с ним ни о чём.

Я замираю у своей двери. Дверца шкафа открыта, сундук, в котором я прятал пистолет, закрыт. Дейн поднимает матрас, а тумбочка рядом — та самая, где лежит Золотое Сердце под лампой.

— Эй, тебе что-то нужно? — спрашиваю я с напряжённой улыбкой. Сейчас я должен быть Спокойный Паз или Совершенно Невиновный Паз, но с меня течёт пот.

Дейн опускает матрас на место.

— Почти закончил, мистер Паз.

Он открывает тумбочку, и я сдерживаю крик. Время превратиться в Спокойного Паза. Я чуть не ляпнул: А как тебе моя комната?, но он не дурак — сразу бы понял, что я отвлекаю. Он бы начал копаться и нашёл нож. И даже если бы я сказал правду, что тот только для самоповреждений — он бы не поверил.

— Это мой дневник, — говорю я, надеясь, что он уважит личное пространство. Хотя я не уверен, имеет ли он право читать его, раз ему дали доступ к моим вещам — вдруг он проверяет, не пишу ли я там планы по убийству Алано?

— Мама подарила. Из-за… суицидальных мыслей, — добавляю, пока он не взял его в руки и не понял, что вес не тот. Я ведь вырвал все страницы и спрятал нож — потому что знал: мама с отчимом не станут туда заглядывать.

— Там всякие вдохновляющие цитаты. Большинство — тупые, но кое-что действительно зацепило, — вру я. И про то, что страницы есть, и про цитаты — на самом деле они меня только злили.

— Мне жаль, что тебе тяжело, — говорит Дейн, закрывая ящик.

Я чувствую невероятное облегчение — такое же, как после приступа самоповреждения. Надеюсь, однажды в какой-нибудь из Дней Начала я найду более здоровый способ справляться. Может, даже сегодня. Когда поцелуюсь с Алано.

Дейн осматривается, нет ли скрытых камер, и кивает:

— Спасибо за сотрудничество, мистер Паз.

— Без проблем.

Когда он выходит, я делаю несколько глубоких вдохов, пытаясь прийти в себя. Я едва не попался.

Раздаётся стук. Я резко оборачиваюсь — сердце снова в пятках.

— Привет, — говорит Алано, стоя в дверях и уже изучая мою комнату. — У тебя классные родители.

Мне всегда сложно считать Роландо своим родителем. Дело не в нём — он замечательный отчим и тот, кого мама заслуживает. Просто… я не могу переступить через себя. Словно, если я мысленно поставлю Роландо на место, где был папа, то... ну, я ведь уже однажды сделал с папой то, что сделал. И сделаю снова, если Роландо когда-нибудь станет угрозой для мамы. Но Алано я этого не объясняю — просто говорю:

— Спасибо.

— А ты впустишь меня? — спрашивает он.

— Ага... подожди. А как мне знать, что ты не вампир и тебе нужно приглашение?

— По легенде, вампиров надо приглашать в дом, не в спальню, — отвечает Алано. — Хотя в саге Nightlight[1] семье Иденов вообще не нужны приглашения. Они ещё и безумно красивые и богатые. Я вполне мог бы быть одним из них, — говорит он, переступая порог, как будто доказывает: он здесь — и навсегда. Сердце выскакивает из груди: мальчик в моей спальне. И, чёрт, может, он и правда вампир, как Эдгар Иден. Его человеческая возлюбленная, Зелла Рэйвен, точно не знала, что живёт среди вампиров, оборотней и фей. У них там даже нет Отдела Смерти, кто бы знал, как это вообще работает. Вдруг и Алано с его семьёй — волшебные существа?

— Сколько бы у нас было веселья, если бы я обратил тебя? — спрашивает он.

— Наверное, много. Но вечность — мой худший кошмар.

— Просто рядом нет никого, кто удержал бы тебя от шага к солнцу.

Я даже не начинаю рассказывать, как в Nightlight Saga вампиры светятся на солнце, как светлячки, а не сгорают. Я слишком увлечён мыслями о своей любимой фантастической вселенной. История Бессмертного в Золотом Сердце заставила меня быть благодарным за то, что моя жизнь не вечна. Но как он влюбился в саму Смерть… это доказало, что вечность может иметь смысл, если рядом тот самый человек. Как только что сказал Алано. Я надеюсь — нет, я уверен — он намекает, что мог бы быть тем самым.

— Ну, раз уж я тут... можно экскурсию? — спрашивает Алано.

— Конечно, но она будет очень короткой, — отвечаю я и показываю умирающее зебриное растение, камеру, с помощью которой записал самопробы, и коллекцию книг, пьес и игр. — Вот и всё.

Алано делает вид, что возмущён:

— За такую экскурсию — одна звезда.

— А тебе что, тур по кровати нужен?

Он улыбается:

— Вот тогда оценка точно поднимется.

Я говорю ему замолчать. Хотя на самом деле хочу сказать: Ну давай.

— Пожалуйста, проведи нормальную экскурсию. Мне же надо собрать материал для Энциклопедии Паза Дарио.

— Это просто маленькая спальня.

— Даже самые крошечные экспонаты в музеях хранят важную историю. Твоя «маленькая спальня» может многое рассказать. Мне бы хотелось узнать, что для тебя всё это значит.

— Здесь есть и такие моменты, которыми я не горжусь.

— У всех есть своя история, за которую стыдно, — говорит Алано. — Но она всё равно заслуживает быть рассказанной.

Для большинства людей спальня — это убежище. И, наверное, для меня тоже. Но вместо ночей с масками для лица, дневниками и молитвами — здесь были только ожидания звонка от Отдела Смерти, самоповреждение и желание умереть. Я не хочу грузить Алано, поэтому показываю ему свою коллекцию Скорпиуса Хоторна: твёрдый переплёт Скорпиус Хоторн и Бессмертные Смертники с автографом Поппи Иглесиас; полароиды с актёрами, особенно тот, где мы с Хоуи Мальдонадо держим знаменитую железную палочку; и оформленные в рамку страницы сценария, которые я читал на съёмках.

Алано спрашивает, почему у меня всё чёрно-белое. Если честно, яркие цвета просто раздражали. Поэтому я остановился на чёрном и белом — особенно после того, как терапевт предположил, что отсутствие тёплых оттенков может ухудшать настроение. Зебриное растение должно было помочь, но оно теперь скорее коричневое, чем зелёное. Посмотрим, оживёт ли оно во время этих Дней Начала.

Мы разбираем гардероб, видеоигры (его лучший друг Рио сейчас играет в сиквел Dark Vanishing), пьесы, книги, и я показываю ему папку с короткометражками, которые написал и распечатал — будто однажды сделаю с ними что-то настоящее. Может, теперь и правда сделаю.

Мы подходим к кровати, и мне почти хочется показать нож в тумбочке или то самое место на полу, где мама меня нашла после первой попытки самоубийства. Но я сдерживаюсь.

— Это утяжелённое одеяло, — говорю я. — Должно ощущаться как объятие или что-то вроде того.

— Похоже, ты не особо это ощущаешь.

— Не то же самое.

— Полностью согласен. Оно неплохое… но ничто не заменит настоящих объятий.

Я занимался сексом дважды. Интересно, сколько раз — Алано? И с кем? Мы явно к этому разговору когда-нибудь придём.

Алано берёт Золотое Сердце с тумбочки.

— Можно посмотреть, что там Орион написал?

Он открывает книгу.

Из неё выпадают два листа. Я бросаюсь, чтобы их поднять.

— Что это? — спрашивает он.

Я напоминаю себе: не нужно стыдиться прошлого. Протягиваю ему разорванный автограф, где Орион написал: Продолжай жить.

— Я вырвал это в ту ночь, когда встретил тебя.

Алано изучает разорванную страницу, как историк древнюю рукопись.

— Я рад, что ты последовал его совету.

— Но я живу не ради него.

— Всё равно… Это правда очень хороший совет. А что если приклеить его обратно на место? Я бы хотел, чтобы у тебя было это напоминание, когда ты снова перечитаешь книгу.

Я сомневался, оставлять ли его, но что-то внутри меня не позволило выкинуть его, когда я наводил порядок. Не знаю, смогу ли когда-нибудь перечитать эту книгу — особенно когда объявят актёрский состав, сольются кадры со съёмок и фильм доберётся до кинотеатров, — но, возможно, это напоминание однажды спасёт мне жизнь.

Я беру скотч с письменного стола и приклеиваю автограф Ориона на внутреннюю обложку.

— Выглядит... как шрам, — говорю я.

— Или как рана, которая заживает, — говорит Алано. Он кивает в сторону другой страницы, выглядывающей из моего кармана. — А это что?

Это я не передаю.

— Моё предсмертное письмо.

У Алано мгновенно включается режим гиперопеки.

— Зачем ты его хранишь? Ты ведь не собираешься... снова?

— Нет, у меня нет таких планов. Просто… Я не знаю, что будет дальше. Если ничего не изменится и я не смогу выжить, то мама хотя бы узнает, что я её любил, и я не оставлю её в неведении о своей борьбе.

Или, может быть, всё-таки у нас получатся эти Дни Начала, и тогда это письмо станет напоминанием о том, как далеко я смог дойти.

— Больше всего на свете я надеюсь, что будет именно так, Паз.

— Я тоже, Алано.

Он искренне улыбается, осматривая мою комнату.

— Спасибо за экскурсию уровня пять звёзд. Я многое о тебе узнал.

— А ты меня тоже к себе зови. Хочу посмотреть твою.

— Мои родители сейчас гостей не пускают. Даже лучшего друга, который прилетел с другого конца страны. Но ты особо ничего не пропустишь. Комната дома[2] больше говорит обо мне, а тут… тут всё ещё требует личного штриха.

— Ты завтра занят? У нас по воскресеньям крутая барахолка — антиквариат, украшения, одежда.

— С удовольствием. Она рано открывается? А то я обещал Рио съездить в «Юниверсал» завтра.

Меня немного задевает, что он уже занят в воскресенье — и с лучшим другом, с которым всё равно увидится в Нью-Йорке. Но я снова соглашаюсь на то, что дают.

— Открывается в десять, на Мелроуз. Может, включишь связи через Отдел Смерти и попадёшь раньше?

Алано смеётся:

— Не хочу пользоваться привилегиями, если даже не принимаю эту роль. Я сделаю так, чтобы в десять быть там, а к одиннадцати поеду в парк. Час хватит?

Я думаю, что нет, но не хочу рисковать, вдруг он вообще передумает.

— Хватит, мы просто будем двигаться быстро.

В дверь стучат. Это Дейн.

— Двадцать три ноль-ноль, мистер Алано. Нам пора.

— Десять минут, — говорит Алано, показывая старую повязку. — Паз ещё должен перевязать мне руку.

— Десять минут, — кивает Дейн и уходит обратно в гостиную.

— Только десять минут? — спрашиваю я. И вдруг один час кажется совсем не таким уж коротким.

— Прости. Мне просто нужно сохранить мир с родителями. Поверь, я бы остался. Я мог бы говорить с тобой всю ночь.

— Ты можешь остаться, если хочешь, — выпаливаю я так быстро, будто перебиваю другого актёра. — То есть, ты мог бы остаться, а Дейну мы приготовим уютный диван.

Алано смеётся:

— Заманчиво, но мой отец уволит Дейна, если тот позволит остаться в доме без полной инспекции. В другой раз?

— В другой раз, — говорю я с надеждой.

Я иду в шкаф, где прячу бинты, марлю, салфетки и вазелин — так мама и Роландо не будут задаваться вопросом, куда всё исчезает. Мы с Алано садимся на край кровати. Мне хочется просто лечь с ним рядом и сказать, как сильно он мне нравится, но, наверное, это придётся отложить до утренней прогулки по рынку.

Сейчас я аккуратно разворачиваю повязку на его руке и сдерживаю вздох.

Засохшая кровь, синяки цвета индиго, свежие швы…

Одно дело — причинять боль себе. Другое — видеть такую рану у мальчика, к которому ты испытываешь чувства.

— Скажи, если будет больно, — прошу я, осторожно протирая кожу вокруг раны и нанося вазелин.

— У тебя нежные руки, медбрат Паз.

Мои бёдра бы поспорили.

Я прижимаю марлю, перевязываю заново.

— Слушай, а не мерзко будет, если я тебе оставлю старую повязку? — спрашивает Алано.

— Ну, вообще-то да. Но это как юридически обязательный контракт — не выбросишь.

— Тогда может, положишь её рядом со своим письмом.

Я уже знаю, куда.

Я собираюсь убрать всё обратно, когда он зовёт меня:

— Паз? Ты пропустил одну. — Он поднимается с кровати и приподнимает футболку, чтобы показать повязку на животе. — Если не хочешь, всё нормально…

Я оказываюсь рядом с ним быстрее, чем можно было бы подумать.

— Как будет удобнее? Хочешь, подержу футболку?

— Рука мешает. Я просто сниму её, если ты не против.

— Всё нормально.

Алано снимает футболку, и, увидев его обнажённую грудь, я ещё сильнее жалею, что он не остаётся на ночь.

Я аккуратно обхожу его, разматывая повязку — как будто мы кружим в каком-то танце. Липкая лента цепляется за кожу, и Алано морщится. Он делает короткие вдохи и говорит, что всё в порядке, но я знаю — больно. Даже снимать крошечный пластырь с коленки — больно. А тут… ножевое ранение.

Я кладу руку ему на плечо, чтобы удержать равновесие.

— Это будет ужасно, — предупреждаю.

— Просто срывай. Не хочу растягивать.

— Точно?

— Больно будет в любом случае. Лучше быстро.

Мы делаем глубокий вдох, смотрим друг другу в глаза. Я сжимаю его плечо — и мне так нравится его кожа, что я почти тянусь ближе. Но вместо этого — срываю повязку. Его тело дёргается, он кусает губу, топает ногой.

Мне хочется плакать от злости, глядя на его рану, но я быстро обрабатываю всё, мажу вазелином.

— Прости, прости, — повторяю снова и снова.

— Это не твоя вина.

— Я просто ненавижу причинять тебе боль.

— Ты причиняешь боль, чтобы исцелить.

Эти слова звучат в моей голове, пока я трижды оборачиваю его живот новой повязкой.

Когда заканчиваю, мы оказываемся лицом к лицу.

Всё меняется в одно мгновение. Его карий и зелёный глаз смотрят то мне в глаза, то на губы. Он кладёт руку мне на бедро, притягивает ближе. Это всё, чего я хочу, и я должен бы улыбаться, целовать его…

Но вместо этого я выпаливаю:

— Я причиняю себе боль.

Алано выпрямляется, я отхожу назад.

— Что ты сказал?

— Я не какой-то целитель. Я себе делаю больно. Часто. Это то, что помогает мне пережить Не-Конец — как я выживал всё это время до встречи с тобой. — Я говорю тихо. — Никто не знает.

Алано долго стоит неподвижно. Потом надевает рубашку. Я жду, что он уйдёт. Одно дело — проводить время с мальчиком, у которого суицидальные мысли. Совсем другое — с тем, кто сам себя ранит.

Но Алано — не подонок. Он забрался на голливудский знак ради спасения чужака.

И теперь он просто подходит ко мне и обнимает так, что мне впервые не страшно быть собой.

— Спасибо, что доверился, — шепчет он. — Прости, что ты был с этим один.

Я почти жду, что он скажет: «Я тоже так делал». Но этого не происходит. И я одновременно чувствую облегчение и вину.

— Прости, что всё это вывалил на тебя. Просто я не хочу лгать. Я хочу закончить с этим.

— Твоя история имеет значение. И я сам просил рассказать её. — Он ослабляет объятия, чтобы снова посмотреть мне в глаза. — В следующий раз, когда тебе захочется доказать, что Отдел Смерти ошиблись, я буду рядом. Даже если буду на другом конце света.

— Я верю тебе, — говорю я. И это, наверное, самое сильное чувство, что я когда-либо испытывал.

Да, он не будет рядом физически, но я знаю, что смогу ему позвонить. Будто у меня есть своя личная горячая линия поддержки, только в трубке — не чужой, а тот, кто правда меня любит.

— Обещаю, я больше не буду причинять себе боль. Сегодня ночью я верну нож на кухню.

— Где он сейчас?

— В тумбочке у кровати.

— Дейн не проверял…?

— Я сделал в дневнике тайник.

Алано смотрит на тумбочку, будто там прячется древнее зло.

— Сначала телефоны прячут лезвия, теперь книги. Мир опасен.

— Прости. Я бы отнёс его сейчас, но Дейн, наверное, застрелит меня, если я выйду с ножом.

Алано вздрагивает. Он берёт меня за руку.

— Я горжусь тобой, Паз. Это идеальный конец нашего первого Дня Начала.

Я не уверен, что это идеальный конец. Но чертовски обнадёживающий. Главное — держаться. День за днём. Ночь за ночью.

— Ты точно будешь в порядке сегодня? — спрашивает Алано.

— Думаю, да. И впервые — я верю себе. — Если что-то изменится…

— Звони мне.

— Позвоню.

Мы обнимаемся долго. Но всё равно — недостаточно. Никогда не будет достаточно. Даже если бы мы были вампирами.

Мы выходим в гостиную. Мама с Роландо тепло прощаются с Алано и говорят, что он всегда будет тут желанным гостем. Я смотрю ему вслед, пока он не исчезает в темноте.

И только когда мама смеётся и говорит, что я выгляжу как она, когда я ухожу, я понимаю, что этот жест — её способ показать, как сильно она меня любит.

И я… я так же сильно люблю Алано.

Вчера он смотрел на ночное небо и говорил, что наша история написана в звёздах. Тогда я не увидел её. А сейчас — это созвездие светит ярче всего.

Без одной минуты полночь. Все спят. Я сдерживаю обещание и кладу нож в посудомойку.

Если захочу снова причинить себе боль — я открою дневник. И найду там не нож, а своё письмо. И повязку с Дня Начала.

И, конечно, могу позвонить Алано. И это уже само по себе — достаточно, чтобы жить.

На ночь я прижимаю дневник к груди и засыпаю. Без ожидания звонка от Отдела Смерти.

я так понимаю что это типа "Дневникам вампира" или Сумерок в их мире в нью-йорке





Алано


22:36

Отдел Смерти всё ещё не может мне позвонить. Моего отца это беспокоит, а вот меня — нет. Я бы не сказал, что с тех пор, как я отказался от их услуг, живу на полную катушку, но точно знаю: я на правильном пути. В основном — благодаря Пазу.

Melrose Trading Post — или, как называют его местные вроде Паза, Рынок на Мелроуз — это настоящий клад: блошиный рынок возле школы Fairfax High. Я рад, что не упустил шанс побывать здесь во время поездки в Лос-Анджелес. Пока мы с Пазом перебегаем от одной палатки к другой, ему ещё ничего не приглянулось, а я уже успел купить амбровые благовония, многоразовые свечи, художественный постер с пирсом Санта-Моники в стиле Ренуара, 3D-букет цветов, который не завянет в моё отсутствие, футболку с изображением трёх летучих мышей в стиле Y2K и кристалл зелёного кварца, якобы помогающий обрести душевное равновесие. Один час — это явно мало, чтобы обойти все палатки, не говоря уже о том, чтобы провести качественное время с Пазом перед встречей с Рио в Universal Studios. Но я стараюсь использовать каждую минуту.

Мы заходим в палатку, куда нас пригласила продавщица с фразой: «Подходите, забирайте своё имя!» Я подумал, что это будет что-то необычное — вроде чтения ауры. Но всё оказалось проще: женщина просто продаёт мелочи с именами. Я уже знаю, что ничего тут не куплю.

Паз вертит стойку с магнитами-именами:

— Всегда есть Пат, но никогда Паз.

— Всегда Алан, но ни разу Алано.

— Моей маме иногда везло, а вот Роландо — ни разу.

— Я видел магниты с именем Хоакин, но ни разу — Наия.

— Это глупо, — говорю я. — Наия — красивое имя. Наверное, родители просто не хотят, чтобы их дети расстраивались, не находя своего имени на таких стойках.

Мы вежливо киваем продавщице и выходим. За нами идёт агент Дейн, который, наверное, за свою жизнь пересмотрел кучу магнитов с именем Ден, пока искал своё. Мы ищем следующую интересную палатку.

— Я решил, чем займусь вместо того, чтобы возглавлять Отдел Смерти, — говорю я.

— И чем же?

— Открою тайный клуб для всех, кто никогда не находил своё имя на сувенирах. В первый же день всех участников будут ждать магниты, брелоки, карандаши, блокноты, кружки, бутылки, рюкзаки — всё, что угодно.

— Думаешь, Бейонсе вступит в наш клуб?

— Это же фантазия. Пусть поёт на каждом собрании.

— Я за. А о чём будем говорить?

— Ни о чём особенном. Но пусть будет секретно, чтобы те, у кого обычные имена, хоть раз в жизни почувствовали, как это — быть не таким, как все.

— "Алано" наверняка значит "гений", потому что это гениально.

— На старогерманском это значит "драгоценный", — отвечаю с улыбкой, бросив взгляд на своего телохранителя. — Моё имя — испанский вариант "Алан", а это значит "красивый". К сожалению, ни в одном языке оно не переводится как "гений".

— Для меня ты — и драгоценный, и красивый гений, Алано, — говорит Паз, избегая взгляда, будто лёд в его пустом стакане лимонада интереснее, чем флирт со мной.

— А ты — живое воплощение мира, Паз.

— Даже тогда, когда я хотел умереть?

— Нет, не тогда. Но в те моменты после — когда ты решил остаться. — Я вспоминаю, как бешено билось сердце, когда Паз стоял с пистолетом у виска — сначала у знака Hollywood, потом в переулке. Вспоминаю и облегчение, когда он опустил оружие… и выбросил его. — Ты оправдываешь значение своего имени, Паз. Может, я найду здесь значок в виде знака мира, пока мой клуб ещё не открылся.

— Вообще-то я ненавижу знак мира.

— Ты не можешь ненавидеть знак мира, Паз.

— Могу. И ненавижу, Алано.

Если бы это сказал кто-то другой — например, Рио — я бы в шутку назвал его безнадёжным. Но не хочу, чтобы Паз это услышал — даже в шутку. Слишком легко поверить, что за словами скрывается правда.

— Ладно. Ты ненавидишь знак мира. Но ты вообще подарки любишь? Я хочу тебе что-нибудь купить.

— Зачем?

— Чтобы сказать спасибо за то, что ты меня сюда привёл.

— Не стоит, я в порядке.

— Я хочу. Можно?

Паз немного колеблется. Я уже почти отказываюсь от идеи, как он вдруг говорит:

— Только если я тоже что-то тебе куплю.

У меня уже полный пакет покупок, но я соглашаюсь. Мы договариваемся встретиться у выхода в 10:55. Честно говоря, мне стоило бы провести эти десять минут с Пазом, но я хочу найти для него что-то, что он сможет держать рядом, пока меня нет.

Агент Дейн наблюдает за тем, как Паз уходит бегом — настороженно. Я объясняю ему, что происходит. Он остаётся рядом, пока я иду вдоль палаток. Даже в тёмных очках меня уже успели узнать трижды: у фудтрака, где мы с Пазом брали лимонад, потом у художника, продавшего мне постер, и ещё у палатки с кристаллами. Я охотно соглашался на фото, слушал, как они рассказывали, какое значение Отдел Смерти имеет в их жизни. Но всё это время чувствовал на себе взгляды Паза и агента Дейна — они явно гадали, не прячется ли за вежливостью опасность, не подсовывает ли кто-нибудь вместо фотоаппарата точилку с лезвием или нож из обсидиана.

Палаток слишком много, а времени — слишком мало. Поэтому я мысленно иду по своим воспоминаниям о Пазе, чтобы выбрать подарок. Его тревожность и депрессия — первое, что приходит в голову. Но антистрессовые игрушки и раскраски вряд ли удержат его подальше от знака Hollywood или кухонного ножа (я до сих пор не знаю, где именно он себя резал — на руках, шее, лице шрамов нет). Он как-то сказал, что мне стоит повесить ароматизатор в машину — может, купить ему такой? Потом вспоминаю, что не знаю, водит ли Паз сам или его всюду возят Глория Медина и Роландо Рубио (и теперь я). Прохожу мимо палатки с фоторамками — думаю, может, взять ему рамку для его идеальной надгробной речи. Но он не сможет её выставить, пока не расскажет всё родителям. В другой палатке — наклейки. В другой жизни этот блестящий жёлтый сердечко стал бы милым подарком — в честь его любимой книги и роли в экранизации. Но в той жизни мы бы с Пазом не встретились так, как встретились. И я благодарен, что всё произошло именно так. Хотя наклейку всё же откладываю — может задеть. Есть ларёк с учебниками по языкам. Я думаю: а что если учить язык вместе? Или учить его испанскому, который я знаю. Чтобы он меньше чувствовал себя «плохим пуэрториканцем». Это хорошая идея — времени осталось всего три минуты. И вдруг... я вижу это. Возле соседней палатки. Такое идеальное, что я тут же хватаю это, пока никто не успел, — потому что это словно создано для Паза. Как будто с его именем.

Бегу к выходу. Паз уже мчится туда, прижимая к груди большой коричневый бумажный пакет. Я не успеваю даже гадать, что там, как он уже передо мной.

— Привет, — говорит он, вытирая пот со лба.

Я делаю глубокий вдох — грудь сжалась.

— Есть шанс, что ты принёс мне новые лёгкие?

— Ты в порядке? — спрашивает Паз. — Тебе нужен ингалятор?

— Нет, всё хорошо. Но спасибо, что заботишься.

— И тебе спасибо.

После вчерашнего вечера, когда я узнал о Пазе больше, встретил его родителей, побывал у него дома и мы почти поцеловались, я весь вечер думал о том, как он мне нравится. Мы — хорошие друзья. И, думаю, могли бы быть отличной парой. Даже если это будет на расстоянии. Если у нас всё получится в течение пары месяцев — что помешает мне проводить больше времени в Лос-Анджелесе, чтобы быть с ним? Уж точно не Отдел Смерти. Я просто хочу быть уверен, что в том же душевном состоянии, чтобы заботиться о Пазе так же, как и о себе. Если мама права и у меня действительно психоз, придётся переосмыслить всё. Даже если сейчас всё кажется настоящим.

А сейчас — всё это кажется более чем настоящим.

— Закрой глаза, — говорю я Пазу.

Он повинуется, и я достаю из своей сумки подарок, разворачивая его у него под ногами.

— Сделай два шага вперёд и открывай.

Паз делает, как я сказал, и опускает взгляд… нет, он просто уставился на жёлтый коврик в форме звезды.

— Я вдохновился нашей прогулкой по Аллее славы в Голливуде, — объясняю я.

— Как — что — откуда ты вообще это достал?

— В одной лавке «Старого Голливуда», где продают реквизит. Продавец сказал, что этот ковёр делали для какого-то пилотного сериала, который так и не сняли.

Паз начинает чувствовать себя не в своей тарелке — мы перекрыли проход к выходу, и все на нас смотрят. Он делает шаг в сторону.

— Нам бы, наверное, отойти…

— Привыкай к вниманию, — перебиваю я, возвращая его в центр звезды. — Однажды ты станешь знаменитым, Паз, и по всем правильным причинам. Просто наслаждайся этим мирным моментом — пока тебя ещё не осаждают фанаты с просьбами о фото и автографах.

Он улыбается — быстро и едва заметно, но улыбка тут же гаснет.

— Меня больше никогда никуда не возьмут, Алано. Тем более ни в какую «звёздную» роль.

— Время покажет, Паз. А пока поставь этот коврик рядом с кроватью, чтобы каждый раз, просыпаясь и засыпая, ты вспоминал: ты — звезда. А в тяжёлые дни знай — я верю, что это не последняя твоя звезда. Следующая будет с твоим именем. И Голливуд, наконец, по достоинству оценит тебя.

Улыбка возвращается и задерживается подольше.

— Это правда очень мило, серьёзно. Надеюсь, тебе тоже понравится мой подарок. Я не мог позволить себе что-то по-настоящему дорогое, но… мне кажется, он клёвый…

Я беру у него бумажный пакет.

— Мне точно понравится.

— Не обязательно. Можешь даже возненавидеть.

Я достаю подарок и не понимаю, как Паз вообще мог подумать, что мне не понравится керамическая ваза в форме черепа.

— Это… ванитас-ваза. Хотя, может, и не считается, потому что ты говорил, что ванитасы — это натюрморты, но это ведь искусство, и кто-то потратил жизнь, чтобы её создать… — начинает торопливо объяснять Паз, будто жалеет, что потратил деньги. — Ты ещё говорил, что в ванитасах — если это вообще слово — часто изображают черепа и увядшие цветы, и я подумал, ты мог бы поставить туда свой новый 3D-букет. А ещё она коричневая с зелёным — как твои глаза, инопланетные… — Паз внимательно смотрит на меня, пытаясь понять, как я реагирую. Это трогательно — как сильно он старается убедить меня в ценности подарка. — Мне просто показалось, что это будет… к месту. Особенно теперь, когда ты должен помнить, что умрёшь, ведь Отдел Смерти больше не сможет тебя предупредить.

Я прижимаю череп к груди.

— Это, честно, самый продуманный подарок, что я когда-либо получал.

Паз выдыхает.

— Правда? Ты не обязан это говорить…

— Ты шутишь? Ему не место в Лос-Анджелесе. Он должен быть со мной везде.

Мы просто стоим. И как бы мне ни хотелось, чтобы мир вокруг исчез, я всё равно чувствую взгляды — люди узнают меня. Паз берёт звёздный коврик, и мы выходим с рынка.

— Это был лучший подарок и лучшее утро, — говорю я Пазу, пока он провожает меня до машины. — Ни одна американская горка этого не переплюнет.

— Может, только стаканчик тартсуна из замка Милагро, — усмехается Паз, обмахиваясь своим ковриком.

Тартсун — фирменный напиток ведьм и волшебников из серии «Скорпиус Хоторн». Его пьют в начале каждого учебного года, чтобы пробудить свои спящие силы. Говорят, он одновременно сладкий, кислый, острый и точно не для слабонервных. Мне и страшно, и интересно — справлюсь ли я лучше, чем Рио.

— А тартсун вкусный? — спрашиваю.

— Не знаю. На съёмках его не было.

— А в Юниверсал Студиос ты не пробовал?

— Я там никогда не был.

Я останавливаюсь, в нескольких шагах от машины.

— Что? Почему?

Паз пожимает плечами.

— Это всегда было слишком дорого — платить за билет, только чтобы, возможно, услышать освистывания или быть выгнанным, если меня кто-то узнает.

Я перекатываю череп в руках, чувствуя то же самое, что чувствую к этому подарку… и к Пазу.

— Поехали со мной.

Он смеётся.

— Нет, это же твоя встреча с другом —

— Ты мой друг. И я хочу провести с тобой больше времени.

— Я тоже хочу… но…

— Но что?

Паз опускает голову.

— У меня сейчас нет денег на Юниверсал. В последние дни я бы не задумываясь всё потратил, но сейчас у меня Начало, и нужно думать по-другому.

— Я куплю тебе билет.

— Нет, я не могу принять такой подарок. Это слишком… ну, может, не для тебя, но всё же.

Хотя моя семья может позволить себе арендовать весь парк на день, я правда уважаю, что Паз не хочет этим пользоваться.

— Понимаю. Мои тоже не любят принимать подарки, какими бы искренними они ни были. — Задумываюсь. — А что если… Рио уже купил мне билет, но это неправильно, потому что я могу позволить себе свой. Я бы мог отдать его тебе?

— Ты даже не знаешь, захочет ли он, чтобы я был рядом.

— Он тебя полюбит. — Я не уверен, что это правда, но и лжи здесь нет. Скорее всего, Рио придётся немного привыкнуть — особенно после того, как узнал о возможной симпатии между мной и Пазом. Но он увидит, какой Паз на самом деле.

— Пожалуйста, поехали, — прошу я, зная, что почти уговорил. — Нам бы очень пригодился твой тур с пятью звёздами. Кто ещё знает замок Милагро лучше тебя?

Паз закатывает глаза и улыбается:

— Ладно. Но только чтобы ты не заблудился в подземельях.

Возможно, я солгал Пазу.

Ваза-ванитас — это на самом деле второй по значимости подарок, который я когда-либо получал.

Первый — всё то время, которое я провёл с Пазом с тех пор, как он выбрал жизнь.





Паз


11:34

Отдел Смерти не звонили, так что я могу по-настоящему наслаждаться жизнью с Алано. И он лучше бы не умирал на моих глазах.

Это всего лишь второй День Начала, но жизнь уже кажется многообещающей — даже после вчерашних приступов тревоги из-за ПРЛ (сегодня пока ноль), и всё благодаря самому заботливому человеку на свете. Когда я открылся и рассказал про самоповреждения, мне действительно стало легче. Я верю, что смогу сдержать своё обещание — больше никогда этого не делать… если только не случится что-то по-настоящему ужасное. Например, если кто-то причинит вред Алано. Или — ещё хуже.

Я не думаю, что переживу смерть Алано.

И это не единственное, из-за чего я на взводе.

Всю дорогу до «Universal» я боролся с тревогой: как ко мне отнесутся в парке? Если узнают — будут травить? Нападут? Поможет ли телохранитель Алано, если что-то случится? Или Алано сам встанет на мою защиту — и в итоге погибнет? Я не знаю. Чтобы не погружаться в эти мрачные мысли, я просто начал расспрашивать Алано о его лучшем друге — Рио. Мне нужны были хоть какие-то факты: как они познакомились, что случилось между ними и их подругой Арианой до покушения…

Мы припарковались на стоянке у аттракциона «Инопланетянин» и пошли через CityWalk — улицу с кучей магазинов и ресторанов. Там мы должны встретиться с Рио — у Voodoo Doughnut. Повсюду толпы людей в футболках и шмотках с любимыми фандомами, некоторые даже в алых мантиях Скорпиуса Хоторна, несмотря на страшную жару. Я снова начинаю нервничать… но когда замечаю вывеску «Voodoo Doughnut», тревогу сменяют настоящие мурашки: я сейчас встречусь с одним из лучших друзей Алано.

С тем, с кем он, по сути, должен был провести этот день (ну и Дейн, наверное, тоже был в планах). Либо это знак того, что я по-настоящему важен для Алано, либо… тест, чтобы понять, как я впишусь в его круг.

К нам идёт парень. Я едва не начинаю молиться какому-нибудь богу (может, срочно выбрать религию?), потому что очень надеюсь, что это не Рио — он сногсшибательно красив. Пугающе красив. В нём есть что-то от Алано, только более… небрежное. Растрепанные тёмные кудри, как будто он только что встал с постели, мятая футболка с Луиджи, небритость. Но всё это работает. Как когда фотографируют знаменитостей в старых спортивках и они всё равно выглядят сногсшибательно. Вот почему мне становится особенно паршиво, когда Алано говорит:

— Привет, Рио.

— Привет, — отзывается Рио, обнимает Алано на секунду, доедает эклер и облизывает пальцы. Потом поворачивается ко мне. Его глаза такие тёмные, что кажутся чёрными. — Рад познакомиться, Паз.

Он тянет руку для рукопожатия, но тут же вспоминает, что только что облизал пальцы, и мы просто сталкиваемся локтями.

— Спасибо, что разрешил присоединиться, — говорю я.

— Без проблем. — Рио лезет в свой рюкзак-мешок и достаёт красную футболку с Марио, кидает Алано. — Я тебе взял.

— Крутая! — радуется Алано.

Он быстро меняет белую футболку на ту, что с Марио, а Рио снова смотрит на меня.

— Я не знал, что ты тоже будешь.

— Всё нормально, — отвечаю.

Стараюсь не придавать этому значения. Это просто футболка. В конце концов, они Супер Марио Братья, а не Супер Марио Парочка. Если бы между Алано и Рио было что-то большее, Алано бы мне сказал. Или вообще не позвал бы. Так что я не могу позволить себе устраивать сцену на пустом месте. Если Алано придётся выбирать между мной и своим лучшим другом — я уже знаю, каков будет его выбор.

Подходит Дейн. Он начинает рассказывать о своей роли в парке — как будет нас сопровождать. В целом, куда идёт Алано, туда идёт и он. Хотя возможны исключения — на отдельных горках и во время еды. Если захотим разойтись — это уже на наш страх и риск.

— Если заметите что-то подозрительное — сразу сообщайте мне, — говорит он.

— А как мы поймём, что кто-то подозрительный? — спрашивает Рио. — Мы ведь не в школе шпионов учились.

— Ты же вроде хотел стать детективом? — прищуривается Дейн.

— Ключевое слово: хотел.

Дейн тяжело вздыхает:

— Подозрительные люди часто подают сигналы. Ненастоящая улыбка — чтобы усыпить бдительность. Слишком много разговоров — чтобы отвлечь от угрозы. Нервные движения, пот, избегание взгляда или, наоборот, пристальный взгляд…

— А если они пялятся, потому что мы все офигенно красивы? — перебивает Рио.

Дейн сверлит его взглядом.

— Ты тоже в счёт!

Дейн всё ещё сверлит.

— Ты на меня теперь так долго смотришь… мне что, на тебя жаловаться или просто бежать?

— Беги, — говорит Алано, смеясь.

Мне нравится их взаимодействие. Сегодня будет весело.

Дейн заканчивает инструктаж, в том числе напоминает, чтобы Алано не снимал солнечные очки — даже в помещении. Рио шутит, что «да, это вообще не подозрительно». Но смысл есть — даже за то короткое время, что я знаю Алано, его уже много раз узнавали на улице.

— Последнее, — говорит Дейн. — В парке запрещено оружие, так что я безоружен и вооружён не буду.

Теперь сомнений нет: Рио знает о моём прошлом. И смотрит на меня так, будто я вот-вот его пристрелю. Надеюсь, он не смотрел тот документальный сериал… Я стараюсь не замечать его взгляда, но не получается. Всё возвращается: как я стрелял в отца. Как целился в Алано. Как был готов убить Стража Смерти, даже не зная наверняка, что умру вместе с ним. Я повторяю себе, что именно я — самая опасная угроза в этой компании, и Рио прав, что боится. Даже после рамок металлодетектора, доказывающих, что у меня ничего нет, я всё равно не чувствую себя невиновным. Хотя знаю: злого умысла у меня нет.

У меня бешено колотится сердце, когда Алано берёт меня за руку и отводит в сторону.

— Ты снова ушёл в свои мысли, — говорит он. — Вернись ко мне, Паз.

Его голос и прикосновение возвращают меня в реальность.

— К-как ты узнал?

— У тебя есть свой признак.

— Правда?

— Ты начинаешь избегать. Вместо того чтобы поделиться, что чувствуешь — прячешь это глубоко. Я пару раз замечал, как ты настолько уходишь в себя, что даже не слышишь, как я тебя зову.

Я и сам это за собой замечал, особенно в этом году. Но никогда не думал об этом как о «признаке». Пытаюсь убедить себя, что то, как хорошо Алано меня знает — это знак нашей связи. Но потом замечаю, как и Рио с Дейном смотрят на меня, и снова ощущаю себя каким-то психом с опасным прошлым, который, возможно, прямо сейчас что-то замышляет.

— Подыши со мной, — говорит Алано, крепко сжимая мои ладони.

Я смотрю на своё отражение в его солнечных очках и желаю, чтобы мог видеть не себя, а его глаза. Закрываю глаза, вспоминаю зелёный в правом глазу Алано и коричневый в левом, как они успокаивают, как он радовался, когда я подарил ему ту вазу ванитас — потому что она подходит к его глазам. Он тогда сказал, что это самый продуманный подарок, который он когда-либо получал, и мне стало так тепло… Ведь у него явно были дорогие подарки — он рос в богатой семье. А выиграла вазочка за двадцать два доллара с блошиного рынка. И может, я дурак, что в это верю. Но если я не научусь распознавать ложь по его «признакам», как он умеет видеть, когда я теряюсь в себе — тогда мне остаётся только верить каждому его слову. Потому что он ещё ни разу не дал мне повода сомневаться.

Я выдыхаю и открываю глаза. Алано улыбается. И моё отражение в его очках — тоже.

— Спасибо–слэш–извини, — говорю я.

— Пожалуйста–слэш–не за что, — отвечает он.

— А Рио теперь решит, что я псих?

— Может, он и не знает твоих признаков. Но у каждого из нас — своё прошлое. И мы узнаём друг друга, когда видим, как кого-то это прошлое не отпускает.





Алано


12:19

Я рад, что мои миры уже начинают пересекаться.

Пока мы гуляли по парку Universal Studios, друзья болтали о том, чем можно заняться в Лос-Анджелесе. Потом Рио остановился за кофе — он всё ещё страдает от смены часовых поясов — и это привело к тому, что Паз признался: он умирает с голоду, потому что не завтракал. Мы остановились у кафе «Юрский период». Рио и я заняли кабинку, а Паз остался в очереди — за своим салатом для травоядных.

— Как прошёл вечер? — спросил Рио.

Я отвечаю ему то же, что утром сказал родителям:

— Один из самых лучших вечеров в моей жизни.

— И никаких красных флажков? — спрашивает Рио с выражением, будто это уместный вопрос.

К сожалению, мои поиски информации показали, что многие действительно считают расстройство личности на грани с психозом «красным флагом». Особенно больно было узнать, что некоторые психиатры и терапевты даже отказываются работать с такими пациентами, потому что их поведение может быть слишком сложным и непредсказуемым. Да, вчера были моменты, когда Паз проявлял особую чувствительность из-за своего расстройства, но я ни за что не стану отвергать его только из-за пережитой им травмы.

— Никаких красных флажков, — отвечаю я.

— Это хорошо. Я немного на нервах после того, как вчера посмотрел Мрачные Пропущенные Звонки.

Я смотрю на него в недоумении:

— Зачем ты это смотрел?

— Не мог уснуть.

— И это было единственное, что можно было включить?

— Нет. Сначала я посмотрел какое-то кино категории Б на YouTube — Канарейка-Клоун и Карнавал Ужаса. Такой низкий бюджет, что хуже не придумаешь.

— А Мрачные Пропущенные Звонки — это просто воплощение предвзятости. Ты же знаешь, его сняли сторонники про-натуралистов, чтобы очернить Отдел Смерти и поддержать Карсона Данста.

Рио поднимает руки, будто прося меня успокоиться.

— Я посмотрел этот сериал только потому, что ты — мой лучший друг, и я о тебе забочусь. Ты всегда был рядом со мной, и вот я буквально здесь ради тебя. — Он кивает в сторону агента Дейна, сидящего неподалёку и следящего за нами. — Тебя чуть не убили, Алано. Парень, у которого в телефоне был спрятан выкидной нож. А Дейн даже не проверил мой телефон. Думаю, он и Паза не обыскивал. А если бы мы захотели навредить тебе?

Я словно снова проваливаюсь в ту самую боль — вспоминаю, как лезвие Мака Маага рассекло мне руку и вонзилось в живот. Я лежал на тротуаре у своего дома, истекая кровью. Боль была такой яркой, что мне приходится усилием воли возвращать себя в настоящее.

— Ты хочешь причинить мне боль? — спрашиваю я, хотя Рио уже сделал это, просто напомнив об этом.

— Конечно, нет.

— Ты думаешь, Паз хочет?

— Не знаю. Но я буду за ним наблюдать. Его обыскивали?

— Нет.

— Почему? Меня и Ариану — да, а у него куда более серьёзное прошлое.

— Поправка: это мой отец требует, чтобы агентов обыскивали вас перед входом в наш дом. Я вам доверяю. Так же, как доверяю Пазу. Хотя, если быть честным, сейчас я, пожалуй, доверяю Пазу даже больше, чем Ариане. Она ведь до сих пор не написала мне после покушения. Не ответила ни на одно сообщение, не перезвонила.

Я рад, что у Рио есть возможность познакомиться с Пазом — пусть увидит сам, что он вовсе не тот преступник, каким его представляют незнакомцы из интернета.

— Проверить факты всё же стоит…

— Как тебе отель? — перебиваю я, сменив тему.

Он сначала не понимает, о чём я, но тут возвращается Паз. Он садится рядом, ставит поднос с салатом, картошкой фри на всех и бутылками воды.

Рио берёт одну картошку и говорит:

— Отель нормальный. Только я почти не спал — телевизор смотрел.

— Что-нибудь интересное? — спрашивает Паз.

Пока тот не смотрит, Рио бросает на него подозрительный взгляд.

— Ничего хорошего.

— Сейчас столько хлама показывают, — говорю я.

— И меня на весь этот хлам даже не зовут, — шутит Паз. — А ты что смотрел?

Я бросаю на Рио предупреждающий взгляд. Будет ужасно, если он скажет, что смотрел Пропущенные звонки… — сериал, который и дальше разрушает жизнь Паза.

— Канарейка-Клоун и Карнавал Ужаса, — отвечает Рио. Говорит, что это было ужасно — и целых несколько минут подробно объясняет, насколько ужасно. — Надеюсь, ты проходишь пробы на что-то получше.

Паз вздыхает:

— Да, на прошлой неделе у меня был кастинг, но я не прошёл.

— На что?

— На экранизацию Золотого сердца Ориона Пэгана.

Я прямо вижу, как в голове Рио складываются уравнения: Орион Пэган плюс Валентино Принс — это любовная история, в которую вмешивается Фрэнки Дарио… который исключается из уравнения из-за Паза Дарио. То есть вставить туда Паза — не то решение.

К счастью, Рио держит язык за зубами.

— Вчера Паз проходил прослушивание на крутую работу в Make-A-Moment, — говорю я.

— Алано был моим партнёром по сцене, — улыбается Паз.

— Партнёром по сцене? — переспрашивает Рио.

Я объясняю суть новой программы Make-Life-Moments и то, что им нужны актёры.

— Мы разыграли сцену для менеджера, — стараюсь обойти стороной, какую именно, но, конечно же, Рио спрашивает, и я не стану врать.

— Симуляция первого свидания.

Рио выглядит сбитым с толку, и это понятно. Скорее всего, он запутался из-за того, что я говорил, будто это несвидание с Пазом.

— И как это выглядит — симулировать свидание?

— Мы узнаём друг друга, — отвечаю я.

— Доказали, что между нами есть химия, — говорит Паз.

— Но это ведь была просто игра, — говорит Рио.

Паз пожимает плечами:

— По ощущениям — настоящее свидание.

— Согласен, — говорю я.

Надеюсь, это не покажется Рио неуважением к нашему прошлому. Но когда мы с ним договорились остаться друзьями и не пытаться быть чем-то большим, мы признали, что все наши «почти свидания» — это не совсем свидания, раз уж мы так их не называли.

— Это лишь один из возможных сценариев, который может разыграть Паз в Make-A-Moment.

— Ролей — сколько угодно, — улыбается Паз.

Рио отводит взгляд, его глаза наливаются слезами, но он быстро моргает, прогоняя их.

— Но есть и границы. Никто не сможет заменить моего брата, — говорит он.

Паз смотрит на него в ужасе и тут же извиняется:

— Я не это имел в виду…

— Эта работа — не про замену кого-то, — говорю я. Скорее всего, клиенты Make-A-Moment будут использовать её, чтобы справиться с горем — это их право. Но Рио точно не из их числа — и это тоже его право. — Даже самый талантливый актёр в мире не сможет стать твоим братом.

Я ждал, что Рио уйдёт поплакать в одиночестве, но он просто глубоко вдыхает и говорит:

— В остальном работа звучит классно. Надо бы рассказать Ариане. Алано, ты рассказал Пазу о нашей подруге, которая мечтает стать актрисой?

Паз кивает:

— Она ведь на Бродвее хочет?

— Она правда талантливая, — говорит Рио. — Правда?

Ариана вполне подошла бы для Make-Life-Moments.

— Можешь рассказать ей сам, — говорю я.

— А если ты? Было бы приятно — с учётом всего.

— Пусть это будет на тебе.

Да, это был бы хороший жест. Но даже несмотря на чувство вины, я знаю, что поступил правильно. И с моральной, и с профессиональной точки зрения. Да, мне больно, что увольнение Андреа Донхью разрушило мою дружбу с Арианой. Но я не собираюсь поддерживать её будущее, если она не заинтересована в моём настоящем. С каждой минутой молчания я всё больше убеждаюсь: если бы я умер — она бы даже не заплакала.

После обеда мы немного поболтали, и Паз ушёл в туалет.

— У меня ощущение, что ты теперь меня ненавидишь, — говорит Рио, как только мы остаёмся вдвоём.

— Я тебя не ненавижу.

— Тогда почему споришь со мной по каждому поводу?

— Прости, если кажется, что я спорю. Я правда ценю, что ты обо мне заботишься. Но сейчас в моей жизни начинается период, когда я хочу делать то, что действительно важно для меня. И я не хочу зацикливаться на Ариане, если могу быть здесь и сейчас с тобой — человеком, который доказал, что ему не всё равно. И с Пазом тоже.

Даже просто произнося его имя, я ощущаю что-то прекрасное внутри. Я хочу дать этому ростку возможность прорасти. Но мне не хочется делиться этим с Рио — особенно после того поцелуя в щёку, который оставил слишком много вопросов. Это было прощание с нашими интимными моментами или попытка вернуть то, что он когда-то оставил?

— Друзья не могут просто так выключить заботу друг о друге, — говорит Рио.

— Скажи это Ариане.

Он не реагирует на наживку.

— Я постараюсь расслабиться и дать тебе жить своей жизнью.

— Скажи это моему отцу.

Он смеётся:

— Кстати, Паз кажется классным. В Мрачных Пропущенных Звонках многое перекрутили.

Для человека вроде Рио, который редко кого одобряет, такое признание — не просто поддержка. Это как мост между моими мирами. С его помощью я понимаю: мне вовсе не обязательно терять Рио, чтобы начать что-то новое и прекрасное с Пазом.

Может быть, жизнь по принципам про-натурализма — это именно та жизнь, о которой я всегда мечтал.





Паз


13:01

Во время прогулки по парку развлечений никто не заставлял меня чувствовать себя убийцей — ни Алано, ни его телохранитель, ни лучший друг, ни даже случайные прохожие. Но я всё равно начинаю напрягаться, когда мы наконец приближаемся к замку Милагро.

Я замираю на месте.

— Всё в порядке? — спрашивает Алано, положив руку мне на поясницу.

— Просто нервничаю… боюсь, что кто-нибудь узнает меня, — говорю я.

— Это часто случается? — спрашивает Рио.

— Очень. Особенно после этого отвратительного документального сериала.

— Может, кто-то подумает, что ты просто похож на своего персонажа, а не… — Рио осекается.

— Не на себя? —

— Я не это имел в виду. Прости, — говорит он.

Глаза Алано скрыты за тёмными очками, но я почти уверен, что он сверлит Рио взглядом. Тот сразу же извиняется ещё раз:

— Вот факты, Паз. Если кто-то и узнает тебя по Мрачным Пропущенным Звонкам, то вряд ли ты им покажешься знакомым — ты же перекрасил волосы. Вероятность, что случайный зритель тебя узнает, тоже небольшая — ты ведь, ну, постарше, чем был в моей любимой сцене всей франшизы. — Вряд ли это прямо факт, но это мило. — Ты в безопасности с нами.

Я делаю глубокий вдох. Такая перспектива действительно помогает.

— Ладно. Я справлюсь.

— Ты справишься, — говорит Алано.

— А если не справишься — Дэйн заставит твоего обидчика исчезнуть, — добавляет Рио.

И Дэйн это даже не отрицает.

Во всей первой книге о Скорпиусе Хоторне он мучается от своей роли Избранного, потому что не верит, что сможет выполнить пророчество и победить демонов. Но вскоре он понимает: быть Избранным не значит сражаться в одиночку. Всё благодаря демонической ведьме-телепатке Диолинде Соузе и богатому демоническому волшебнику Магнусу Могелю (который, как мы узнаём в шестой книге, — его родственная душа. Но только если Скорпиус победит в войне и спасёт его душу… что, конечно, не тот уровень давления, который нужен десятилетнему ребёнку).

Я провёл почти всю жизнь без настоящих друзей, без будущего, к которому хотелось бы стремиться. А теперь всё это у меня есть — благодаря Алано. Никакое зло не сможет затащить меня в бездну, пока у меня есть друзья, которые стоят за моей спиной.

Мы проходим через железные ворота — и официально входим в израненное сражениями королевство из франшизы о Скорпиусе Хоторне. Переходим по разводному мосту над алым прудом, который называют Слёзами Дьявола, проходим мимо детской площадки в тени, похожей на логово Паука-Семинога, мимо аниматронных водных драконов, выдыхающих туман для охлаждения гостей… и, конечно, по тропинке с обратными следами — следы Курупиры. Я раньше думал, что авторка Поппи Иглесиас сама выдумала это существо, но на самом деле она адаптировала его из бразильских мифов. Только вместо того чтобы пугать браконьеров, ворующих из тропического леса, Курупира терроризирует людей без магической крови, и пропускает лишь ведьм и волшебников к замку Милагро.

И вот он.

Замок Милагро состоит из четырёх серых, треснувших башен, наклонённых друг к другу, будто когтистая рука пытается ущипнуть небо — всё точно по мифологии сериала. На самом деле замок — это коготь Феры, Первого Демона, которого заклинило между Подземным и Надземным мирами, когда он пытался разорвать вселенную от ярости по поводу того, что демоны заводят потомство с ведьмами и волшебниками. Основатели превратили его древнюю руку в школу, чтобы готовить новое поколение волшебников к дню, когда Фера будет освобождён. Именно это и пытается устроить Ларкин Кано в финальной книге/фильмах.

Увидеть замок Милагро так близко — это просто крышеснос. Даже на съёмках я его не видел: студия использовала другой замок для внутренних сцен, и снаружи он совершенно не походил на коготь демона. Я, честно, могу заплакать от ностальгии — от воспоминаний, как читал эту серию с мамой, от ощущения волшебства кино.

— Ну как тебе? — спрашивает Алано, обнимая меня за плечи.

— Не хочу говорить, что это волшебно, но…

— Но это волшебно.

— Точно.

Я видел, наверное, миллиард фоток, где люди делают предложение на фоне замка Милагро. Всегда с подписью типа: «Самое большое чудо — это встретить свою вторую половинку». Раньше мне казалось, что это всё тупо и кринжово, но теперь я думаю — может, я так думал просто потому, что в моей жизни не было никого, кто делал бы меня счастливым, сильным… и да, волшебным.

Алано хлопает в ладоши:

— Первый раунд тартсуна за мой счёт! Паз, насколько острый хочешь? Лёгкий, средний...

— Погорячее. Я с детства справлялся с мамиными специями.

Он улыбается.

— Принято.

Рио уставился на табличку у тележки.

— А я возьму...

— Ты возьмёшь без специй, — перебивает его Алано. — Не хочу, чтобы ты снова закашлялся.

— Ладно, — бурчит Рио, а Алано с Дейном уходят.

— Алано только что запретил тебе есть острое? — спрашиваю я.

Рио смеётся:

— Мы как-то ужинали, и я так захлебнулся острой сальсой, что кашлем задул свечу. Это было сто лет назад, но он запомнил и занёс в свою энциклопедию про Рио Моралеса. Никогда мне этого не простит. В общем...

И вдруг мне становится жарко, грудь сдавливает, будто я сам подавился острым. Я думал, я особенный для Алано, раз он завёл энциклопедию про Паза Дарио… а он что, так же следит за Рио? За этим супергорячим Рио? Который сегодня одет, как Луиджи рядом с Марио… А может, Алано и ему говорил, что хочет узнать «настоящего» Рио? Я не знаю, не знаю, не знаю. Вчера он говорил, что пытался довериться кому-то, но не получилось. Это был Рио? Он бы сказал мне, если бы мы собирались тусоваться с кем-то, к кому у него были чувства?.. Я пытаюсь вынырнуть из этой спирали, потому что, может, это и не романтика… только вот они были при свечах. Хотя… свечи ставят и на обычных столах. И он сказал, что это был его первый романтический ужин.

Я кручу себя дальше. И дальше. И дальше.

Рио машет рукой перед моим лицом:

— Паз?

Я встряхиваюсь:

— Прости. Подумал о специях. Жутко.

Он смотрит с подозрением:

— Ты до сих пор общаешься с актёрами из Скорпиуса?

— Нет. Я встретил их, когда мне было шесть.

— И больше ни разу не видел?

На самом деле последний раз я видел кого-то из Скорпиуса Хоторна на своём суде. Но в Мрачные Пропущенные Звонки об этом ни слова — создатели фильма опустили всё про свидетелей защиты. А ведь тогда была Поппи Иглесиас, она написала маме и предложила прилететь из Бразилии в США, чтобы лично защитить меня. Потом — главный герой франшизы, Соль Рейнальдо, который рассказал, под каким давлением находятся дети-актёры, и как он был впечатлён тем, как я справлялся со съёмками в блокбастере с бюджетом в триста миллионов. Но больше всего повлияло на присяжных — и на меня — показание Хауи Мальдонадо. Он хоть и играл злодея, но на съёмках был для меня настоящим героем. Я разрыдался, когда он погиб в автокатастрофе три года назад.

Не хочу в это всё вдаваться, поэтому просто говорю Рио, что прошло несколько лет с тех пор. Это почти правда.

Алано возвращается с тремя стаканами тартсуна. Я благодарю его за свой, хотя на самом деле хочу спросить: он прячет свою историю с Рио потому, что она ничего не значит, или потому, что это что-то важное? Эта спираль портит мне настроение, а напиток — язык. Я злюсь ещё больше, когда Рио ловит ледяной удар в мозг после того, как залпом выпивает свой тартсун… ну, ради внимания. Очевидно. Алано тут же бросается к нему, гладит по спине, рассказывает все лайфхаки против заморозки мозга. Я чуть не выплеснул свой напиток в ответ — только чтобы вернуть себе внимание Алано.

Я бреду в школьный сад, который одновременно служит кладбищем для учеников, погибших в замке.

— Я выживший, — выдыхаю, когда мысли о самоубийстве тянутся ко мне, как коготь Первого Демона.

— Я выживший, — повторяю, думая о том, насколько проще было бы просто лежать здесь, на кладбище.

— Я выживший, — шепчу я, хоть на самом деле совсем этого не хочу.

Алано появляется рядом.

— Всё именно так, как ты себе представлял?

— Нет, — почти огрызаюсь, но тут подходит Рио.

— Это только начало, — вру я, хотя на самом деле всё ощущается как конец.

— Можно нам осмотреть замок? — спрашивает Рио, губы у него красные от острого сока.

— Веди, экскурсовод, — говорит Алано.

На роль экскурсовода я, честно говоря, не тяну, но выбора нет — только я из нашей троицы прочитал все книги. Рио сдался где-то на пятом томе, а Алано вообще не читает фэнтези. Плюс ко всему, я единственный, кто бывал на настоящей съёмочной площадке. Дейн всем выдал VIP-пропуска ради безопасности, но мы всё равно стоим в обычной, тянущейся как пытка, очереди. Экспресс-маршрут пронёс бы нас по замку галопом, а мы хотим прочувствовать всё до конца. Хотя если по-честному, я бы предпочёл, чтобы всё это закончилось побыстрее. Я прячу злость за маской «Весёлого Паза».

Весёлый Паз обманывает всех, но каждый раз, когда я улыбаюсь, мне больно.

На самом деле я не рад, когда мы наконец-то попадаем в замок — теперь не сбежать, не отойти.

Я не рад, проходя мимо фонарей с хрустальными шарами, предсказывающими мелкие пророчества («Впереди опасность», предупреждает один, будто я об этом не знаю), потому что всё, что они освещают, — это то, как плечо Рио прижато к плечу Алано.

Я не рад, когда земля гудит под ногами, будто Первый Демон расправляет когти, потому что это заставляет Рио вцепиться в Алано, как будто начинается землетрясение.

Я не рад, когда мы часами бродим по знаковым комнатам — лаборатория эликсиров, тренировочный зал, даже чёртова библиотека, точь-в-точь как в сцене с моим участием — потому что всё это фальшивка. Как и декорации, как и игра в чужую роль. Как и парни, говорящие не правду, а реплики из сценария.

— Аплодисменты нашему гиду, — говорит Алано, когда мы спускаемся по последней лестнице в подземелье — к аттракциону, который выведет нас из замка.

— Тебе бы тут работать, — добавляет Рио.

Я смеюсь фальшиво и говорю «да», хотя ни за что на свете не хочу превращаться из персонажа фильма в сотрудника парка.

Пока ждём нашей очереди, смотрим видео со Скорпиусом Хоторном, Магнусом Могуэлем и Диолиндой Соузой — их сыграли те же актёры, что и в оригинале. Они сообщают, что им нужна наша помощь, чтобы остановить Ларкина Кано, пытающегося исполнить пророчество и пробудить Первого Демона, разрушив чудеса замка. Люди вокруг в восторге, но мне плевать.

— Следующий! — зовёт сотрудник с ярко выраженным североамериканским акцентом, совсем не похожим на южноамериканские из сериала.

В вагончике четыре места, спинки сидений выполнены в виде крыльев, которые получают ученики Милагро на последнем курсе. Нам обещают ощущение полёта — механическая рука прокатит нас по симуляции. Говорят, этот аттракцион круче, чем всё виртуальное в Make-A-Moment.

— Давай спереди! — восклицает Рио, таща Алано за руку.

Алано оглядывается на меня, будто хочет что-то сказать, но тут Дейн начинает что-то втирать про безопасность, и я оказываюсь пристёгнут под плечевыми ремнями рядом с ним. Само по себе это отстой, но ещё хуже, что Алано сидит прямо передо мной — я не увижу даже его лица, только Рио по диагонали.

Почему Рио взял его за руку? Так делают друзья? Алано и со мной так делал с первой нашей встречи. Но как Рио к нему относится? А Алано? Ни хрена не знаю. Я просто хочу вылезти из этой хрени и разрыдаться. Но поездка начинается. Темнота. Ветер с потолка делает воздух ледяным.

Мы следуем за Трио, пробирающимся по замку. Тишина. На экране появляется призрак — Хауи Мальдонадо в образе Ларкина Кано. Он взмывает вниз с огненными крыльями, и нас обдаёт жаром.

— МАЛТРАТАР! — кричит он, но заклятие не попадает в цель.

— Первый Демон погубит вас всех, — заявляет он, исчезая.

Аттракцион ускоряется — нас несёт сквозь башни, где Ларкин проводит заклятие пробуждения, разрушая древнюю печать. Трио сражается с трёхглазыми великанами, гидрами, плюющимися кислотой, и скелетами-драконами. Они зовут нас проклинать и заклинать вместе с ними. Рио орёт выдуманные заклинания вроде «Фак-хим-ап-у-тис!», но хуже всего — слышать, как Алано смеётся над этой тупостью.

Потом фанатики Феры, Ломатели Печатей, устраивают световое шоу, ослепляют нас, переворачивают вверх тормашками, крутят в бешеном темпе, и сбрасывают в пропасть, прямо к Первому Демону.

А я смотрю только на Рио, сжимающего руку Алано так, будто от этого зависит его жизнь — как моя зависела.

Я пытаюсь вырваться из ремней, чтобы упасть в эту тьму, но чёртова система держит крепко. Лучшее, что я могу — закричать вместе со всеми, когда Скорпиус Хоторн вытаскивает нас из бездны, унося вверх с такой скоростью, что слёзы из глаз.

Мне плевать на финальную битву, где Трио превращает Ларкина Кано в горгулью, теперь вечно охраняющую Милагро. Все аплодируют, даже Рио, который наконец-то отпустил чёртову руку Алано.

Когда ремни отпускают, я возвращаюсь на платформу. Алано ждёт.

— Тебе понравилось? — спрашивает он.

— Ага.

— Жаль, что мы не сидели рядом, — говорит он, когда мы выходим. — Может, на следующем аттракционе?

— Ага, — снова лгу. Я и сам не хочу расставаться с Алано, но и оставаться в этом дерьме больше сил нет.

На выходе — сувенирный магазин. Алано хочет купить всем палочки и малиновые мантии. Рио хватает палочку Магнуса, Алано — Скорпиуса, будто они предназначены друг другу. А я… лишний. Или должен взять себя в руки, или обматерить Алано. В итоге беру железную палочку и мантию, чтобы не устраивать сцену. Хоть теперь нам не придётся больше смотреть на их дебильные футболки с Марио.

Снаружи Рио зовёт на групповое селфи. Алано встаёт в центр, обнимает меня за плечи, притягивает ближе. И на секунду мне кажется, что я всё надумываю.

Но в тот же миг, глядя на отражение в экране камеры, я вижу, как Алано другой рукой обнимает Рио. И всё. Улыбка умирает. Если Алано потом увеличит снимок, он увидит, как я чувствую себя на самом деле — потому что глаза врать не умеют.

Мы обходим угол, и Алано вдруг останавливается:

— Смотри.

Перед нами — горгулья Ларкина Кано, застывшее лицо Хауи Мальдонадо. Кто-то оставил у подножия цветы. Я столько раз злился, что люди прощают Ларкина за преступления из-за тяжёлого детства, а меня — нет, за убийство тирана. Но сейчас... мне по-настоящему трогательно, что кто-то до сих пор скорбит по Хауи. Он был хорошим человеком.

Я никогда не узнаю, каково это — когда по тебе скорбят миллионы.

— Хочешь сфоткаться? — спрашивает Алано, доставая телефон.

— Не надо.

— Да ты же сам был им, — говорит Рио. — Должен сфоткаться.

— Типа как завершённый круг, — добавляет Алано.

Я почти срываюсь, хочу заорать, чтобы они заткнулись, отстали, исчезли. Но я слишком часто ловил взгляды незнакомцев, в которых читалось: «опасный». Не дам им повода увидеть меня не в себе.

Я уступаю. Становлюсь рядом с горгульей, стараясь не сломаться.

Весёлый Паз улыбается в камеру.





Алано


16:14

После насыщенной игры в лазертаг, где мы сражались волшебными палочками, мы доедаем обед в самом популярном ресторане парка, оформленном в стиле Скорпиуса Хоторна. "Инферно Инн" — это ещё одно поразительно атмосферное место, где на каждом столе стоят чугунные котлы, чтобы еда оставалась горячей, а блюда — от умеренно острых до огненно-острых.

Рио много болтает, особенно с агентом Дейном, обсуждая расследования. А Паз, наоборот, молчит.

— Ты в порядке? — спрашиваю я его.

Он избегает взгляда.

— Устал. Скучаю по напиткам Энд-ерджи.

Рио отвлекается от агента и с жаром подхватывает:

— Я тоже!

В прошлом году появились энергетики "Энд-ерджи", которые продавались Декерам, чтобы они не чувствовали усталость в свои Последние дни. В них было столько кофеина, что токсикологи выяснили: именно он стал причиной сердечных приступов у молодых и здоровых людей. Я тогда умолял Рио перестать пить это на вечерних занятиях.

— Ради ваших сердец — хорошо, что Центр по контролю заболеваний закрыл это дело, — говорю я.

— Я заказал себе целую коробку через интернет, но меня кинули, — говорит Рио Пазу.

Менеджер "Инферно Инн", мистер Фабиан, снова появляется у нашего стола — он заглядывает каждые несколько минут, с тех пор как узнал, кто я такой.

— Как у вас дела?

— Я наелся, — отвечаю я. Пюре и острые запечённые брокколи, которые мы с Пазом ели, были просто великолепны, особенно для еды в парке. Агент Дейн захлёбывался водой, поедая острые крылышки, а Рио умял два печёных картофеля.

— Всё было очень вкусно, мистер Фабиан.

Тот усмехается:

— Надеюсь, вы найдёте место для дьявольского пряного торта. И десерт, и весь счёт — за наш счёт, мистер Роза. Мы благодарны за всё, что сделал Отдел Смерти.

Возникает напряжение — мистер Фабиан не знает, что я деактивировал Отдел Смерти по серьёзным причинам. Это лишний раз доказывает: кем бы я ни стал, как бы ни пытался отдалиться от наследия Отдела Смерти, все всё равно будут видеть во мне наследника, пока я публично не откажусь от этой роли.

Пока этот день не настал — я играю свою роль.

— Очень щедро, но если мои родители узнают, что я принял бесплатную еду, они лично позвонят мне из Отдела Смерти, — отвечаю я, с привычной шуткой, которая всегда хорошо работает на таких встречах. Так срабатывает и сейчас.

— Но десерт мы всё-таки возьмём, — говорит Рио.

— Пазу — без молочного, Рио — без острого, — напоминаю я мистеру Фабиану. — И счёт, пожалуйста.

Паз закрывает глаза и глубже погружается в кресло. Я мысленно прокручиваю разговор — неужели я что-то не так сказал? Хочется предложить ему вернуться домой, если он так устал, но я помню, как он вчера мог бы это воспринять — будто я не хочу его видеть. А всё как раз наоборот. Может, он вообще всё понял неправильно?

— Я сегодня говорил с Арианой, — говорит Рио, нарушая молчание и неожиданно бьёт этой фразой, как ножом.

— Повезло. Она игнорирует все мои звонки, включая сегодняшний.

— Ей больно.

— Ей больно? — передразниваю я.

Способность Арианы устраивать драмы — именно то, что делает её такой хорошей актрисой.

— Я не хочу вести счёт, но наша дружба всегда была односторонней. Я был рядом, когда она игнорировала Хэйло. Я был рядом, когда её отец инсценировал свой День Конца, чтобы загладить вину.

Это были сложные истории. Особенно тяжело было делать вид, что Ариана поступала правильно, когда уговорила свою бывшую девушку снова начать с ней встречаться, а через два месяца просто исчезла. И снова я чувствую, как закипает злость — её отец использовал Отдел Смерти, чтобы доказать, что она его ещё любит. Словно у нас нет более серьёзных проблем, чем такие манипуляции.

Но самая трудная правда — это то, что я чувствую после той ночи, когда на меня напали.

— Знаешь, что больнее, чем быть зарезанным? Знать, что лучшему другу всё равно, выжил ты или нет.

Паз качает головой — видно, что он так же разочарован в Ариане. Агент Дейн делает вид, что следит за рестораном, но я замечаю, как внимательно он слушает.

Рио нервничает, как будто опять оказался между двух огней — как в ссорах со своими братьями.

— Ариане не всё равно. Она просто не верила, что тебе действительно угрожает смерть.

— Потому что я не получил оповещение? Типичная натуралистическая чушь. — Я вспоминаю, как решил жить по-натуральному, и как это отличает меня от остальных. — Это риторика Стражей Смерти. Что, она ещё говорила, что дьявол оставил меня в живых, чтобы я стал солдатом в нечестивой войне? Или что моя душа отравлена Отделом Смерти? Или классика — что моя семья заключает сделки со Смертью, чтобы устранять врагов?

Меня вдруг охватывает тревога: а что если Ариана воспримет всё так близко, что сама присоединится к Стражам Смерти?

— Ариана сказала только одно: ты должен знать, когда умрёшь, — произносит Рио.

Это выводит меня из себя — особенно потому, что Ариана знает то, чего не знает даже Рио.

— Я не знаю, когда я умру. Никогда не знал. И теперь тем более — я деактивировал Отел Смерти, — говорю я, едва сдерживая гнев и понижая голос, чтобы нас никто не услышал.

Рио ошеломленно смотрит на меня.

— Ты что сделал?

В пылу эмоций я забыл, что скрывал это и от него.

— Это не должно выйти за пределы этого стола, — говорит агент Дейн с таким тоном, будто готов стереть Рио с лица земли.

Но Рио не реагирует.

— Ты серьёзно? Когда ты его отключил?

— Потише, — напоминает агент Дейн.

— Вечером, после покушения, — отвечаю.

— В тот самый вечер, когда вы с Пазом познакомились, — говорит Рио и поворачивается к нему. — А ты тоже за про-натуралистов?

— Нет, — отвечает Паз.

Я по-прежнему считаю, что сейчас не время отказываться от услуг Отдела Смерти. Но, может, когда-нибудь…

— Прости, что не рассказал, — говорю я. Есть тайны, которые я обязан хранить, но я надеялся, что однажды смогу открыть это Рио — когда он перестанет видеть в Пазе угрозу.

Рио подаётся вперёд, сжав руки.

— Прости, что и я не рассказал тебе. Я тоже отключился от Отдела Смерти.

Будто он меня толкнул. Я, кажется, правильно расслышал, потому что глаза Паза и агента Дейна тоже расширяются от удивления.

— Ты отключился от Отдела Смерти? Когда?

— Девятнадцатого июня, — говорит Рио. Это годовщина смерти его брата. Значит, он хранил это больше месяца.

— С тех пор, как Люсио убили, я пытаюсь осмыслить и хорошее, и плохое, что связано с Отделом Смерти. С одной стороны, она дала мне шанс попрощаться с братом. С другой — она его убила.

— Его убил Эйч Эйч Бэнксон, — возражаю я.

— Люсио стал искать Последнего друга только потому, что Отдел Смерти сказала ему, что он умрёт.

Вот он — великий парадокс Отдела Смерти. Не было бы приложения "Последний друг" — не было бы серийного убийцы. Не было бы Отдела Смерти — не было бы и самой идеи "Дня Конца". Возможно, Бэнксон и без этого стал бы маньяком. Возможно, всё равно убил бы тех же людей, включая Люсио. А может быть — все они были бы живы и здоровы.

Если бы Отдела Смерти не существовала — у Рио был бы брат.

Если бы Отдела Смерти не существовала — мать Арианы не уволили бы.

Если бы Отдела Смерти не существовала — моя жизнь могла бы быть невинной.

Но, к счастью или к несчастью, смотря с чьей стороны посмотреть, Отдел Смерти существует.

Я борюсь с этим почти всю свою жизнь. Я видел своими глазами и благо, и вред, который она приносит. Но обвинять компанию в каждой смерти — всё равно что винить братьев Райт за каждую авиакатастрофу. Я лучше знаю, чем спорить с Рио, зная, что его решение рождалось из горя.

— Почему ты мне не сказал? — спрашиваю я.

— Я не хотел оправдываться за свой выбор перед наследником компании. Я думал, тебе не разрешено иметь другую жизнь. Но посмотри на себя, — с гордостью говорит Рио. В его тёмно-карих глазах блеск. Его радость напоминает мне Гарри Хоупа, получившего своё предупреждение от Отдела Смерти. Они оба свободны.

— Добро пожаловать обратно в мир про-натурализма.

Моя жизнь всегда делилась на две половины — до Отдела Смерти и после него. Но теперь эти две части сливаются в нечто новое, в котором моя смерть снова стала тайной, хотя такой быть уже не должна.

— Жить по-природному… это действительно кажется тебе правильным выбором? — спрашиваю я.

— Я, наконец, избавляюсь от злости, которую носил в себе годами, — отвечает Рио. — Этот путь ощущается правильным. И освобождающим.

— А как же Антонио? Если с тобой что-то случится… ты не хочешь, чтобы он знал?

— Осознание того, что я умру, не сделает меня бессмертным, — говорит Рио.

— Но это поможет ему подготовиться. Так же, как Отдел Смерти подготовил вас с Пазом к смерти Лу́сио.

— Для Антонио и Лу́сио уже было поздно сблизиться. Но теперь, когда моя судьба неопределённа, мы проводим вместе больше времени. Сейчас мы с ним братья куда ближе, чем могли бы стать в свой День Конца.

С такими словами не поспоришь. Есть исследования, которые доказывают: люди тянут до последнего момента, прежде чем начать что-то менять в личных отношениях — они живут так, будто времени бесконечно много… пока не осознают, что его почти не осталось.

А Рио живёт так, как жить должны бы мы все.

— Я рад за тебя, — говорю я.

— Спасибо. А ты? Что заставило тебя...

— Подождите, — перебивает нас агент Дейн.

Господин Фабиан лично приносит нам пряные "дьявольские" пирожные, а для Паза и Рио — малиновый сорбет.

— Вы уверены, что не хотите, чтобы мы оплатили счёт? — спрашивает он.

— Абсолютно. Но спасибо за щедрое предложение, — говорю я и расплачиваюсь своей картой Amex Centurion, оставляя щедрые чаевые.

— Хороший глаз, — кивает Рио агенту Дейну, глядя вслед удаляющемуся Фабиану.

— Нужно учиться смотреть не глазами, — отвечает агент. — Это может спасти тебе жизнь.

Одно дело — знать повадки своих друзей: Ариана при лжи прикусывает губу, Рио подаётся вперёд, когда говорит правду без фильтра, а Паз отстраняется и избегает взглядов, когда прячет чувства.

Совсем другое — замечать это в незнакомцах. Особенно, если незнакомец может быть опасен.

Как понять, человек обильно потеет потому, что у него жаркое тело, или потому, что он собирается напасть на тебя? Как уловить отклонения в речи, если ты только что с ним познакомился?

Я не знаю. Но я планирую заказать книги по языку тела и поговорить об этом подробнее с агентом Дейном. Особенно теперь, когда понимаю: я даже своих лучших друзей не считываю так, как думал.

— Мне нужно поставить Отдел Защиты в известность о происходящем, — говорит агент Дейн.

— Подожди. Это личное дело Рио, — говорю я.

— Моя работа — обеспечивать твою безопасность. Если бы я знал, что мы весь день проводим с незарегистрированным гражданским лицом, я бы вызвал подмогу. Мы повысили вероятность непредсказуемой опасности. Я обязан доложить, — говорит он и отходит от стола, внимательно оглядывая зал, будто кто-то вот-вот набросится на нас с кухонными ножами. И это не такая уж фантастика, если мы и правда притягиваем угрозу.

— Пусть говорит кому хочет, — спокойно говорит Рио.

А вот мне это не всё равно. Мой отец будет в бешенстве. У него, может, и есть друзья, поддерживающие про-натуральные взгляды, но после моего нападения все эти связи наверняка под подозрением.

— Почему ты отключился от Отдела Смерти? — спрашивает Рио.

Я не чувствую себя в безопасности, чтобы говорить что-то сверх уже сказанного. Мы сидим в публичном месте. Нас могут подслушивать или даже читать по губам.

— Мне нужно было что-то поменять, — отвечаю.

Рио усмехается:

— У тебя есть повадка, когда врёшь.

Я напрягаюсь:

— Какая?

— Ты врёшь — и я просто это чувствую. Видишь? У меня тоже есть волшебный шпионский глаз.

Хорошо, что он не знает моей настоящей повадки.

— Я не вру. Мне и правда нужно было что-то поменять после того нападения. Я просто не хочу обсуждать это при всех.

Рио понимающе кивает:

— Жизнь не должна прожеваться так, Алано. Я провёл немало времени, изучая, как можно вернуться к прежнему укладу. Если ничего не изменится, нас ждёт катастрофа. Если один местный маньяк смог использовать Отдел Смерти в своих целях — что произойдёт, когда военные начнут делать то же самое? Будет мировая война. У Отдела Смерти хватит глашатаев на такой вот Настоящий Конец Света?

То, о чём говорит Рио, на самом деле не так уж сложно найти — достаточно включить новости и послушать, как Карсон Данст повторяет те же теории заговора на своих митингах.

— Ты за Данста будешь голосовать? — спрашиваю я.

— Пока не решил, — отвечает Рио.

Паз закатывает глаза:

— Да ты уже давно всё решил.

— До ноября ещё полно времени.

— Но если бы выборы были сегодня, ты бы голосовал за…

Рио делает паузу и признаёт:

— За Данста. Он тот кандидат, который снимет обязательную регистрацию с профессий вроде полиции.

— Вот почему ты вернулся на вечерние курсы, — понимаю я. — Ты веришь, что Данст победит.

— Я верю, что он должен победить. Почему моя мечта — стать детективом, чтобы раскрывать преступления и сделать улицы безопаснее в память о брате, — должна быть заблокирована компанией, ответственной за его смерть? — Затем он смотрит на Паза: — Разве Отдел Смерти не разрушил и твои мечты?

Нога Паза начинает дрожать под столом. Он вонзает ногти себе в ладонь. Не знаю, назовёшь ли это самоповреждение, но я кладу свою руку в его, чтобы он не причинял себе вред.

— Я сам, — говорю.

— Я хочу услышать, что он скажет, — настаивает Рио.

— А ты сначала послушай меня. Одно дело — отключиться от Отдела Смерти. Совсем другое — голосовать против него, когда знаешь, что он спас миллионы жизней.

— Но он и стал причиной смерти. Сколько ещё людей должно погибнуть, чтобы мы признали: Отдел Смерти — это провальный эксперимент? Если мы не вернёмся к прежним временам, то зайдём так далеко, что пути назад уже не будет.

С детства я спрашивал родителей, почему люди так ненавидят и боятся Отдел Смерти.

— Никто не хочет перемен, если его всё устраивает, — говорил отец.

— А те, кого перемены ранили, мечтают вернуться в простое прошлое, — добавляла мать.

— В прошлое, которое уже навсегда утеряно, — заключал отец.

Невозможно убедить кого-то, что смерть близкого — не повод разворачивать мир вспять. Но сердце у меня разрывается от того, что Рио угодил в эту яму теорий заговора. Я хочу протянуть руку и вытащить его. Спасти его.

— Ты правда можешь сказать, что больше не боишься смерти? — спрашиваю я.

— Когда я умру, я умру. Тут уж ничего не поделаешь. Но я боюсь потерять ещё одного брата, — в голосе Рио дрожат слёзы. Он смотрит на мою перевязанную руку и берёт меня за ладонь, переплетая пальцы. — Я боюсь потерять тебя, Алано.

И вдруг я чувствую одновременно и благодарность — за друзей, которым не всё равно, и тревогу — за бомбу, которая только что взорвалась в душе Паза, когда он увидел, как Рио коснулся меня.





Паз


16:33

Я устал от Рио. От его бреда.

— Всё нормально, — пытается успокоить меня Алано.

Ха. Удачи. Потому что я не собираюсь сидеть и молчать, пока Рио восхваляет радикальных натуралистов — тех самых, что в хлам разнесли мою жизнь.

Я вырываю руку из ладони Алано и поворачиваюсь к его лучшему другу:

— Мне плевать, что ты выбрал жизнь без Отдела Смерти, и я правда сочувствую из-за твоего брата. Но не смей строить из себя обеспокоенного, будто тебе не всё равно, умрёт ли Алано, — если ты в то же время поддерживаешь ублюдков, которые натравливают на него Стражей Смерти. Отдел Смерти с первого же дня разрушил мою жизнь, и даже я не несу такую чушь, как ты.

Глаза у Рио становятся темнее, в голосе сталь:

— А убивать — это нормально только, если это делаешь ты?

Вот это подло. Ниже пояса.

Я изо всех сил держусь, чтобы не врезать ему.

— Прекрати, — говорит Рио Алано.

— А он? — бросает тот. — Он же опасен. Ты сам это слышал в Мрачных Пропущенных Звонках.

Я смеюсь. Не могу поверить, что он всерьёз ссылается на этот тупой докусериал.

— Ты правда в это веришь? Если да — мне жаль тех, кто надеется, что ты станешь детективом, если ты даже проверить факты не в состоянии.

— Если ты убьёшь моего лучшего друга, я обещаю — на этот раз ты не уйдёшь от наказания, — говорит Рио.

Алано прижимает мне ладонь к бедру, словно хочет удержать, чтобы я не сорвался и не вмазал его другу. И даже не подозревает, что он давит прямо на мои шрамы.

— Ты не знаешь, о чём говоришь, — произносит он Рио.

— А ты, значит, знаешь? — огрызается тот. — Потому что знаком с Пазом уже две ночи?

— Именно, — твёрдо отвечает Алано.

— Тогда скажи ему, как я пытался тебя спасти, — бросаю я.

— Это не обязательно, — говорит Алано.

— Ещё как обязательно. Он думает, будто я представляю для тебя опасность, а на самом деле — это его сторонники идут за тобой.

— О чём он говорит? — хмурится Рио.

Алано закрывает глаза и начинает раскачиваться вперёд-назад:

— Прошу вас… вы оба меня уже на нервах держите. Давайте сделаем вдох…

— Кто «они»? — настаивает Рио.

— Те самые, кто убивает во имя натурализма, — отвечаю я и с наслаждением наблюдаю за тем, как на его лице появляется потрясение. Он только сейчас осознаёт: это я защищал его лучшего друга, когда Алано для меня ещё был просто незнакомцем. — Можешь сколько угодно осуждать меня за то, что я убил отца, спасая мать, но не смей делать вид, будто ты бы не сделал того же ради своего брата.

Мне не нравится переходить на личности. Но Рио сам начал.

— Я действовал в порядке самообороны. Так же, как той ночью, когда был готов рискнуть жизнью, чтобы спасти Алано.

Глаза Рио наполняются слезами, лицо заливает краска стыда и гнева.

— Это не риск, если ты всё равно хочешь умереть, — бросает он.

У меня перехватывает дыхание. Будто кто-то сбросил меня с вершины надписи Hollywood.

Никто и никогда раньше не использовал мои мысли о самоубийстве против меня.

Я встаю, кулаки сжаты. Чтобы никто больше не осмелился поступить так снова.

— Пожалуйста, хватит! — вскрикивает Алано, удерживая меня.

Агент Дейн бросается к нашему столу, будто именно я — угроза.

— Что происходит?

— Этот мудак не может заткнуться, — выплёвываю я, сверля Рио взглядом. — Я ухожу, пока не разбил ему морду.

— Ты наверное хотел сказать, пока не убил меня? — спокойно бросает Рио.

Отдел Смерти не звонил мне.

Но если Рио не перестанет провоцировать самоубийцу с кровавым прошлым, он может узнать на своей шкуре, что значит умереть по-настоящему «по-натуральному».





Алано


16:39

Когда я решил объединить свои миры, я мечтал о гармонии, а не о таком столкновении.

— Ни слова больше, — глухо приказывает агент Дейн. — Гражданские наблюдают и снимают. Немедленно покиньте помещение. Спокойно.

Паз вырывается из моей хватки и выбегает из ресторана.

Я опускаю голову, игнорируя взгляды и камеры. Если раньше мне казалось, что отец будет в ярости, то, увидев это видео, он, скорее всего, просто взбесится. Интересно, сколько времени посетители вели съёмку? Надеюсь, никто не записал тот момент, когда прозвучало про вторую угрозу от Стражей Смерти.

Мы снова собираемся вместе возле магазина с кислым леденцом.

— Что там произошло? — спрашивает агент Дейн.

Я и сам не знаю, с чего начать. Да и не хочу всё это вспоминать.

— Политика, — с усмешкой говорит Рио.

Но никто не смеётся. Даже не отвечает.

Агент Дейн внимательно считывает напряжённую атмосферу, делает собственные выводы и проходит мимо. Он сообщает, что агент Андраде настаивает: нам лучше оставаться в парке до прибытия дополнительной охраны. Пока что нас переведут в более уединённое место.

— Я никуда с ним не пойду, — бросает Рио, даже не глядя на Паза и не указывая в его сторону.

— Рио, — одёргиваю я его.

— Да никому и не надо быть рядом с тобой, — парирует Паз.

— Паз…

— Серьёзно? Вот ты как думаешь? — ухмыляется Рио.

— Именно так и думаю.

— Я вас обоих прошу — хватит, — говорю, хватаясь за их руки, хотя последняя мысль, которая мне приходит в голову — это сводить их ближе. Если Паз и Рио начнут драку, проигравший — я. — Вы оба для меня очень важны. Я хотел бы, чтобы вы подружились, но заставлять не буду. Мне нужно лишь одно — чтобы вы держались вежливо. Сможем хотя бы это?

Паз отводит взгляд, не смотрит на Рио, но говорит:

— Ладно.

— Хорошо, — отзывается Рио. — Но домой он к нам не придёт. Я не чувствую себя в безопасности рядом с ним.

Глаза Паза темнеют, заполняясь слезами. Он даже не злится — просто до боли обижен тем, что Рио до сих пор видит в нём угрозу.

— Ты с ним живёшь? — тихо спрашивает он.

Я весь напрягаюсь.

— Пока нет, — отвечает Рио.

Никогда в жизни мне так сильно не хотелось применить свои навыки муай-тай. Один точный удар по горлу — и Рио бы точно замолчал. Но стоит кому-нибудь снять, как я перехожу к насилию — и всё, конец.

Паз выглядит так, будто его одновременно тошнит, душит злость и давит бессилие.

— С меня хватит, — шепчет он, вырывая руку из моей и снова уходя прочь.

Что он имеет в виду? Ему хватило чего — Рио? Меня? Больше всего я боюсь, что он имел в виду — жизнь.

Один из самых частых симптомов пограничного расстройства личности — страх быть брошенным. А я не собираюсь его бросать.

Но если он думает иначе — это может подтолкнуть его к самоповреждению. Или к чему-то худшему.

— Так будет лучше, — говорит Рио, провожая взглядом исчезающего в толпе Паза.

— И ты так и скажешь, если он умрёт? — спрашиваю я.

— Я больше боюсь, что он станет причиной твоей смерти.

Он делает шаг ко мне, и я инстинктивно отступаю. Разворачиваюсь и бегу — за Пазом. Спасти его. Спасти нас.





Паз


16:46

Алано зовёт меня по имени, но я его больше не слышу. Как и должен был не слышать тогда, когда стоял на надписи «Hollywood».

Я бегу мимо замка Милагро, проскальзываю через чугунные ворота и на ходу срываю с себя халат Скорпиуса Хоторна — не хочу, чтобы на мне оставалось хоть что-то, принадлежащее Алано. Когда я доберусь до дома, сожгу наш контракт на День Начала. И, возможно, сожгу себя.

Я злюсь на свои чёртовы лёгкие за то, что они продолжают дышать, злюсь на свой чёртов мозг за то, что он уже скучает по Алано — хотя именно он разбил мне сердце, — но больше всего я злюсь на самого себя, наивного идиота, который поверил, что такая искалеченная жизнь, как у меня, может когда-нибудь исцелиться.

Позади раздаются торопливые шаги — будто мы участвуем в гонке. Алано вырывается вперёд и преграждает мне путь у аттракциона «Парк Юрского периода». Он держится за грудь, тяжело дыша.

— Пожалуйста, остановись… — хрипит он.

Я злюсь на себя за то, что не бегу дальше, пока Алано хватает ингалятор. Дейн — прямо за нами, он сможет убедиться, что с Алано всё в порядке. Но я всё равно остаюсь.

Почему я не могу позволить Алано умереть — так, как он позволил бы умереть мне?

Это из-за моего тупого мозга? Или моего тупого сердца?

Алано опирается на ограду.

— Поговори со мной.

Я смотрю прямо в его глаза — зелёный и карий, — не позволяя им околдовать меня или ещё чего похуже.

— Я не понимаю, что между нами происходит. Мы друзья или… что-то большее? Я думал, что знаю, как ты ко мне относишься, но, может, это моя чёртова голова всё придумала, а может, это ты не говоришь правду. Но я не буду лгать тебе: ты мне очень дорог, Алано.

Я срываюсь на слёзы — впервые в жизни признаюсь в чувствах к парню. К парню, который спас мою жизнь и заставил захотеть жить. Это чертовски больно. Он тянется ко мне, чтобы обнять, но я отталкиваю его. Я хочу, чтобы меня обнимали только по-настоящему.

— И, чёрт возьми, мне даже непонятно, имею ли я право злиться из-за того, как ты и Рио вечно друг к другу липнете и собираетесь жить вместе, если я тебе не парень. Но я думал, что наши Дни Начала ведут нас к будущему.

Я надеялся, что станет легче, когда выговорюсь, но нет. Я чувствую себя жалким. Лучше бы остался дома и скучал по Алано, чем быть здесь и скучать по тому Алано, в которого влюбился.

Алано молчит. Наверное, думает, как бы тактично сказать, что я сумасшедший, раз поверил, будто у меня может быть шанс с кем-то вроде него. Он медленно сокращает расстояние между нами, и на этот раз я не отталкиваю его. Он вытирает мои слёзы, сам едва сдерживая свои. Берёт мои руки — те самые руки, которые он держал, когда помогал спуститься с надписи, когда отбирал пистолет, когда подписывал контракт на жизнь со мной.

— Я тоже думаю о будущем, Паз, — говорит он, заглядывая мне в глаза. — О твоём будущем. И о нашем общем.

Моё сердце бешено колотится. Я хочу верить этим словам. Но... а если это всё — ложь?

— Тогда почему ты ничего не сказал раньше?

— Время. Это, наверное, звучит глупо от наследника компании, которая призывает ценить каждый день, особенно когда я сам не знаю, что ждёт меня завтра… Но это правда. — Алано говорит искренне, и я заставляю себя верить. — Я просто хотел убедиться, что мы оба готовы.

— Потому что у тебя чувства к Рио?

— Нет. Совсем другое. Я говорил об этом только с мамой, но хочу рассказать и тебе. Думаю, так будет правильно.

Я мгновенно перехожу от злости к влюблённости и к тревоге.

— С тобой всё в порядке?

— Если честно, не знаю. — Его слова пугают меня ещё больше. — Но вот в чём я точно уверен — в своих чувствах к Рио. Он мой лучший друг, я его очень люблю. Но Рио никогда не был моим парнем. И никогда им не станет.

У меня сразу вырастает внутри облегчение… и стыд. Я устроил весь этот спектакль… из-за ничего?

— Мозг опять всё себе напридумывал…

— Нет, это я виноват. У меня действительно была история с Рио. Всё сложно и печально… и в основном — в одну сторону. Мне следовало быть честнее. Тогда бы твоя голова не додумывала то, чего не было. Пожалуйста, поверь: я пригласил тебя, потому что не мог представить это место без тебя. Прости, что моё безрассудство заставило тебя почувствовать себя лишним. Но именно тебя я хочу. Я здесь — с тобой. А не с ним.

У Алано было прошлое с Рио. Но он хочет будущего со мной.

Мне нужно понять, что делать теперь.

— Хорошо… А как насчёт Рио? Он же до сих пор хочет быть с тобой.

— Нет, не хочет.

— Как ты можешь быть таким умным, Алано, и таким наивным?

— Я не наивен. Я точно знаю, что Рио не хочет быть моим парнем.

— Ты же не умеешь читать мысли. Откуда ты это взял?

— Потому что я сам просил его стать моим парнем. — Голос Алано дрожит, и моё сердце сжимается. Он страдает… по другому парню. — Это было три лета назад. Рио тогда ещё оплакивал Лу́сио. Я стал для него побегом от реальности. И он — для меня. У нас было что-то… интимное. Но никогда не было настоящих чувств. По крайней мере, у него.

Я, наверное, буду видеть кошмары о том, как они с Рио лежат в постели, а Рио смеётся и говорит, что он особенный, а я — нет. Но есть нечто страшнее секса между ними.

— Что ты к нему чувствовал? — спрашиваю я, затаив дыхание.

— Я его любил, — признаётся Алано.

Я начинаю ненавидеть Рио ещё сильнее. Потому что Алано его любил.

— Значит, всё… — говорю я, снова плача.

— Что всё?

— Мы. У меня уже достаточно призраков в жизни. Я не буду бороться за тебя, как будто Рио — не тот, кого ты по-настоящему хотел.

— Это нечестно, Паз. У каждого есть прошлое. То, о чём мы жалеем.

— Ты что, упрекаешь меня за то, что я убил отца?

— Нет, ни в коем случае! Я просто… делюсь своими сожалениями —

— Сожалеешь так, что теперь живёшь с ним? Я не буду твоим парнем на расстоянии, если твой бывший живёт через стенку!

Алано тянется к моим рукам, но я отступаю:

— Ты хочешь будущего со мной? Дай мне поверить в это. Покажи, что Рио — действительно в прошлом.

— Он в прошлом, Паз. Обещаю.

— А как давно?

— Я же сказал — три года.

— Нет, я имею в виду… между вами больше ничего не было?

Алано опускает глаза, слёзы снова наворачиваются.

— Это не имеет значения. Всё, что было, — до тебя.

— Сколько до? Полгода? Год?

Алано закрывает глаза.

— Две недели.

Горячие слёзы застилают глаза, желудок сжимается в узел.

— Ты по уши застрял в прошлом.

Он начинает плакать:

— Не говори так, Паз. Ты не представляешь, как больно это слышать —

— А ты знаешь, что больно, Алано? Жить ради тебя!

Он хочет обнять меня — всей душой хочет, — но знает: я больше никогда этого не позволю.

— Ты не должен был жить ради меня. Я всегда хотел, чтобы ты жил ради себя.

— Тогда ты должен был показать, что я этого стою! — я приближаюсь к нему вплотную, так близко, что между нами мог бы быть поцелуй — тот, которого теперь никогда не будет. — Ты для меня умер.

В его разноцветных глазах копятся слёзы, готовые затянуть меня обратно… но я отворачиваюсь. Алано хватает меня за руку, резко.

Во мне закипает ярость. Кулаки сжимаются так сильно, что ногти впиваются в ладони.

Я разворачиваюсь, занося руку — и…

Останавливаюсь. Я не ударяю его. Но он всё равно вздрагивает.

Алано вздрагивает. Из-за меня.

Дейн бросается между нами, защищая его. От меня.

Я оборачиваюсь — люди в парке снимают всё на камеры.

Я смотрю на свой сжатый кулак. Я едва не ударил Алано. Это не я. Я не бью людей.

Но я почти это сделал.

И тут меня накрывает страшная правда: я становлюсь похож на отца.

Они все были правы. Я — угроза для окружающих.

Но больнее всего — видеть страх в глазах Алано. Он впервые по-настоящему увидел во мне монстра.

Я убегаю.

Дни Начала закончились. И я не знаю, как проживу свои Не-Конец-Дни без парня, который мне нравится. Парня, которого я люблю.

Примечание к части Наверное, сейчас буду немного душнить — не знаю, может, это ночное настроение, — но мне почему-то совсем не нравится, как быстро здесь всё развивается. Скорее всего, потому что я обожаю слоубёрн.

Я ещё могу понять предыдущие части, где у главных героев были всего сутки. Но здесь — полная неизвестность во времени, а значит, нет никакой спешки, чтобы разбрасываться громкими словами вроде «навсегда вместе» и прочее бла-бла-бла.





ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ


Как выжить в День Конца — нравится тебе это или нет

Я не жив, и не поддамся соблазнам жизни.

— Смерть («Золотое сердце», Орион Паган)





Паз


27 Июля 2020

07:57

Отдел Смерти так и не позвонили, хотя должны были — ведь я чуть не набросился на наследника. Может, Алано рассказал им, как сильно я хочу умереть, и теперь их месть — заставить меня жить. А может, они просто ждут, пока утихнет медийный шум, чтобы потом тихо прислать убийцу.

Глупейшая теория, конечно. Но если верить новостям, вчера я якобы показал своё истинное лицо как Страж Смерти. И это тоже чушь, но моей правде никто раньше не верил, а теперь тем более не поверит. Ведь теперь я не могу прикрываться тем, что был жесток только ради спасения мамы.

Меньше чем за час видео, где я угрожаю ударить Алано, стало вирусным. Чуть позже меня уже окрестили новым Стражем Смерти, жаждущим крови. Но вред уже нанесён — моё имя во всех заголовках, его таскают по всем соцсетям.

Особенно отвратительно наблюдать, как сторонники Карсона Данста восхищаются моей яростью против Алано. Знаешь, что сделал что-то ужасное, если именно они тебя поддерживают.

Мама просила меня не лезть в соцсети, пока всё не утихнет. Я отказался.

Люди думают, что самоповреждение — это только про физическое. Но слова, полные ненависти, ранят куда глубже.

Я захожу в Твиттер и набираю своё имя. Вот что пишут:

@THEORIGINALOP123: Я ЗНАЛ, что Паз Дарио — Страж Смерти!!! Он же кайфует от того, как люди умирают без предупреждения. Покойся с миром, папа Дарио.

@IDOTHELEASTALWAYSSS: ПАЗ ДАРИО В ПРЕЗИДЕНТЫ

@MANTHONY12: У моего лучшего друга Руфуса тоже были проблемы с гневом. Это не делает его плохим. #PazDario

@THE1NON1YPECK: Ого, Паз Дарио пустил кулаки в ход, лол. Надо было довести дело до конца. #DeathGuard

@WEREWOLFIE57: Бро, я смотрел Мрачные Пропущенные Звонки — батя Паза был отстоем и заслуживал смерти, но Piction+ должен сделать вторую часть, потому что сам Паз — тоже отстой.

@SAVEFACEPUBLICITY: Пазу Дарио срочно нужен PR-отдел. Нанимай меня, $$$

@BYRDSONG27: Кто бы ни заказал Паза Дарио устранить Алано Росу, надо было быть понятнее #вдругвследующийраз

@SCORPIUSISMYDEMONKING: RT, если "Как избежать наказания за убийство" должен получить ещё один сезон с Пазом Дарио в главной роли. У него, типа, есть опыт

@AREALSEERNYC: Каков отец, таков и сын. #PazDario

@THEBADNEWSHERALD: А зачем вообще Алано Роза тусовался с Пазом Дарио???

Я замираю, уставившись на последний твит. Кто-нибудь поверит, что Алано и я тусовались потому что ... я нравился ему? Если да, то они такие же идиоты, как и я.

В дверь стучит мама — та самая, которую я пообещал держать открытой, потому что она волновалась за меня. Особенно после того, как я отказался говорить о случившемся с Алано.

— Вот, — говорит она, протягивая мне два «Прозака» и стакан воды. Я глотаю таблетки, но она не уходит. — Нам нужно поговорить.

— Я не хочу говорить, — бурчу, продолжая листать комментарии, позволяя незнакомцам решать, кто я есть.

Мама вырывает телефон и держит его подальше.

— И что ты теперь сделаешь? Ударишь меня?

Из всего, что мама могла сказать, это — худшее. Хуже только её старые слова о самоубийстве. Я могу ненавидеть чужих людей за "каков отец, таков сын", но только не от неё.

Тот кто хотел ударить Алано — это не я. Но ведь и отец, наверное, говорил ей то же самое. И это его не остановило. Даже когда она была беременна мной. Я хочу верить, что я другой, безопасный...

Но я не имею на это права.

— Так я и думала, — говорит мама. Её голос такой жёсткий, каким он не был с тех пор, как она установила правила моего "самоубийственного надзора". — Полагаю, Алано не подал заявление, раз полиция до сих пор не появилась. Но я всё ещё боюсь, что вот-вот постучат и заберут тебя — по праву, за угрозы насилия.

После вчерашних слёз и жесточайшего самоповреждения я почти не спал. Но главное, что не даёт мне покоя — это ожидание ареста.

Первый раз меня травмировал до глубины души.

В ту ночь, когда я убил отца, приехали двое копов. Один — «плохой», нашёл меня, сжавшегося в углу комнаты. Я сразу поднял руки — как в сериалах. Хотел, чтобы они увидели во мне хорошего мальчика. Но плохой коп всё равно надел на меня наручники: «по протоколу, ради нашей же безопасности».

Хотя они были вооружённые взрослые, а я — девятилетний ребёнок. Без оружия. Уже.

Мама умоляла быть со мной осторожнее. «Хороший» коп оттащил меня от «плохого», но в суматохе я не услышал, как мама пыталась предупредить — не смотреть на тело отца.

Из всех моментов той ночи — от того, как я схватил пистолет, до того, как дважды выстрелил, — именно вид его тела в луже крови… вот тогда я по-настоящему понял, что убил его.

На том же полу, где сделал первые шаги — к нему.

Я думал, я герой. Я спас маму. Но в тот момент, когда сидел в заднем сиденье полицейской машины, когда меня привели в участок, когда все смотрели, будто на мне написано «убийца» — тогда я почувствовал себя чудовищем.

Когда фотографировали, снимали отпечатки, допрашивали — без адвоката, по маминой наивной вере в правду. Я говорил всё честно, но всё равно боялся, что что-то скажу не так — и меня обвинят в предумышленном убийстве. Навсегда.

Может, мне и правда там место.

— И что? — спрашиваю я. Я не смогу помешать полиции меня арестовать.

— Почему ты хотел ударить Алано? — спрашивает мама.

На вирусном видео видно, как мы с Алано ссоримся, но слов не разобрать. Зато чётко видно, как он хватает меня за запястье, когда я пытаюсь уйти, и как я замахиваюсь в ответ.

Я бы лучше сел в тюрьму, чем пересматривать это снова.

— Неважно, — бурчу я.

— Я позвонила мисс Сиело…

— Что? Зачем?! — перебиваю. Мисс Сиело — мой бывший адвокат, когда меня судили.

— На случай, если дело дойдёт до суда.

— До суда не дойдёт. Я же даже ничего не сделал.

— Это не значит, что твои намерения не могут быть использованы против тебя. Вместо тюрьмы мы можем договориться с твоим психиатром о программе управления гневом, подключить когнитивно-поведенческую терапию. — Мама так сильно меня любит, что даже сейчас не может злиться настолько, чтобы позволить мне стать, как отец. — Но я смогу помочь, только если пойму, почему ты хотел навредить Алано.

Потому что я сам — результат болезни, вызванной тем, как отец калечил маму. Я перешёл из состояния «бояться» в состояние «быть страхом».

— Я хотел ударить Алано, потому что он разбил мне сердце, — выкрикиваю я сквозь слёзы. За разбитое сердце в тюрьму не сажают. Хотя должны.

Пусть бы Алано вызвали в суд и заставили объяснить, как он посмел играть с моей умирающей душой.

Это всё, что я смог сказать. Но для мамы этого достаточно.

— Прости, Пазито.

Я позволяю ей обнять меня, плача и вспоминая, как я скучал по ней в ту ночь, когда меня отправили в спецприёмник в Бронксе. Я тогда так сильно звал маму, что охрип. Я плакал, пока не вырвало. Плакал, пока не заснул. Плакал, когда проснулся. Плакал, пока меня не вернули в её объятия на следующее утро.

Одна ночь без мамы — и даже без отца — казалась вечностью.

А теперь ничто не кажется одиноким так, как жизнь без Алано. Я больше не хочу бороться.

— Простите, что мешаю, — говорит Роландо у двери. — Но снаружи фургоны.

Полиция? Фургоны? То есть несколько? Что, они прислали SWAT[1] или армию, чтобы арестовать девятнадцатилетнего, у которого в руках — только нож, которым он вредит себе? Я должен бежать.

Но ведь я так порезал себя прошлой ночью, что едва могу идти, не то что убегать. Я вырываюсь из объятий мамы, прячу хромоту и подхожу к окну, отдёргиваю шторы.

Меня ослепляют вспышки.

Это не полиция пришла меня арестовать.

Это пресса.

Пришла — уничтожить меня.

Если бы я знал, что пережить всё это — значит дожить до этого,

я бы тогда нажал на курок.

Примечание к части Так приятно вспомнить старого друга Руфуса Малькольма который написал твит в защиту Паза

спецназ





Алано


10:30

Отдел Смерти не может позвонить мне. Но разве вместо компании, которая сообщает людям о дате их смерти, нам не стоило бы создать службу, предсказывающую, сколько продлится наша романтическая связь? Назовём её, скажем, Отдел Любви. Такая служба дала бы каждому возможность заранее подготовиться к разрыву. Разобраться с чувствами и успокоиться. Потянуться к последнему поцелую… или хотя бы к первому, прежде чем шанс будет навсегда упущен.

Хотя, если подумать, мне и не нужен никакой Отдел Любви, чтобы понять: наши отношения с Пазом с самого начала были обречены. Я просто никогда не думал, что моё прошлое с Рио окажется той самой трещиной, из-за которой рухнет наше общее будущее — то, которое казалось предначертанным.

Я заперся в своей комнате вместе с Баки, потому что меня просто накрыло: родители смотрят репортажи в новостях, а отец настаивает, чтобы я подал на Паза в суд. Но вместо этого я пытаюсь понять, почему Паз сорвался. Сижу за ноутбуком, читаю статьи, смотрю видео о том, как романтические отношения влияют на человека с пограничным расстройством личности.

Начнём с того, что человек с ПРЛ может влюбиться очень быстро — он сразу воспринимает партнёра как родственную душу, как спасителя из личного ада. Но есть и такое явление, как сплиттинг: влюбляясь мгновенно, такие люди так же стремительно начинают ненавидеть, если чувствуют себя преданными или отвергнутыми. Я не знаю, любил ли Паз меня по-настоящему. Но я точно знаю, что теперь он меня ненавидит.

— Ты для меня мёртв, — сказал Паз.

Эти слова преследуют меня даже наяву.

Я стал для Паза мёртвым, потому что не смог выстроить с ним по-настоящему открытую и честную коммуникацию — а это ключ ко всему в любых отношениях, особенно если твой партнёр живёт с ПРЛ. Потому что в его голове молчание быстро заменяется тревожными фантазиями. Если бы только я мог вручить Пазу энциклопедию Алано Розы, чтобы он прочёл её от корки до корки — даже те страницы, которые я сам бы сжёг без сожаления… Но вместо этого Паз узнал о моём прошлом с Рио в самый худший момент. Конечно, теперь он видит в Рио угрозу.

— Как ты можешь быть таким умным, Алано, и таким слепым? — сказал Паз.

Я был слепым… потому что сам оказался на неизведанной территории. Я впервые перехожу от безответной любви с Рио к взаимному влечению с Пазом — и при этом пытаюсь быть чутким к его расстройству, одновременно стараясь не потерять самого себя. Чтобы по-настоящему разбираться в таких отношениях, нужно много лет — но мне не всё равно, и я хочу учиться уже сейчас.

Исследуя всё это, я пришёл к главному вопросу: можно ли восстановить то, что мы разрушили? Есть немало хороших советов — как для тех, кто живёт с ПРЛ, так и для их партнёров. Но больше всего мне запомнился один: не позволяй себя ставить на пьедестал. Паз не должен видеть во мне идеального спасителя, особенно если я сам готов рассказать ему всю правду о себе, включая мои недостатки.

Конечно, всё это если Паз вообще даст мне второй шанс.

— Знаешь, что больнее всего, Алано? Жить ради тебя. — сказал Паз.

Да, меня гнала вперёд отчаянная попытка искупить старые ошибки. Именно поэтому я сделал всё, чтобы Паз спустился с Холливудского знака и отпустил оружие — лишь бы не стало ещё одной крови на моих руках. Но в то же время я искренне хотел помочь ему — помочь жить ради себя самого, а не ради кого-то ещё.

Я не ожидал, что по пути влюблюсь в него. Не думал, что сам стану тем, кто подтолкнёт его к краю.

Я не жалею, что спас Паза.

Я жалею только об одном — что, возможно, сделал его жизнь хуже, чем она была до встречи со мной.





Паз


11:05

Эти камеры за окнами моего дома — будто я оказался на съёмочной площадке.

И какую же роль мне сыграть, чтобы эти репортёры наконец ушли?

Если я выйду к ним с широкой улыбкой в образе «Весёлого Паза», то буду выглядеть как псих. А вот если сыграть «Грустного Паза» — встать на колени, умолять о прощении — может, сработает. Могу даже смотреть прямо в камеру и извиняться перед Алано. А когда закончу, просто останусь стоять и подожду, пока извинятся уже они — эти репортёры, которые сейчас выставляют меня чуть ли не копией отца. Того самого человека, что годами избивал маму.

А я даже пальцем не тронул Алано.

Какого чёрта это вообще справедливо?

Но им плевать. Им плевать на извинения. Им нужно только одно — очередное доказательство, что я Сумасшедший Паз.

Что ж, может, выйти и дать им то, чего они хотят?..

Нет. Нет, нет. Я не позволю, чтобы меня определяло это. Один момент — это ещё не вся моя суть. Это не я…

Хотя, может, они правы. Это уже не один момент. Их стало несколько.

Я поступил глупо, когда пригрозил ударить Алано. Это ошибка. Я должен извиниться…

Нет, извиняться должен он, потому что именно он влез мне в голову и всё там перекрутил…

Но у меня нет права поднимать руку на другого человека. Только если защищаюсь…

Хотя и в этом случае — как считают многие — это тоже неприемлемо…

Чёрт, как же я жалею, что вообще поднял руку на Алано.

Чёрт, как же я жалею, что вообще его встретил.

Телефон в кармане завибрировал — спас меня от этого бесконечного внутреннего водоворота. Сердце замерло — вдруг это тот самый парень, которого я жалею, что встретил…

Но нет. Просто письмо от менеджера Make-A-Moment по поводу моей заявки на работу.

Неудивительно, что Росс отказал мне. Удивительно другое — насколько сильно это меня злит.

Эта работа должна была стать доказательством для Алано, что у меня есть будущее. А теперь я даже не узнаю, отказали ли мне из-за того, что я чуть не ударил Алано… или из-за того, что я убил отца.

Я встаю с дивана, прихрамывая и направляюсь в спальню.

— Куда ты? — спрашивает мама, запертая со мной в этом доме.

— Позвоню Ракель.

Ничто не даёт такого уединения, как фальшивый звонок терапевту за закрытой дверью…

…чтобы вредить себе в тишине.





Алано


16:35

— К тебе пришли.

Я только начинаю приходить в себя после депрессивного сна, когда агент Дейн повторяет:

— У тебя гость.

Мне трудно поверить, что это может быть Паз, но я всё равно надеюсь и спрашиваю:

— Кто?

— Мистер Рио, — отвечает Дейн.

Конечно. Он названивал и писал с вечера, но я не отвечал.

Сегодня с утра я включил режим «Не беспокоить» — меня завалили сообщениями знакомые, спрашивая, как я после очередного преступления на почве ненависти. Хотя на этот раз это было не преступление из ненависти, а преступление из-за «я-ненавижу-именно-тебя». Наверное, многим будет удивительно узнать, что я сделал Паза единственным исключением из этого режима — на случай, если ему вдруг понадобится моя помощь. Эта наивная надежда, что он когда-нибудь снова ко мне обратится, только глубже тянет меня в депрессию.

Я встаю с постели, чтобы разобраться с Рио. Баки идёт за мной по особняку, и, когда мы подходим к входной двери, делает свою привычную потягушку, виляя хвостом, будто мы собираемся на прогулку. Агент Дейн выходит первым, и Баки мчится вперёд, с ума сходя от радости, увидев Рио — как будто не видел его всего пару дней. Когда-то я тоже испытывал к Рио такое же чувство.

— Привет, Баки, — говорит Рио, наклоняясь, чтобы его погладить. Рюкзак за спиной перевешивает, и он чуть не теряет равновесие. Потом он поднимает взгляд на меня:

— Ты в порядке?

— Нет, — отвечаю я, скрестив руки.

Рио снимает рюкзак и садится за столик на веранде, рассчитывая, что я сяду рядом.

— Ты ведёшь себя холодно, будто это я тебя угрожал.

— Паз — не чудовище.

— Но и не ангел.

— Ты его спровоцировал.

— Я просто хотел, чтобы ты увидел, как он опасен. Ты был так ослеплён...

— Я видел в нём то, чего ты не замечал.

— Но и то, что видел я, тоже имеет значение, Алано. Я видел, как он угрожал набить мне морду. Видел видео, где он собирается ударить тебя. И не увидел, как твой телохранитель сбил его с ног… — Рио бросает взгляд на агента Дейна, тот молчит. — Хотя Паз явно представлял угрозу.

В тот момент задача агента была — защитить моё тело, как своё собственное, особенно учитывая, что мы были в толпе. Я ни на секунду не думал, что Паз может меня убить. Но, если честно, я никогда и не мог представить, что он вообще приблизится к тому, чтобы ударить меня. Я виню в этом его не леченное пограничное расстройство личности. Но так же, как я не собираюсь рассказывать родителям о его диагнозе, это не касается и Рио.

— Ты не должен был так легко отмахиваться от той боли, что стояла за попыткой самоубийства Паза, — говорю я.

— Он просто пытался казаться благородным, а на деле — просто суицидальный, — говорит Рио.

— Вот ты снова...

— А ты всё защищаешь его, будто он совершенно невиновен.

Если бы он только знал, что настоящая смерть — это я. Что именно я заставлял людей страдать.

— Наши отношения с Пазом тебя не касаются. Но теперь я его потерял — из-за тебя.

Рио встаёт и подходит ближе:

— Ты не можешь ненавидеть меня за то, что я твой лучший друг, который хочет, чтобы ты остался жив, Алано.

Я пытаюсь ответить, но он продолжает:

— У тебя за плечами столько всего, но, несмотря на то, что твоя семья делает деньги на смерти, ты сам не знаешь, что значит по-настоящему кого-то потерять. — Его глаза темнеют от слёз. — Нет таких слов, чтобы описать, как больно жить без Лучо. Или как я чувствую вину каждый раз, когда мне становится хорошо. Или как часто я желаю, чтобы умер не он, а я, чтобы у Антонио был лучший старший брат. — Он сжимает веки, слёзы катятся по щекам. — Трудно вспоминать Лучо живым и не видеть при этом его тело… без глаз и конечностей… — Он трясёт головой, будто хочет вытряхнуть из неё этот образ. Делает глубокий вдох и снова смотрит на меня:

— Хочешь знать настоящую причину, почему я не хотел быть с тобой?

Это не туда, куда я думал, повернёт разговор. Всегда казалось, что у Рио ко мне нет чувств. Я хотел бы жить в этом неведении, но я должен знать:

— Почему?

— Ты всегда вёл себя так, будто тебе всё нипочём. Я не знаю, связано ли это с Отделом Смерти или с тем, что ты думаешь, будто всё о всех знаешь. Но я видел в тебе парня, который однажды обязательно погибнет — и погибнет жестоко. А я не мог пройти через это ещё раз. — Его глаза становятся одновременно злыми, печальными и… надеющимися. — Я чуть не потерял тебя, Алано. И я так рад, что этого не случилось.

— Приятно знать, что хоть кто-то обо мне по-настоящему заботится.

Он чешет затылок и вздыхает:

— Я всё делаю не так.

— В смысле?

Рио берёт меня за руку:

— Я не поэт, но… я хочу быть с тобой.

Может, это и не поэзия, но у меня в голове тут же всплывает стих Альфреда Теннисона, написанный в память о его друге Артуре Генри Холламе: «Лучше любить и потерять, чем вовсе не знать любви». Для Рио, с его любовью ко всему естественному и отторжением технологий, решением стало не подписаться снова на Отдел Смерти, чтобы не терять меня внезапно, а жить рядом — пусть даже с риском потерять.

После того как Рио разбил мне сердце, я почти каждый день возвращался в воспоминания, задаваясь вопросом: как я вообще мог принять нашу дружбу за любовь? Но все знаки были налицо. Мои родители, его родители, Ариана, агент Дейн — все были уверены, что он ко мне неравнодушен. Мы гуляли по городу часами, а потом переписывались до самого сна. Он увлекался моими фактами, я — его любимыми играми. Мы делились друг с другом такими вещами, о которых ни с кем больше не говорили. Может, на этом и строится настоящая дружба. Но для меня это всегда было больше.

Однажды, в воскресенье, 25 июня 2017 года, в момент слабости… Рио меня поцеловал.

И это было так же неизбежно, как взросление.

— Я так долго ждал, чтобы услышать это, — говорю я.

Сердце колотится, наши тела приближаются, между нами пробегает знакомый разряд — как всегда, когда мы вот-вот перестанем быть просто друзьями. Рио улыбается и наклоняется ближе, его губы в сантиметре от моих… и тут я отстраняюсь.

— Прости… но я больше не жду.

Забыть до конца невозможно. Я всегда буду его любить — нравится мне это или нет. Но я уже пережил все бессонные ночи, когда мечтал, чтобы он просто был рядом. А теперь я не сплю по совсем другой причине — из-за другого мальчика.

Рио отпускает мою руку:

— Это унизительно.

— Не стоит стыдиться. Это ничего не меняет.

— А ты так же себя чувствовал, когда я отказал тебе?

Каждый день становилось все хуже и хуже.

— Нет. Но мы справились. Вместе.

Рио берёт рюкзак, будто собирается уйти, но задерживается.

— Я прилетел ради тебя. Я боялся тебя потерять… и вот всё к этому и идёт.

Но это не должно стать самосбывающимся пророчеством.

— Ты меня не теряешь, Рио. Я жив. Мне нужен был друг. И нужен до сих пор.

Как же мне сейчас хочется сесть и просто рассказать, как тяжело прошла эта неделя, как в те разы, когда он уже помогал мне выкарабкаться. Но именно он зажёг спичку, которая взорвала моё будущее с Пазом. Обратиться к нему сейчас — всё равно что попросить отца спасти меня от прыжка с крыши, когда именно он и подтолкнул меня к этому.

Хотя ни отец, ни кто-либо ещё этого не знает.

— Сейчас мне слишком тяжело быть твоим другом, — говорит Рио и разворачивается.

Словно он — мой противник по муай-тай. Мой отказ — удар с разворота, но прежде чем я успеваю поставить блок, он выбивает из меня воздух коленом. Мы оба ещё на ногах, но изранены. Я хочу закончить этот бой.

— Это ты говорил, как боишься меня потерять. И теперь просто уходишь? — я бегу за ним, он идёт мимо фонтана, к воротам. — Ты правда считаешь, что если не можешь получить меня целиком, то лучше вообще никак?

Рио резко останавливается, поворачивается:

— Ты правда хочешь, чтобы я стоял рядом и смотрел, как ты влюбляешься в другого?

И вот она — финальная пощёчина, после которой я стою на месте, не замечая, как он уже ушёл, пока дверь ворот с грохотом не захлопывается.

Сначала Ариана. Теперь Рио.

У меня больше нет лучших друзей. И Паза тоже нет.

Я не был так один уже много лет.

Альфред Теннисон писал, что лучше любить и потерять, чем никогда не любить вовсе.

А мне бы сейчас пригодилось стихотворение о том, как это — потерять всё из-за любви.





Паз


17:09

После того как я причинил себе вред физически, я продолжаю мучить себя морально — читаю очередную порцию грязи про себя.

В Твиттере всё стало только хуже. Меня называют не просто опасным Стражем Смерти — нападки стали личными. Я уродливый блондин. Я — худшее, что случалось с франшизой Скорпиуса Хоторна. Я якобы использую Алано ради славы. И моё «любимое» — мне советуют покончить с собой. Я даже лайкнул этот комментарий со своего фейкового аккаунта. Ещё создали пародийный аккаунт под названием @КулакПазаДарио, который вызывает сотрудников Отдела Смерти на поединки. Некоторые идиоты думают, что это я его веду. Но даже если бы я выбежал на улицу и всё рассказал репортёрам — это бы ничего не изменило. Люди уже вынесли мне приговор: уродливый, опасный, корыстный Страж Смерти, который провалил последнюю роль в Скорпиусе Хоторне и которому лучше бы умереть.

Я уже собирался пролистнуть дальше, когда увидел новость, от которой у меня подскочило давление. Она вроде бы и не имеет ко мне отношения — и в то же время касается меня напрямую: в Золотом Сердце на роль Смерти взяли того самого ублюдка Боди. Того, с кем я встретился до читки. Он даже не потрудился прочитать книгу — и вот теперь прославится за счёт этой истории.

Я открываю тумбочку и достаю нож с запёкшейся кровью. Этого уже недостаточно. Самоповреждение не даёт облегчения. Сейчас мне хочется причинить боль кому-то другому, и эта мысль пугает до ужаса.

Я хочу врезать Боди. Хочу врезать продюсерам. Хочу ударить Ориона.

Иногда страшные мысли — это просто мысли. А иногда я не думаю, я просто действую. И если мои действия могут причинить боль другим, значит, я должен остановиться. Прямо сейчас. До того как окончательно превращусь в своего отца.

Моя жизнь всегда была адом, но сейчас я верю сильнее, чем когда-либо: я должен был умереть тогда, до того как вмешался Алано. Потому что с тех пор всё стало только хуже. Как будто путешественники во времени решили исправить свою ошибку и устроили мне апокалипсис — чтобы стереть даже малейшую надежду. Меня травят в соцсетях. Репортёры ломятся ко мне домой. Make-A-Moment отказали мне. А моя мечта сыграть Смерть в фильме Ориона — окончательно мертва.

Сообщение получено.

Мне нужно вернуться к Голливудскому знаку и закончить то, что я начал.





Алано


17:16

Я чувствую себя таким одиноким, что решаю пойти к родителям. Нахожу их в спальне: папа готовится к вечернему интервью для «60 минут» в офисе Отдела Смерти в Голливуде — будут говорить о десятилетии проекта и продвигать его мемуары. Мама уговаривает его надеть тёмно-синий костюм от Dior, но я захожу в его гардероб и достаю сиреневый костюм Chanel, который он ещё ни разу не надевал. Подбирать отцу одежду — хорошее отвлечение от всех моих чувств.

Я сажусь на диван с Баки и рассказываю им, как тяжело прошёл разговор с Рио. Вижу, как родители оценивают степень моего одиночества.

— Мне так жаль, — говорит мама.

— Всё наладится, ми ихо, — говорит папа.

— Ты то же самое говорил про Ариану, — отвечаю я. Слово в слово, между прочим.

— Боль не уходит за одну ночь, — говорит он, украдкой поглядывая на мою перевязанную руку. — Но она уйдёт.

Швы затянут мои раны, но что залечит сердце и душу? Только время? Но оно идёт слишком медленно. А я не уверен, что смогу ждать, особенно когда моя жизнь продолжает рушиться и в этом водовороте тянет за собой других.

— Во сколько мне быть в офисе? — спрашивает папа, выбирая часы.

Раньше я знал его расписание наизусть, но с тех пор, как на меня покушались, я немного выпал из колеи. Захожу в рабочую почту, просматриваю тонну писем, где Астер Гомес отмечает меня по делам Отдела Смерти. Последнее письмо касается экранизации фильма Ориона Пэйгана. В нём — пресс-релиз о том, кто сыграет Смерть. Хотя я понимаю, что шансов нет, всё же надеюсь увидеть имя Паза. Но роль отдали какому-то актёру по имени Боди ЛаБой. Астер спрашивает, стоит ли приглашать его и второго исполнителя главной роли, Зена Абарку, на гала, раз уж история Ориона так сильно связана с первым Днём Конца.

— Во сколько, ты говоришь? — снова спрашивает папа.

— А, — я быстро нахожу нужную строку. — В шесть тридцать.

— Спасибо.

Я возвращаюсь к письму с кастингом и думаю, как жаль, что я не мог как-то потянуть за ниточки чтобы взяли Паза в этот фильм.

— Что у тебя за лицо? — спрашивает мама.

Сначала я думаю, что она говорит о папе, но потом называет моё имя.

— Я волнуюсь за Паза, — говорю я, и папа замирает, пока я рассказываю, как важна для Паза была эта роль в Золотом Сердце. — Он был так близко — прошёл пробы, но его не утвердили из-за скандала вокруг его имени.

— Этот фильм увернулся от пули, — говорит папа.

От этих слов меня тут же отбрасывает в ту ночь, когда я остановил Паза от самоубийства. И ещё раньше — в ночь, когда Гарри Хоуп застрелился.

— Паз чуть не убил себя из-за этого фильма, — говорю я, сверля отца взглядом. — И сейчас ему только хуже.

— Он сам себе это устроил, — отвечает папа.

— Ты обвиняешь его в том, что он застрелил своего отца?

— Конечно, нет. Но я не собираюсь относиться к девятнадцатилетнему, как к девятилетнему, особенно когда целью стал мой собственный сын.

Он так яростно защищает меня, что не видит в Пазе — чьего-то ещё сына.

— Мы должны сообщить его родителям об угрозе, — говорит мама. По крайней мере, она помнит.

— Они не знают, что он снова причиняет себе вред. Или что недавно пытался покончить с собой, — говорю я.

Мама садится рядом со мной на диван.

— Ты действительно веришь, что он может навредить себе?

— Несколько ночей назад он поклялся, что больше не будет, но...

— Но разбитое сердце выворачивает человека наизнанку.

Я представляю себе Паза, буквально вывернутого наизнанку: его разбитое сердце застряло между рёбрами, а по телу — глубокие порезы. Это образ, от которого хочется избавиться как можно скорее.

Вчера, после того как мы с агентом Дэйном уехали из парка аттракционов, к нам присоединились ещё трое агентов из Отдела Защиты. Я поделился своими переживаниями о том, что Паз может снова начать причинять себе вред. И хотя я знал о его попытке самоубийства, всё равно был ошеломлён.

— Есть всегда физические и поведенческие признаки, — сказал тогда агент Дэйн. Он перечислил типичные: импульсивность, замкнутость, переедание или, наоборот, отказ от еды, чрезмерные тренировки. Он заметил у Паза резкие смены настроения, но никаких внешних следов: ни залысин, ни длинных рукавов летом, чтобы скрыть синяки, порезы или ожоги. Где Паз причиняет себе боль — загадка даже для столь наблюдательного Дэйна.

— Если такие заботливые и внимательные родители, как Глория и Роландо, ничего не заметили, значит, он отлично играет свою роль, — сказал Дэйн.

— Он актёр, — напомнил я.

— Он делился, как именно причиняет себе боль? Во время осмотра спальни ничего острых предметов не нашли.

Он до сих пор не знает, что пропустил нож, спрятанный в ложном дневнике Паза.

— Он режет себя, но я не знаю, где. — На его руках шрамов нет, ноги я видел в шортах — тоже чисто. Но столько частей тела я так и не узнал...

Даже после того, как Паз едва не ударил меня, я всё равно хотел к нему пойти. Но боялся, что своим появлением расстрою его ещё сильнее.

— Хочешь ему позвонить? — спрашивает мама.

— Ная, зачем ты это говоришь? — недовольно спрашивает папа.

— Потому что Алано переживает за друга, — твёрдо и с любовью отвечает мама.

— За врага, — отвечает он, холодно. Словно Паза приравняли к Маку Маагу, который действительно пытался меня убить. — Если тебе так важно, ми ихо, включи новости. Репортёры, что весь день у его дома, наверняка отследят, выходил ли он.

Я чувствую, как тревога за Паза возрастает: весь день на его доме — прожектор. Я беру телефон, захожу в новостные ленты, нахожу видео у его дома. А вдруг он сорвётся, как Каспиан Таунсенд? А вдруг его убьют?

Мне никогда не хотелось так сильно нарушить рабочий кодекс и узнать через офис Отдела Смерти, не стал ли кто-то Декером.

Рассказал бы мне Паз, если бы сегодня был его День Конца?

Я смотрю в окно, на слишком яркое небо, неуместное в такой мрачный день.

— Я позвоню Пазу, — говорю, игнорируя протесты родителей и выходя из спальни.

Мама идёт за мной.

— Алано!

Я не останавливаюсь.

— Ты ведь не звонить собрался, ты к нему едешь, да?

Я замираю.

— Прошу, не пытайся отговорить, — говорю, не оборачиваясь.

— Мать имеет право волноваться, — говорит мама, догоняет и встаёт передо мной. — Скажи, зачем ты это делаешь.

— Ты сказала, что мне стоит беречь сердце, если я не смогу спасти Паза навсегда. Но убедиться, что он жив, — это и есть беречь своё сердце. Даже если для него я уже мёртв.

Я сожалею, что не был осторожнее с сердцем Паза тогда, в первый раз.

Мама поднимает мои руки к губам и целует мои пальцы. В её глазах — гордость и страх, слёзы.

— Я люблю тебя, моё чудо. И пусть мне страшно видеть, как ты пытаешься творить чудеса, но я люблю твоё сердце за то, куда оно тебя ведёт — к состраданию. Этот мир ужасно жесток. Я пережила многое, прежде чем родить тебя. Иногда я думала, что выкидыши были не наказанием, а милостью. И этот страх только усилился, когда Хоакин рассказал мне про секрет, ставший Отделом Смерти. С этим знанием мир стал ещё страшнее, и я не знала, рожать ли в нём ребёнка. Но ты уже был в моей утробе. И я не хотела терять тебя.

Она смотрит на меня, как в тот день, когда я только появился на свет.

— Но и замысел твоего отца — Отдел Смерти — тоже стоил того, чтобы его воплотить. Мы оба рискнули. И вот где мы теперь. Отдел Смерти сделал жизнь легче для миллионов, а ты сделал её светлее для меня и отца.

Она вытирает слёзы и улыбается.

— И я верю, ты осветил и жизнь Паза. Если тебе нужно убедиться, что его душа не потемнела — я не остановлю тебя. Но… — Мама сжимает мою руку, как я тогда сжал руку Паза на Голливудском знаке. — Только, пожалуйста, вернись ко мне.

Я жду, что она скажет: «Я не смогу жить без тебя» — как миссис Глория сказала Пазу. Но нет — и я чувствую облегчение. Как бы тяжело ни было ей, если я погибну, я хочу, чтобы мама продолжала жить. Паз чувствует то же по отношению к своей маме.

— Я вернусь к тебе, мама.

— Я верю в твоё намерение, но не знаю твоей судьбы. Если ты поедешь к Пазу… ты доверяешь ему свою жизнь?

После рассказа мамы о тайне Отдела Смерти, я уверен в своём решении — быть рядом с этим парнем, которого я точно знаю: он не Страж Смерти.

— Я доверяю Пазу свою жизнь, — говорю я.

— Тогда иди. Убедись, что он не причиняет себе вреда. И что он не желает зла тебе.





Паз


18:25

Пора умирать, пока я не причинил боль ещё кому-нибудь.

Это должно случиться сейчас, до того как я окончательно превращусь в отца — жалкое ничтожество, которое раз за разом твердело, что «не хотел ударить маму», что «его злость делала из него чудовище». Иногда он делал вид, будто никакого насилия и не было, хотя у мамы оставались синяки. Я не хочу стать мужчиной, который поднимает руку и ничего не чувствует.

Я должен остановить себя.

Большинство журналистов уже уехали, но пара фургонов всё ещё прячется поблизости, выжидая. Сейчас они получат награду за своё терпение — кадры, как я посылаю им средний палец, уходя в своё последнее путешествие.

Мама и Роландо в своей комнате, пытаются расслабиться под спа-музыку, несмотря на этот адский день. Я должен уйти сейчас, чтобы потом их не насторожило моё исчезновение.

Мне хочется попрощаться с мамой, сказать, что я её люблю… но пусть это скажет вместо меня предсмертная записка, которую я оставил под подушкой.

Как бы мне ни было больно это признавать — а мне реально чертовски больно, — но Алано был прав: если я действительно собираюсь умереть, последнее, что я должен оставить маме, не должна быть просто записка о самоубийстве.

Я так и не успел заплатить за подарки в Present-Time, но, может, хозяйка всё равно пришлёт их маме и Роландо, когда снова откроет магазин. По дороге к надписи Hollywood я собираюсь позвонить туда и оставить сообщение, чтобы это случилось. Не могу звонить от своего имени — я ведь как бы «мертв», а притворяться у меня не очень получается. Зато я, возможно, смогу сойти за Алано: быть вежливым, сказать какой-нибудь весёлый факт о часах или ещё какую-нибудь ерунду.

Мысль о мозгах Алано — как у живой энциклопедии — на секунду делает меня счастливым, но тут же я вспоминаю, как его ложь разбила мне сердце… и как из-за этого моя рука сжалась в кулак.

Всё происходит не просто так. Даже то, что именно Алано меня спас, чтобы потом разбить меня. Может, если бы я тогда осуществил свой первый план самоубийства, я бы как-то выжил… и всё стало бы ещё хуже. В этот раз оружия при мне не будет. Может, именно поэтому тогда ничего бы не вышло — из оружия вообще ничего хорошего не выходит.

Новый план простой: прыгнуть вниз. Этого было достаточно для «девушки с надписи Hollywood», значит, хватит и для «мальчика с надписи Hollywood».

Я ничего не знал о Пег Энтвисл и её самоубийстве, пока не встретил Алано, но его рассказ о ней укрепил мою решимость. Почти как будто Алано появился в моей жизни, чтобы быть пророком, который не только скажет мне, что я должен умереть, но и как.

Меня бесит, что я не могу перестать думать об Алано. И хуже всего то, что я вспоминаю в основном хорошее. Как он никогда не считал меня хладнокровным убийцей. Как он заставлял меня чувствовать себя увиденным, услышанным. Как он стал причиной, по которой хотелось вставать с кровати и радоваться, что звонка от Отдела Смерти не было. Но думать о хорошем — это как-то неправильно. Прямо как тогда, когда он спросил, какое детское воспоминание делает меня счастливым, а я рассказал, как отец когда-то заботился обо мне.

Я должен помнить плохое. Как отец бил маму и чуть не убил её, и я убил его первым. Как Алано разозлил меня так сильно, что я чуть не ударил его. Как я могу вырасти и однажды попытаться убить того, кого люблю.

Пока я живу — надеюсь, всего ещё часов шесть — я не забуду ни одного разбитого сердца. Моё тело не позволит, особенно на длинном, болезненном пути к надписи Hollywood.

Я сдерживаю слёзы, прихрамывая к входной двери. Открываю резко, чтобы быстро выйти, но замираю.

Наверное, у меня галлюцинации. Потому что я вижу того, кого не должен был увидеть больше никогда.

Его зелёный и карий глаз смотрят на меня с тем же шоком, что и мой. Он в сером худи и мешковатых джинсах, через плечо висит кожаная коричневая сумка. Одна рука сжата в кулак — как будто он готов нанести ответный удар… или собирался постучать в дверь.

Все мысли о мести моментально исчезают, как только я замечаю, что в другой руке он держит… то, что кажется невозможным.

Алано держит коврик со звездой с рынка.

— Я подумал, он тебе сейчас нужнее, чем когда-либо, — говорит он с сочувствием. Нет. С любовью.

Я выхожу из ступора и… не беру коврик. Я просто начинаю плакать. И, хоть я больше не заслуживаю даже прикасаться к нему, я всё равно прошу — нет, умоляю:

— Можно… можно обнять тебя?

— Да, — отвечает Алано.

Я вхожу в его объятия, игнорируя всю боль, которая должна бы оттолкнуть меня от таких, как он. И рыдаю, когда он прижимает меня к себе крепче, как будто мы — одно целое.

Я могу врать кому угодно, но не себе.

Обнимать Алано — это как держаться изо всех сил, чтобы не сорваться с вершины надписи Hollywood.

— Паз?

Я сжимаю его сильнее, боюсь, что он сейчас снова уйдёт.

— Что?

— Можно я войду? Нас снимают.

Я смотрю через его плечо. На улице — репортёры и операторы. Агент Дейн тоже стоит у тротуара и смотрит на нас, как и камеры. Мы отступаем назад, и Алано закрывает дверь.

— Как ты? — спрашивает он.

Минуту назад я был сломлен и шёл умереть. А теперь… теперь я хочу летать. Но я знаю, как работает жизнь — скоро я опять рухну.

Я просто качаю головой.

— Я здесь, Паз. Агент Дейн сейчас постучит, чтобы провести обыск. Если хочешь, я останусь. Есть что-то, что нужно спрятать?

Мне больно, что Алано так хорошо меня знает… вплоть до самоповреждений. Мне стыдно, но я киваю.

Раздаётся стук.

— Иди, убери, — говорит Алано.

Я бегу в спальню, не думая, боль простреливает правую ногу — так сильно, что я чуть не падаю. Вытаскиваю нож из дневника и, пока Дейн всё сильнее стучит, споласкиваю его в раковине и бросаю в посудомойку. Алано открывает дверь. Мама и Роландо выходят из комнаты, музыка доносится по коридору.

Увидев, кто пришёл, мама прижимает руки к груди.

— Пожалуйста, не сажайте моего сына, — шепчет она сквозь слёзы. Она готова упасть, и Роландо держит её.

— Я пришёл просто узнать, как Паз, мисс Глория, — говорит Алано.

— Пазито? — мама почти задыхается.

Мне больно оттого, что я чуть не совершил преступление, а она всё ещё защищает меня, будто я невиновен.

— Он застал меня в врасплох, мам, — говорю я. Сам не верю, что он здесь… после всего.

Дейн напряжённо просит разрешения на обыск. Я не сопротивляюсь, конечно. Я только благодарен, что Алано предупредил. Наверняка в этот раз Дейн будет всё проверять намного тщательнее.

И несмотря на то, что я стал монстром, который чуть не ударил Алано, он всё равно мне доверяет. Всё ещё заботится обо мне.

Мама обнимает Алано.

— С тобой всё в порядке?

Он кивает.

— Простите, что напугал вас, мисс Глория.

— Я думала о тебе… Если захочешь поговорить, я всегда рядом.

— Спасибо, — говорит он.

Мне тяжело от того, что мама и Алано сблизились из-за всего этого. Я снова начинаю терять волю к жизни… от осознания, что никогда не смогу избавиться от этого стыда.

— Может, тебе что-то нужно? — спрашивает Роландо.

— Можно немного времени наедине с Пазом? — спрашивает Алано.

— Мы будем в конце коридора, если что, — отвечает мама. Я даже не уверен, кому она это говорит — мне или ему.

Когда Дейн заканчивает осмотр, мы с Алано заходим в мою комнату. Он закрывает дверь — знак доверия. Я сажусь на кровать, сердце бешено колотится, но он просто ставит коврик со звездой на пол и садится на стул у стола. Может, он мне доверяет, но всё ещё держит дистанцию.

Мы молчим, изредка украдкой смотрим друг на друга. И в один голос говорим:

— Прости.

Я качаю головой.

— За что ты извиняешься?

— Я был неосторожен с твоими мыслями и сердцем, — говорит он, сложив руки между колен, будто это он чуть не напал на меня. — Я больше прочитал о пограничном расстройстве личности. И теперь понимаю, что моя скрытность насчёт прошлого с Рио могла вызвать у тебя такую реакцию.

Я резко выпрямляюсь, и он вздрагивает — как будто я и правда собираюсь его ударить.

Я вспоминаю, как мама боялась папу. Даже если она просто ошибалась и думала, что он поднимает руку — она всё равно потом обнимала меня так крепко, что я чувствовал, как колотится её сердце.

— Я ненавижу себя за то, что чуть не ударил тебя, — говорю я. И ненавижу себя ещё сильнее за то, что заставил его сердце биться от страха.

Мне кажется, будто я снова на скамье подсудимых, только на этот раз Алано — и судья, и присяжные, и палач.

— Мне страшно… Страшно, что я становлюсь таким же, как мой отец, что причинять боль тем, кого я… —

Я не могу заставить себя сказать Алано, что люблю его. Не после того, как чуть не причинил ему боль.

— …тем, кто мне дорог.

Голова Алано опущена.

— Ты рос с подавленной яростью. И сегодня ты чуть не потерял над собой контроль.

— Я уже терял его, — признаюсь я.

— Когда?

— Когда мне было девять, — говорю я и начинаю рассказывать.

Моя адвокат, мисс Сиело, изо всех сил пыталась не доводить дело до суда. Но она всегда подозревала, что это неизбежно — ведь это был первый случай, когда участие компании Отдела Смерти могло повлиять на решение присяжных. Она посоветовала маме остаться в городе и помочь мне как-то устроиться в новой жизни, пока мы ждали начала суда.

Легче сказать, чем сделать.

Прошло всего пару недель после того, как я застрелил отца. Я пошёл в четвёртый класс. И все вели себя так, будто я пришёл в школу с окровавленными руками и пистолетом на поясе.

Дети жаловались на меня за то, что я "странно посмотрел". Хотя я просто смотрел в ответ, потому что они таращились на меня.

Даже те, кто решался со мной разговаривать, спрашивали какую-нибудь чушь вроде: «А стрелять было весело?» Или просили снова рассказать, как я убил своего отца — будто это не моя жизнь, а сцена из «Скорпиуса».

Родители паниковали, писали жалобы директору: мол, их семьи не могут спать по ночам, всё ждут звонок от Отдела Смерти — вдруг я устрою стрельбу в школе. Мама даже согласилась, чтобы меня обыскивали каждое утро при входе — просто чтобы другим было спокойнее.

Но всё равно ходили слухи, что я могу схватить ножницы или степлер и снова напасть. Потому что другие были просто детьми, а я — тот ребёнок, который однажды уже причинил боль. И значит, может снова.

После новогодних каникул меня перевели в католическую школу — Роландо думал, что там я встречу больше сочувствия. Учителя и правда были добрее, но родители оказались ещё безумнее. Они считали, что дьявол теперь вечно рядом со мной, что это наказание за то, что я выбрал не их Бога, а эту «неестественную систему» Отдел Смерти, которая будто бы крадёт у Бога право решать, когда человеку умирать.

Некоторые ребята в школе начали травлю — на переменах они сбивались в стаи, за словесные нападки им максимум давали замечания или оставляли после уроков. Но стоило мне один раз ответить — я разбил одному нос, другому выбил шатавшийся зуб — и меня выгнали до окончания занятий.

— Эти дети, родители, администрация — они поступили с тобой несправедливо, — говорит Алано.

— Но понимаешь, я всегда был склонен к насилию.

— Тогда это была самозащита, Паз.

— А ударить тебя — не было бы самозащитой.

— Ты собираешься когда-нибудь сделать это снова?

— Н-нет. Нет. Никогда, — говорю я, словно стою перед двенадцатью Алано в жюри и умоляю поверить.

— Какие меры ты можешь принять, чтобы это никогда не повторилось?

Прошлой ночью я едва не изрезал себе руки в наказание. Я знал, что не смогу скрыть эти шрамы. А значит, меня отправили бы в клинику для предотвращения самоубийств, где меня бы заставили научиться не причинять вреда ни другим, ни себе.

Но я испугался. Испугался той беспомощности, которую бы там испытал.

Жестокая правда в том, что можно хотеть умереть — и всё равно бояться за свою жизнь.

Алано точно не одобрит план с лезвием. Так что я знаю, что нужно сделать, если я действительно хочу научиться жить с тем, как устроен мой мозг.

— Я скажу терапевту, что хочу… что мне нужно начать диалектическую поведенческую терапию.

— Думаю, это правильный выбор. Хочешь сделать это прямо сейчас? — спрашивает Алано.

Я не понимаю — он мой напарник по ответственности или просто не доверяет мне?

Хотя он прав — я сегодня уже соврал, что написал терапевту.

Я беру телефон и пишу Ракель, спрашиваю, когда можно как можно скорее начать ДПТ[1]. Смотрю на это сообщение — как будто снова подписываю контракт на День Начала.

Что-то должно измениться.

Либо я двигаюсь вперёд, сколько бы времени это ни заняло… либо всё заканчиваю.

Я нажимаю «Отправить», пока не передумал.

— Готово, — говорю, бросая телефон на подушку.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Алано. Он звучит как психотерапевт, а не как судья, решающий мою судьбу.

— Будто мне всё равно страшно. Будто я не смогу остановить превращение в отца.

— Твой отец когда-нибудь ходил к терапевту?

— Нет.

— Он когда-нибудь менялся?

— Нет.

— Просил прощения?

— Нет.

— Жалел о том, что сделал?

— Нет.

— Ты не можешь говорить за мёртвого, но его поступки говорят сами за себя, — говорит Алано, садясь рядом со мной на кровать. — И если где-то было высечено в камне, что ты должен стать таким же, ты только что разбил этот камень — своим раскаянием, своим страхом, своими действиями.

А диалектическая терапия поможет тебе раскрыть лучшую версию самого себя.

Моя лучшая версия никогда не поднимет руку на Алано. Ни на кого.

Я пытаюсь посмотреть ему в глаза — чтобы поблагодарить за всё это сочувствие. Но мне всё ещё так стыдно. Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не начать избивать самого себя снова и снова, пока не покроюсь синяками и кровью.

— Прости. Чёрт, прости меня, — задыхаюсь я от слёз. — Я обещаю, я никогда тебя не обижу.

— Я верю. Больше всего я боюсь, что ты не сдержишь обещание, которое дал самому себе.

Я ненавижу, что он напомнил об этом. Я уже нарушил его — снова начал причинять себе вред. Моё слово ничего не значит.

— Я в порядке, — лгу я. Я не заслуживаю его поддержки. Лучше лгать и лгать, пока Алано не уйдёт подальше. Пока я снова не сломал обещание, данное ему.

Но Алано не даёт мне скрыться:

— Я знаю, что у тебя в комнате был нож. Что случилось? Ты навредил себе или пытался покончить с собой?

— Нет. Я собирался это сделать… сегодня. Прямо когда…

Он не заканчивает мою фразу. Просто сидит, осознавая, что могло бы произойти, опоздай он на пять минут.

У Алано всегда было идеальное чувство времени. Хотя… не всегда. Вчера его не было рядом, когда я больше всего нуждался в нём.

— Почему ты не позвал меня? — спрашивает он.

— Я думал, ты не придёшь, — говорю я сквозь рыдания. И чувствую себя идиотом, потому что вот он — рядом, не дожидаясь ни просьбы, ни сигнала.

— Ты причинил себе вред из-за меня, — говорит Алано. Его голос дрожит. Это не вопрос, но я вижу, как сильно он надеется, что я скажу: «Нет».

Мы оба знаем правду.

— Я правда хочу заботиться о тебе. Но вчера… я был неосторожен. И за это я прошу прощения.

— Он берёт мою руку, как будто я стеклянный. — Я здесь. И хочу помочь. Любым способом.

Я до боли хочу, чтобы он помог… Но просить — всё равно что обратиться к призраку отца с просьбой исправить всё, что пошло не так после его смерти.

— Расскажешь мне, что ты с собой сделал? — спрашивает Алано после долгой паузы.

Я вздрагиваю от самого воспоминания.

— Я не хочу тебя травмировать.

— Ты, может, и не видишь их, но у меня тоже есть шрамы. Глубокие. Обещаю, я справлюсь. И если узнаю правду — смогу лучше защищать тебя от самого себя.

Я никогда раньше никому не рассказывал, как именно я причиняю себе вред. Это как второе каминг-аут признание.

— Всё началось после того, как вышел первый трейлер «Мрачных Пропущенных Звонков», — говорю я и зажимаю обе руки в ладонях Алано, будто боюсь, что вспоминания заставят меня снова сделать себе больно.

— Я ел остатки с Дня благодарения у себя в комнате, когда комментарии в Инстаграме вдруг взорвались. Люди писали, что правда вот-вот выйдет наружу, что они не забыли, что теперь мне конец.

Я нашёл трейлер, сказал себе: не смотри, но не послушал. И когда моё старое фото появилось на экране на целую вечность… я буквально задохнулся.

И не думая, взял вилку и начал царапать себе бедро. Снова. И снова.

Алано прижимается лбом к моему и крепче сжимает мои руки.

— Мне так жаль, — шепчет он, не в силах скрыть дрожь в голосе.

— А это было только начало, — говорю я, теряясь в воспоминаниях…

Я продолжал причинять себе вред на протяжении всех праздничных дней, даже после того как удалил свой аккаунт в Instagram, чтобы не видеть ежедневную волну ненависти от людей, жаждущих крови, хоть они и никогда не узнают всей правды, особенно если их мнение основано только на том документальном сериале.

Но мне не нужны были незнакомцы, чтобы называть меня психом, убийцей или отцеубийцей — мне и без этого было достаточно, чтобы снова сорваться. Провалился в попытке попасть на актёрский курс? Я резал себя. Получил отказ от агентов и менеджеров? Резал себя. Не взяли в рекламу? Опять. И я начал искать другие способы причинить себе боль. Перешёл с пластиковой вилки на металлическую. Обжигал кожу кипятком. Начал курить. Писал на теле слова, полные ненависти. А после первой неудачной попытки суицида и трёх мучительных дней в психиатрическом отделении я «повысил ставку» — вместо вилки стал использовать зубчатый нож, чтобы как-то проживать свои Не-Дни-Конца.

— Я всегда резал себя высоко на бедре, чтобы никто не узнал, — говорю я и зажмуриваюсь, так же, как прошлой ночью, когда пытался пережить ту невыносимую боль. — Но вчера мне захотелось причинить себе боль в новом месте.

Словами не передать, насколько мне тяжело говорить об этом. Но, как оказалось, говорить не обязательно.

— Нога, — говорит Алано.

Я в шоке открываю глаза и смотрю вниз — вдруг всё ещё кровит?

— Ты всё время щадишь левую ногу, — поясняет он.

Я качаю головой — не потому что это неправда, а потому что мне слишком стыдно.

— Я подумал… если ходьба будет болезненной, я никогда не забуду, насколько больно бывает от разбитого сердца, — шепчу я. — Говорить тебе это было ошибкой. Извини. Мне не стоило… мне не стоило... мне не следовало...

Это совсем не похоже на каминг-аут — тогда я чувствовал облегчение. А сейчас — только вину. За то, что всё это вывалил на Алано. За то, что подсознательно обвиняю его.

— Извини. Я замолкаю.

— Не извиняйся. Как бы тяжело это ни было, я хочу это услышать.

Я вырываю руки из его ладоней.

— Ладно, но теперь ты знаешь. Можешь идти. Я в порядке. Мне просто нужно было всё это выплеснуть. Спасибо.

Хотел бы я увидеть кастинг-директора, который поверит в такую фальшивую реплику.

Алано встаёт, и смотреть, как он уходит, больнее, чем когда нож резал мою ногу. Он останавливается у двери и сбрасывает кроссовки.

— Я не уйду, пока не буду уверен, что с тобой всё в порядке.

— На это могут уйти годы.

— Значит, стоит устроиться поудобнее.

Я иду на кухню за ледяной водой, крекерами и печеньем с инжиром, пока Роландо готовит настоящий ужин. Когда возвращаюсь, Алано уже расстелил на полу утяжелённое одеяло для нашего домашнего пикника. Я не ел с самого вчерашнего дня, но Алано говорит: если ты не заботишься о теле ради себя — сделай это ради меня. Этого хватает, чтобы я начал есть. К тому моменту, как я заканчиваю свою исповедь — про репортёров, отказ от Make-A-Moment и объявление Золотого Сердца — моя головная боль от слёз отступает.

— Сложно верить в Дни Начала, когда последние сутки выглядят вот так, — говорит Алано.

— Ага.

— Но это было не всё. Если хочешь и чувствуешь, что сейчас способен это услышать, я могу рассказать тебе всю правду про моё прошлое с Рио. Я не хочу держать тебя в неведении. Но если ты чувствуешь, что это может вызвать новый срыв, мы можем отложить разговор. Просто хотел дать тебе шанс, пока не улетел в Нью-Йорк в среду.

Я на нервах. Боюсь узнать больше. Но если есть хоть малейший шанс, что у нас с Алано может быть будущее — даже просто дружеское, — мне нужно перестать бояться его прошлого с Рио. И если уж говорить об этом, то именно сейчас, пока он ещё в Лос-Анджелесе и может поддержать меня.

— Давай поговорим, — говорю я, дрожащим голосом.

— Прежде чем мы начнём, думаю, будет полезно поделиться с тобой техниками саморегуляции, которые я изучаю по книге Марши М. Линехан, психолога, придумавшей диалектическую поведенческую терапию, — говорит он.

Он перечисляет четыре модуля и семь навыков, которые я буду изучать в своей программе ДПТ. Первый модуль — осознанность: наблюдать за окружающим без осуждения, лучше понимать свои чувства и управлять ими. Второй — терпимость к стрессу, в том числе метод TIPP: температура, интенсивные упражнения, ритмичное дыхание, поочерёдное напряжение и расслабление мышц. Алано особенно просит запомнить этот метод, будто это не самая сложная аббревиатура на свете. Ещё одна часть терпимости к стрессу — радикальное принятие, то есть принятие реальности такой, какая она есть, чтобы не застревать в отрицании. Я сомневаюсь, что принятие факта, что моя жизнь — полный ад, как-то поможет, но ладно.

Третий модуль — эмоциональная регуляция: делать противоположное тому, что диктуют негативные эмоции. Например, если я не хочу есть — иду и ем. Хочется побыть одному и поранить себя — лучше провести время с кем-то. Ещё — проверка фактов: вот тут Алано и пригодится, рассказывая мне, что на самом деле происходило с Рио. Последний модуль — эффективность в отношениях, он учит доносить свои желания и потребности без, скажем, того чтобы орать на любимого парня в парке аттракционов.

— Я всё равно не запомню, — признаюсь я. — У меня не такой мозг, как у тебя.

— Радуйся, — улыбается Алано. — Это и дар, и проклятие.

— Ты же всё равно всё это помнишь. Так что будь моим живым учебником. Подожди, а TIPP ты хочешь, чтобы я запомнил?

— Попробуй.

— Эм… T — это «температура», I — это… «я не помню»…

Алано смеётся — и это самый яркий момент в самом тёмном дне.

— I — это интенсивные упражнения. P — плавное дыхание. И ещё одно P — поочерёдное напряжение и расслабление мышц. Эти навыки помогут справляться с паникой и опасными импульсами. Например, вместо того чтобы вредить себе, можно подержать лёд — он понижает пульс и отвлекает болью без вреда. Или, если нужно выплеснуть злость — кидай лёд в стену. Безобидное разрушение.

В отличие от того удара, который я чуть не нанёс на глазах у всей страны.

— А зачем ты меня всему этому учишь?

— Если разговор про Рио вызовет у тебя тревогу — я хочу, чтобы ты знал, как себя успокоить. Бросай лёд, делай пресс, медитируй. Договорились?

Теперь мне ещё страшнее. Вдруг у них с Рио был тайный брак, заключённый каким-нибудь регистратором Дней Конца? Нет. Это как раз тот момент, когда мне нужно сделать шаг назад и проверить факты.

— Договорились, — киваю я.

Алано снова извиняется — говорит, что подозревал мои чувства, но допустил ошибку, не рассказав заранее о сложных отношениях с Рио.

— Я впервые встретил Рио на поминальной службе его брата, — тихо говорит он. — Была открытая церемония, и я удивился, почему семья Моралесов не захотела уединения. Всё стало ясно, когда Рио начал произносить свою гневную речь. Он превратил похороны в митинг. Всё, что его интересовало — найти сторонников в охоте на серийного убийцу «Последнего Друга». Он говорил больше о мести, чем о жизни Лусио. После службы я подошёл выразить соболезнования. А он начал упрекать меня, что Отдел Смерти не использует свои силы должным образом. Я не стал спорить. Просто дал ему выговориться — тогда никто не признавал его боль. Оставил ему свой номер, но он не писал почти год. Связался только вечером 25 мая — спустя несколько часов после поимки убийцы. Арест не принёс ему облегчения. Он был полон злости, печали… и пустоты. Всё изменилось, когда мы начали проводить время вместе.

Мне, к сожалению, тоже знакомы раздирающие печаль, гнев, пустота, которая поглощает всё хорошее. Я тоже знаю, каково это — чувствовать себя пустой оболочкой. И я знаю, каково это — быть рядом с Алано. Он умеет вытаскивать улыбки, смех и надежду даже из самой чёрной тьмы. Потерять его — было бы невыносимо. Поэтому, слушая, как он рассказывает об отношениях с Рио, я начинаю понимать, почему тот так болезненно его ревновал и почему чувствовал угрозу во мне.

Тем летом они были неразлучны. Алена даже упрекала Алано за то, что он не признаёт, будто они с Рио встречаются. Но он не врал — в начале они действительно были просто друзьями. Алано вытаскивал Рио из дома, они гуляли по Центральному парку, Альтеа-парку, по Бруклинскому мосту, по Хай-Лайну. Забредали в случайные районы и потом пытались вернуться домой без навигатора.

— Всё изменилось 25 июня, когда мы собирались пойти на Прайд-парад.

Я так завидую их близости, что рука сама тянется к ножу. Но с моей ногой о прыжках не может быть и речи — беру кубик льда и держу его, пока боль не становится невыносимой и он не выскальзывает из руки. Алано был прав — пульс снижается, и я почти не могу думать ни о чём, кроме жжения в пальцах.

— Если хочешь, я могу пропустить этот момент, — говорит он.

— Нет, всё нормально. Продолжай.

Прежде чем узнать, чем всё закончилось, я должен пройти сквозь хорошие воспоминания.

Алано выглядит настороженным, как тогда, когда я впервые попытался залезть на голливудский знак в день своего рождения и упал с лестницы. Только в отличие от меня, он не отступил, а продолжил путь.

— Тем утром полиция нашла останки последней жертвы серийного убийцы, — говорит он. — У Рио после этого настроение было совсем не праздничное, но его мама не переставала смотреть новости. Тогда мой водитель отвёз нас в Ривердейл, и мы пешком прошли весь путь от Бронкса до Бруклина. За эти девять часов мы с Рио много говорили — о нашем предназначении, о том, как трудно обрести счастье после трагедий. Особенно после такой жестокой, как убийство его брата. Он поклялся, что теперь навсегда останется сломленным. Я сказал, что мне жаль, что я никогда не встречу Лусио, не узнаю, каким был Рио до этой потери... но мне нравится тот человек, что стоит передо мной. Его страсть, его горе, любопытство, гнев. Каждая черта, каждая частичка.

Алано смотрит в сторону моего окна, как будто утонул в этой памяти.

— Тогда мы поцеловались так, будто это был наш последний день.

Пока Алано вспоминает, он звучит так, словно снова влюбляется в Рио. Или... как будто никогда и не переставал любить.

Мне следовало самому отправиться в такую же мучительную прогулку по городу, а не слушать всё это.

— Это действительно… особенное, — говорю я. Это всё, что могу выдавить из себя.

— Было особенным. До поры. В своей голове я уже думал, что мы с ним встречаемся. Особенно после того, как мы начали спать вместе. Но в сентябре меня резко опустили с небес — когда я признался ему в любви, Рио просто остолбенел. Он даже не думал, что между нами что-то есть.

Теперь голос Алано звучит не влюблённо, а сломлено.

— Мы договорились остаться просто лучшими друзьями. И ничего больше.

Я скрещиваю руки, вспоминая, как они переспали всего две недели назад.

— И как долго это продлилось?

— Примерно два месяца, — признаётся он с виноватой улыбкой. — На Хэллоуин Рио снова стал уязвимым. Ещё один день рождения без брата. Ему нужно было потеряться... и почувствовать, что его любят.

— Но он ведь тебя не любил. Правда?

— Нет. Но мне это тоже позволило потеряться. Притвориться, будто он любит меня.

Я не хочу знать, сколько раз они вместе «терялись». Хотя догадываюсь — немало.

Я даже представить себе не могу, что значит — быть настолько желанным для кого-то. И мне страшно, что с Алано я так и не узнаю этого чувства.

— Буду честен, — говорю. — То, как вы спите вместе уже три года — это очень похоже на любовь. А то, что вы собираетесь съехаться — вообще не помогает. Слушай, я ценю, что ты пришёл, чтобы узнать, как я... но я не дурак. Я вижу всё, как есть…

— Ты не дурак, но ты ошибаешься, — перебивает Алано. — Моя работа в Отделе Смерти научила меня не доверять чужим намерениям. Но Рио — это тот, с кем я чувствую себя в безопасности, когда одиноко. Да, мы любим друг друга, но мы не влюблены[2].

Он смотрит мне прямо в глаза, будто умоляет поверить.

— По крайней мере, я больше не влюблён в него.

Я ощущаю, как во мне вспыхивает злость.

— Ты же сам сказал, что у него к тебе нет чувств.

— Я не знал, что они появились — до сегодняшнего дня. Рио зашёл ко мне. Мой близкий конец напугал его и подтолкнул признаться себе в чувствах. Но… я больше не чувствую к нему того же.

Моё сердцебиение понемногу утихает. Я получил правду от Алано. Мне чертовски больно от неё, но я всё же получил её.

Трудно поверить, что он снова не влюбится в Рио.

— А вы всё ещё собираетесь съехаться?

— Нет. Даже если бы у Рио не было чувств ко мне, я теперь понимаю, что прошлое, если оно не остаётся в прошлом, может разрушить моё будущее с кем-то другим.

Вчера я поклялся, что никогда больше не увижу Алано. И уж точно не смогу ему доверять. Я даже наказал себя — будто мог тем самым разорвать контракт с Начальными Днями и вернуться в свои Не-Дни-Конца, пусть и не в мир, но хотя бы без особого ада разбитого сердца.

И вот теперь я жалею, что тогда поранил ногу. Потому что всё это оказалось напрасным.

У Алано есть прошлое, но он не живёт в нём. Он хочет идти дальше. И я бы хотел шагнуть в это будущее вместе с ним… пусть и с израненной ногой. Но и она заживёт. Как и моё сердце.

Я беру его за руку, массирую ладонь.

— Ты много давал мне советов про Дни Начала. А теперь у меня есть совет для тебя.

— Я слушаю.

— Будь с тем, кто сам хочет быть с тобой, — говорю я, и слёзы наворачиваются на глаза. Потому что вместе с этим советом всплывают две других боли.

Если это всё, что я когда-либо скажу ему — пусть. Но это может спасти ему душу.

— Это всё, чего я хочу, — тихо говорит Алано, склоняя голову к моей кровати. — А ты?

— Я всегда просто хотел, чтобы меня хотели... но...

— Но что?

Мне хочется не просто приложить ко лбу кубик льда. Мне хочется полностью нырнуть в замёрзшее озеро — с головой, с воспоминаниями, с предательствами, о которых я и думать не люблю.

— Я потерял девственность со своим вторым Последним Другом.

Картер был потрясающе красивым парнем. В детстве он мечтал играть в НБА. Он хотел провести свой Последний день, играя в баскетбол. И мы мотались по городу в поисках подходящих площадок. В какой-то момент он так сильно забил мяч, что разбил щит, и стекло посыпалось вниз. Я на секунду подумал, что оно убьёт его. Он же сказал, что это было бы эпично. Потом он вызвал меня на игру. Я играл ужасно, но он только смеялся и поддразнивал меня.

Я правда думал, что всё идёт к какой-то волшебной и болезненной концовке, как в инди-фильмах, где Живой Друг влюбляется в умирающего. Особенно, когда Картер притащил в раздевалку борцовский мат...

— Он закончил, пошёл в душ… и ушёл. Даже не попрощался.

— Он был мудаком, — сказал Алано. — Был.

До сих пор я не знаю, как Картер умер. Помню только, что в ту ночь я вернулся домой с облегчением. Облегчением оттого, что он умер. Потому что больше никого не ранит.

Я поклялся себе: никогда больше не буду спать с Последними Друзьями.

Трудно было даже представить, что я вообще когда-нибудь захочу кого-то после того, как первый лишивший меня девственности просто... исчез.

Но я человек. Мне было одиноко. Мне нужно было почувствовать хоть что-то. Хоть кого-то.

Так появился мой шестой Последний Друг. Через приложение Кит пригласил меня в свою общагу — он был агорафобом[3]. Я думал, что помочь Последнему выбраться в мир — это будет моя победа. Но когда я пришёл, оказалось, что он никуда выходить не собирается. Он назвал меня горячим, поцеловал, повёл в кровать. Я бы хотел поболтать, но время будто бы заканчивалось. Или мне так казалось.

— Он не был Декером.

В глазах Алано вспыхивает пламя, как лесной пожар.

— Он солгал тебе?

— Он увидел меня в приложении и решил, что было бы круто переспать с кем-то известным. Он не хотел узнавать меня. Просто выдал себя за умирающего агорафоба.

Теперь глаза Алано полны слёз.

— Мне жаль, что с тобой так поступили.

— Хочешь знать, что было хуже всего?

— Хуже, чем использовать приложение, как Necro? Хуже, чем исчезнуть после? Хуже, чем притворяться, что умираешь?

— Они оба видели мои шрамы. И ни один не спросил, в порядке ли я.

Я раскачиваюсь взад-вперёд и плачу от того, насколько нечеловечно это было.

— Представь: они находят время, чтобы обозвать меня актёром третьего сорта, которому дали звёздочку после документалки, из-за которой я начал резать себя… но при этом не находят времени спросить, всё ли со мной хорошо.

Алано прижимает меня к себе, позволяя мне рыдать у него на груди.

— Ты заслуживал лучшего, Паз.

Я бы хотел, чтобы мой первый раз был с кем-то вроде Алано. Нет — я бы хотел, чтобы это был Алано. Без «вроде».

Я не знаю, сколько он меня держит, но когда мои всхлипы наконец затихают — он не отпускает. Его подбородок покоится у меня на макушке. Я прижимаюсь к нему сильнее, улавливая ритм его дыхания.

Я так близко к его сердцу, что слышу, как оно бешено стучит. Чувствую его биение щекой.

Я думал, что больше никогда не смогу его коснуться. А теперь я ближе, чем когда-либо... и этого всё равно мало. Мне нужно больше.

Я хватаю его за шею, цепляюсь за руку, перекидываю ногу через его ноги. Хочу, чтобы каждое касание было его. Хочу быть с ним всем телом.

И, судя по его сердцебиению, он чувствует то же.

Но вдруг он вздрагивает. Я пугаюсь, смущённо отступаю.

— Прости, — говорю я.

— Нет, всё хорошо. Это было… приятно. Но…

Он закатывает рукав. Повязка на руке.

— Ты сжал слишком сильно.

Я совсем забыл про его рану.

— Тебе помочь перевязать?

— Мама уже помогла сегодня утром. А как ты?

— Что — я?

— Ты сегодня ногу обработал?

Промывание этой раны в душе было отдельным кругом ада. Но, наверное, пора снова всё продезинфицировать. Я разворачиваю носок — и мы оба сразу видим кровь, проступившую сквозь бинт.

— Надо поменять повязку.

— Я могу помочь, если хочешь, — говорит Алано.

— Не обязательно…

— Я хочу. Хочу отплатить добром.

Говорить вслух о самоповреждениях было страшно. Но позволить Алано увидеть, что я сделал с собой, — это уже настоящий ужас. А вдруг я его оттолкну? А вдруг он, как и мои прежние Последние Друзья, просто не обратит на это внимания? Нет, нет, и ещё раз нет — я не позволю своим мыслям снова лгать про Алано. Он же сам пришёл, без приглашения, просто чтобы убедиться, что я не причиню себе вреда… хотя уже было поздно.

С Алано нам ещё многое предстоит выяснить, но в одном я уверен точно: он заботится обо мне. И хочет позаботиться.

Я прошу его достать аптечку — она спрятана в старой сумке для камеры, в глубине шкафа. Марли осталась впритык, как и вазелин, — всё почти на исходе после этих адских Не-Дней-Конца. Но хватит на сегодня.

Алано снимает повязку, и мы оба замираем, будто всё наше будущее зависит от того, как он отреагирует в этот момент. Его взгляд падает на мою окровавленную ступню. Глаза увлажняются, но он не отводит взгляда. Он осторожно очищает кровь, мягко наносит вазелин, прикладывает чистую марлю и аккуратно перевязывает рану.

— Швы не понадобятся, — говорит он, сжимая мою руку. — Всё заживёт. Нужно только время.

В пятницу исполнится десять лет с того дня, как я убил отца. Иногда мне кажется, что никакого «достаточного времени» просто не существует — слишком глубокие эти шрамы. Наверное, пора смириться с тем, что они останутся со мной навсегда.

— Ты правда останешься, пока мне не станет лучше? — спрашиваю я.

— Думаешь, ты снова можешь себе навредить, если я уйду?

— Я хочу кое-что попробовать.

— Что именно?

— Наконец-то посмотреть Мрачные Пропущенные Звонки.

— Думаешь, это поможет?

— Это же из-за неё всё началось. Может быть, если посмотрю — смогу закончить.

Алано отводит взгляд, будто боится, что это вытащит наружу весь мой ад.

— Если ты веришь, что это поможет тебе исцелиться, — тогда я рядом.

Я больше не хочу сражаться за любовь всего остального мира.

Я хочу быть любимым только тем, кто видит меня настоящего — со всеми шрамами, — и не отводит взгляда.

Я хочу быть любимым только Алано Роса.

Примечание к части Очень круто, что Адам описал все эти методы в книге — для тех, кто, возможно, переживает нечто похожее на то, что испытывает Паз, или просто для тех, кто, к счастью, никогда с таким не столкнётся (на что я искренне надеюсь), но при этом будет знать об этом и, возможно, сможет подсказать кому-то, кому это действительно понадобится.

Диалектическая поведенческая терапия я не знал как правильно перевести, поэтому перевел дословно. но думаю здесь и так понятного что они любят друг друга как друзья но не ЛЮБЯТ друг друга романтически это интенсивное беспокойство и/или избегание ситуаций (например, нахождение в толпе или торговых центрах, вождение автомобиля), которые может быть трудно покинуть, или в которых помощь не всегда доступна, если развиваются парализующие панические симптомы.





Алано


21:17

Отец в ярости.

Сам по себе факт, что я вышел из дома без его разрешения, уже стал поводом для скандала — он и мама весь день ругались из-за этого. Но особенно его разозлило то, что он узнал: я был у Паза во время его интервью для 60 минут.

— Когда весь мир увидит, что я, глава Отдела Смерти, даже не знал, что мой сын находится в доме известного убийцы, который публично угрожал ему, — это вызовет волну критики в адрес компании. Особенно сейчас, когда и так не всё просто, — говорит он в трубку. — Насколько эгоистичным нужно быть, чтобы тебе было плевать и на компанию, и на отца, который просто взбешён твоим поступком?

— Эгоистичным? — выкрикиваю я в саду у Паза, но тут же снижаю голос: не хочу тревожить его семью или соседей. — Я эгоист, потому что не дал другу навредить себе?

— Ты это сделал ради Дарио или просто чтобы унять чувство вины?

— Если защищать Паза — это эгоизм, тогда да, я эгоист. Поздравляю, пап.

Он не успевает ответить — мама вмешивается:

— Когда ты вернёшься домой?

— Я думал остаться на ночь. Пазу нужно, чтобы рядом был кто-то.

— Алано, милый, — говорит она мягко, — но это же вопрос безопасности.

— Дейн здесь. Если вам так важно, чтобы я был в безопасности, пошлите ещё охрану.

— Тон, — строго напоминает мама.

Я извиняюсь. Перед ней.

— Я направлю дополнительную охрану, чтобы они следили за домом, — говорит она. — Но родители Паза понимают, на что идут?

— Его родители? А как насчёт нас?! — влезает отец. — Мне это не нравится!

— Я звонил не за разрешением, пап. Просто держу вас в курсе, — в голосе появляется усталость. Вот почему мне нужно своё жильё. — Мисс Глория и Мистер Роландо приняли меня с теплотой, они сотрудничали со всеми проверками. Они рады, что я остался. Все мы согласны: Пазу пойдёт на пользу, если я побуду рядом.

Судя по всему, отец перехватывает трубку — его голос звучит через громкую связь почти оглушительно:

— Ты не знаешь этих людей! Как ты можешь доверять мальчику Дарио после того, как он угрожал тебе?

— Он не скрывает от меня ничего.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты никогда не рассказывал мне об Отделе Смерти.

— Это ради твоего же блага, что ты не посвящён в эту тайну, — его голос дрожит от злости. — И, по правде говоря, ты своими поступками снова и снова доказываешь, что ещё не готов довериться такой чувствительной информации! Ты сам отдаляешься не только от компании и своего положения наследника, но теперь и от семьи, ми ихо, а ведь мы просто хотим для тебя лучшего.

После всего, что я сказал и сделал, чтобы показать, насколько я несчастен в той жизни, которую мне навязали, эти слова не значат уже ничего.

— Ты всё твердишь про семью, но защищаешь лишь свою. А когда я смогу начать строить свою?

— Тебе девятнадцать.

— А тебе было восемнадцать, когда ты понял, что хочешь быть с мамой. Я старше и уже гораздо больше видел в жизни. Я не знаю, что будет между мной и Пазом, но времени у нас мало — скоро мы уезжаем в Нью-Йорк. Я собираюсь это выяснить.

Я кладу трубку.





Паз


22:16

Алано и я ложимся вместе в постель.

В комнате темно, лишь экран телевизора чуть подсвечивает стены. Смотреть этот документальный фильм и так нелегко, а тут ещё рядом — красивый мальчик. Всё, о чём я могу думать, — как мы только что вышли из душа, а теперь в одежде друг друга: на мне его худи, на нём — всё остальное, что раньше было моим.

Кондиционер ревёт на полную мощность — Алано обожает холод. Это, конечно, убивает мои мечты о том, что он когда-нибудь переедет в Лос-Анджелес. Зима в Нью-Йорке — его стихия. Но зато у нас теперь есть причина прижаться друг к другу потеплее, несмотря на тяжёлое одеяло, укрывающее наши ноги.

Возможно, это — моя единственная ночь, когда я могу быть так близко к Алано. Разделить с ним постель. Побыть с ним наедине. И всё же, если я смогу разобраться со своими травмами, у нас, может быть, появится шанс построить настоящее будущее.

Я беру пульт и открываю Piction+. Нахожу финальную серию Гремучих Пропущенные Звонков. На обложке — моё старое чёрно-белое фото, усыпанное каплями крови. Ещё до начала понятно, что ничего хорошего от серии ждать не стоит. Может, и не стоит её включать? Это должно быть терапией, а не новым ударом.

Алано словно читает мои мысли:

— Мы можем не смотреть, если тебе тяжело.

Он берёт меня за руку — и я обретаю силу.

Мама всегда была против съёмок этого шоу — говорила, что оно только снова откроет старые раны. Но эти раны никогда и не заживали. Может, теперь получится.

Я нажимаю "воспроизвести".

Последние Пропущенные Звонки длится час девятнадцать минут. Начинается всё с кадров с места преступления: пистолет, кровь, труп. Меня уже мутит, я дрожу, и Алано прижимает меня к себе, обнимая крепко.

Суд начался в конце июня. Странно видеть съёмки из зала — ведь это не выдумка, это моя реальная жизнь, ставшая шоу для миллионов, которые, посмотрев, просто переключились на следующий сериал в своём списке.

На протяжении всех пяти дней зала суда был полон: репортёры, камеры. Я нервничал, хоть и был на стороне правды. В своей вступительной речи прокурор утверждал, что я представляю опасность для общества и меня нужно отправить в центр для несовершеннолетних на "реабилитацию" — из-за той самой "жестокой склонности", с которой я якобы убил отца и напал на одноклассников. Мисс Сиело защищала меня: говорила, что оба случая были самообороной, а моя школьная характеристика и свидетели подтвердят, что я — хороший мальчик, оказавшийся в страшной ситуации 31 июля 2010 года.

Я провёл свой десятый день рождения в суде, отвечая на вопросы прокурора. Салливан Мёрфи был старым ещё тогда, и Google до сих пор говорит, что он жив и здравствует. Неудивительно — он представляет кучу сторонников натурализма. Задним числом становится ясно, почему он не щадил десятилетнего ребёнка. Ведь этот процесс должен был решить, насколько легитимен проект Отдел Смерти.

Когда включают запись допроса, Алано крепче прижимает меня. Лучше любого утяжелённого одеяла.

— Ты действительно выстрелил в отца, чтобы спасти маму? — спрашивает Салливан Мёрфи.

— Да, сэр, — отвечает Маленький Паз. Вежливость тут вряд ли поможет.

— Но ведь ты знал, что Отдел Смерти не предупреждал твою мать, так?

— Да, но Отдел Смерти в тот день допустил ошибки.

— Ты знал об этих ошибках, когда стрелял?

Я готовился к этому вопросу, но всё равно вспотел.

— Я не знал. Это был самый первый день. Казалось, возможно всё, — заикаясь, отвечает Паз.

— Мы знаем, что Отдел Смерти не предупредил мистера Дарио о его смерти. Ты предупреждал отца, прежде чем стрелять?

Я знаю, чем всё закончилось, знаю, что суд встал на мою сторону, но всё равно слёзы текут, глядя, как десятилетний я извивается на скамье. Костюм, который давно стал мне мал, словно сжимается ещё сильнее, пока я сжимаюсь рядом с Алано.

— Нет, — с трудом выдавливает Паз. — Я не предупреждал.

Прокурор расхаживает передо мной, руки в карманах, будто прогуливается в парке:

— Вы выстрелили в мистера Дарио дважды. Опишите: куда попали? Сколько прошло между выстрелами?

Камера приближает лицо Паза, по которому текут слёзы. Его взгляд устремлён в зал, но камеру не поворачивают к маме — она тоже плакала. Наверное, чтобы не показать, что "убийца отца" был на самом деле просто сыном, который обожал мать.

— Я выстрелил в бок, — говорит Паз.

— Вы туда и целились?

— Не совсем. Я просто хотел, чтобы он перестал бить маму.

— Первая пуля попала в левую почку мистера Дарио. И что дальше?

Я дрожал, вспоминая тот момент. Тело помнит всё.

— Потом я подошёл и выстрелил снова.

— Куда?

— В грудь.

— В этот раз вы целились?

— Да, — говорит Паз.

Я помню, как думал: если скажу правду — это как попасть на клетку "Отправляйся в тюрьму" в "Монополии". А у меня не было карты "Выход из тюрьмы". И это была не игра. Я был так напуган, что выкрикнул:

— Я испугался, что он встанет и причинит боль и мне!

Салливан мгновенно реагировал:

— Он когда-нибудь причинял тебе вред раньше?

— Н-нет, но...

— Вопросов больше не имею, Ваша честь, — перебивает прокурор, заставляя меня замолчать.

Это был худший день рождения. До прошлого месяца — когда я не смог себя убить.

Дальше — ещё хуже. Они не показывают, как мы переезжали, как меня травили. И почти ничего о том, как мисс Сиело защищала меня. Ни слова о том, как отец бил маму всё моё детство. Как в ту ночь она впервые закричала о помощи — и я помог. Я не думал, выживет ли отец — я думал, выживет ли мама. И как после всего этого... я всё равно скучаю по нему.

Судья услышал всё это, но миллионы зрителей — нет. Они не знают правды.

В фильме показывают, как мама выступает в суде. Она говорит, что это не было заранее спланировано. Что её решение уйти от отца родилось в первый День Конца — когда весь мир спрашивал себя, кем они хотят быть. Для неё это значило — быть свободной и в безопасности, ради меня. Но Салливан ставит под сомнение её мотивы, потому что она записала отца в Отдел Смерти тайно. Якобы, чтобы убедиться, что он умрёт — прежде чем напасть. Мисс Сиело возражает: это ложь. Но Салливан продолжает обвинять Роландо — мол, тот знал заранее, что произойдёт, ведь дежурил в Отделе Смерти в день убийства. Мол, теперь у него путь к женщине, которую он всегда любил.

— Не могу поверить, что мы выиграли дело с такой кучей вранья, — говорю я Алано.

— Ты выиграл, потому что говорил правду, — шепчет он, обнимая меня.

Вместо свидетельств защиты — интервью с постаревшим Салливаном:

— Они притащили всех этих звёзд… писателей, актёров. Присяжные всё это проглотили. Но тот, кто до сих пор вызывает у меня отвращение, — Орион Пэган.

Дальше — кадры с Орионом. Он стоит на трибуне, прикладывает руку к сердцу:

— Этот монстр убил Валентино.

— Это был декер, пытавшийся убить Франки Дарио, — бормочет Салливан. — Самооборона работает, только если ты не веришь в Отдел Смерти. А ещё… может, Валентино бы и выжил от черепно-мозговой травмы, если бы Орион не пошёл на операцию ради своей выгоды. Финансовой выгоды.

Мне хочется кричать. Из-за Ориона моя жизнь разрушена. Он допустил, чтобы всё это дерьмо попало на экраны.

Показывают родителей Алано — топ-менеджеров Отдела Смерти. Они защищают "Дюжину Смерти", хвастаются "идеальной статистикой" после первого Дня Конца. Мама Алано сидит с ним на руках. Малыш Алано. Тогда он уже был на моей стороне.

А теперь он обнимает меня, пока я переживаю всё это заново.

Когда идут финальные речи, играет напряжённая музыка. Сердце стучит. Камера — на маму и Маленького Паза. Мы обнимаемся — будто в последний раз.

Музыка замирает. Тишина. И затем — долгожданное:

— Невиновен.

Я разрываюсь от слёз. Рад, что в сериале не переписали историю. Хотя реальная жизнь — будто переписала её за меня.

Я был наивным. Нет. Я был тупым. Думал, что люди позволят десятилетнему ребёнку жить дальше после того, как суд признал: это была самооборона. Но всё стало только хуже. Из-за этой чёртовой документалки я снова начал причинять себе боль.

Хуже всего то, что моя попытка ударить Алано делает ложь в "Мрачных Пропущенных Звонках" ещё более убедительной.

Я смотрю на тумбочку. Мечтаю, чтобы нож был там.

— Это нечестно... нечестно... — всхлипываю я. — Я никогда не смогу жить нормально...

Я пытаюсь вырваться из объятий Алано. Бежать на кухню. Взять нож. Резать. Резать. Вырезать из себя всё, что чувствует.

Алано не отпускает. Его голос срывается:

— Мне так жаль, что тебе пришлось пройти через это... Всё из-за Отдела Смерти. Ты заслуживал другую жизнь. Без суда. Без убийства отца. Это он поставил тебя в такое положение. Не твоя мама. Не Роландо. Только он. Ты правильно сделал, что спас маму. Мне жаль, что это стоило тебе всей жизни. Ты заслуживаешь покоя, Паз.

Но покоя у меня не будет. Не с таким мозгом. Не в этой жизни.

Скоро начнутся новые звонки от Отдела Смерти. Может, один из них будет для меня. Перед десятилетием с тех пор, как я убил отца. Пусть бы всё закончилось.

Я плачу от желания умереть. Переродиться заново в теле маминого ребёнка. Начать жизнь, которую обещала мне победа в суде.

Я хочу причинить себе боль. Неважно как. Резать. Жечь. Или бить себя чёртовой книгой Ориона по голове. Всё может быть оружием. Это страшно.

— Мне так страшно от самого себя, — всхлипываю я, ненавидя свой мозг за то, что он сделал меня своим же злейшим врагом.

— Тебе не нужно бояться, — говорит Алано, обнимая меня крепко.

Я — меч, а он — мой щит, защищающий меня от самого себя.





Глория Медина


23:49

Отдел Смерти не звонил Глории Медине — значит, сегодня она не умрёт.

Но звук плача её сына каждый раз заставляет её умирать изнутри.

Из коридора доносится плач Пазито. Глория встаёт с постели, готовая постучать в дверь, как вдруг слышит, как Алано Роза утешает её сына.

Ей хочется распахнуть дверь и прижать Пазито к себе, но она знает — нужно дать ему возможность повзрослеть, научиться искать опору в том, кто по-настоящему заботится о нём.

И всё же Глория сожалеет, что Пазито не посмотрел с ней тот страшный документальный фильм. Ведь речь там шла об их общей травме, не об Алано.

Хотя, ей ли жаловаться? Она ведь сама — втайне — посмотрела Мрачные Пропущенные Звонки. Глория всегда лгала только ради тех, кого любит. Она считала, что Пазито слишком рано смотреть это — особенно после того, как извращённая правда фильма привела его к попытке самоубийства.

Но она знала: рано или поздно ему самому нужно будет это увидеть.

Глория готовилась к этому дню. Но она не была готова к тому, насколько больно будет смотреть этот фильм самой.

Было невыносимо снова переживать тот ужасный день. Видеть, как насилие Фрэнки оправдывается. Смотреть, как её любовь к Роландо выставляется уловкой в какой-то заговоре с убийством.

А больнее всего — видеть, как Паза изображают хладнокровным убийцей.

Она позвонила их адвокатке по делу, Мартине Сьело, и спросила, стоит ли подавать в суд за клевету и ложь, распространённые этим фильмом. Основания были — одно только имя Пазито как артиста уже пострадало.

Но Мартина была сосредоточена на победе. А Голливуд — место субъективное: каждый год там отказывают миллионам талантливых детей. То, что после выигранного суда Пазито так и не получил ни одной роли, — уже можно было бы использовать против них.

— Я всё ещё готова довести это дело до суда, — сказала Мартина, подарив Глории надежду.

Но тут же спросила: — А вы готовы снова подвергнуть Паза суду?

После того как Глория пересмотрела кадры, где её сын, десятилетний мальчик, сидит в зале суда… она поняла, какой будет её ответ.

Через несколько часов после звонка Глория сдержанно улыбалась за ужином — навык, выработанный за годы жизни с Фрэнки и воспитания Пазито.

Но внутри она всё ещё была разбита. Всё ещё злилась. На этот фильм. На всё.

Она пожалела, что посмотрела его одна. Она была настолько близка к тому, чтобы позвать Роландо составить ей компанию. Но он сам нёс свою вину за тот роковой день.

Если бы Роландо не признался ей в любви в первый День Конца…

Глория бы не решилась уйти от Фрэнки.

Ссора бы не началась.

Она бы не закричала от страха.

И Пазито не прибежал бы её спасать.

Если бы только… она ушла раньше…

Если бы только… она сбежала с Пазито…

Если бы только… она выбросила тот чёртов пистолет…

Если бы… если бы… если бы…

Но правда в том, что Глория осталась. И теперь она живёт со своими сожалениями и стыдом — как с шрамами.

А ведь шрамы не возникают из ниоткуда.

Сначала — это раны. Больные или нет.

Плач сына ясно даёт понять: рана Пазито снова открылась, не успев зажить.

Глория благодарна хотя бы за то, что это рана не физическая. Но ведь боль есть боль.

Чтобы тело выжило, у него должен быть дух выжившего.

Только тогда оно сможет исцелиться.

Только тогда раны закроются.

Только тогда они превратятся в шрамы.

И только со временем — шрамы поблекнут.

Однажды Глория и Пазито станут выжившими со стершимися шрамами.

Но сегодня — не тот день.





Хоакин Роза


23:50

Отдел Смерти не звонили Хоакину Розе, потому что он сегодня не умрёт.

Однако он сидит один в своём кабинете — подальше от жены, поближе к бутылке.

Его трезвость проходит тяжёлое испытание: на Алано всё продолжают нападать, а сам Алано сопротивляется мерам безопасности, из-за чего становится всё труднее сохранить ему жизнь в этом новом, непредсказуемом мире.

Да, Хоакин уже сталкивался с провалами в памяти из-за выпивки, но и бессонные ночи, проведённые в тревоге за сына, не делают его ни капли бодрее.

Он подходит к барной стойке и берёт рюмку.

Нет. Так нельзя.

Он ставит рюмку обратно — и вместо неё берёт всю бутылку.





Алано


28 июля 2020

03:00

Отдел Смерти до сих пор не может позвонить мне — и, к счастью, сегодня ночью они не позвонили Пазу.

Я держу его в объятиях уже больше четырёх часов — он приходит в себя после того ужасного документального фильма. Он плакал, горюя о жизни, которой его лишили. Он пытался вырваться, чтобы причинить себе боль, но я не отпустил. Он надолго замолкал — я даже думал, что он заснул, — но нет, он не спит. Его прошлое до сих пор не даёт ему покоя. Я слишком хорошо знаю это чувство.

Мне страшно подумать: если я раскрою Пазу тайну, которую намерен унести с собой в могилу — найдётся ли в его сердце место для того, чтобы утешить меня?

Но ещё страшнее, что он может уйти раньше меня.

— У меня скоро День Конца, — шепчет Паз.

— Никто не знает заранее, когда наступит его День Конца, — отвечаю я. Я никогда не знал, и сейчас тем более.

— В эту пятницу. Тридцать первого июля. В день, когда я убил отца, мне и суждено убить себя.

— Тебе не суждено самому отнимать у себя жизнь, Паз.

— Суждено. Поэтому Отдел Смерти и не звонили. Моё время ещё не пришло.

— И сейчас не пришло. Мы же договорились — живём до ста лет, помнишь?

— У меня нет сил выживать дальше, Алано.

— Мы наращиваем твою силу. Ты начинаешь диалектическую поведенческую терапию и—

— Нет, я... — Паз всхлипывает, его тело словно складывается внутрь. — Мне кажется, я вру, когда говорю о будущем.

Сейчас мне страшнее за Паза, чем в ту ночь, когда мы были на знаке Голливуда. Он вбил себе в голову, что должен умереть в годовщину смерти своего отца. Это ощущение обречённости — вполне ожидаемая реакция при его пограничном расстройстве личности. Он серьёзно настроен пройти курс ДПТ, но это не лекарство, которое действует за ночь. Это полугодовая программа, и большинству пациентов требуется пройти её несколько раз, прежде чем они начнут доверять себе. Я боюсь напоминать Пазу об этом — ведь именно отсутствие мгновенного решения и стало одной из причин, по которой он тогда решил сдаться.

Даже если он будет плакать до утра, а потом проснётся в хорошем настроении, и вдруг что-то снова пойдёт не так — он решит, что это знак. Что ему действительно суждено умереть в пятницу. В день, когда меня не будет рядом, чтобы спасти его.

Я отказываюсь мириться с тем, что его единственная вера в будущее — это вера в собственную смерть.

— Я не возвращаюсь в Нью-Йорк, — говорю я.

Паз замирает. — Не говори так. У тебя же гала...

— Это гала моего отца. Он должен быть там ради Отдела Смерти, а я должен быть здесь — ради того, чтобы доказать тебе: у тебя есть будущее после пятницы.

— Тебе не нужно это делать. Лучше бы ты просто ушёл сейчас...

— Никакого "потом", если ты умрёшь, Паз. Я не могу потерять тебя из-за самосбывающегося пророчества.

Паз разворачивается в моих руках, и я вижу его заплаканные глаза.

— Прости, что сказал, будто ты для меня умер.

Я прижимаю его голову к своей груди и позволяю ему плакать.

— Ты прощён. Но только если никогда не станешь для меня по-настоящему мёртвым.

Моё решение остаться — единственный способ сохранить в живых его.

И себя.





Паз


11:23

Отдел Смерти не звонили прошлой ночью. Но если бы я и должен был умереть — я хотел бы, чтобы это случилось в объятиях Алано.

Заснуть было почти невозможно, но Алано провёл со мной всю ночь. А теперь он остаётся в Лос-Анджелесе. Я переворачиваюсь в постели, чтобы обнять его — но его рядом нет. Сердце сжимается. Неужели он нарушил обещание и ушёл? Я проверяю телефон — ни пропущенных вызовов, ни сообщений. Надо себя успокоить. Алано бы не исчез просто так. Призраки не держат тебя всю ночь и не умоляют жить.

Я вылезаю из кровати, готовясь к привычной утренней боли в ноге — но моя израненная ступня опускается на ковёр со звёздами, который Алано специально для меня расстелил. Один этот жест, это напоминание — и сомнения растворяются. Он действительно обо мне заботится. Я прихрамываю в гостиную и расправляю плечи. Алано сидит на диване и смотрит новости — как будто я заглянул в будущее, где мы уже живём вместе. И лишь потом вспоминаю, что мы стали героем и антигероем всей страны.

Алано выключает звук.

— Доброе утро.

Сердце бешено колотится. Я начинаю паниковать:

— Они меня там грязью поливают, да? — Наверняка все считают, что я держу Алано в заложниках или что уже его убил. Но прежде чем он успевает что-то сказать, я останавливаю себя. — Ладно. У меня нет фактов. Это... — щёлкаю пальцами, вспоминая термин из ДПТ, — это из модуля эмоциональной регуляции?

Он улыбается:

— Верно. Быстро схватываешь.

— А что-то говорят о нас? — спрашиваю, пытаясь понять, о чём речь на самом деле.

— Только что мы обнялись.

— То есть ничего про захват, убийство или Стражей Смерти?

— Ни слова. Отдел Защиты даже попросили репортёров покинуть район, чтобы нам дали немного личного пространства.

— А в интернете что? — спрашиваю, напрягаясь.

— Давай не будем обращать внимание на чужие комментарии о нашей жизни, — говорит Алано.

Я понимаю намёк: онлайн идёт настоящий срач. Вместо того чтобы навредить себе, читая это, я решаю остаться в офлайне.

— Хорошая мысль.

— Я вообще смотрю новости только потому, что Карсон Данст сегодня проводит митинг в Нью-Йорке. Интересно, осудит ли он наконец попытку убийства со стороны Стражей Смерти.

— Сомневаюсь.

— Я тоже, но подожду фактов, — подмигивает Алано. — Как ты после вчерашнего?

— Нормально. Прости за слёзы.

— Тебе не за что извиняться.

— Тогда спасибо, что был рядом. — Сажусь рядом. — А ты хоть поспал?

— Немного. Проснулся пораньше, чтобы сказать родителям, что не поеду на гала. Отец не в восторге, можешь себе представить. А вот агент Дэйн рад — у него появилось больше времени в ЛА. Сейчас он на улице обсуждает детали с Отделом Защиты.

Значит, Алано действительно, по-настоящему остаётся.

Но мне страшно это принять — а вдруг он передумает?

— Всё нормально, если не получится.

— Ты не хочешь, чтобы я остался?

— Хочу. Очень.

Алано улыбается:

— Отлично. Пока я остаюсь поддержкой, а не помехой твоему ментальному здоровью — я никуда не денусь. Кстати... — он берёт с кухни контейнер с таблетками. — Поскольку Глория на работе, а Роландо ушёл на собеседование, я отвечаю за твои антидепрессанты. Сколько ты обычно принимаешь?

На этой неделе я то принимал одну, то сразу две, то вообще забывал. Надо вернуться к норме — ради себя, ради Алано, ради всех.

— Две, пожалуйста. — Я глотаю обе.

— У тебя терапия по пятницам, верно?

— Да, доктор Алано.

— Хочешь, я пойду с тобой?

— Ты боишься, что я снова сбегу к знаку Hollywood?

— Я боюсь, что ты сделаешь что-то, что поставит под угрозу твою жизнь, — серьёзно говорит он.

Если я хочу выжить после этой пятницы, мне нужно, наконец, принять помощь от всех, кто старается меня спасти:

от мамы и отчима — им нужен я, старший брат, рядом с их малышом;

от терапевта — он поможет мне справиться с моей пограничной психикой;

от психиатра — он подберёт нужное лекарство;

и от парня, который стал моим тренером по жизни и щитом для моего меча.





Алано


11:30

Карсон Данст появляется на сцене своего митинга в Нью-Йорке точно по расписанию.

Я встретил Карсона Данста в Вашингтоне в воскресенье, 31 марта 2013 года — на поминальной службе по Президенту Рейнолдсу в Белом доме. Это было спустя пять дней после убийства, которое положило начало политической войне против Отдела Смерти. Несмотря на общее горе и подавленное настроение, Данст отвёл моего отца в сторону и обвинил его в убийстве — и не только в нём, но и в целом ряде преступлений против страны. Он обрушился на Отдел Смерти за посягательство на свободы граждан, на что отец ответил, что Отдел Смерти, напротив, даёт людям душевное спокойствие и позволяет жить свободнее, чем когда-либо прежде. Данст заявил, что компания провоцирует людей на преступления, давая им уверенность в безнаказанности, ведь они знают, что выживут. Отец спокойно заметил, что успех таких преступлений никак не предсказывается системой. И, конечно же, Данст назвал Отдел Смерти "неестественным" с такой злобой, что я подумал — сейчас плюнет отцу в лицо.

— Любой мир, в котором тебе не дают твоих пожизненных привилегий, будет казаться тебе "неестественным", — сказал тогда мой отец, — но это не делает его таковым.

Он выразил Дансту соболезнования и увёл меня обратно — к маме и другим искренне скорбящим.

Я включаю звук на телевизоре — как раз в тот момент, когда Данст заканчивает раздавать приветствия своим обезумевшим сторонникам и подходит к микрофону. Он закатывает рукава, пытаясь выглядеть как "свой" — якобы сторонник естественного, средний американец. Хотя вырос он в семье, заработавшей сотни миллионов на нефти.

Данст теряет ни секунды и сразу начинает разглагольствовать об Отделе Смерти как о провалившемся эксперименте. Я невольно думаю — а вдруг Рио где-то в этой толпе, радуется падению компании? Затем Данст переходит к своей привычной лжи: мол, миллионы пользователей отказываются от наших услуг.

— Я аплодирую каждому, кто прозрел и вернулся к естественному пути, — говорит он. — Но сегодня аплодисменты заслуживает особенный человек. Тот, кто сумел выбраться из мрака.

Толпа затихает в ожидании — кто на этот раз? Очередной политик? Музыкант? Актёр?

— Никто иной, как сам наследник Отдела Смерти — Алано Роза!

Услышать своё имя в таком контексте — это как получить удар в грудь. Как выстрел Гарри Хоупа в себя по телефону. Как признание Рио в том, что он хочет провести со мной всю жизнь. Как тогда, когда Паз чуть не ударил меня. Но сейчас это уже не про меня. Это касается всего мира.

Откуда Карсон Данст знает, что я деактивировал Отдел Смерти? Никто не знает…

Нет. Это неправда. Знают. Мои родители. Отдел Щита. Мои друзья.

Вопрос не в том, кто слил информацию. Вопрос в том, кто ненавидит меня настолько, чтобы разрушить мою жизнь.

Все улики указывают на "сторонника естественного", сердце которого я разбил.

— Что, чёрт возьми, происходит? — спрашивает Паз.

Когда восторженные крики толпы затихают, Данст продолжает свою речь:

— Я приветствую победу Алано Розы, который сумел преодолеть десятилетнее зомбирование и официально отказался от своей роли в Отделе Смерти, чтобы вернуться к жизни в гармонии с природой. И я с нетерпением жду его голоса на выборах, чтобы мы вместе могли уничтожить Отдел Смерти раз и навсегда. Ведь если даже наследник компании отвернулся от неё — кому она вообще нужна?

Снова — овации.

Я никогда не отказывался от наследия Отдела Смерти. Это ложь. Но кто выдал мою правду?

— Как можно доверить управление смертью человеку, который не способен дать счастья собственному сыну? — бросает Данст, будто бы именно мой отец — его соперник в президентской гонке. — Если вам недостаточно признаний "метящих" людей, которые не умерли, или историй о тех, кто потерял близких, не получив никаких уведомлений, то, может быть, вас разбудит сам Алано Роза, примкнувший к нашему движению за естественную жизнь. Отдел Смерти угрожает природному порядку!

Я начинаю задыхаться. Паз бросается в свою комнату и приносит мой ингалятор, но это не астма. Это паника. Паника из-за того, что меня используют в политических играх, и из-за возможных последствий.

Паз берёт меня за руку.

А Данст продолжает:

— Отдел Смерти подвела не только наследника и доверившихся ей граждан, но и своих сотрудников. Особенно глашатаев, которые работают в тяжёлых условиях, не получая должной психологической поддержки. Им приказывают замалчивать свои ошибки, чтобы сохранить видимость идеального функционирования компании. Их принуждают лгать, чтобы сохранить рабочие места, но даже это не спасает их от словесных оскорблений со стороны начальства. Не верьте мне на слово. Одна смелая женщина решила заговорить, несмотря на то, что Отдел Смерти пытается заставить её замолчать.

— О нет, — произношу я.

— Что? — встревоженно спрашивает Паз.

Я сажусь на край дивана.

— О нет…

— Что?! Что?! — настаивает он.

Карсон Данст наклоняется к микрофону, как будто собирается шепнуть Америке на ухо какую-то тайну. Хотя это не он. Это она.

— Встретим аплодисментами бывшего старшего сотрудника Отдела Смерти — Андреа Донахью!





Нью-Йорк: Андреа Донахью


14:40 (восточно-летнее время)

Отдел Смерти не сможет дозвониться до Андреи Донахью, уж будьте уверены.

Десять лет. Десять проклятых лет Андреа отдала своей жизни Отделу Смерти, и чем всё закончилось? Хоакин Роза унизил её и уволил прямо перед коллегами — якобы за злоупотребление властью главы глашатаев.

Якобы.

Андреа не строит иллюзий. Она знает, что виновна во многих преступлениях — даже в большем, чем может представить Хоакин. Его расследование кое-что раскроет, и она наверняка окажется за решёткой, но остальное... останется с ней до могилы. Смерти она не боится. Она боится за будущее своей дочери.

Именно поэтому Андреа Донахью стоит сейчас на митинге, готовая рассказать миру свою «правду» (пусть и сотканную из множества лжи) — чтобы отомстить Хоакину Розе и, заодно, с помощью своего голоса помочь Карсону Дансту стать следующим президентом. А тот, если всё сложится как надо, сможет помиловать её, если всё дойдёт до суда.

Была ли на свете женщина, столь же эффективная, как Андреа Донахью? Женщина, которая поставила рекорд в Отделе Смерти по количеству звонков за ночь и использовала своё положение, чтобы предупреждать о судьбах не только клиентов, но и журналистов, готовых платить за информацию? Она уверена — нет.

Позади трибуны Андреа собирается с силами. Травмированная нога подкашивается сильнее обычного — страх сцены, который так чужд её дочери, мечтающей о Бродвее. Андреа привыкла сидеть за монитором и говорить с умирающими по телефону — по одному, не перед тысячами. А сейчас перед ней бушующее море сторонников «естественного пути», многие из которых ещё неделю назад готовы были наброситься на неё, пока она оставалась верным посланником Отдела Смерти.

— Меня приняли в Отдел Смерти ещё до первого Дня Конца, — говорит Андреа Донахью, читая заранее подготовленную речь с прозрачных телесуфлёров по бокам сцены. Она рассказывает, как верно служила компании целых десять лет, прежде чем её несправедливо уволили. — Хоакин Роза угрожал мне тюрьмой, если я не промолчу. Но наша страна заслуживает знать правду о том, что происходит за закрытыми дверями Отдела Смерти.

Харизмы политика у неё нет, но овации она всё равно получает. В зале — не только сторонники возврата к жизни до Отдела Смерти, но и так называемые Стражи Смерти, жаждущие крови. И Андреа лишь подливает масла в огонь, рассказывая о том, как Хоакин устроил сцену при увольнении:

— Он измывался над каждым глашатаем, приказывая нам забыть имя Алано, будто его никогда не существовало. Всё потому, что кто-то посмел задать логичный вопрос: как человек, которого Хоакин готовит стать новым главой компании, может справиться с руководством, если не способен выдержать ни одной ночи в колл-центре, как это делали мы — ночь за ночью, год за годом? Меня сделали козлом отпущения, чтобы запугать остальных. Если уж уволили ветерана, как я, значит, никто не в безопасности.

Она качает головой, изображая разочарование, но внутри ликует: толпа жрёт каждое её слово.

— Если Хоакин собирается использовать свою «безграничную власть», чтобы посадить невинную женщину, то я сделаю всё, чтобы стать виновной. Я не позволю себе молчать и прикрывать провалы компании, когда на кону — человеческие жизни и смерти!

На самом деле Андреа плевать хотела на клиентов Отдела Смерти. Но эта фраза, написанная спичрайтерами Данста, вызывает бурю аплодисментов. Словно она — новый символ движения за естественную смерть. А на деле — она просто хочет, чтобы эти идиоты отдали свои голоса Карсону Дансту. Тогда он сможет её спасти.

— Смелый информатор рассказал правду об Алано, потому что не позволил Хоакину запугать себя. Если он хотел нашей лояльности, то должен был уважать нас как людей.

Речь близится к финалу, и теперь Андреа должна закончить на личной ноте.

— За эти годы меня часто спрашивали, зачем я работаю в такой «неестественной» компании, как Отдел Смерти. Ответ прост: я живу ради своей дочери Арианы. Я готова на всё, чтобы она жила лучше, чем я.

Никто её об этом не спрашивал, конечно. Но если уж мечтать, то Андреа хотела бы, чтобы её собственный День Конца пришёлся на вечер, когда она сидит в первом ряду бродвейского театра, где её дочь играет главную роль. Представьте только: имя Арианы светится на афише. Нет слов. И после последнего поклона она могла бы умереть спокойно.

Но Андреа не обязана играть по правилам Отдела Смерти, как тысячи клиентов, которым она звонила. Её лучшая жизнь начнётся с падения самой компании.

Она указывает в центр камеры, как заранее распорядились политтехнологи Данста.

— А что касается тебя, Хоакин... Ты можешь сколько угодно защищать секреты своего сына, но лучше позаботься о собственных скелетах в шкафу. Потому что у нас есть лопаты — и мы уже вовсю раскапываем всё, что ты прятал от мира. Особенно тьму, что скрывается в самом сердце Отдела Смерти.

Публика взрывается аплодисментами. Андреа направляется к выходу со сцены, обходя Карсона Данста.

— Прошу прощения, — говорит она, обменявшись с будущим президентом понимающим взглядом.

И, наслаждаясь скандирующими голосами, требующими смерти Отдела Смерти, Андреа знает: свою роль она сыграла. Но всё только начинается.

Десять лет она уговаривала клиентов заходить на сайт и писать надпись на собственную могильную плиту.

Теперь она представляет, как выглядела бы надгробная надпись самой компании:

ОТДЕЛ СМЕРТИ

31 июля 2010 — 31 июля 2020

Прощай и не возвращайся.





Лос-Анджелес: Алано


11:54 (тихоокеанское летнее время)

Это ещё не конец.

Именно эти слова сказала Андреа Донахью, когда её провожали из офиса Отдела Смерти — её последняя угроза. Мне не стоило недооценивать женщину, которой нечего терять и которая может всё выиграть, встав на сторону Карсона Данста и Стражей Смерти.

Пас выключает телевизор.

— Чушь собачья, — бросает он.

В своей дьявольской речи Андреа ловко смешала правду с вымыслом. Но часть сказанного и правда была правдой — и это заставляет меня задуматься: а что, если этот таинственный информатор действительно существует? Неужели мой отец мог так сильно задеть кого-то из глашатаев, что теперь тот сливает информацию Андреа, чтобы разрушить Отдел Смерти изнутри? Кто это мог быть? Роа Уэзерхолт — ещё один ветеран компании, начавший работать в ней вместе с Андреа? Или, может быть, кто-то новенький, вроде восемнадцатилетнего Фаусто Флореса? Возможно, его подкупили... или он вдохновился... или испугался угроз моего отца, который, как оказалось, готов на всё, лишь бы защитить меня?

Впервые я по-настоящему чувствую вину за то, что не возвращаюсь в Нью-Йорк. Мне кажется, всё происходящее — по моей вине.

Я не собирался тратить день на дела, связанные с Отделом Смерти, но, пожалуй, это меньшее, что я могу сделать, раз уж весь этот беспорядок начался из-за меня.

Я звоню отцу — гудок, голосовая почта. Звоню маме — та же история. Пробую офисный номер отца, пишу ему сообщение, снова набираю мобильный. Тишина. Отправляю смс агенту Андраде, и он подтверждает: с моими родителями всё в порядке, они живы и просто заняты. Уверен, мама перезвонит, как только сможет. А вот отец…

Может, он больше вообще со мной не заговорит.





Хоакин Роза


12:23

Отдел Смерти не позвонил Хоакину Розе, потому что он сегодня не умрёт. Но в его голове — убийство.

Хоакин сидит за своим рабочим столом, один на один со своими мыслями, размышляя, выживет ли он в тюрьме. Если бы он решился испачкать руки, он знал бы, чем готов пожертвовать: своими просторными домами — ради тесной камеры; деликатесами вроде тунца из Новой Шотландии и бакалаитос, которые готовит его жена, — ради рыбных котлет в тюремной столовой; утренними заревами на Шпицбергене и закатами на Ривьере-Майя — ради яркого света потолочных ламп и обязательного отбоя; поездками в Эль-Юнке — ради прогулок по тюремному двору; достоинством, здравым рассудком и даже собственной безопасностью среди заключённых, которые глупо решили, что раз Отдел Смерти им не позвонил, значит, можно нарушать закон — как будто только смерть может остановить жизнь. Он был бы готов даже жить рядом с призраком своей жертвы до собственного Дня Конца.

Но пока живы Ная и Алано — Хоакин никогда не променяет долгую жизнь с ними на месть.

Как бы сильно он ни хотел убить Карсона Данста.

Никто ещё не пробуждал в Хоакине такую жажду крови, как Карсон Данст. Конечно, бывало, что в порыве гнева он представлял себе смерть других людей — даже своими руками. Но этот гнев проходил, моменты отпускали. С Данстом всё иначе. Этот ублюдок запустил движение, которое грозит уничтожить главное творение Хоакина. Одно дело — строить политическую кампанию на лжи об Отделе Смерти, даже угрожать закрыть компанию, если выиграет выборы. Но если хоть что-то случится с Алано — Данст станет спичкой, которой Хоакин подожжёт этот мир.

У Хоакина нет слов, чтобы описать, насколько омерзительно видеть, как Данст не только использует Андреа Донахью против него, но и публично заявляет о том, что «с радостью примет голос Алано на выборах», хотя даже не осудил попытку покушения на него со стороны одного из своих фанатиков. Хоакин в такой ярости, что немедленно поручает Астеру Гомесу собрать всю информацию, необходимую для того, чтобы он сам мог баллотироваться в президенты как независимый кандидат. И он действительно собирается идти до конца — чтобы уничтожить и Данста, и даже действующего президента Пейджа, который ведёт себя слишком мягко по отношению к Стражам Смерти.

Кто-то скажет, что у Хоакина Розы слишком мало времени, чтобы успеть в этот избирательный цикл. На что он ответит:

Если Декеры способны прожить насыщенную жизнь за один день — значит, он успеет изменить свою жизнь до ноября и занять президентское кресло.

И пусть Данст не надеется: если отец Алано выйдет в гонку — тот уж точно не будет голосовать за Данста.

Или... по крайней мере, Хоакин надеется на это.

Но сейчас есть дела поважнее. Хоакину без конца названивают члены совета директоров, руководители, юристы, политики, охранники, журналисты — и его сын, из-за которого, собственно, всё это началось.

Всё это напоминает ему о первом Дне Конца, когда он всерьёз думал, что его компания рухнет, так и не взлетев. Тогда Отдел Смерти выстоял. И Хоакин верит — надеется — что они переживут и это.

Может, вместо того чтобы донимать его, журналисты наконец начнут искать настоящий источник утечки? Ему самому очень не хватает ответа.

Всю жизнь Хоакина считали излишне осторожным. Параноиком, даже. Но как ему не быть таким, если он оберегал величайшую тайну во всей Вселенной? Кроме жены, этой информацией владели лишь ключевые сотрудники разведки и президент Рейнольдс. Все они давно мертвы — странное совпадение, но теперь секрет надёжно заперт в пределах семьи Розы.

Такое бремя заставляет человека сомневаться в каждом. Заставляет отказаться от Секретной службы и создать собственную охрану. Сводит к минимуму количество глашатаев в колл-центре — чем меньше сотрудников, тем меньше предателей. Тем меньше новых Андреа Донахью. И заставляет задуматься: кто теперь пытается уничтожить его компанию и навредить его сыну?

Каждый, кому стало известно, что Алано отказался от Отдела Смерти, — теперь подозреваемый.

Хоакин исключает себя. И Наю — потому что только худшая мать на свете поставила бы под угрозу безопасность и будущее своего ребёнка. Хотя... именно она отправила Алано к тому мальчику Дарио, чтобы тот «искупил вину». Он готов рвать на себе волосы за то, что усомнился в своей жене. Ная пережила столько выкидышей — она не станет разрушать жизнь их удивительного сына. Он твёрдо исключает её.

А дальше начинается самое сложное. Нужно допросить всех — в том числе глашатаев в Нью-Йорке. Но Хоакин уверен: здесь всё куда ближе. Это — внутреннее дело.

И он задаётся вопросом: а что если виноваты агенты Отдела Защиты, которые знали об отказе Алано до митинга? Агент Андраде. Агент Чен. И, конечно, агент Мэдден. Особенно Хоакин подозревает Мэддена: не мог ли тот мстить после своего одинадцатичасового увольнения? Хотя... он ведь довёл Алано до дома в целости и сохранности, и его отчёт совпал с рассказом Алано. Никого нельзя исключать окончательно. Но подозревать своих телохранителей, которые дали клятву защищать его семью, — это слишком.

Он снова смотрит на барную тележку. Хотя и так страдает от худшего похмелья за последнее время.

У него есть четыре главных подозреваемых.

Ариана Донахью — дочь женщины, уволенной за слив информации об Отделе Смерти и Алано. Хоакин опасается, что яблоко недалеко от яблони. Он не понимает, как она могла узнать об этом, ведь с момента покушения ни разу не вышла на связь с Алано. И именно это кажется подозрительным.

Рио Моралес — сторонник про-натуралистов, который считает, что Отдел Смерти нужно закрыть. Вчера его сердце было разбито Алано. Этот голос Данст, скорее всего, точно получит осенью.

Паз Дарио — мальчик, чья жизнь рухнула в самый первый День Конца. Звучит знакомо? Мак Мааг не смог отомстить за ошибку Отдела Смерти. А может, мальчик Дарио теперь хочет довести дело до конца. Что, если раскрытие секрета Алано — который Паз знал дольше всех! — стало его способом остаться чистым, но при этом позволить Стражам Смерти сделать за него грязную работу? Ради сына Хоакин надеется, что это не так... Но не уверен.

И последний, четвёртый подозреваемый — сам Алано.

Он в последнее время принимал слишком много странных решений. Но он по-прежнему гениален. Настолько гениален, что вполне мог задумать уничтожение Отдел Смерти как способ обрести свободу, которую никогда не испытает — потому что больше нигде в этом мире он не будет нужен так, как нужен Отделу Смерти.

Хоакин хочет, чтобы его сын жил. Но не таким ценой.

Не такой.

Телефон снова звонит. Потом ещё.

И впервые за долгое, очень долгое время... на краткий миг... Хоакин Роза ловит себя на мысли — такой же, как тогда, когда хотел смерти другим:

Как жаль, что Отдел Смерти не звонит, чтобы избавить его от этого ада.





Алано


15:00

Мое прошлое возвращается, чтобы преследовать меня.





Паз


19:44

Алано остался в Лос-Анджелесе, чтобы приглядывать за мной, но на самом деле весь день я заботился о нём.

Последние семь часов я изо всех сил старался отвлечь Алано от мыслей о том, как на Отдел Смерти обрушился шквал обвинений — с этим я, уж поверьте, знаком не понаслышке. Это значило держать его подальше от новостей: мы играли в видеоигры, раскрашивали старые раскраски, которые мама купила ещё во время локдауна из-за COVID-19, доедали вчерашние остатки под вторую часть саги Nightlight («Старое солнце» — моя любимая), сажали в саду цветы, фруктовые деревья и овощи. Я даже набрал ему горячую ванну с английской солью, чтобы расслабиться после работы в саду, но вода остыла, пока он составлял список подозреваемых внутри Отдела Смерти для Дейна и команды Отдела Щита.

Я ужасен в заботе о других, как, впрочем, и о себе самом.

Но мама сумела достучаться до Алано так, как может только мама. Она вернулась с работы, села рядом и просто спросила, всё ли с ним в порядке — и он не смог отмахнуться. Признался, что беспокоится за родителей, особенно за отца, который обращается с Отделом Смерти так, будто это ещё один его сын.

— Я боюсь, он больше никогда со мной не заговорит, — сказал Алано. Даже мне он в этом не признавался.

— Я не знаю Хоакина, — сказала мама, — но уверена, он просто ранен. Лучшие родители стараются ставить чувства своих детей на первое место… но это не значит, что у нас самих нет чувств.

Мне бы хотелось, чтобы мама чаще говорила о своих чувствах, но я рад, что она помогла Алано увидеть то, до чего я весь день пытался достучаться. Только, наверное, услышать это от кого-то, у кого действительно есть ребёнок, — важнее.

А потом мама устроила самый настоящий «мамин позор». Сначала отправила нас с Алано в душ — после огорода мы оба были грязные, — а потом заставила помочь ей и Роландо готовить ужин. Начало было нервным — нас было четверо на крошечной кухне, — но стало весело, когда мама включила плейлист Bad Bunny: каждый раз, когда мы сталкивались, тот, в кого врезался, становился твоим партнёром по танцу на пару секунд, даже если что-то подгорало. Мама научила нас делать острые котлетки из чёрной фасоли, сальсу из манго и авокадо, веганскую закуску начос с домашними чипсами из тортильи и даже смузи из остатков манго.

Сейчас мы с Алано накрываем на стол — столовые приборы у нас собраны из разных наборов, потому что мы не из тех, кто живёт по высшему разряду.

— Прости, что был таким отстранённым сегодня, — говорит Алано.

— Ты здесь. А это уже более чем достаточно.

— Надеюсь, голова скоро догонит тело. Я хочу успеть создать побольше хороших воспоминаний с тобой, пока мы в городе.

— Пока ты играл в детектива Алано, я нашёл кучу всего интересного на эту неделю. В обсерватории Гриффита — новая выставка о звуках космоса. В Голливуд Боул — концерт вживую с музыкой к шестому фильму про Скорпиуса Хоторна. Завтра в «Последнем книжном магазине» будет выступать писательница антиутопических романов про любовь. А в выходные мы можем сходить в кино… на кладбище Голливуд Форевер.

— Кино на кладбище?

— Да, есть такая организация — Cinespia, они каждый год устраивают показы фильмов на большом экране прямо на кладбище. Звучит круто, но мне раньше было страшно идти.

— Из-за мёртвых?

— Из-за живых.

Он усмехается:

— Звучит по-лос-анджелесски. Я в деле. Надеюсь, не помешает, что теперь со мной будут ходить Дейн и остальные охранники из Отдела Щита — я ведь теперь важная цель.

— Ты серьёзно спрашиваешь? Если это поможет тебе выжить — тогда хоть с танком ходи.

Раздаётся стук в дверь. Роландо оглядывается, пересчитывает всех, включая младенца:

— Все на месте.

— Это Дейн с Баки, — говорит Алано. Его пёс останется у нас на ночь.

Мама пытается втиснуть пятую тарелку для Дейна за и без того тесным столом и возвращается к нарезке моркови для Баки, даже несмотря на то, что тот уже поужинал дома.

Я так взволнован встречей с Баки, что открываю дверь… но на пороге только Дейн и двое охранников, которых я раньше не видел. Я напрягаюсь — будто они вот-вот нападут, хотя я ничего не сделал, или что они собираются увезти Алано, и тогда я точно что-нибудь сделаю.

— Алано, — говорит Дейн, будто меня здесь и нет. — Твоё присутствие требуется.

Алано подходит ближе.

— Кому?

Охранники расступаются, и я вижу перед собой короля Отдела Смерти.

— Нам, — говорит Хоакин Роза. С одной стороны он держит за руку Наю Роса, с другой — поводок от Баки.

Создатель Отдела Смерти смотрит на меня так, будто я тайно поддерживаю Стражей Смерти.

А я смотрю на него с ответной яростью, потому что Хоакин Роза разрушил мою жизнь.





Алано


19:59

Моя собака бросается ко мне в объятия, пока мои родители стоят у дома Паза без приглашения.

— Я не поеду обратно в Нью-Йорк, — говорю я.

Они и до речи Андреа Донахью с трудом воспринимали моё решение остаться в Лос-Анджелесе, а теперь и подавно захотят вернуть меня обратно, чтобы я помог уладить всё это. Честно говоря, я бы рад помочь, но до Дня выборов ещё есть время, чтобы спасти Отдел Смерти, а вот у Паза до пятницы. Я должен отстоять своё решение.

— И тебе здравствуй, ми ихо, — говорит отец.

Мама обнимает меня.

— Мы не собираемся спорить с тобой по поводу Нью-Йорка. Мы только привезли Баки и хотели попрощаться перед ночным рейсом.

Вот это причина? Почти так же неожиданно, как их приезд.

Я замечаю, что Паз снова вернулся к родителям на кухне. Все они внимательно за нами наблюдают. Агент Дэйн и так уже копается в их вещах, а теперь ещё и мои родители с охраной... Это уже чересчур.

— Я сейчас вернусь, — говорю я семье и выхожу на лужайку. Баки бегает вокруг моих ног, требуя внимания.

— Я весь день пытался до вас дозвониться, — говорю я родителям, как только агенты из Отдела Щита дают нам немного пространства.

— Неприятное чувство, не так ли? — говорит отец, приподнимая бровь. — Мы не хотели держать тебя в неведении, ми ихо. Просто нам пришлось разбираться с множеством вопросов от совета директоров и взволнованных пользователей, которые теперь не уверены, можно ли доверять нашим глашатаем. Такого уровня паники мы не видели со времён самого первого Дня Конца, — он смотрит на дом, прекрасно понимая, что семья внутри — жертвы той ошибки. — Посмотрим, смогут ли наши официальные заявления остановить разрушительный эффект слов Андреа Донахью и Карсона Данста.

— Вам надо было перезвонить раньше. Я мог бы помочь с прессой.

Отец скрещивает руки на груди.

— Откуда мне было знать, когда твоё отношение к Отделу Смерти в последнее время было... переменчивым?

Я в ответ тоже скрещиваю руки, пародируя его.

— Надо было просто взять трубку.

Мама вмешивается, делая руками жест «тайм-аут».

— А как именно ты хотел помочь, Алано?

— Я скажу всем, что не отрёкся от своего наследия, и осужу Данста за ложь.

Отец впервые за вечер улыбается.

— Вот это приятно слышать.

Мама не столь довольна.

— Мы правда собираемся противопоставить нашего сына этому культисту?

— Даже дети марают руки во время войны, — говорит он.

Как быстро я в глазах отца превращаюсь из заблудшего сына в солдата его войны против Стражей Смерти.

— А мы, взрослые, проваливаем свою миссию каждый раз, когда ребёнку приходится сражаться за нас, — отвечает она с болью в голосе. — Кстати, как Паз себя чувствует сегодня?

— А почему бы не спросить у него самого?

Паз стоит на крыльце. Я не знаю, как долго он нас слушал, но выглядит так, словно сейчас ему предстоит выйти на сцену.

— Привет. Эм, мама сказала, вы можете остаться на ужин, если хотите.

— Мы не хотим навязываться, дорогой, — говорит мама. — Но очень приятно наконец—

— Ужин звучит отлично! — восклицает отец. — Сейчас зайдём.

— А... ладно. — Паз снова уходит в дом.

Я смотрю на отца с подозрением.

— Ты правда с нами ужинать собрался?

— Семейный ужин — вещь неизбежная, не так ли? — говорит он с обидой, как будто я выбрал семью Паза вместо своей.

— Ма? — Я надеюсь, она проявит благоразумие.

— Честно говоря, мне будет спокойнее, если я лучше узнаю его родителей, — говорит мама.

— Особенно учитывая, что ты всё ещё не подписан на Отдела Смерти, — добавляет отец.

— И я буду рада ближе познакомиться с Пазом, — добавляет она почти умоляюще.

— Ладно. Только ведите себя нормально.

— Конечно, мы будем нормальными, — говорит отец, после чего отдает команды телохранителям: агента Андраде — у входа, Дэйна — на задний двор, Чену — контролировать улицу.

Провожая родителей к двери, я напоминаю главное:

— Только не упоминайте, что мы встретились с Пазом у Голливудской надписи. Его родители не знают, что он собирался покончить с собой той ночью. Если узнают, сразу же отправят его в центр предотвращения самоубийств.

— Может, так будет и лучше, чем ты тащишь всё на себе, — говорит мама. — Ты ведь не психиатр, а уже столько сделал, возможно, даже переживая собственный психоз—

— Если дойдёт до такого, я сам вызову специалистов, — перебиваю я, не желая, чтобы разговор перешёл на меня. — Просто пока — уважайте просьбу Паза.

Она кивает и стучит в дверь, заходя внутрь.

Отец кладёт руку мне на плечо и склоняется ближе:

— Не беспокойся, ми ихо, его секрет со мной в безопасности, — шепчет он, заходя в дом Паза.

А я остаюсь стоять снаружи, будто прирос к земле, вдыхая запах алкоголя, исходящий от отца.





Паз


20:12

Сколько вообще длятся галлюцинации?

Ну, например, возможно ли, что мне и правда померещился Алано на знаке Голливуда, а теперь эта галлюцинация затянулась настолько, что я вижу его родителей у себя дома? За ужином?

Я раньше думал, что галлюцинации только зрительные и слуховые. Но когда изучал их как возможный побочный эффект пограничного расстройства личности, узнал, что они могут быть и тактильными.

Как понять, что что-то реально, если я могу это видеть, слышать и даже чувствовать?

Мама Алано — настоящая?

Найя — прямо как с экрана: благородная красота, которой сложно поверить вживую. Тёплый взгляд, длинные ресницы, как у Алано, смуглая кожа, и серебристая прядь в волнистых чёрных волосах. Я вижу её.

— Очень рада наконец с тобой познакомиться, Паз.

Я слышу её. Она берет мою руку в свои. Я чувствую её прикосновение.

Но всё это ещё не делает её настоящей.

Я наблюдаю, как Найя обнимает маму — как будто они сто лет знакомы.

— Спасибо, что приняли нас, мисс Медина, — говорит она.

— Ой, ну что вы, только попробуйте ещё раз назвать меня «мисс Медина» — и вылетите отсюда, — улыбается мама. — Просто Глория.

Найя смеётся:

— Принято, Глория. Надеюсь, наш сын не доставил вам хлопот?

— Он просто прелесть. Умный, вежливый. Вы отлично его воспитали.

— Взаимно. Алано очень тепло отзывается о Пазе.

Я что, всё это выдумал? Это же должно быть по-настоящему. Но неужели Найя правда говорит маме, что та меня хорошо воспитала, хотя я убил своего отца и чуть не ударил её сына? Это же бред.

Алано подходит, его ладонь привычно ложится мне на плечо. Он поворачивает меня лицом к себе — и к своему отцу:

— Паз, это мой папа, Хоакин, — говорит он. Как будто человек, который создал Отдел Смерти и в один день разрушил мою жизнь, нуждается в представлении.

Хоакин Роза — словно пятидесятилетний Алано, вернувшийся из будущего. Тёмно-каштановые волосы с проседью, густые брови и борода, губы в форме лука, ростом повыше меня и крепкое телосложение в бордовом костюме. Но в его глазах нет леса, как у Алано, только тёмная древесина. Он жмёт мне руку — и я точно знаю, что это не Алано из будущего, потому что я ненавижу это прикосновение.

— Рад наконец познакомиться, мистер Дарио, — говорит он.

— Просто Паз, — отвечаю, резче, чем хотел.

Он улыбается — и эта улыбка совсем не как у Алано. Она… неправильная.

— Как скажешь, Паз, — отвечает он и уходит.

— Всё нормально? — спрашивает Алано.

Я не отвечаю. Просто иду за Хоакином, наблюдая, как он проходит через нашу гостиную на кухню, будто потенциальная угроза.

— О, глянь, кто пожаловал, — говорит Роландо и протягивает руку Хоакину. — Не знал, что Отдел Смерти теперь ходит по домам.

— Ну нет, — усмехается Хоакин, — мы оба знаем, как тебе было тяжело оставить должность глашатая, Роландо. Домашний визит только закончился бы ужином и кино с твоим Декером.

Наступает напряжённая пауза, а потом оба начинают громко смеяться. Хотя я не знаю Хоакина, но вот Роландо — определённо смеётся фальшиво.

— Спасибо, что пригласили нас. Рад, что судьба снова нас свела, — говорит Хоакин и поворачивается к маме:

— И, наконец, познакомиться с вами, мисс Дарио.

— Медина, — отвечаем мы с мамой в унисон. Но я опять слишком резко. Мама жестом даёт понять, чтобы я позволил ей говорить за себя. Она просто ненавидит, когда её приписывают к папиной фамилии.

— Глория. Мне и самой формальности не по душе.

— Прошу прощения, Глория, — говорит он. И звучит это искренне.

Мама отмахивается, доставая замороженную пиццу из морозилки.

— Прошу прощения за то, что у нас мало еды и нет большого обеденного стола. Мы обычно втроём, но устроимся в гостиной. Мальчики, принесите стулья с улицы.

Первый раз вижу, чтобы мама стеснялась нашей жизни. Ну а как не стесняться, когда ты ставишь в духовку замороженную пиццу для супербогатых гостей и приносишь с улицы пластиковые стулья?

— Полегче, — говорит Алано на улице, останавливая меня, пока я не занёс стул в дом. — Ты точно в порядке?

— Да… нет. Просто всё это немного вышибает из колеи.

— Я тоже в шоке. Хочешь, я вежливо попрошу их уйти?

— Нет, пусть остаются.

Правда в том, что если я когда-нибудь стану парнем Алано, мне придётся привыкнуть к его отцу.

Мы с Алано возвращаемся в дом, и видим, как Найя извиняется перед мамой за возможные неудобства. Мама, конечно же, всё отрицает — потому что она не только угодница, но ещё и планировщица, а ужин с семьёй создателя Отдела Смерти точно не входил в её планы.

— Вашим охранникам нужно проверить дом? Или еду? — спрашивает мама.

— Если Агент Мэдден одобрил обстановку для Алано — этого достаточно и для нас, — говорит Найя.

Роландо начинает раскладывать тарелки.

— Алано тоже помогал готовить, так что если кого-то скрутит — вините и его.

— С шутками про отравление, может, подождём, пока они нас получше узнают, — шепчет мама и похлопывает его по спине.

Мы с Алано тащим обеденный стол и стулья в гостиную, приглашаем его родителей чувствовать себя как дома и приносим ужин на разномастных тарелках — у нас ведь даже сервиза нормального нет. Для нашей семьи этот ужин — целое событие. А его родители, наверное, мысленно всё ещё в особняке, где их шеф-повар готовит изысканный ужин из пяти блюд.

Мама с Роландо усаживаются на диван, а мы с Алано — на садовые стулья, с тарелками на коленях.

Если бы мы с Алано были парой — это был бы самый странный, но легендарный ужин втроём.

Может, когда-нибудь и будем. Если переживём этот вечер.





Глория Медина


20:22

Отдел Смерти не позвонил Глории Медине, потому что сегодня она не умрёт.

Глория — человек, который всё всегда планирует, и она точно позаботилась бы обо всём, если бы Смерть постучалась к ней в дверь. Но вот к сегодняшнему вечеру — к тому, чтобы открыть двери своего дома Хоакину и Найе Розе — она была не готова. Конечно, они здесь желанные гости, особенно учитывая, что она приютила у себя их замечательного сына. Но Глория всё же беспокоится, как пройдёт эта встреча: смогут ли они поладить, если вспомнить последствия первого Дня Конца и недавние события между Пазито и Алано.

Она решает настроиться на хороший вечер и надеется хотя бы на вежливость и спокойствие.

— За новых друзей, — говорит Глория и поднимает стакан с манговым смузи. Все чокаются. — А теперь — угощайтесь!

Но порции, если честно, такие скромные, что «угощайтесь» звучит почти иронично — надеюсь, пицца в духовке скоро будет готова.

— У вас есть вино? — спрашивает Хоакин.

— Па, — тут же произносит Алано, сдержанно, но строго.

— Ну один бокал, в кругу новых друзей, — настаивает Хоакин.

— Это дом без алкоголя, — спокойно говорит Роландо.

С тех пор как Пазито украл его бурбон и попытался покончить с собой.

Глорию передёргивает от воспоминаний. Она также задаётся вопросом: почему именно Алано осаживает отца? Потому что тот забыл о прошлом Пазито? Или у Хоакина самого проблемы с алкоголем? Второе кажется более вероятным, особенно когда он говорит, что не стоит волноваться из-за отсутствия выпивки — как будто пытается успокоить не других, а самого Алано.

Глория наблюдает за Найей, пытаясь понять, становится ли Хоакин опасным, когда пьёт, как когда-то Фрэнки. Но Нае, похоже, нечего бояться. Хотя это ещё ничего не доказывает — насилие часто скрывается за спокойными лицами. И всё же Глория решает: этой ночью она будет держать руку на пульсе.

— Ты помогал делать эту сальсу? — спрашивает Ная у Алано, зачерпывая немного чипсом. Похоже, она намеренно переводит разговор в сторону, подальше от темы алкоголя. — Глория, Роландо, надеюсь, вы правда рады компании Алано, потому что я бы очень хотела, чтобы вы научили его всему, что знаете.

— С удовольствием. Он быстро схватывает, — отвечает Глория. И это не просто вежливость — она говорит искренне.

— А вы — терпеливый учитель, — с благодарностью добавляет Алано.

— А ты как, Паз? Любишь готовить? — обращается Ная уже к Пазито.

Он пожимает плечами.

— Не особо, но сегодня было весело.

— Это помогло отвлечься от последних событий, — вставляет Алано с лёгкой укоризной.

Хоакин усмехается:

— И съесть собственноручно приготовленный ужин тоже помогает.

— Кстати, о работе... — Ная бросает строгий взгляд на мужчин в своей семье, но смягчается, повернувшись к Глории. — Вы работаете координатором в женском приюте?

Глория с гордостью улыбается:

— Да. Алано вам рассказал?

Ная немного смущается:

— Честно говоря, это нам сообщила служба безопасности Отдела Щита. Я должна быть откровенна: после того как наши мальчики начали общаться, мы проверили всех, кто их окружает. Прошу прощения за вторжение в личную жизнь.

— Это не более навязчиво, чем когда Дейн роется у меня в ящике с бельём, — смеётся Роландо.

— Мы вас прекрасно понимаем, — говорит Глория. Если бы у неё были такие же ресурсы, она поступила бы так же, чтобы защитить Пазито: телохранители, проверки, инспекции — всё, что угодно. Но пока она может предложить сыну только советы, надежду, молитвы и подписку на Отдел Смерти.

— После ужина дам вам свой номер, чтобы вы могли связываться со мной, когда захотите.

— Уже записан у меня в телефоне на случай экстренной ситуации, — говорит Ная, и они все смеются.

— Но ни одна проверка не расскажет, почему вы пришли именно в Центр помощи женщинам Персиды.

И тут Глория ощущает, как над ней сгущается тень Фрэнки. Вспоминаются те моменты, когда он ходил за ней по квартире и кричал ей в лицо. Или делал хуже. Этот страх всё ещё живёт в её теле. И как бы ей ни хотелось быть радушной хозяйкой и держать лёгкую атмосферу за столом — она больше никогда не будет молчать.

— Я знаю, что значит быть женщиной, которой нужна помощь, — говорит Глория, не отводя глаз. — Мой бывший муж был жестоким. Я всё надеялась, что он изменится, особенно когда забеременела Пазито. Он не изменился. Но он ни разу не тронул сына, и мне казалось, что быть хорошей матерью — это значит сохранить семью. Я не могла дать Пазито всё, что он хотел, но я жертвовала собой, чтобы у него хотя бы был отец рядом.

Сердце так громко бьётся, что Глория почти уверена — его слышат все за столом.

— Я никогда не пожалею об этих отношениях полностью, потому что они дали мне Пазито. Но быть хорошей матерью — значило бы уйти от Фрэнки навсегда, после того как он проиграл деньги в Атлантик-Сити и избил меня, когда я была на пятом месяце беременности. Я жила в страхе до самого дня его смерти.

До того дня, когда Пазито убил Фрэнки — освободив Глорию, но заковав самого себя в кандалы.

— Мне очень жаль, — тихо говорит Ная. — Вы не заслужили такого насилия.

— Ни одна женщина не заслуживает насилия. И я хотела помогать тем, кто, как и я, верит, что заслуживает. В приюте я первая, кто встречает этих женщин. Первая, кто поддерживает их решение начать заново. Я могу сочувствовать им, зная, как трудно уйти, и не осуждая за то, что они оставались так долго. — Глория прижимает руку к груди. — Я всей душой любила быть домохозяйкой, но сейчас я так же люблю помогать своему сообществу — пусть и по-своему, скромно.

— В этом нет ничего скромного, — говорит Ная.

Эти слова значат для Глории невероятно много. Её работа не оплачивает дом с отдельной столовой и сервизом на восемь персон. Зато она помогает женщинам находить новые дома. Скромные, но безопасные.

— Конечно, приют — это не Отдел Смерти, но я горжусь тем, что делаю, — говорит она, сдерживая слёзы.

Ная опускается на колени перед Глорией и берёт её за руку.

— Мы все служим людям, Глория. Но именно ваша работа не даёт нашим глашатаям звонить женщинам из приюта, прежде чем они успеют начать жить так, как заслуживают.

И в этот момент Глория ломается. Она обнимает Наю и плачет.

— Спасибо вам за эти слова. Я всегда чувствовала, что делаю недостаточно.

— Все великие герои так чувствуют.

И ведь правда: Глория Медина — ветеран в войнах жизни. Она — выжившая.





Паз


20:31

Мне чертовски повезло быть сыном своей мамы.

Сейчас я хочу подойти и утешить её, пока она плачет, но отступаю в сторону, позволяя Нае обнять её первой — в Нае столько доброты, и именно эту доброту она передала Алано.

— Вы проделали потрясающую работу, — говорит Хоакин, обращаясь к маме.

Я замечаю, как он смотрит на меня с откровенным осуждением.

Он, без сомнения, оценивает, как мама работает в приюте, раз воспитала сына, который едва не ударил другого. Но это я поднял кулак, не она.

— Ты — лучшая, мам, — говорю я, отвечая Хоакину таким же взглядом.

Если ему есть что сказать о том, что я чуть не ударил Алано, пусть скажет в лицо.

Я готов снова сорваться — за то, как Отдел Смерти разрушил мою жизнь.

И на этот раз ударю по-настоящему.





Найя Роза


20:36

Отдел Смерти не звонил Найе Розе, потому что сегодня она не умрёт.

Если бы только слухи о том, что Отдел Смерти нанимает экстрасенсов, были правдой — Найя бы предпочла знать, что её ждёт этот день с самого утра. Благословение — знать, что смерть её не коснётся, но это не спасает от бед.

Она думала, что самым трудным моментом дня станет утренний звонок от Алано, когда он сообщил ей и Хоакину, что не вернётся в Нью-Йорк на гала-вечер — потому что чувствует ответственность защитить Паза Дарио от него самого. Она восхищается характером своего сына. Нельзя праздновать десятилетие Отдела Смерти, зная, что ошибки этой компании полностью разрушили жизнь Паза.

Но как бы ни было тяжело принять это решение, всё оказалось куда хуже, когда Карсон Данст и Андреа Донахью раскрыли статус Алано в Отделе Смерти.

Теперь, когда весь мир знает, насколько уязвим Алано, Найя отчаянно хочет, чтобы он поехал домой с ней и Хоакином или хотя бы вернулся в особняк, где есть комната-паника — на случай, если Стражи Смерти попытаются снова на него напасть. Но она не может напугать сына настолько, чтобы заставить его уехать — иначе он отвергнет её так же, как постоянно спорит с Хоакином.

Потерять Алано — это одна боль. А быть изгнанной из его жизни — совсем другая.

Встреча с Глорией Мединой приносит хоть какое-то облегчение. Эта женщина — по-настоящему удивительная, героическая, и Найя знает: под её присмотром Алано будет любим… и в безопасности благодаря Отделу Щиту.

Найя отмахивается от извинений Глории за тяжёлое начало ужина. Глория промакивает глаза салфеткой:

— Ну, я пока не поручила своим людям проверить вас, но очень хотела бы побольше о вас узнать.

— Всё, что нужно знать, есть в моей мемуаре, — говорит Хоакин.

— Мы сходим за копией, — улыбается Глория и тянется к телефону, словно собирается заказать книгу прямо сейчас.

— Он шутит, — вмешивается Найя.

Глория краснеет:

— Ах!

— Что вы хотели бы узнать? — спрашивает Найя.

— Как вы познакомились?

Прошло больше тридцати лет с того момента, как Найя и Хоакин впервые встретились. Основные детали истории они оба помнят одинаково — например, как Хоакин влюбился в смех Найи, когда им обоим было по восемнадцать, и они сидели в милом кафе «Sip-N-Serenity» в Куинсе, которое не пережило Великую рецессию. Но множество других деталей вызывают у них бесконечные «а вот я говорю» и «а вот ты говорила»:

Найя утверждает, что смеялась над шуткой подруги, а Хоакин настаивает, что она читала смешной фрагмент в книге.

Найя уверена, что была рада его компании, а он говорит, что она вообще не хотела с ним разговаривать (если даже она читала, чего не было, разве не логично, что ей хотелось дочитать?).

И Наия говорит, что Хоакин предложил купить ей кофе, но он утверждает, что предлагал только булочку.

Но Найя не делится с гостями тем, что каждый раз, когда они с Хоакином рассказывают эту историю и спорят о деталях, она мечтает, чтобы у них была память как у их сына — словно он снимает жизнь на видеокамеру. Тогда они точно знали бы, что именно её так рассмешило — шутка или книга, а также какой был кофе или булочка. Эти воспоминания давно утрачены. Но одно неоспоримо — за тридцать лет Найя подарила Хоакину своё внимание сполна.

— Я первая призналась в любви, — говорит она.

— А её признание стало моим вторым любимым звуком, — добавляет он.

В этом они абсолютно согласны — Хоакин даже написал об этом в своей мемуаре «Жизнь и Отдел Смерти». Они делятся с гостями и другими моментами: как делили крошечную квартиру, копили на поездки, создавали традиции и поддерживали мечты друг друга. Даже такие дикие, как Отдел Смерти, — и благодаря ним смогли позволить себе дома и путешествия.

— Я так и не успела попутешествовать, как мечтала, — говорит Глория.

— Мы вот на медовый месяц планируем в Пуэрто-Рико, — добавляет Роландо, вытаскивая пиццу из духовки.

— Ну, посмотрим. Возможно, деньги уйдут на другое, — пожимает плечами Глория.

Хоакин качает головой:

— У вас одна жизнь, и вы потратили её, заботясь о других. Вы обязаны побаловать себя. Даже лучше — позвольте нам побаловать вас. Мы приглашаем вас на отдых в наш курорт, всё включено.

— Это так щедро, — улыбается Глория.

— Нам это в радость, — отвечает Найя.

— Хотя… я не уверена, что смогу поехать… — Глория кладёт руки на живот. — Мы ждём ребёнка.

Найя теряется на мгновение — её тело, её сердце вспоминает все те годы, когда она тщетно пыталась забеременеть, пока другие вокруг не просто начинали семьи, но уже растили детей. А она всё ждала… одного-единственного.

Но разум быстро возвращает её к настоящему: у неё есть её сын. Её чудо.

И она поднимает бокал в честь новости Глории.

Она случайно подслушивает разговор между мальчиками.

— Ты им не сказал? — спрашивает Паз.

— Я хотел уважать твою маму, — отвечает Алано.

Найя с гордостью думает: я воспитала его правильно.

Когда Хоакин выходит в туалет, Найя наклоняется к Глории:

— Как вы себя чувствуете?

— Очень нервничаю. Просто… страшно. Это же беременность с высоким риском, и я всё время боюсь, что случится выкидыш.

— Я этого не знал, — говорит Паз.

Глория надевает храброе лицо ради сына:

— Всё хорошо, Пазито. Переживать — это нормально.

— Ты тоже так волновалась, когда была беременна мной? — спрашивает он.

— Конечно. Но мне тогда не было сорока девяти.

— Может, тебе стоит провести девять месяцев в этом курорте, — говорит Паз. То ли шутит. То ли нет.

— Если это нужно, мы всё организуем, — говорит Найя. Спокойствие во время беременности — бесценно. — Я всегда рядом, если захочешь поговорить о страхах. У меня было двенадцать выкидышей, прежде чем я забеременела Алано.

Глория ошарашена:

— Двенадцать?..

Найя никогда не забудет, как впервые почувствовала спазмы, потом увидела кровь…

— Двенадцать, — повторяет она.

Глория выражает соболезнования.

Найя с трудом сдерживает слёзы:

— Ни дня не проходит, чтобы я не представляла, какими бы были те дети, которых я потеряла. Я так мечтала стать их мамой. Беременность с Алано была кошмаром — я боялась надеяться. Даже когда он прожил дольше всех других, я не верила. А когда он чудом родился, страх выносить сменился страхом сохранить ему жизнь.

— Этот страх никогда не покинет нас, — говорит Глория.

— Никогда, — соглашается Ная.

Они обе с нежностью смотрят на своих внимательных детей, и всё же в сердце Найи скребёт вина: Глория не знает, что её сын спас Паза от самоубийства.

Разве не обязана она — не как сотрудник Отдела Смерти, а как мать — рассказать Глории, что её ребёнок был на краю? Что стоял высоко, над всем миром, и хотел прыгнуть вниз?..





Алано


21:04

После того как я увидел, как мама плачет из-за детей, которых потеряла, я ещё сильнее убедился: как бы близки мы ни были, я должен унести в могилу тайну о своей попытке суицида.

По крайней мере, сердце подсказывает именно это.

Мозг, конечно, понимает, что это не имеет никакого смысла.

Но логика бессильна, когда тревожные мысли становятся всё громче и громче.





Паз


21:05

Создатель Отдела Смерти возвращается и узнаёт новости.

— Рад, что скоро станешь старшим братом? — спрашивает Хоакин.

— Да… Просто надеюсь, что с мамой всё будет в порядке, — отвечаю я.

Если эта беременность убьёт маму… я не переживу её смерть.





Роландо Рубио


21:06

Отдел Смерти не позвонил Роландо Рубио, потому что сегодня он не умрёт.

Он хорошо помнит, что работа вестника — не для слабонервных. А вернее, для нездоровых на нервах, как он сам когда-то. Он работал глашатаем , сообщая им об их скором конце, но это было тяжёлое бремя. Он до сих пор помнит разговор с девочкой-подростком, примерно ровесницей Паза. Она собиралась на первое в жизни свидание… пока не прозвучал звонок от Роландо. Он сказал ей, что это её День Конца. Он не знает, пошла ли она в итоге на свидание.

А как насчёт мужа, который ждал жену с военной службы, и она должна была вернуться через пару недель после его Дня Конца? Успел ли он с ней проститься? Жива ли она? Смогла ли она продолжить жить — так же, как Глория продолжила жить после смерти Франки?

Из всех Деккеров , кому Роландо позвонил в тот самый первый День Конца, лишь с одним он смог попрощаться по-настоящему. Это был его самый первый — Клинт Суарес, богатый аргентинец, с которым Роландо встретился в кафе в Нью-Йорке, ранним утром, спустя всего несколько часов после увольнения из Отдела Смерти. За чашкой кофе Клинт рассказал ему историю своей жизни, и много лет спустя Роландо пришёл на открытие ночного клуба, в который Клинт вложил почти все свои деньги. Клуб назвали Кладбище Клинта, и он стал местом встречи для Деккеров. Алкоголь там не подавали, но Роландо заказал безалкогольный мартини под названием «Вечная Эспрессо» и поднял бокал за Клинта — Деккера , чья мудрость изменила его жизнь.

Если бы не Клинт, Роландо так и не признался бы Глории в любви и не предостерёг бы её от брака с Франки.

А кто знает, как всё бы сложилось?

Может, Франки до сих пор был бы жив и женат на Глории.

А может, сидел бы в тюрьме, а Глория лежала бы в могиле.

Благодаря первому Деккеру Роландо живёт той жизнью, о которой мечтал.

Хотя… не совсем мечтал.

С тех пор как он ушёл из Отдела Смерти, он жалел об этом только в периоды финансовых трудностей. Как, например, сейчас.

Рынок труда мёртв. Он каждый вечер ложится спать с тревогой — без работы и денег. Но он знает: душа у него осталась чистой.

Именно это поднимает его с постели по утрам, чтобы продолжать искать работу, ходить на собеседования с улыбкой, карабкаться вверх, пока он снова не выберется из этой ямы. Особенно сейчас, когда ему нужно содержать своего первенца.

Он молится, чтобы у него вообще появился этот первенец.

Он переводит взгляд с живота Глории на Хоакина и Найю.

— С учётом вашей личной истории, — говорит он, — вы действительно ничего не можете сделать, чтобы Отдел Смерти предсказывал выкидыши?

— Если бы могли — сделали бы, — отвечает Хоакин.

— Вы уже делаете то, что раньше было невозможно. Почему бы не пойти дальше?

— Если бы могли — сделали бы, — повторяет Хоакин уже жёстче. — Мы не хотим, чтобы кто-то испытывал ужас горя от потери ребёнка, которого ещё не увидел, но это просто не то знание, которым мы располагаем.

Роландо подаётся вперёд на диване, словно собирается встать на колени и умолять.

— Я пытаюсь сохранить свою семью. Я наконец-то с женщиной, которую люблю, и мы ждём ребёнка — моего первенца. Если хоть какая-то помощь от Отдела Смерти может пролить свет на исход этой беременности…

— Её нет, — прерывает Хоакин. — И с тех пор, как ты работал в компании, ничего не изменилось.

— Почему вы не развиваетесь?

Хоакин делает большой глоток напитка и потирает лоб — будто от мороженого замёрзло в мозгах. Хотя Роландо уверен — его просто раздражают.

— Мы развиваемся. Даже если бы и нет — мы уже изменили общество.

— Это печально, — тихо говорит Роландо. Он боится потерять ребёнка. Но Глорию — больше всего.

— А что насчёт Дня Конца? Можно узнать его, даже если он далеко?

— Хочешь снова пройти программу обучения, чтобы освежить память?

— Ты же сказал, что вы развиваетесь, — напряжённо произносит Роландо. Он вспоминает совет Клинта в тот самый первый День Конца: говорить, пока можешь, чтобы защитить ту, кого любишь.

Хоакин скрещивает руки.

— Скажи мне, Роландо. А ты-то что даёшь этому миру?

— Папа, — вмешивается Алано.

— Я разговариваю с Роландо, — отзывается Хоакин.

— Уверен, твоя служба безопасности всё уже проверила, — говорит Роландо.

— Иногда наша команда из Отдела Щита что-то упускает. Как, например, в твоей текущей "работе".

— Я работал карьерным консультантом в Университете Клауди…

— Работал? — перебивает Хоакин.

Роландо краснеет.

— Меня уволили из-за сокращения бюджета.

Хоакин лениво почесывает бороду, будто ему скучно.

— А где ты сейчас работаешь?

— Временно безработный.

— Чем ты хочешь заниматься, Роландо? — вмешивается Ная.

— Я хочу помогать людям, — отвечает он.

— Безработный почти два месяца? — произносит Хоакин. Видимо, следователи Отдела Щита только что нашли его данные. — Очень показательно, когда карьерный консультант не может найти карьеру. Ты уверен, что причина увольнения — финансы, а не некомпетентность? История склоняется ко второму.

Найя и Алано одновременно просят Хоакина сбавить тон. Роландо чувствует, как Глория и Паз тоже встали на его защиту. И хотя ему ужасно стыдно, он не будет кричать — он никогда не позволит Глории спутать его с Франки, и не станет подавать плохой пример Пазу.

Но это не значит, что он промолчит.

— Это неуважение к бывшим сотрудникам…

— Ты не работаешь на меня и никогда больше не будешь, — резко перебивает Хоакин.

— …именно оно и стало причиной, по которой имя твоего сына сегодня в новостях, — бросает Роландо.

Хоакин резко замолкает.

Нельзя упрекать человека в неудачах, если у него достаточно денег, чтобы построить башню до космоса.

Но до того, как он стал создателем Отдела Смерти, он был отцом.

И именно в этом Роландо упрекает его — тем самым возвращая этого мужчину с небес обратно на землю.





Хоакин Роза


21:12

Отдел Смерти не звонил Хоакину Розе, потому что сегодня он не умрёт.

Хотя сегодня поступило множество звонков с ложными срабатываниями, Хоакин удержал ситуацию под контролем, доказав, что Отдел Смерти выстоит несмотря ни на что. Он жёстко отнёсся к членам совета, которых чрезмерно волновала судьба Алано. Хоакин напомнил им, что Алано в девятнадцать лет знает все тонкости бизнеса лучше, чем они, и, кроме того, недавно пережил покушение. Кто-нибудь из них вообще выживал после покушения? Нет. А ведь даже самый гениальный ум, как у Алано, не может выйти из этого без последствий.

— А что насчёт того, что Алано отключился от Отдела Смерти? — спрашивали многие.

Вопрос повторялся так часто, что Хоакин вместе с командой подготовил пресс-релиз, в котором объяснялось, что покушение, устроенное «Стражами Смерти», спровоцировало «нервный срыв» Алано — тщательно подобранное выражение. Хоакин настоял, чтобы до получения официального диагноза от психиатра слово «психоз» не упоминалось — он не хотел, чтобы совет начал сомневаться в способности Алано руководить. Ведь если они узнают, что Хоакин разговаривает с призраками, под сомнение поставят уже его самого.

Релиз должен был снять с Алано вину и восстановить доверие к компании, предвыборной кампании Пейдж–Пакен и самому Алано. Его предстояло утвердить и подписать — и, если честно, после недели провалов в PR, репутации Алано это было бы очень кстати. История о срыве в колл-центре в его первую ночь в роли глашатая , покушение, инцидент с Пазом Дарио, а теперь ещё и скандал с его про-натуралистской позицией — имя Алано Розы не сходило с новостных заголовков, и каждый раз он выглядел всё более уязвимым.

Хоакин всегда будет защищать своего сына. Всегда будет разбирать завалы после его ошибок — как подобает отцу.

Никто — и он подчёркивает, никто — не посмеет использовать его сына против него.

Как осмелился Роландо Рубио ставить под сомнение его отцовство?

— Вы хотите сказать, что я подверг жизнь своего сына опасности? — спрашивает Хоакин.

— Я ничего не предполагаю, — холодно отвечает Роландо. — Я говорю вам прямо: даже такая влиятельная семья, как ваша, не неуязвима.

— Я отлично знаю, что мы не неуязвимы. Моего сына уже пытались убить. Ему угрожал ваш пасынок.

Повисает напряжённая тишина — даже сильнее, чем когда Хоакин едва сдерживал гнев, услышав, как Роландо обвиняет его в предательстве Андреа Донахью. Паз смотрит на него так же, как и прежде — но в его взгляде теперь что-то острое, опасное. Как пули. И он не один. У самого Алано в слезящихся глазах — убийственный взгляд.

Так вот как выглядит сын, который готов убить своего отца?

— Мы договаривались не говорить об этом, — вмешивается Найя.

Да, они действительно решили не поднимать вопрос о том, как Паз чуть не ударил Алано, но нервы сдают, а фляжка с алкоголем, опустошаемая в туалете и подмешиваемая в манговый смузи, явно не способствует сдержанности. Хоакин не забыл об этом уговоре — он просто его игнорирует.

— Пазито поступил неправильно, подняв руку на Алано, — говорит Глория твёрдо. — Я сказала это своему сыну прямо. Если бы я сомневалась в его самоконтроле, мы бы не принимали у себя Алано, рискуя его безопасностью.

— Вы понимаете, почему я волнуюсь за Алано, учитывая, кто отец Паза? — говорит Хоакин.

— Пазито — не Франки, и вы не сделаете из него чудовище в его же доме, — резко отвечает Глория.

Паз, сдерживая слёзы, сжимает руку Алано — ту самую, что чуть не была ударена.

Почему его сын всегда на стороне этого мальчика, а не своего отца?

— Т-тебе известно всё о своём сыне? — Хоакин обращается к Глории, уже заплетающимся языком. В его голове крутятся ужасные образы: что было бы, если бы Паз выстрелил в Алано, когда пытался покончить с собой на Голливудском холме? Возможно, пора рассказать ей, как на самом деле познакомились их сыновья.

— Ты тоже не знаешь всего о своём сыне, — резко перебивает Алано.

Хоакин склоняет голову.

— Ты так думаешь?

И снова он будет заметать следы за своим сыном. Всегда.

Разве Алано правда считает, что выбрался сухим из воды просто по удаче? Разве не понял, что отец сам вымыл кровь с его рук?





Алано


21:16

Тревожные мысли усиливаются с каждой минутой, как будто сигнал Отдела Смерти звучит у меня в голове.

Я один знаю всю правду о себе — что бы там ни думал мой отец.

Я мог бы промолчать и оставить семейные дела в семье. Но, видя, как он обращается с родными Паза, я не могу больше молчать.

— Ты не можешь знать обо мне всё, если даже не помнишь всего из-за своих провалов в памяти, — говорю я.

Уверенность в его голосе моментально испаряется.

— Что ты знаешь о моих провалах?

Запах алкоголя. Невнятная речь. Грубость. Всё это — плохие сигналы. Но никто не знает, насколько всё может стать хуже, когда он напивается. Я, увы, знаю. Я видел, как он становится другим.

— Ты обещал, что больше не будешь пить, — говорю я.

— Неделя выдалась катастрофической, — отмахивается он.

— Но ты нарушил обещание.

— Ты тоже не был примером чести, ми ихо.

— Мне девятнадцать. Я не должен быть примером. Это ты — мой отец. Это твоя роль.

— Я — твой отец, когда тебе нужно выставить меня позорищем, но не тогда, когда я пытаюсь тебя защитить?

Он даже не помнит, как не защищал меня.

Мама и сама не знает всей правды. Ей лишь неуютно от происходящего, и она направляется к выходу, извинившись перед семьёй Паза и попросив нас продолжить разговор снаружи.

— Это касается и Паза, — не двигается с места отец.

— Оставь его в покое, — говорю я, чувствуя, как Паз сжимает мою руку, словно антистресс.

Он, как всегда, меня игнорирует.

— По миру гуляют слухи, будто Алано Роса и Паз Дарио связаны общим заговором с целью уничтожить Отдел Смерти, — говорит он, изучая нас с подозрением. — Вам обоим стоит опровергнуть эти обвинения. Слишком уж громко их обсуждают.

Это абсурд — утверждать, будто моя позиция «про-натураль» означает ненависть к Отделу Смерти настолько сильную, что я стал бы работать на «Стражей Смерти». Что касается Паза — я знаю, кто он на самом деле, но понимаю, как даже самые добрые люди могут посчитать его врагом Отдела Смерти из-за стереотипов.

— И как ты предлагаешь нам опровергнуть это? — спрашиваю.

— Мы подготовили пресс-релиз, но заявление от вас лично будет куда убедительнее. Ваша речь — лучшее оружие, чтобы никто не спутал вас с врагами в этой политической войне, — говорит отец, даже взглянув на Паза, словно минуту назад не поливал его грязью. — Ты можешь спасти репутацию Отдела Смерти .

Я усмехаюсь.

— Вот зачем ты пришёл? Спасти свою компанию?

— Защитить твоё наследство, ми ихо . Отдел Смерти когда-нибудь станет твоим.

Я не уверен, что это хорошая идея.

— Может, «Стражи Смерти» правы. Может, Отделу Смерти и правда пора умереть.

Молчание отца — пугающее.

— Ты не можешь так думать, Алано… — тихо говорит мама.

Я не поддерживаю крайности «Стражей Смерти», но начинаю понимать, что их основная мысль может быть не такой уж безумной.

Что, если всё хорошее, что сделала компания, уже не перевешивает зло?

— Разве право Умирающего попрощаться — достаточная причина, чтобы ради него развязалась война? — говорю я. — Наши глашатаи травмированы. Маньяки используют нашу систему. Сам факт существования Отдела Смерти разрывает мир на части.

Я поднимаю забинтованную руку.

— Меня, наследника, попытались убить, чтобы уничтожить будущее компании. Подумай, сколько жизней можно спасти, если остановить всё прямо сейчас. Включая мою. Я не хочу жить, вечно прячась от следующего убийцы — так же, как ты не хочешь, чтобы я возвращался к тебе в виде призрака.

Отец очень боится именно этого.

— Отдел Смерти дарила чудеса. Но она ломала судьбы тоже.

Я смотрю на Паза — слёзы застилают его карие глаза.

— Может, вместо того чтобы служить Умирающим, нам стоит принести величайшую жертву — ради выживших, чьи жизни мы разрушили.

Я — один из них.

Отец медленно качает головой.

— Ты готов вернуть человечество в эпоху неизвестности из-за того, что часть людей пострадала от моего творения?

— Это была всего лишь часть для тебя. Но вся жизнь — для каждого из них.

И тут Паз встаёт.

— Свою жизнь я не верну. И это — твоя вина.





Паз


21:21

Я никогда не думал, что у меня появится шанс сказать создателю Отдела Смерти, что он разрушил мне жизнь.

Хоакин может сколько угодно нести чушь про то, как мы якобы «должны использовать свой голос, чтобы прояснить ситуацию», но знаете что? Правда никогда не помогала мне в этом мире. Но, черт побери, пришло время, чтобы человек, по вине которого случилось всё самое ужасное, наконец услышал мою версию.

— Сядь, Пазито, — говорит мама.

Я стою над Хоакином, будто вот-вот на него наброшусь.

— Не переживай, я не собираюсь бить его, — говорю я маме.

— Прекрасно. Телохранители тут ни к чему, — отвечает Хоакин, откидываясь в кресле. — Рад, что ты умеешь себя сдерживать.

Я не вру, когда говорю, что не ударю Хоакина. Любой удар — ещё один шаг по пути к тому, кем был мой отец. Но, чёрт, с таким отношением он сам провоцирует меня стать лживым агрессором.

— Не пойми неправильно, Хоакин. Ты определённо заслужил хорошую взбучку за свою катастрофическую ошибку, но мне и так стыдно, что я едва не ударил Алано. Ты не стоишь дополнительного чувства вины.

И по тому, что никто меня не останавливает, пока я выговариваюсь этому взрослому мужику, ясно: мне позволено это чувствовать.

— До самого первого Дня Конца у меня было светлое будущее, — говорю я, и голос у меня дрожит. — У меня всегда была только одна мечта — стать актёром. И я рвал задницу, чтобы её осуществить. И вот так — бах — всё пропало. — Я хлопаю в ладоши так сильно, что ладони пекут, и все вздрагивают. — В один момент я потерял и отца, и мечту. Да, я убил своего отца, и, чёрт побери, сделал бы это снова ради мамы. Но ты убил мою мечту. Ты разрушил мою жизнь. — Я тру кулаками глаза, вытирая слёзы. — И вместо извинений ты приперся сюда и смотришь на меня, как на преступника, хотя в том, что моя жизнь говно, виноват только ты.

Хоакин поднимает палец:

— Мы пытались связаться и извиниться…

— Пятнадцатого августа 2010 года, — вставляет Алано.

— Да, пятнадцатого августа 2010 года. Но твоя мама отказалась.

Мама вытирает слёзы.

— Твои извинения не вернули бы ему детство.

— На всякий случай: мне всё же жаль…

— Я понимаю, что тебе плевать на меня, — перебиваю я. — Но представь, что твой сын Алано был бы единственным девятилетним мальчиком, которого обыскивают на входе в школу.

— Это ужасно, — говорит Хоакин. — Мне жаль…

— Меня травили одноклассники и их родители. Перевод в другую школу не помог. Роландо пришлось учить меня дома. О колледже даже речи не шло.

— С тобой не должны были обращаться так. Мне жаль…

— А потом «Мрачные Пропущенные Звонки» снова разрушили мою жизнь.

— Мы пытались остановить производство, но не смогли. Мне жаль…

— Моя жизнь стала настолько невыносимой, что я пытался покончить с собой! — выкрикиваю я, лицо пылает. Мне нужно успокоиться. Мне нужно успокоиться. Мне нужно успокоиться. Я не могу потерять контроль. Надо бы взять лёд — пусть обожжёт пальцы. Или начать прыгать — даже если снова разойдётся порез на ступне. Я закусываю губу, чтобы не рассказать Хоакину, как именно я себе вредил. Мама и Роландо не должны знать.

Хоакин поднимается и смотрит мне прямо в глаза:

— Прости меня, Паз.

— Мне больше не нужно твоё прощение. Вред уже нанесён. Мне нужно знать — почему.

— Почему? Что почему?

Алано учил меня искать факты. Вот я и спрошу.

— Что произошло в тот первый День Конца? Почему мой отец не получил уведомление?

Все молчат, только Найя дышит тяжело, а Алано плачет. Я надеюсь, что не раню его, набрасываясь на его отца. Но если бы не эта стычка, не было бы у нас с Алано всех этих лет впереди.

— Это конфиденциальная информация, — говорит Хоакин.

— Это кодовое слово для «нажрался и вырубился»? — спрашиваю я.

Он уже протрезвел, но запах алкоголя всё ещё на его дыхании.

— Приступы потери памяти начались только спустя годы, если тебе уж так важно знать.

— Да, мне, чёрт возьми, нужно это знать, потому что из-за той ночи моя жизнь пошла под откос. Что на самом деле случилось?

— Сбой в системе, — отвечает он.

— Люди умерли, жизни были разрушены — из-за какого-то сбоя в системе?

— К сожалению, да. Но я ввёл меры защиты, чтобы это больше не повторилось.

— Это мне ни черта не даёт, — отворачиваюсь от него, пока не сорвался в ярость.

Сердце бьётся как бешеное.

Надо успокоиться. Надо успокоиться. Надо успокоиться.

Вся моя жизнь рухнула — из-за какого-то сраного сбоя? Это тебе не флешка, которая не сохранила самозапись, и не принтер, который зажевал текст. Это, чёрт возьми, Отдел Смерти. Здесь речь идёт о жизни и смерти.

Но ничего, теперь такого «больше не повторится»!

У меня кружится голова, и грудь сдавило. Мне надо сесть, собраться.

— Сделай глубокий вдох, — говорит Алано. Он моргает, и слеза скатывается из уголка его зелёного глаза. Он берёт меня за руки, будто чувствует, как я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не наброситься на его отца. Потому что я не такой. Правда, не такой. Алано делает со мной глубокий вдох и шепчет в конце:

— Всё хорошо.

И правда — всё хорошо.

Сердце понемногу успокаивается.

Я выдыхаю в последний раз, глубоко.

— Я не из стражей смерти, но я давно ненавижу Отдел Смерти, — говорю я, глядя на Хоакина, пока Алано всё ещё держит мои руки. — Я имею полное право ненавидеть Отдел Смерти. Я имею полное право ненавидеть тебя. Но я не ненавижу Алано. Я не как тот убийца, жизнь которого ты тоже сломал. Всё чертовски плохо, но Алано всё равно заставляет меня стараться. Моя жизнь не станет лучше, если я сдамся. И он показал мне, что у меня есть, ради чего жить.

С глаз Алано идут слезы.

— Так много всего, ради чего стоит жить — шепчет он.

Я против мира, который не знает меня, но всё равно ненавидит. Но я буду бороться — пока моя жизнь не станет похожа на ту, что я мечтаю увидеть в собственном некрологе.

Но даже если я не получу роль в каком-нибудь мегафильме, не выиграю «Оскар», не оставлю звезду на Аллее славы — моя жизнь всё равно стоит того.

Потому что в ней есть Алано Роза.

И однажды — совсем скоро — я скажу ему, как сильно его люблю.





Алано


21:34

Мои тревожные мысли продолжали звенеть в голове, как оповещение от Отдела Смерти, но будто бы Паз взял трубку и сказал глашатаю: «Не сегодня!» — и повесил.

Когда лучшие друзья отдаляются, а убийцы охотятся за мной, самым безопасным местом для меня остаётся рядом с мальчиком, известным своим разрушительным характером. Потому что под этой оболочкой, под всеми масками и шрамами — сердце, способное любить и принимать любовь сильнее любого другого.

Мне нужно преодолеть все неизвестности и преграды, что впереди.

Только тогда мы с Пазом станем непобедимыми.





Хоакин Роза


21:35

Если раньше Хоакин ещё надеялся, что сохраняет хоть какое-то влияние на Алано, то теперь он знает: он полностью бессилен. Алано и Паз смотрят друг другу в глаза, как влюблённые декеры в свой День Конца.

И остаётся только надеяться, что они не станут причиной гибели друг друга.





Алано


21:36

— Вы, ребята, дали мне над чем задуматься, — говорит мой отец.

Я не питаю особых надежд, что это приведёт к каким-то реальным изменениям — слишком уж у него раздутое эго. Но, по крайней мере, этим заканчивается напряжённый вечер. Все начинают убирать за собой: несут посуду в раковину, чтобы мистер Роландо мог её помыть.

Мама меняет фляжку отца на стакан воды. Паз и я выносим во двор складные стулья и Баки. Я чувствую облегчение — свежий воздух словно возвращает силы.

Я поворачиваюсь к Пазу:

— Как ты себя чувствуешь?

— Не знаю… Странно. Я не буду врать — временами мне хотелось превратиться в Халка и надавать твоему отцу, но… мы ведь разговаривали, а не дрались. И это — круто. Но всё равно бесит, как он так безразлично отнёсся к той ошибке с Первым Днём Конца. Как будто это пустяк.

Я почти рассказываю Пазу, что отец видит призраков, но это не моя тайна, чтобы её выдавать. Скоро я сам поделюсь своей. Возможно, уже в эту пятницу — в годовщину смерти Фрэнки Дарио, чтобы Паз не чувствовал себя одиноким в своей боли.

Но пока Пазу важно знать одно: у моего отца куча недостатков, но безразличие — не один из них.

— Он мучается из-за той ошибки уже три тысячи шестьсот пятьдесят дней.

Паз смотрит на меня, а потом — в ночное небо, будто звёзды могут подтвердить вычисления.

— Это неправильная математика.

— Математика не бывает плохой.

Он закатывает глаза:

— У тебя ошибка. Ещё не прошло десяти лет.

Мои учителя по математике всегда говорили: показывай, как ты пришёл к ответу, даже если он у тебя сразу в голове. Вот и показываю:

— Год — это обычно 365 дней. Умножаешь на 10 — получаешь 3650. Но надо прибавить ещё три дня — високосные: 2012, 2016 и 2020. Хотя их, по сути, можно и вычесть обратно — ведь до десятилетия остаётся ещё три дня. Итого получается…?

— Три тысячи шестьсот пятьдесят, — соглашается Паз.

— Столько дней, как моего отца преследует твое прошлое.

Паз замолкает, переваривая услышанное.

— Ладно, с математикой у тебя всё в порядке. Но всё равно ощущение, что твоему отцу пофиг на то, что произошло со мной.

— Думаю, ему тяжело видеть в тебе жертву… когда он видит в тебе угрозу.

— Мне теперь всю жизнь за это расплачиваться, — говорит Паз и его взгляд становится пустым.

Я беру его за руку и мягко возвращаю к разговору:

— Для одного человека — точно нет.

Я никогда не забуду, что Паз едва не ударил меня. Но если он выполнит своё обещание и пройдёт лечение — я смогу его простить. Потому что знаю, откуда в нём столько гнева.

— Я горжусь тобой, что ты поговорил с моим отцом о Первом Дне Конца. Его извинения не помогли тебе закрыть гештальт?

— Простое "прости" не меняет того, как сильно моя жизнь пошла под откос, — отвечает Паз.

— Сожалею, что так сказал… Плохой выбор слов.

— Всё нормально.

— Паз…

Он тяжело вздыхает:

— Просто… получить извинение от твоего отца — это выбивает из колеи. Потому что от своего — я его никогда не услышу.

Если бы Фрэнки Дарио получил своё предупреждение о Дне Конца… может, он бы извинился. Может, и Глория тоже. Мы никогда не узнаем.

— Ты пытался как-то получить внутреннее завершение?

— Типа устроить сеанс с духами?

— Если тебе это нужно.

Я не это имел в виду, но с уважением отношусь к тем, кто таким образом общается с предками.

— Всё, что поможет тебе двигаться дальше, особенно сейчас, когда близится годовщина.

Паз пожимает плечами:

— Я писал письмо своему отцу на день рождения. Он совпал с Днём отца.

Я об этом не думал.

— Что ты написал?

— Всё, что хотел бы сказать… до того как убил его.

Мне хочется спросить больше, но тут в дверь выглядывает мама.

— Ребята, вернитесь, пожалуйста. Случилось что-то важное.

В груди сжимается тревога. Я окликаю Баки, и мы все возвращаемся в гостиную.

— Что произошло?

Отец смотрит на родителей Паза:

— Нам лучше поговорить наедине.

— Это касается Паза? О нас что-то сказали в новостях?

— Это не про Паза, но… — он закрывает глаза от раздражения.

Мама протягивает ему новый стакан воды.

— Всё равно скоро все узнают.

Отец кивает:

— Произошла смерть. Или вот-вот произойдёт.

Все замолкают. У меня кружится голова от тревоги. Кто это может быть? Кто-то из прорицателей в городе? Роа Уэзерхолт? Кто-то из руководства, вроде Астер Гомес? Или… дело не в панике родителей, а в том, что они сейчас скажут мне то, что разобьёт мне сердце?

— Только не Ариана и не Рио, — прошу я почти со слезами. Хотя... кто знает, жив ли Рио вообще сейчас. Может, это не предупреждение о смерти, а угроза — как та, что была у меня. Может, его хотят убрать из-за того, что он меня знает?

— Нет, дорогой, — тут же отвечает мама. — Не Ариана и не Рио.

Я чуть не расплакался от облегчения.

— Тогда кто?

— Марсель Беннет, — говорит она.

— Кто это? — спрашивает Паз.

— Новый сотрудник, — отвечаю я. Марсель был в шорт-листе на продвижение Отдела Смерти по проекту Меуччи, но в итоге мы выбрали другого актёра — того, что отказался подписывать NDA. Тогда я убедил отца взять Ариану — ей мы могли доверять и без контракта. Потом пришлось её уволить, когда доверие оказалось под вопросом.

— Когда это случилось?

— Несколько минут назад, — отвечает отец. — Он сам позвонил Астеру после получения оповещения и поблагодарил за шанс.

Смерть — это самый веский повод не прийти на работу.

— Мне жаль, что мы его потеряем, — говорю я.

— Это трагично, — шепчет миссис Глория.

— Это продвижение похоже на проклятие, — бормочет отец, будто призраки заговорили против него. — Но мы не отступим.

В голове всплывают отличные самопробы, что мы получали — талантливая молодежь из колледжей, театров, даже сериалы. Но я поворачиваюсь к тому, кто сейчас нуждается в чём-то большем, чем просто «прости».

— А если бы Паз снялся в этой рекламе?

Отец и Паз переглядываются, потом смотрят на меня.

— Молодой человек только что узнал, что сегодня его День Конца, — говорит отец. — Сейчас, наверное, не лучшее время обсуждать это.

Я не поведусь. Он часто говорил: жизнь продолжается, даже когда у кого-то она подходит к концу. Проблема не в том, что я «бестактен». Проблема в том, что он не хочет Паза.

— Актёр нужен к утру четверга. Паз — актёр.

— Безусловно. Но съёмки — в штаб-квартире.

— Поедем в Нью-Йорк вместе. — Я поворачиваюсь к Пазу: — Ты как?

Паз смотрит на своих родителей, потом на моих:

— Эм...

— Это оплачиваемая работа, — добавляю я. Паз бы и бесплатно согласился, но дело ведь не в деньгах.

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты вернулся в Нью-Йорк, ми ихо, — говорит отец. — Но ты сам понимаешь, насколько этот проект тонкий.

Я читаю мысли отца. Он боится: как воспримет мир тот факт, что рекламное лицо нового этапа Отдела Смерти — такой спорный персонаж, как Паз.

Я беру его же оружие — политику:

— Если Паз станет лицом Отдела Смерти, все поймут, что он не может быть каким-то секретным Стражем Смерти.

И добавляю удар в сердце:

— Отдел Смерти разрушил его жизнь. Пусть теперь вернёт её обратно.

Лучшее извинение — не слова. Лучшее — действия.

Отец бросает взгляд на Найю, затем — на меня:

— Я хочу восстановить доверие к Отделу Смерти. Мы не идеальны. Ни один человек, ни одна компания не идеальны. Но мы принесли добро миллионам по всему миру. — Он поворачивается к Пазу. — Мне жаль, что мы подвели тебя. Но я даю тебе этот шанс — и приглашаю на гала-вечер, где ты услышишь искренние речи от тех, кому мы помогли. Конечно, Алано тоже должен будет присутствовать.

— Я буду, — отвечаю. — А ты, Паз?

Паз смотрит на миссис Глорию:

— Мам?

— Когда гала-вечер?

— Вечером в четверг.

Глория берёт Паза за руку:

— Я хочу, чтобы ты поехал, если сам этого хочешь. Но в пятницу… ты знаешь. Мы должны быть вместе.

— Вы тоже приглашены в Нью-Йорк, — говорит мама.

— Я уже много прогуляла с работы…

— Тогда мы можем вернуть Паза в пятницу утром или посадить на ночной рейс. В первом классе, конечно, как и всех наших звёзд, — подмигивает мама.

Глория кивает:

— Решать тебе, Пазито.

Паз молчит. Я должен был обсудить это с ним заранее. Не хочу, чтобы он чувствовал давление — это не ради рекламы. Я просто хочу, чтобы он исцелился.

Но вдруг я делаю только хуже.

Паз подходит к отцу. На миг мне страшно — вдруг он ударит его. Но он протягивает руку.

— Спасибо, — говорит он, а затем обнимает маму. Роландо радостно восклицает.

Отец подходит ко мне, жмёт руку:

— Прекрасные переговоры, ми ихо. Я запомнил твои слова и хочу, чтобы ты видел, что я могу тебя услышать. Я, как отец, не могу не быть чрезмерно заботливым, но буду стараться найти баланс, чтобы дать тебе больше свободы. Мне бы очень хотелось, чтобы ты снова полностью отдался делу Отдела Смерти — и однажды стал частью команды.

Если мне удастся построить свою жизнь — возможно.

— Может быть, — отвечаю я.

— Я сделаю всё, чтобы вернуть твоё доверие.

Это длинный путь, но сегодня мы уже прошли его несколько миль.

Пока наши родители обсуждают, когда мне собирать вещи и когда Пазу быть готовым к вылету, я увожу его на кухню.

— Прости, что поставил тебя перед фактом.

— Бывало и хуже, — усмехается Паз. Потом обнимает меня крепко-крепко. — Спасибо, что снова сделал меня актёром, Алано.

Честь соблюдать контракт Дней Начала — гораздо выше моего старого обещания помочь Пазу умереть, когда он был на грани.

Я так рад, что всё получилось, и я смогу быть рядом в годовщину.

— Как тебе идея вернуться в Нью-Йорк?

Паз отходит на шаг:

— Конечно, дичь по таймингу, но… а когда ещё сразиться со своими призраками?

— Может, всё к этому и вёлось. — Я понижаю голос: — Дело ведь никогда не было в том, чтобы умереть. Главное — научиться жить дальше.

— Надеюсь.

Это может быть самое исцеляющее путешествие — если я помогу Пазу вернуться в профессию и проститься с отцом.

— А письмо, что ты написал Фрэнки? Возьмёшь с собой?

— Зачем?

— Чтобы попрощаться, Паз. — Я прочитала, что в когнитивно-поведенческой терапии (КПТ) есть практика: писать письма, чтобы отпустить нездоровые отношения или негативные мысли. Некоторые даже сжигают эти письма, чтобы закрыть старые раны. Или мы можем закопать его там, где Фрэнки когда-то тебя водил. Может, у того кинотеатра, где он нес тебя на руках, когда ты плакал? Ты сам говорил, что это счастливое воспоминание.

— В моем старом доме, — тихо говорит Паз. — Я хочу закончить там, где всё началось.

Я искренне надеюсь, что это поможет Пазу избавиться от своего призрака.

Если бы только сожжённые письма могли избавить и меня от моих...





Глория Медина


22:22

Даже лучшие из лучших не могут предсказать будущее, хотя и готовятся так, будто они уже его видели. Но никто, даже Глория, не могла бы предугадать, что обычный ужин в кругу семьи обернётся шансом для Пазито снова выйти на сцену — и не для кого-нибудь, а для самого Отдела Смерти!

Это трагично, конечно, что закрытие одной двери привело к открытию другой — именно сейчас, на День Конца жизни Марселя. Глория сочувствует ему и его семье. Ей больно думать, что Пазито чувствовал, будто его собственная жизнь и мечты закончились в день первого звонка от Отдела Смерти. Потому что что такое жизнь без мечты, даже если ты всё ещё дышишь? А сейчас другая семья прощается со своим сыном, который, возможно, уже сделал последний вдох. Глории больно, и, не имея возможности быть в Нью-Йорке, она хочет держать Пазито рядом. Но она знает, что с влиянием Алано, защитой агентов Отдела Щита, заботой Найи и даже чрезмерной опекой Хоакина — Пазито в надёжных руках. Эта поездка нужна ему, чтобы вернуться к жизни.

Путь к этому моменту был долгим и трудным, но только настойчивость помогает преодолевать препятствия. Глория безмерно счастлива, что Пазито получил награду за то, что не сошёл с этого пути.

Пока Пазито принимает душ, а Роландо в спальне ищет работу, Глория наводит порядок на кухне и наслаждается фламенко по радио. Музыка так её захватывает, что она едва не пропускает стук в дверь.

Кто может прийти в такой час? Семья Роза что-то забыли? Она надеется, что это не очередной назойливый журналист.

На пороге — женщина примерно её возраста.

— Добрый вечер. Вы Глория Медина?

— Да, но я не разговариваю с журналистами. Всего хорошего, — говорит Глория, начиная закрывать дверь. Но женщина просит подождать.

— Меня зовут Марджи Хант. Я хозяйка магазина «Present-Time» в Голливуде. — Она достаёт светло-зелёную коробку с бежевым бантом. — Мой магазин подвергся нападению несколько дней назад, и с уборкой был полный беспорядок, но я очень хотела доставить это лично — с извинениями и соболезнованиями.

Глория в замешательстве берёт коробку. В этом городе у неё почти нет знакомых, но кто-то решил потратить время на День Конца, чтобы сделать ей подарок. Её сердце сжимается при мысли, что это могла быть женщина из приюта. Но никакой записки нет.

— Кто это прислал? — спрашивает Глория.

Хозяйка магазина недоумённо смотрит.

— Ваш сын...?

— Мой сын не умер, — отвечает Глория. Какой ужасный намёк.

А потом сердце Глории разрывается: её сын действительно жив, но... он пытался умереть снова.





Паз


22:38

Не верится, что я еду обратно в Нью-Йорк — чтобы снова играть!

Да, это не фильм и не сериал — это рекламный ролик для Отдела Смерти, но его увидят по всему миру. Люди наконец перестанут думать, что я какой-то тайный Страж Смерти, и поймут, какой я талантливый актёр — и режиссёры, и продюсеры, и студии.

После душа (где я, к счастью, не ошпарился и не усугубил рану на ноге) я тщательно умываюсь и наношу крем, чтобы лицо выглядело хорошо в кадре. Придётся использовать консилер, чтобы скрыть мешки под глазами, но это легко исправить. В отличие от моих волос — они становятся всё более жёлтыми, потому что я давно не пользовался фиолетовым шампунем. Да и плевать было — какая разница, какого цвета волосы у трупа?

Но теперь мне снова не всё равно. Значит, пора заботиться о себе: чистить зубы, умываться, правильно питаться, пить воду, снова начать тренироваться. Это способы проявить любовь к телу, которое я больше никогда не хочу причинять боль.

Одеваюсь, ковыляю по коридору — надо проверить, не забыл ли что-то упаковать перед тем как Алано вернётся в 11:30.

Захожу в комнату — и она разгромлена. Вещи раскиданы, ящики и дверцы открыты, матрас сдвинут с каркаса. Всё выглядит так, будто меня ограбили. Но почему? Кто, кроме мамы и Роландо, мог тут быть? Почему мама сидит на полу и плачет?

— Ты снова пытался покончить с собой, — всхлипывает мама.

Открыты прикроватная тумбочка, дверца шкафа, раскрыт мой экземпляр Золотого Сердца. Вокруг неё — всё, что я скрывал:

Секретный отсек дневника.

Объявление-некролог, написанное на обороте отказа от ответственности для Деккеров.

Закровавленные простыни, которые я забыл постирать.

Марля, вазелин, бинты.

К счастью, пистолета и ножа уже нет. Но в руках у мамы — предсмертная записка. Хуже некуда.

Почему они начали рыться в моих вещах? Хоакин всё рассказал? Это было ловушкой? Работа в Нью-Йорке — тоже враньё? Я же поранил ногу, чтобы не быть настолько наивным! Что мне ещё нужно порезать, чтобы запомнить: жизнь — это боль? Вторую ногу? Руку? Лицо?

Нет. Мне нужно знать правду. Почему они копались в моих вещах?

— Что вы тут делаете? — спрашиваю я.

— Пришла посылка, — отвечает Роландо, потому что мама не может говорить. — Из «Present-Time».

Чёрт. Я столько раз передумывал, посылать ли подарки из «Present-Time». Они оказались проклятьем.

И что теперь? Кричать: «Это не то, что вы подумали!» — если это именно то, что они подумали? Нет. Надо признаться.

— Я так сильно хотел умереть, — говорю я.

— Почему ты не пришёл к нам, когда тебе было тяжело? — спрашивает Роландо.

— Потому что мне тяжело каждый день.

У него на глазах слёзы.

— Я люблю тебя, как родного сына, Паз-Мэн. Если тебе плохо каждый день — значит, мы будем рядом каждый день.

— Я не хочу, чтобы за мной следили! Я ненавидел, когда вы меня охраняли! Даже спать один не мог…

Роландо хватает окровавленные простыни и кричит:

— Вот почему! — Он сам удивляется тому, как закричал. Делает глубокий вдох. — Как давно ты этим занимаешься?

Надо бы соврать. Но я говорю:

— С ноября. — И рассказываю, как всё началось после трейлера Мрачный Пропущенных Звонков, когда я понял: моя жизнь станет невыносимой.

— Я не ошибся.

Мама качается на полу, заливаясь слезами. Наверное, она думала, что всё началось после попытки в марте. А это длилось месяцами до.

— Ты всё ещё… делаешь это? — спрашивает Роландо.

— Я стараюсь остановиться.

— Когда в последний раз?

Надо бы соврать. Но я честно:

— Вчера. — Я был на грани, чуть не ударил Алано, потом возненавидел себя за это.

Роландо смотрит на кровь на простыне.

— Где ты это делаешь?

Это слишком личное.

— Это… моё дело.

— Личное — это когда ведёшь дневник или мастурбируешь, а не когда калечишь себя!

— Нога, — говорит мама. Она говорит обо мне как о мёртвом.

Роландо кивает.

— Ты не ударился. Ты сам себя порезал.

— Да.

— Ты не хромаешь с ноября. Где ещё?

— Вы просто мучаете маму, это не помогает!

— Ты её мучаешь, когда не даёшь помочь! Ты можешь злиться, что мы следим за тобой после попытки самоубийства, но это наш долг — защищать тебя. Мы хотим, чтобы ты прожил долгую жизнь —

— Этого хотел и я! Но ничего не менялось! — Я плачу, вспоминая, как стоял у знака Голливуда. — У вас всё менялось: вы вместе, обручились, дом купили, ребёнка ждёте. А у меня — ничего!

— У тебя есть мы, — говорит Роландо.

Этого недостаточно. Маме даже он будет недостаточен, если я умру.

— Мне нужны свои люди, друзья. Но меня никуда не звали, никто не звал на свидания. Я стал школьным изгоем, тем, кто убил отца. Я был так одинок, что начал дружить с Deckers через Last Friend. Эта жизнь — отстой.

Мама плачет ещё сильнее. Словно она меня подвела. Но она не подвела. Я это в записке написал.

— Всё наладится, — говорит Роландо. Надеюсь, это правда. Но сейчас эти слова бесят.

— Ты ещё очень молод.

— Но я чувствую себя стариком, — говорю я.

Время идёт иначе, когда каждый день ты хочешь умереть.

Мама с трудом встаёт с пола. Плачет так, что её трясёт. Отталкивает Роландо, когда он пытается помочь. Лицо покраснело, в руке — записка.

— Так ты собирался попрощаться, Пазито?

Я никогда не думал, что доживу до того дня, когда пойму — моя предсмертная записка отвратительная. Я ведь пытался подарить ей кулон с гравировкой из «Present-Time», но магазин уничтожили... Думаю, это тоже не помогло бы.

— Я не мог смотреть тебе в глаза. Прости.

— Как мне тебе верить, если ты всё это время врал? Я узнаю о твоём диагнозе из этой записки? О самоповреждениях — по крови? Что ещё ты скрывал?

— Я сам не понимал, кто я такой. И до сих пор не понимаю. Но с тех пор, как Алано меня спас… всё изменилось. Я снова вижу будущее —

— Алано тебя спас? — спрашивает мама.

Я облажался.

— Он спас тебя… от самоубийства? Где?

Я боюсь продолжать, зная, как сильно её это ранит. Вот почему я лгал целый год. Но сейчас уже не выбраться.

— У знака Hollywood, — говорю я. И мама бледнеет. — Я знаю, это звучит страшно. Но Алано пришёл вовремя. Если бы не покушение, его бы вообще не было в городе. В ту ночь он сказал, что наша встреча — это судьба. Тогда я не поверил. А теперь верю. Он стал для меня настоящим наставником. И теперь я снова верю, что у меня есть будущее.

Мама роняет предсмертную записку и тянет ко мне руки. Я беру её за руки.

Она крепко сжимает мои ладони.

— Я люблю тебя, мой Пазито, но ты не можешь просто так сорваться в Нью-Йорк, когда мы все должны быть вместе, чтобы исцелиться. Чтобы ты получил ту помощь, которая тебе необходима.

— Какую, например? Госпиталь по предотвращению самоубийств? — резко отвечаю я и вырываю руки из маминых, будто готовлюсь к побегу.

— Всё, что поможет тебе выздороветь.

— Я лучше реально покончу с собой, чем поеду туда, — выпаливаю я. Это, без сомнений, худшее, что можно сказать, но я теряю над собой контроль. — Прости. Я… не это имел в виду. Я уже связался со своим терапевтом, чтобы начать ДПТ. Это серьёзная программа, но Алано помогает мне подготовиться.

— Алано умный мальчик, но он не психиатр. Тебе нужна профессиональная помощь.

— Да, я начну программу ДПТ, когда вернусь из Нью-Йорка.

— Ты не едешь в Нью-Йорк, Пазито.

Мне девятнадцать. Мне не нужно разрешение.

Я прохожу мимо мамы, беру собранную сумку и направляюсь к выходу. Это единственный способ доказать, что я не еду в Нью-Йорк, чтобы умереть. Я вернусь живым — с новыми шансами.

Мама встает в дверях.

— Ты остаёшься.

Это выглядит ещё более по-детски, чем соперничество Хоакина.

— Мама, пожалуйста, отойди.

— Нет.

Я поворачиваюсь к Роландо.

— Ты можешь вразумить её?

— Я согласен с Глорией, — говорит он. — Лучше тебе остаться.

Зачем я вообще на него надеялся?

— Мама. Я ухожу.

— Нет, не уходишь.

— Да, ухожу.

— Нет. Не уходишь.

— Да. У-ХО-ЖУ.

— Нет, нет, нет, нет!

— Да хватит, мама, отойди!

Она смотрит на меня с полными слёз глазами.

— Или что, Пазито? Ударишь меня, как твой отец?

Я никогда не начинал плакать так быстро. Дело не только в том, что она сравнила меня с отцом, — она смотрит на меня так, будто действительно боится, что я её ударю.

— Я убил отца, чтобы спасти тебя, мама, — прохрипел я, захлёбываясь словами. — Это разрушило мою жизнь, но я сделал это, потому что люблю тебя. Потому что ты звала на помощь. Потому что тебе был нужен герой. А теперь ты делаешь из меня чудовище.

— О, Пазито… Прости…

— А как тебе такое: что если бы я винил тебя за то, что ты не ушла от отца раньше?

— Я жалею об этом каждый день, — говорит мама, сжимая грудь. — Каждый божий день.

— Но ты не ушла. И теперь у меня сломан мозг.

В какой-то другой вселенной ты ушла бы от отца вовремя. Вы развелись бы, я бы видел его по выходным, пока он не исчез бы из моей жизни, а ты с Роландо построила бы новую семью. А я жил бы нормальной жизнью.

Но я живу в этом аду, где меня наказывают снова и снова и снова.

Мама выглядит так, будто её преследуют собственные призраки.

— Я думала, я делаю для тебя лучшее.

— Мама, я не виню тебя. Это папа был тираном, он тебя ломал.

— Независимо от того, как ты себя чувствуешь, я всегда буду сожалеть, что не ушла раньше. До того, как моему девятилетнему сыну пришлось стать спасителем. А теперь я умоляю тебя позволить мне быть матерью. Поддержать тебя в самый тяжёлый момент. Я люблю тебя слишком сильно, чтобы жить без тебя, Пазито.

Я чувствую себя так, будто очнулся в больнице после попытки самоубийства, прикованный к кровати.

— Вот почему мне приходится лгать тебе, мама! Ты не можешь вынести мысль, что мне больно!

— Ни одна мать не может!

— Но ты не только мать! Ты заслуживаешь свою собственную жизнь, мама! Ты провела годы в браке ради меня, но теперь ты свободна от всей этой грязи, ты должна отпустить и меня. Но я знаю, что ты не отпустишь. Поэтому даже в самые тёмные моменты я заставлял себя жить. А потом я так обрадовался, что у тебя будет ребёнок… Потому что это значит, что ты не сможешь исполнить свою угрозу.

Мама прикрывает рот рукой. Она поняла, о чём я.

А вот Роландо — нет.

— Какую угрозу? — спрашивает он.

— Что она убьёт себя, если я убью себя, — говорю я.

Теперь Роландо знает, что женщина, которую он собирается жениться, женщина, за жизнь которой он так борется — не станет жить ради него, если я уйду.

— Гло?..

— Я тебя люблю… но это мой сын, — говорит мама. Почти с ноткой стыда.

— А как же наш ребёнок? Ты сможешь жить ради него? — спрашивает Роландо.

Мама кладёт руки на живот, закрывает глаза и плачет, уткнувшись в дверной косяк.

Я боюсь, что этого ребёнка будет недостаточно. Что мама родит, но оставит его Роландо. Что моя смерть разрушит все жизни — даже его.

Мне следовало унести этот секрет с собой в могилу.

Вместо того чтобы обнять маму или извиниться за то, что взорвал её отношения, я просто протискиваюсь мимо неё, пока она плачет, и хромаю из дома так быстро, как только могу.

— Пазито! ПАЗИТО, ВЕРНИСЬ! — кричит мама, выбегая за мной.

— ПАЗИТО!!!

Я бегу так быстро, что раненая нога горит от боли. Но я должен вернуть себе жизнь. Даже если ради этого мне придётся оставить маму позади — прежде чем она сделает мою жизнь невыносимой.





Нью-Йорк: Паз


29 июля 2020

15:35 (восточно-летнее время)

Отдел Смерти не звонили — значит, я не умру сегодня. Но сын мамы, Пазито Дарио, — умер.

Никогда бы не подумал, что мама покажется мне чужой.

Вчера вечером, сбежав из дома, я добежал до смоляных ям и рухнул прямо на асфальт. К тому моменту, как Алано приехал за мной, я был в полном раздрае: нога болела, голова гудела, сердце… вообще молчало. Он просто держал меня, пока я плакал — сколько, не помню — а потом мы поехали встречаться с его семьёй и командой Отдела Щита.

Мы прибыли в ангар, где стоял частный самолёт семьи Роза. Разрешение на вылет дали только после трёх ночи — чтобы убедиться, что никто из нас (кроме Алано) не получил оповещения от Отдела Смерти.

Алано устроил мне экскурсию по самолёту, интерьер которого спроектировала его мать.

— Добро пожаловать в Безопасные Небеса, — сказал он. Его родители назвали так этот самолёт, потому что раньше Алано боялся высоты.

Я ожидал что-то небольшое — максимум пятнадцать-двадцать мест. Но основной зал вмещал шестьдесят человек в креслах из искусственной кожи с вышитыми часами Отдела Смерти. Было двенадцать спален — самая маленькая больше моей комнаты. У всех ванн — душевые кабины, туалетные столики, мягкие халаты и тапочки. А потом мы… поднялись на второй этаж.

Две кухни с поварами, два обеденных зала, винный погреб, конференц-зал, кинотеатр, игровая — всё это было.

И картины — в самолёте! В честь любимых новаторов: Меуччи, Белл, Ада Лавлейс, Планк, Эйнштейн, Херман Файфель — отец современной смерти, вдохновивший создание Отдела Смерти.

Часа через два мы устали от Mario Kart и Super Smash Bros. и легли спать. Алано уже летал на этом самолёте 134раза. Я — первый. И, может быть, единственный. Так что я не хотел спать. Хотел играть, смотреть кино, мыться в душе на высоте сорока тысяч футов.

Но когда Алано пригласил меня спать с ним и Баки, хотя у меня могла быть собственная комната — я сразу прыгнул в его кровать.

— Я не хочу отсюда уходить, — сказал я.

— Я тоже, — ответил он. — Реальный мир там, внизу.

И правда, пока мы были в этом воздушном дворце, казалось, что мы живём вне времени. А когда наутро я увидел восход солнца из окна… я даже на секунду поверил, что рай существует.





Алано


16:04

Отдел Смерти по-прежнему не может мне позвонить, но, возможно, это скоро изменится.

Возвращение в Нью-Йорк вызывает во мне тревогу — и только уверенность в том, что я не умру в ближайшее время, может хоть немного её унять. Это не значит, что никто не попытается убить меня снова, но теперь, когда у будущего вновь появился хоть какой-то смысл, мне стало интересно, выживу ли я.

Мозг у меня и без того работает на износ — не хватало ещё и паранойи в каждом бодрствующем моменте. Даже в Saint Laurent я ловил себя на мысли: а вдруг стилист в примерочной затаил обиду на Отдел Смерти и, пока я любуюсь костюмом в зеркале, достанет нож? Все они были милейшими людьми, конечно, но... как только слух о моём возвращении в город разлетится — кто знает, будет ли новая попытка убийства?

Я бы хотел знать, есть ли шанс выжить. И только Отдел Смерти способен дать ответ.

Но меня волнует не только то, как избежать врагов. Я боюсь встретиться даже с лучшими друзьями.

Когда мы с Пазом заходим в парк Алтея, я вспоминаю, как приходил сюда с Арианой и Рио. Здесь Ариана сказала мне, что поступила в Джульярд, а Рио впервые поделился мечтой стать детективом. Я надеюсь, что у них обоих получится осуществить свои мечты...

Как бы ни было грустно, я понимаю: теперь мне не рады в театре, где играет Ариана, и если я увижу Рио — то, скорее всего, только потому, что он расследует дела, связанные с Отделом Смерти.

Но я тоже должен думать о своём будущем. Просто сложно делать это в городе, где почти каждая улица напоминает о двух людях, которые больше не хотят меня знать.

Я только надеюсь, что Паз не вычеркнет меня из своей жизни, когда узнает, что я скрывал.





Паз


16:09

Я не был в парке Алтея с самого первого Дня Конца.

Мы идём — хотя правильнее сказать, я ковыляю — по аллеям, и мне кажется, будто я действительно шагаю по тропинке воспоминаний. Я даже не злюсь на ногу, которая не даёт идти быстрее: наоборот, она даёт мне возможность разглядеть, как всё изменилось за последние десять лет. Появились таблички у деревьев, интерактивные киоски, увеличилась детская площадка. Я рассказываю Алано о последнем дне, когда был здесь.

Я только что прошёл пробы для съёмки в рекламе обучающих игрушек, когда Роландо написал маме. Он бросил работу в Отделе Смерти — вдохновлённый тем, как все в тот день шли на решительные шаги. Он присоединился к нам за обедом в ресторане Desiderata — как я потом узнал, именно там он признался маме в любви, когда они были студентами.

После обеда мы пошли в этот парк, и пока я играл на площадке — как сейчас эта девочка с женщиной и пожилым мужчиной, видимо, мамой и дедушкой — мама и Роландо вели серьёзный разговор.

— Они сидели на одной из этих скамеек, — говорю я Алано, задумчиво глядя на синюю скамейку, на которой мы сидим. — Роландо тогда уговаривал маму развестись с отцом ради её же безопасности. Она решилась... и остальное — уже история.

— Невероятно, — говорит Алано. — Он помог спасти твоей маме жизнь.

Я должен бы отправить маме фото отсюда, чтобы она знала, что со мной всё в порядке. Но не могу. Словно мозг не передаёт телу команду взять телефон. Наверное, я всё ещё слишком зол и ранен после всего, что произошло.

— Я скучал по этому парку, — говорю я.

Переезд из квартиры на Манхэттене в дом Роландо в Куинсе был ужасным, но всё равно я уже не мог появляться в привычных местах, не чувствуя, как на меня смотрят. Раньше пиццайоло по соседству клал нам в коробку бесплатные чесночные булочки — просто потому, что ему нравился мой отец. А потом, после того как я убил отца, мама закончила собирать вещи и пошла в пиццерию... её выгнали, даже не дали сделать заказ.

Через пару месяцев мы пошли в мою актёрскую студию, чтобы я продолжил тренировки. Но, увидев, что мой портрет сняли со Стены Славы, мы поняли намёк: преподаватель больше не хочет иметь дело с ребёнком, которого она когда-то помогла утвердить на роль в одном из самых кассовых фильмов всех времён.

И, как бы я ни любил парк Алтея, я больше не мог здесь играть. Я не выдерживал насмешек от родителей и детей, которые теперь видели во мне угрозу. Именно тогда я воспринял переезд в Куинс как шанс начать с чистого листа — пойти в новый парк, покачаться на перекладинах, скатиться с горки и снова стать просто ребёнком, которого никто не узнаёт.

— Умный ход, — говорит Алано. — Меня здесь травили.

— За что?

— Это было на День независимости, через три дня после того, как президент Рейнольдс объявил о запуске Отдела Смерти. Ещё не существовало ни «За естественный порядок», ни Стражей Смерти, но люди уже боялись перемен. Я стал мишенью. Меня толкали, один мальчик ударил... все кричали, чтобы я сдох.

Я ненавижу всех, кто когда-либо обижал Алано.

— Жаль, что меня тогда не было рядом. Я бы надрал им задницы, — говорю я. Конечно, это было лето, когда я часто воображал себя героем.

— Спасибо. Это было тяжело. Я ушёл в слезах... — Алано замолкает и смотрит на нарисованную на асфальте классики. Но, похоже, он даже не видит её. Он глубоко задумался. — И, кажется, ты тогда тоже был в парке, Паз.

— Эм... что?

— На нашем первом свидании в Make-A-Moment ты рассказывал, что твоё «гей-пробуждение» произошло летом, когда тебе было девять.

— Да...

— Ты думал, что это случилось как раз на День независимости. В парке.

— Окей...

— Ты был в парке Алтея четвёртого июля 2010-го?

Я задумываюсь. Иногда мы устраивали барбекю в Центральном парке или в Ривердейле... но в тот год — да, это точно был парк Алтея.

— Я был здесь. Папа жарил мясо и подкалывал Роландо за то, что тот устроился в Отделе Смерти. Мама отправила меня поиграть, чтобы я не слушал все эти ругательства.

— То есть...

— То есть мы с тобой были в одном и том же парке, в одно и то же время, — говорю я. И это чуть ли не такая же невероятная случайность, как то, что Алано нашёл меня у надписи Hollywood. — Подожди... ты ведь не думаешь, что это я тебя ударил? Я до того момента вообще никогда не дрался.

Алано качает головой:

— Нет. Я помню, кто это был. И вообще, скорее всего, мы не были там одновременно. Ты, возможно, только пришёл, когда мы уже уходили.

— Почему ты так думаешь?

— Твоё пробуждение произошло, когда ты увидел плачущего мальчика. Ты не помнишь его лица, но сказал, что он вызвал у тебя «бабочек» в животе — ощущение, что внутри тебя что-то изменилось. — Алано будто решает уравнение. — А если тот плачущий мальчик... был я?

Я знаю, как выглядел Алано в детстве. Но тогда я его не знал. Может быть, тот светлокожий мальчик с тёмными волосами и правда был он? Наверное... Я будто начинаю его узнавать. Хотя, может, я просто хочу видеть его в этом воспоминании. Я не уверен, можно ли доверять собственной памяти.

— Думаю, такое вполне возможно, — говорю я.

Алано улыбается:

— Если это правда... значит, мы были друг у друга «гей-пробуждением».

Маленький Алано увидел Паза в фильме со Скорпиусом Хоторном.

Маленький Паз увидел Алано в парке Алтея.

Мы всегда знали друг о друге. Но что, если мы могли действительно познакомиться ещё до всей этой истории с Отделом Смерти? Что, если бы тогда его семья не пришла в парк? А если бы они остались, и его не стали бы травить — и он всё ещё был бы в парке, когда пришёл я? Что, если бы мы тогда встретились... и с тех пор были бы в жизни друг друга?

— Не знаю, правда ли это, — говорю я с улыбкой, глядя на Алано. — Но мне нравится эта теория.

— Я обожаю эту теорию, — отвечает он, переводя взгляд с моей руки на мои глаза.

Сердце бешено колотится.

— Жаль, что ты тогда не остался. Всё могло быть иначе.

— Мне тоже жаль, — отзывается Алано. — Хотя… если ты ушёл из Альтеа-Парка, неудивительно, что я тебя тогда не заметил.

— А с чего бы тебе меня помнить? — пожимаю плечами. Кто знает, сколько тогда детей бегало по округе.

— Собственно, вот о чём я хотел с тобой поговорить, — говорит Алано и нервно постукивает ногой, будто набирается смелости. — У меня есть секрет. Я почти никому о нём не говорил, но…

Он замолкает, когда к нам медленно приближаются женщина, маленькая девочка и пожилой мужчина. Дэйн тут же встаёт перед нами, заслоняя нас, и я тоже делаю шаг ближе к Алано — вдруг эта семья не такая уж и безобидная, как кажется.

— Простите, что отвлекаем, — говорит женщина, прижимая к себе девочку, как две капли воды похожую на неё. Одинаковый цвет кожи, прямые тёмные волосы, карие глаза. — Моя дочка просто хотела поздороваться.

— Вы нам не мешаете, — спокойно отвечает Алано и жестом просит Дэйна успокоиться. Тот отступает. Алано наклоняется к девочке:

— Привет. Как тебя зовут?

— Пенни, — говорит она, прищуривается, глядя на Алано, а потом смотрит на маму: — Кажется, это не он, мам.

— Твоя мама права. Меня зовут Алано. Очень приятно, Пенни.

— А моя мама сказала, что ты Паз.

Алано краснеет и, оборачиваясь ко мне, виновато улыбается:

— Упс.

Сердце сжимается, когда я поднимаю взгляд на женщину.

— Вы Паз Дарио, верно? — спрашивает она.

Я напрягаюсь.

— Ну… да.

— Я тебя по новостям узнала.

— Если вы из каких-то поклонников Стражей Смерти... — начинаю я.

Женщина фыркает и смеётся.

— Нет уж, в нашей семье с мозгами всё в порядке. Я Лидия. На прошлой неделе мы начали смотреть фильмы о Скорпиусе Хоторне с Пенни — в честь дня рождения её крёстного. Хотели ограничиться первым фильмом, но она сильно заболела и упросила посмотреть всё. Устроили марафон. Теперь она страшная фанатка Ларкина Кано.

Я молчу — не каждый день кто-то просто говорит мне «привет» из-за того, что я ему нравлюсь.

Глаза Пенни загораются:

— Мне понравилось, как ты наложил проклятие на профессора Индиго, и как змея сожгла его изнутри!

Алано смеётся.

— И тебе не было страшно?

— Я вообще не боюсь, — уверенно отвечает Пенни.

— Правда? — удивляется пожилой мужчина. — А как же твои кошмары?

— Кошмары бывают только во сне, Тио Тео. А когда я сплю, я не могу быть храброй!

Он смеётся:

— Очень умно, Пенни.

Пенни садится рядом со мной на скамейку.

— А колдовать было весело?

Я не знаю, стоит ли поддерживать иллюзию, что магия была настоящей. Как врать про Санту.

— Очень весело, — говорю я. Настоящей магии могло и не быть, но веселье было.

— Моему Тио Матео тоже очень нравились эти фильмы, — говорит Пенни.

— Он больше любил книги, — добавляет Лидия. — Без обид.

— Мама говорит, я ещё мала, чтобы читать книги, — вздыхает Пенни и болтает ногами.

— Ничего, вырастешь — прочитаешь, — говорю я. — Может, вместе с Тио Матео?

— Не получится. Тио Матео умер, — просто говорит Пенни.

Я замолкаю. Не знаю, что сказать.

— Матео был её крёстным, — поясняет Лидия. — И сыном Тео.

— Мне жаль… Когда… то есть как он…

И вдруг отвечает не кто-нибудь, а Алано:

— Пятого сентября, 2017.

Тео и Лидия смотрят на него с изумлением.

— Откуда ты знаешь? — Тео щурится.

— Чёрт побери, откуда ты это знаешь? — восклицает Лидия.

— Мам, плохое слово, — упрекает её Пенни.

— Я узнал ваши имена из статьи в журнале Time о “Последних друзьях”, — говорит Алано. — У вас впечатляющая история, Тео. Удивительно, как вы с Лидией и другими Плутами помогаете умирающим не быть одинокими в их последний день.

Мы все ошарашены. Как он это вообще узнал?

Лидия с Тео переглядываются.

— Это то, что сделал бы Матео для нас, — говорит Лидия. — И Руфус для своих друзей.

— Когда умер мой сын, я был в коме, — говорит Тео, глаза у него на мокром месте. — Без Отдела Смерти Матео умер бы в одиночестве. А так… он прожил красивый День Конца с Руфусом. Я благодарен вашей семье за это.

Алано кивает:

— Конечно. Кстати, я сам ни разу не был Последним другом. А вот Паз — был.

— Правда? — Тео смотрит на меня.

— Ну, не так часто, как ты, — пожимаю плечами. Очевидно же: если бы я был так часто, он бы не стал рекордсменом. — Вы, похоже, одни из тех, кто реально помогает через это приложение. А есть те, кто через него только гадости творит.

— Ты про того маньяка? — уточняет Лидия. — Матео ужасно боялся таких историй, всё пересматривал.

— И про него тоже… Но есть и другие, кто злоупотребляет этим. — Я вспоминаю две свои отвратительные встречи: с одним настоящим и одним фальшивым умирающим. — Так приятно видеть, что кто-то использует его во благо.

Тео кивает:

— Я встречал столько несправедливо обиженных людей. Это больно. Но я могу спокойно спать, зная, что помог им в их последние часы. Я буду делать это, пока смогу — ради сына.

Если бы я умер, мой отец точно бы не провёл остаток жизни, почитая мою память. Скорее всего, он бы провёл остаток жизни за решёткой — как человек, из-за которого я погиб. У Матео был великий отец.

Потеря близких — это ад. Пенни потеряла крёстного. Лидия — лучшую подругу. Тео — сына. Интересно, были ли у них моменты, когда они не знали, смогут ли продолжать дышать? Хотели ли они вообще жить? Если бы у Лидии не было Пенни, захотела бы она, как моя мама, уйти из жизни? Была ли у Тео попытка суицида, когда он пришёл в себя и узнал, что Матео мёртв? Не знаю. Но даже если им хотелось умереть, они всё равно остались. Они всё ещё здесь. Они дышат.

— Можно фото с Пенни? — спрашивает Лидия.

Я уже открыл рот, чтобы предложить это Алано, пока не вспомнил: фанатка-то моя.

— Конечно, — говорю.

Пенни хватает палочку и поднимает её, как волшебную.

— Сыыыыр!

Это было так мило, что на мгновение мне представилась жизнь, которую я мог бы иметь — будь я просто тем самым актёром из фильмов о Скорпиусе Хоторне, а не… сами знаете кем. И в этом фото — надежда. Может быть, после рекламной кампании с Отделом Смерти меня будут вспоминать не только из-за прошлого.

Глаза у Лидии становятся влажными.

— Матео был бы счастлив.

— Он сейчас счастлив, — тихо говорит Тео, глядя в небо.

Они благодарят нас за доброту и возвращаются на детскую площадку, где Пенни «колдует» на маму палочкой.

— Вот ты где, суперзвезда. Вышел в люди, и никто тебя не трогает, — улыбается Алано.

Я должен бы позвонить маме и рассказать, что в мире есть люди, которым я нравлюсь. Но есть дела поважнее.

— Я тут умираю от любопытства. Ты собирался рассказать мне секрет?

— Конечно. Я не хочу держать тебя в неведении. Это касается моего мозга.

— И твоих суперспособностей всё знать?

— Я не всё знаю.

— Почти всё. Что с тобой не так? У тебя какой-то супер-IQ? Или ты… инопланетянин?

— Не-а. Хотя… по крайней мере, не в курсе, если это так.

— Значит, ты просто гений.

Алано краснеет:

— Технически… да.

— Это не секрет. Не надо быть гением, чтобы понять, что ты гений.

— Но дело не только в этом. Родители и учителя поняли, что я одарённый, и в шесть лет отправили меня на тест IQ — WISC, Шкала интеллекта Векслера для детей. Там проверяли словесное мышление, пространственное восприятие, память, скорость обработки информации… Средний балл — от 90 до 109. Я набрал 130. Это уровень одарённых — таких всего два процента. Психолог тогда подумал, что у меня фотографическая память. Но через четыре года другой специалист определил, что моё умение — намного реже.

Ну всё. Не инопланетянин, значит — волшебник. Может, у семьи Роза вообще у всех какие-то способности, как у Отдела Смерти?

— У тебя какая-то магическая сила?

Алано долго молчит, дышит тяжело, зажмуривается.

— Прости. Это страшнее, чем камин-аут. Я рассказывал об этом только одному человеку вне родителей.

Сердце сжимается.

— Рио?

— Нет. Ариане.

Надеюсь, она умеет держать язык за зубами — в отличие от своей матери. Я тянусь и беру Алано за руку.

— Ты можешь мне доверять. Но если не хочешь — не рассказывай.

— Я должен. Если между нами что-то будет, ты должен знать. — Он смотрит на меня своими разными глазами — один карий, другой зелёный. Глубоко вздыхает и, щурясь, как будто ему светит солнце, тихо говорит:

— Я обладаю способностью помнить всё.

Что?.. Он сказал — всё? Это вообще возможно?

И это одновременно и безумно логично, и вообще за пределами понимания.

— Что ты имеешь в виду?

— У меня гипертимезия. Это называется “высокоразвитая автобиографическая память”. Таких случаев в мире около сотни. Я официально не числюсь среди них — мои родители не хотят, чтобы об этом кто-то знал. И я их понимаю. Если меня уже доставали за то, что я наследник Отдела Смерти, что будет, если узнают про это? Они боятся, что меня будут разбирать по кусочкам — как будто я всезнающий. Но это не так. Отдел Смерти не знает всё о смерти. А я — не знаю всё о жизни. Не всю жизнь. В отличие от фотографической памяти, которая краткосрочна, моя способность позволяет мне помнить всю свою жизнь.

— Подожди. Всю? Даже когда ты был младенцем?

— Всю, — спокойно отвечает Алано.

— Да ладно.

— Проверь меня.

— Как?

— Спроси что угодно. Конкретно.

Я оглядываюсь. Ну, начнём с Альтеа.

— Кто тебя ударил тогда?

— Патрик Гэвин. Потом его прозвали Пек, когда он вступил в банду. Он был арестован во вторник, 5 сентября 2017 года, за покушение на убийство Руфуса Эметерио на кладбище Клинта. Руфуса спас… — он указывает на Тео, — сын этого мужчины, Матео. Я это знаю, потому что она, — кивает на Лидию, — была свидетелем и её имя есть в полицейском отчёте, который я прочитал в субботу, 9 сентября 2017 года, ровно в 11:12 утра. Хотя всё это звучит сталкерски, если учесть, что я узнал о них из статьи в Time, вышедшей в понедельник, 20 июля, в 10 утра, и прочёл её во время обеда в 12:46, поедая остатки ригатони в кабинете отца.

Алано смотрит на меня с такой улыбкой, будто сейчас скажет: «Попался!» — но не говорит. Он серьёзен.

У меня возникает соблазн пойти искать тот полицейский отчёт или пролистать номер Time, чтобы сверить время с тем, что сказал Алано, но в этом нет нужды.

— То есть если я спрошу тебя, какие были мои первые слова, ты ответишь? — Я и сам не уверен, помню ли их.

Алано кивает:

— Ты опустил пистолет, когда я попросил тебя не стрелять. У тебя дрожал голос, когда ты сказал: «Уходи отсюда». Я не ушёл, и тогда ты закричал: «Ты что творишь? Алано, иди!» Мне было страшно, но я подошёл ближе. Именно тогда я тебя узнал. Я сказал: «Твои светлые волосы сбили меня с толку. Но я никогда не забываю лиц». И правда в том, что я вообще ничего не забываю.

Алано Роса знает всё. Именно поэтому я всегда называл его ходячей энциклопедией. Мои собственные воспоминания начинают всплывать — не с точными датами и минутами, как у него, но с деталями, которых хватает, чтобы взглянуть на Алано по-новому. Он знает всё о Пег Энтвисл, девушке с Голливудского знака, будто был её биографом. Он помнит истории звёзд, которые сделали громкое возвращение после жизненных крушений. Он говорит на стольких языках, что я даже не вспомню всех — у меня нет такого дара. Он знает про женщин, родивших в зрелом возрасте. Знает, когда точно открылся Present-Time. Знает день, когда Хоакин должен был встретиться с мамой. Он даже знает больше меня о пограничном расстройстве личности, хотя и не слышал о нём, пока я не рассказал ему о своём диагнозе. Вроде бы всё это можно узнать, но сколько людей смогут ответить на такие вопросы так же быстро, как называют своё имя?

— Это охренительно, — говорю я.

— Как у всех суперспособностей, у этой тоже есть проклятая сторона, — говорит Алано, снова поёживаясь. — Помнить всё — значит не забывать ничего. Когда я переживаю воспоминание, это как путешествие во времени — я снова там, чувствую всё, что чувствовал тогда. Хорошее и плохое.

— То есть когда я спросил про того мальчика, который тебя ударил?..

— Я как будто проживал это снова, — отвечает он.

Мне стоило бы тогда просто молча обнять его — чёрт, я же почти ударил его сам. Я и так уже ненавижу себя за это, но, зная теперь, что он мог снова и снова возвращаться к тому моменту... Даже знание о том, что я почти это сделал, будет преследовать его.

— Прости, что чуть не ударил тебя. Прости. Прости, — говорю, будто моя извиняющаяся мантра сможет стереть всё остальное.

Алано сжимает мою руку, словно знает, что меня вот-вот затянет в разрушительное, яростное водоворотное падение.

— Я принял твоё извинение, потому что это единственный способ двигаться вперёд. Создавать хорошие воспоминания вместо того, чтобы застревать в плохих.

Я думаю о воспоминаниях, которые могли бы стать самыми ужасными — как он мог видеть, как я стреляю себе в голову на Голливудском знаке, или даже как он сам стреляет в меня... Такое не забудешь. Но только Алано пережил бы это снова, как будто всё происходит прямо сейчас. Травмирует не только насилие. Слова тоже.

— Мне действительно жаль, что я сказал, будто ты для меня умер, — говорю.

— Это было второе по тяжести, что ты сказал в тот день, — спокойно отвечает он.

Я был в ярости тогда. Кто знает, что я наговорил в том споре. Я пытаюсь вспомнить, что может быть хуже слов о «смерти». Может, когда я сказал, что жалею, что остался жить ради него?

Нет. Только не это. Чёрт, только не это...

Я вспоминаю тот момент, когда Алано начал плакать.

— Я сказал, что ты застрял в прошлом.

— А я ответил: «Пожалуйста, не говори так, Паз. Ты не представляешь, как это больно». Теперь ты знаешь, почему. Но я не говорю тебе про свою память, чтобы ты чувствовал вину. У тебя — гипертимезия, у меня — пограничное расстройство. Мы оба не можем убежать от прошлого. Но если хотим построить будущее вместе, нам нужно знать, с чем каждый из нас борется, — говорит он, садясь ближе, так что наши плечи соприкасаются. — Я правда хочу будущего с тобой. Но я должен защищать и тебя, и себя — от полного срыва. Очень трудно держаться на плаву, когда пытаешься жить в настоящем, а разум уносит в прошлое. Или когда даже во сне не находишь покоя, потому что воспоминания становятся кошмарами. Кажется, я окончательно сорвался в прошлый четверг, в 12:03 ночи, когда услышал, как Гарри Хоуп застрелился. А меньше чем через сутки меня чуть не убил Мак Мааг.

Он дрожит и корчится, как будто пистолет только что выстрелил, а нож всё ещё внутри.

— Я в каком-то временном цикле, где меня снова и снова пытаются убить...

— Помнишь наше первое свидание? — перебиваю я, вытаскивая его из этого ада. — Как мы смеялись на колесе обозрения? Как готовили с мамой и Роландо и танцевали под Bad Bunny? И как ты обрадовался, когда я подарил тебе вазу vanitas?

Алано выдыхает. Его карий и зелёный глаз блестят от слёз.

— Спасибо, — говорит он.

— Я всегда буду тебя спасать. И ты всегда будешь спасать меня, — говорю, переплетая наши пальцы. Обещание, которое не может быть нарушено. — Запомни это.

Алано улыбается своей незабвенной улыбкой:

— Я запомню.

Мне так хочется его поцеловать, будто грудь горит изнутри, но я сдерживаюсь.

— И я готов двигаться медленно. Главное — чтобы у нас в голове было всё в порядке.

— Я очень это ценю. Я боялся затронуть эту тему, чтобы ты не подумал чего-то не того. Я правда стараюсь быть осторожным. И сожалею о тех случаях, когда не был. Мне легко запомнить целый учебник, но эмоциональный интеллект — это то, что приходит с опытом. Да, у нас будут трудности. Но мы справимся вместе.

Будет момент, когда я снова закручусь в глупой спирали из-за его слов. Но я справлюсь, если напомню себе: Алано хочет будущего со мной, несмотря на все взлёты и падения.

— Спасибо, что рассказал всё это. Я, само собой, никому не скажу, — говорю, чуть не добавив, что даже маме не проболтаюсь, но вовремя вспоминаю, что мы с ней пока не разговариваем. — Это всё, что ты хотел мне сказать?

— Вообще-то, нет, — отвечает Алано и замолкает. Я не понимаю, он сейчас в прошлом или просто в мыслях.

— Ты не знаешь… что?

— Не знаю, не перегнул ли я. Просто я понимаю, как мало у тебя времени, чтобы встретиться с призраком отца. Завтра ты снимаешь промо перед гала-вечером, потом возвращаешься в Лос-Анджелес на годовщину, чтобы быть с мамой.

Я не уверен, что это всё ещё в силе, но неважно.

— И где тут перегиб? — спрашиваю, уже начав нервничать.

— Одной из причин, почему я выбрал парк Альтеа, — это то, что он всего в десяти кварталах от твоего старого дома, — говорит он.

— Я не давал тебе адрес, — говорю. А если и давал, то точно забыл.

— Нет, но я его запомнил. Когда мой отец должен был встретиться с тобой и твоей мамой.

Это безумие. Мне придётся к этому привыкнуть.

— В общем, я зашёл на сайт и увидел, что там сдают несколько квартир. Одна из них — 6G, — и мягко добавляет: — Я записал нас на просмотр.

Моя старая квартира пустует.

— Я не собираюсь туда возвращаться, — говорю.

— Конечно. Если ты захочешь туда пойти, чтобы попрощаться с призраком отца, я буду рядом. Если нет — всё нормально. Я отменю запись, и мы пойдём по твоему плану.

— Во сколько просмотр? — спрашиваю.

Алано смотрит на часы:

— Через двадцать минут.

Это так скоро, слишком скоро. Я не знаю, смогу ли. И должен ли.

Но Алано напоминает: я не обязан.

— Я знаю тебя всего пять дней. Но за это время ты показал столько силы. Ты ушёл с Голливудского знака. Ты подал заявку на новую роль под своим настоящим именем. Ты начал диалектическую терапию. Ты посмотрел Мрачные Пропущенные Звонки. Ты противостоял моему отцу. Ты снова и снова выживал, даже когда опускался на дно. Единственное, что держит тебя, — это призрак отца. Ты никогда его не забудешь. Но ты можешь оставить свою вину в прошлом, чтобы он больше не преследовал тебя, — говорит он и слабо улыбается. — Если это будет слишком тяжело — я рядом. Не забывай: я всегда спасу тебя, и ты всегда спасёшь меня.

Сейчас или никогда. Если я хочу закрыть свою самую болезненную рану до годовщины, надо идти.

Я поднимаюсь, делаю первый шаг по аллее — первый из множества. Чтобы наконец исцелиться.





Алано


17:00

Я узнал, что у меня гипертимезия в пятницу, 18 марта 2011 года, в 17:37.

За последние девять лет, четыре месяца и одиннадцать дней, только четверо человек знали о моем состоянии — способности, которую я называю своей силой с той самой пятницы, 18 марта 2011 года, с 17:44. Первый в этом списке — доктор Анжелика Кнапп — тогда сказала мне, что некоторые люди с гипертимезией не считают её суперспособностью. Но эти люди не были десятилетними детьми, как я тогда. Я уже давно не ребёнок, но с тех пор так и продолжаю называть это своей силой.

Доктор Кнапп была доброй, заслуживающей доверия и унесла мой секрет с собой в могилу, когда умерла 4 января 2013 года.

Следующие двое в списке — мои родители, что, само собой. Учитывая, как тяжело им далось моё зачатие, они были потрясены, что у них родился ребёнок с такими врожденными дарами.

В тот вечер за ужином (пюре с белой подливкой, горошек, грибы и запечённая редька) они впервые заговорили со мной о том, что мою гипертимезию нужно держать в секрете. Их волновало, что мою силу могут ошибочно связать с тем же источником, откуда берёт начало Отдел Смерти. Но когда стало ясно, что даже мой IQ напрямую связан с этой способностью, мы решили не принимать никаких наград, основанных на оценках, из уважения к другим ученикам. Тогда это казалось несправедливым. Да, у меня было преимущество в истории, науке и литературе, но мне всё чаще приходилось перепроверять факты — вдруг мои изначальные источники были неточны. С абстрактными предметами, вроде математики, было особенно сложно: внимание ускользало, стоило мозгу зацепиться за что-то постороннее — например, во что была одета учительница в день, когда объясняла формулы.

С возрастом, начав работать в Отделе Смерти, я научился использовать свою силу по максимуму. На всех совещаниях я вёл протокол, но делал это только для отвода глаз — чтобы никто не заподозрил. Позже начал использовать маркерные доски и планшеты, потому что ненавидел, сколько бумаги тратится впустую на этот спектакль.

Когда 1 июля в 9:43 утра меня повысили до должности личного помощника, отец сказал:

— Твоя задача — знать абсолютно всё.

Он похлопал меня по плечу.

— Пока не придёт время узнать то, что раньше казалось невозможным.

Это означало, что я постоянно находился на закрытых линиях связи, присутствовал на личных встречах с мировыми лидерами и служил отцу чем-то вроде живого диктофона.

Но, несмотря на уровень секретности, он всё равно не рассказал мне тайну Отдела Смерти.

Он говорит, что ждёт, пока я повзрослею. Что хочет уберечь меня.

Но эта сила заставила меня повзрослеть раньше времени. Я не раз подвергался опасности. Значит, есть какая-то другая причина, по которой он до сих пор хранит семейную тайну.

Последней в моём списке доверенных людей стала Ариана Донахью.

Я рассказал ей всё 25 декабря 2018 года, после того как мы делали снежных ангелов в Центральном парке — где-то в 16:30 (точную минуту я не знаю, потому что не смотрел на время, но помню, как солнце заходило за голые деревья).

Ариана завидовала моей гипертимезии — ей хотелось бы мгновенно запоминать роли и реплики, — но в целом ей было просто весело проверять мою память. И она была тронута тем, что я доверил ей такой секрет. Надеюсь, это остаётся правдой, даже несмотря на то, что мы больше не друзья. Если бы она проговорилась, думаю, слухи давно бы просочились в прессу.

В течение девяти лет, четырёх месяцев и одиннадцати дней об этом знали только мои отец, мать, доктор Кнапп и Ариана.

Сегодня к ним присоединился Паз.

Доверие — вещь хрупкая. Именно поэтому, когда я рассказал Пазу о своей гипертимезии, я не смог признаться во втором секрете, когда он спросил, не скрываю ли я ещё что-то.

У каждого есть предел, сколько прощения он способен выдержать.





Паз


17:28

Мой старый дом — как дом с привидениями. Страшно заходить внутрь, словно впереди паутина, скелеты под ногами и внезапные выскакивающие призраки.

Но единственное, что выскакивает — это агент по аренде, которая выходит нам навстречу. Она мгновенно узнаёт наследника Отдела Смерти, но меня — нет. Я не обижаюсь, но теперь она болтает с Алано и Дейном про Отдел Смерти, а я остаюсь наедине со своими мыслями, делая первый шаг внутрь. Хотел бы я, чтобы Алано держал меня за руку. Или хотя бы мама.

Здание почти не изменилось — только стены теперь белые вместо уродливо-жёлтых, а коричневая отделка стала чёрной. Не хочу это признавать, но раньше, когда папа был управляющим, у дома был свой характер.

Зато теперь лифт работает — в отличие от того, как папа вечно обещал его починить, но так и не сделал. Лифт узкий, поэтому я оставляю Алано, Дейна и агента подниматься, а сам решаю идти пешком — я и так весь на нервах, а в одном из модулей ДБТ говорилось, что физическая активность помогает сбросить напряжение.

Я поднимаюсь, вспоминая, какие ступени скрипели — это Алано бы точно знал, если бы хоть раз был здесь. На втором этаже слышу, как они выходят из лифта. Их голоса доносятся снизу, а я продолжаю подниматься.

Я останавливаюсь на пятом пролёте.

— Задыхался? — спрашивает Алано с одного пролёта выше.

Я молчу.

Он бросается вниз по ступенькам:

— Ты в порядке? Хочешь уйти?

Я дрожу — не от страха подняться, а потому что вспоминаю, что — кто — упал здесь.

— Здесь... здесь Валентино...

Я не могу договорить, но Алано всё понимает.

Мой отец столкнул Валентино с этих ступенек, и он упал ровно туда, где мы сейчас стоим. Технически он умер в больнице, но на самом деле его жизнь закончилась здесь.

Прошло десять лет. И всё равно странно, что здесь нет даже таблички в его память.

Валентино Принс — первый "декер", тот, кто услышал мой крик и боролся с отцом, пока я не успел схватить пистолет...

— Всё хорошо, — шепчет Алано, прижимая меня к себе.

Я прикусываю губу, чтобы не заплакать.

— Всё в порядке? — спрашивает агент.

— Дайте им немного времени, — отвечает Дейн. Даже он понял, в чём дело.

Мне надо взять себя в руки.

Нет, здесь нет памятной доски Валентино, но это не значит, что о нём забыли. Благодаря книге Ориона в 912 страниц и фильму, в котором я так и не появлюсь, он останется в памяти.

— Ладно. Пошли.

Последний пролёт кажется горой. Но я поднимаюсь.

Агент открывает дверь — мою старую дверь — и приглашает внутрь квартиры, в которой я прожил девять лет. Но я не двигаюсь. Она, должно быть, в недоумении: что за арендатор так долго не может войти?

— Можно я просто осмотрюсь? — спрашиваю, хотя не уверен, что вообще смогу сделать шаг вперёд.

— Конечно, — говорит она, оставаясь в дверях.

Алано заходит первым и протягивает мне руку. Я беру её — и вхожу.

Вот оно. Моё прошлое.

Сцена преступления.

Квартира кажется меньше, чем я помнил. Не знаю — потому что я вырос или потому что теперь живу в доме. Всё почти как было, за исключением новых столешниц, оконных рам и, скорее всего, пола — уж точно не могли оттереть всю кровь. Я обхожу то место, где умер папа, словно его тело всё ещё там. Показываю Алано шкаф, где он прятал пистолет, спальню родителей и свою.

Маленькая, но здесь я играл с поездами и волшебными палочками.

Здесь я прятался, когда всё становилось плохо.

— Ну как? — спрашивает агент.

Алано идёт к ней:

— Мы пока думаем. Нам нужно немного побыть наедине.

— Конечно.

Он закрывает дверь и тихо говорит:

— Не торопись.

Но я хочу торопиться. Хочу уйти.

Я достаю письмо и расправляю его.

Если контракт Дней Начала был обещанием жить, то это письмо — обещание умереть, чего бы это ни стоило, в день годовщины.

Мои руки дрожат, будто отец снова здесь.

Я вижу, как он пьёт пиво, смотрит телевизор, ноги на корзине, будто это пуфик.

Я рассказывал ему, чему научился в школе и на актёрских курсах — он тогда не слушал. Не знаю, слушает ли теперь. Но мне надо это сказать вслух. Снять с себя груз.

Я начинаю читать:

— «Привет, папа. Сегодня мне девятнадцать. И сегодня День отца. Я никогда не пытался говорить с тобой раньше — не потому, что не верю, что ты можешь услышать, а потому, что думал, ты не захочешь. Почему бы тебе хотеть? Я же убил тебя. Не переживай — скоро я тоже умру.»

Я делаю паузу, чтобы перевести дух. Все чувства, которые я вложил в это письмо, всплывают обратно.

Я был так грустен. Но так уверен.

— «После того как мама с Роландо подарили мне подарки, я пошёл гулять. Всё, о чём я думал, — это смерть. Я увидел надпись “Hollywood” и решил, что могу сделать себе такой подарок. С этого знака не выживают. Но я даже не успел забраться — упал раньше. Я испугался умереть неправильно. И решил умереть правильно. Это будет подарок для нас обоих — когда я убью твоего убийцу в день твоей смерти.»

Я застываю на последней фразе. Не хочу её читать. Будто она может всё разрушить.

Но я не могу остановиться. И всё же говорю:

— «Обещаю.»

На письмо капают слёзы.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает Алано.

Это должно было принести мне облегчение, но рана не затянулась.

Будто я просто разодрал её до крови, вонзив ногти, как лезвия ножей.

И теперь я вытаскиваю наружу все слова, которые никогда не думал написать, произнести или даже подумать.

— Я ненавижу тебя.

— Что? — переспрашивает Алано.

Я смотрю на письмо так, словно там — отец.

— Я ненавижу тебя за то, что ты сделал меня жестоким. Я бы никогда не взял в руки оружие, не поднял бы руку на человека, если бы не ты.

Если бы меня воспитывала только мама — женщина, которая всегда была сильной, но никогда не поднимала руку на других.

Отцы должны быть примером, но ты стал примером того, кем я не хочу быть.

Я плачу, разрывая письмо — письмо, которое сваливает на меня всю вину, будто я ошибся, спасая маму, будто я должен был просто стоять и смотреть, как она умирает, будто в девять лет у меня была другая сила, чтобы остановить отца от убийства.

Я хотел бы, чтобы всё сложилось иначе. Хотел бы, чтобы он сделал другой выбор. Хотел бы, чтобы он просто был моим папой.

— Я всё ещё как-то люблю и скучаю по тебе, несмотря на то, что ты разрушил мою жизнь.

Но я также рад, что тебя больше нет — ты больше не сможешь меня сломать.

Потому что я всё равно буду жить. Нравится тебе это или нет!

Я падаю на пол, тяжело, в слезах, ударяя кулаком по клочкам бумаги, крича.

Дверь распахивается — Дейн вбегает в комнату, поражённый тем, что с Алано всё в порядке.

Алано помогает мне подняться, обвивая мою руку вокруг своих плеч.

— Тебе что-нибудь нужно?

— Я хочу уйти, — плачу я.

— Что происходит? — спрашивает агент по аренде.

— Мы продолжим поиски, — говорит Алано. — Простите за потраченное время.

Каждый шаг по лестнице — это шаг прочь от места преступления, прочь от обещания, которое я дал себе и отцу — пойти туда, чтобы умереть.

И когда мы садимся в машину и начинаем отъезжать, я оставляю позади этот дом с призраками, отца и свою вину.

Я убил отца, чтобы спасти маму. Но это прощание — то, что теперь спасает мою собственную жизнь.





Алано


18:27

Когда мы едем прямо от дома детства Паза к моему дому, возле здания уже стоят шесть агентов Отдела Щита.

Они отгоняют прохожих на другую сторону улицы.

И вот, когда на всём квартале остаются только те, кто получает деньги за то, чтобы я остался в живых, агент Дейн открывает дверцу машины.

Он всё ещё торопит меня внутрь, как будто где-то сидит снайпер, но я застываю.

Пятно крови — моей крови — всё ещё видно на асфальте. Почти стёрлось, но заметно, будто кусок тротуара выцвел.

Я был уверен, что не увижу этого. Кровь трудно вывести с бетона, но у нас есть все ресурсы, чтобы справиться с этим.

Почему не использовали мойку высокого давления, не нанесли ферментный очиститель?

Почему не наняли маляра, чтобы покрасить участок? Или хотя бы не разбили тротуар, чтобы я больше не смотрел на это пятно?

Мне не нужно это напоминание, чтобы помнить, как я чуть не умер здесь.

Я снова оказываюсь в той ночи, когда на меня пытались совершить покушение.

Так обидно — Мак Мааг обошёл мою гипертимезию, потому что использовал другое имя и повзрослел с тех пор, как я видел его фотографии — пять лет назад, когда ему было пятнадцать.

Если бы только я узнал его по голосу, когда он угрожал мне по телефону…

Я бы сейчас не смотрел на свою кровь.

И тогда Паз не держал бы меня за руку, как сейчас.

Он ничего не говорит. Просто знает, что значит смотреть на кровь — и на чужую, и на свою.

Что-то в этом пятне так злит Паза, что он крепко сжимает мою ладонь.

— Я мог потерять тебя, даже не успев узнать, — говорит Паз.

Если бы меня тогда убили, Паз бы покончил с собой в Лос-Анджелесе.

Мы оба умерли бы, так и не встретившись.

Мрачная мысль, но всего лишь мысль. Какой-то ужасный вариант реальности, который не стал правдой.

— Ты меня не потерял, — говорю я. — И я тебя не потерял.

Мы оба здесь. Нас окружают агенты Отдела Щита, задача которых — уберечь меня от смерти.

Но кажется, что теперь мы с Пазом — телохранители друг для друга.

Ставки выше.

Потому что если кто-то из нас умрёт — второй будет вынужден бороться изо всех сил, чтобы выжить.





Паз


18:31

Не верится, что я, наконец, вот-вот окажусь в доме Алано, — и в то же время вполне верится, потому что агенты Отдела Щита обыскивают меня так, будто я умудрился где-то по пути набрать скрытых камер и оружия, хотя весь день мы провели под их присмотром. Даже Алано считает это абсурдом, но, честно говоря, я понимаю — им приходится относиться ко мне как к потенциальному преступнику, чтобы защитить его и его семью. Я расслабляюсь, как только меня «очищают» — зная, что у них нет причин подозревать меня в попытке причинить кому-то вред.

У входной двери нас уже ждет Баки, лучший пес на свете. И Баки, и Алано в восторге от встречи, как будто не виделись несколько часов назад. Баки даже рад меня видеть — особенно после наших объятий в самолёте, — но тут же убегает обратно к Алано, который берёт его за передние лапы и поднимает, словно они танцуют. Я всё ещё не знаю, почему Алано пытался покончить с собой, но, глядя на это, понимаю, как сложно отчаяться до такой степени, когда у тебя есть пёс, который так тебя любит. Мне стоит задуматься о том, чтобы завести собаку.

— Проходи, — говорит Алано.

Любой пентхаус рядом с Центральным парком априори должен быть шикарным, особенно если им владеет семья, летающая на таких частных самолётах, как у них. Но даже зная это, я ошеломлён.

Огромные окна от пола до потолка. Просторная гостиная. Два дивана, шезлонг, гигантский телевизор, море растений и цветов, рояль, доставшийся от бабушки Алано, гитара из палисандра, принадлежавшая Нае, камин... По стенам, на полках, в медиацентре и на кофейном столике — множество фотографий, но главный акцент, без сомнения, на масляном портрете семьи Росас. На них просто костюмы, но им и короны не нужны, чтобы выглядеть по-королевски.

— Идея отца, когда мне исполнилось восемнадцать, — говорит Алано. — Он хотел отпраздновать нашу династию.

Он немного смущён, поэтому ведёт меня дальше — в роскошную кухню, где я знакомлюсь с шеф-поваром Лили. Я же глазею на мраморные островки, пустой винный холодильник, кирпичную печь для пиццы и всё прочее — стандартное оборудование, которое вообще-то совсем не стандартное. У меня, например, тостер без сенсорного экрана, и мой холодильник точно не имеет встроенной камеры, чтобы можно было удалённо проверять, что там внутри. А кладовка у них набита настолько, что в случае апокалипсиса семья Роза выживет дольше всех.

Не стоило мне заходить в столовую. Становится как-то неловко оттого, что прошлой ночью эти мультимиллионеры сидели на наших разношёрстных стульях с барахолки, тогда как у них здесь — длиннющий стол, дюжина одинаковых кресел, хрустальная люстра и песочные часы высотой в два метра. Нае заказала их специально для семейных ужинов — ей казалось, что времени с Хоакином и Алано становится всё меньше по мере того, как они взрослеют и становятся всё более занятыми. Ужины с отцом в моей жизни — это когда мы ели на диване, глядя в телевизор.

Экскурсия продолжается: спортзал, где Алано тренируется и занимается муай-тай с Дейном; комната для упаковки подарков, где также хранятся шикарные презенты на случай форс-мажора; игровая с пинболами, бильярдом и всеми игровыми приставками; библиотека, где Алано читает и изучает языки — со стремянкой, на которой я, как ребёнок, не удержался и залез; и оздоровительный центр — для медитации, массажа, холодных ванн и йоги.

Когда Баки бежит наверх, к спальням, Алано объясняет, что раньше на этом этаже был отдельный блок для персонала. Но Хоакин хотел больше приватности, и теперь самые доверенные сотрудники живут в отдельных квартирах прямо в этом здании. Это и агенты Отдела Щита, и управляющие, и домработники, и повара, и шофёры, и личные тренеры Хоакина с Наей. Все рядом, если понадобятся, но при этом у каждого — своя жизнь и семья.

Теперь этот блок — для гостей. Хотя по сути, только для друзей Алано. У меня сжимается грудь при мысли, что, вероятно, Рио останавливался здесь, когда они с Алано постоянно спали друг с другом. Но нет смысла думать о Рио — его больше нет рядом, а я есть.

Все гостевые комнаты оформлены в природной тематике. Но даже не успеваю выбрать между "тропиками", "горами" и "зимней" комнатой, как Алано ведёт меня прямо в "дождевой лес". Он знал, как сильно я скучаю по дождю. Обои — словно лесная чаща, диффузоры на тумбочках пахнут весенним дождём. Белый шум — от лёгкого моросящего до сильного ливня. Кровать с деревянным изголовьем, одеяло — шалфейного цвета, подушки — мягкие и коричневые. Кто-то уже развесил мой рюкзак в шкафу рядом с тремя рубашками, джинсами и баскетбольными шортами, а носки и нижнее бельё аккуратно разложены в ящиках. В ванной всё из бамбука: подставки, мыльница, рамка зеркала...

— Ну как? — спрашивает Алано, когда я выхожу из ванной.

— Такое расслабляющее место.

— Наверное, теперь тебе захочется добавить цветов в свою спальню?

— Точно. Чёрно-белая гамма уже не вдохновляет.

— Тогда, думаю, нам пора вернуться на рынок Мелроуз, — улыбается он.

Я счастлив, что мы смотрим правде в глаза и боремся за будущее.

— Теперь твоя очередь показывать свою комнату, — говорю я.

— Так и быть. Надеюсь, мой тур не подкачает после твоего "пятизвёздочного".

— Ну, если что, твоя Сири или Алекса тебя подстрахуют.

— Мы вообще-то не используем ИИ-ассистентов. Эти устройства всё время подслушивают.

— Значит, сам справляйся.

Алано ведёт меня по коридору. Когда он открывает дверь, я ожидаю чего-то ультрасовременного — с лучшими консолями, планшетами и огромными экранами. Но в комнате... нет ни одного экрана.

— Добро пожаловать в моё убежище, — говорит он.

И это действительно идеальное слово. Стены — светло-кремовые, одна украшена геометрическим восходом солнца. Свет проходит сквозь льняные занавески цвета выжженного апельсина, такие же, как и простыни. За дверью — терраса. В воздухе — аромат земли и шалфея. По комнате — камни, кристаллы, минералы всех форм и цветов. Стол с блокнотами. Маленький фонтанчик в виде мальчика, пьющего воду. Бонсай, лилии мира, гималайские лампы, подушки для медитации. Статуя голубя, на которой висят украшения Алано, — в "гнезде" его кольца, браслеты и серьги. В углу — гирлянда из полароидов, как улыбка. И среди всей этой природной гармонии выделяются только металлические часы с розовым циферблатом. Но больше всего внимание привлекает... кровать, стоящая прямо по центру комнаты. Платформа из бамбука.

— Почему именно здесь? — спрашиваю я.

— С девяти лет мне твердили: "Береги спину", — отвечает Алано, садясь на кровать с Баки. — Я воспринял это слишком буквально, особенно в первые годы с Отделом Смерти. В школе я всегда держался у стен, у углов, чтобы никто не мог подкрасться и ударить. Потом я перенёс это и домой — начал подозревать даже персонал. Я ненавидел, как паранойя разрушает мой дом. Тогда и решил: нужен психологический перезапуск. Я создал своё святилище, где мне не страшно. Поставил кровать в центр, чтобы она стала моим островом — местом, где я чувствую себя свободно, без страха. Вокруг — только растения, цветы, камни, дерево. Я чувствую себя в безопасности в этом опасном мире.

Я бы с радостью оказался на этом острове вместе с Алано. Ну, и с Баки — он бы точно не разрушил нашу жизнь и счастье, в отличие от всяких интернет-незнакомцев.

— Это из-за "островной атмосферы" ты не держишь в комнате никакой электроники?

— Мой мозг и так работает на перегрузке, — он встаёт, кладёт телефон в ящичек на столе и берёт блокнот. — Вместо того чтобы грузиться плохими новостями перед сном, я предпочитаю писать — выгружать мысли.

Мне стоило делать так же, а не причинять себе боль.

— Помогает?

— Иногда. Легко зациклиться на плохом, так что я стараюсь помнить хорошее. Это как строить плотину в голове. Но в конце концов есть слова, которые не отпускают, сколько бы раз ты их ни записал, — говорит Алано и замирает, словно снова слышит те самые слова. Интересно, это было в ту ночь, когда Ариана его отвергла, или в тот день, когда он отверг Рио.

Или когда я ранил его словами, что он застрял в прошлом.

— Наверное, тяжело вот так жить, — говорю я.

— Поэтому у меня и есть это убежище. Здесь я пытаюсь обрести покой.

— Ты и правда тут всё устроил. Уютная кровать, фонтан, фотографии... Подожди, а зачем тебе вообще фотографии? Твоя память же — как собственная камера, верно?

— То, что я помню всё, не значит, что мне не нужны напоминания о любимых моментах. К тому же, так будет не всегда.

— В смысле? Собираешься их снять?

— Нет. Просто однажды я могу всё это забыть, — говорит Алано. И это совершенно не вяжется с тем, что он говорил всего несколько часов назад — что помнит всё до мельчайших деталей. — У моего дедушки Хасинто было раннее проявление болезни Альцгеймера. Всё началось через четыре месяца после моего рождения, ему тогда было всего пятьдесят. Он всё время называл меня Хоакином, не узнавая при этом моего отца. Его мозг постепенно разрушался в течение трёх лет, и он умер раньше, чем предполагали врачи.

Дико осознавать, что даже в семье, связанной с Отделом Смерти, чью миссию — предсказывать смерть — знают все, могли быть застигнуты смертью врасплох.

— Каждые пару лет мы с отцом проходим полное генетическое обследование в лучших клиниках. После того как отцу исполнилось пятьдесят и начались провалы в памяти, он особенно переживал перед анализами в феврале. Но пока никаких признаков болезни у нас не выявили.

— Но ты ведь говорил, что хотел бы заболеть Альцгеймером? — спрашиваю я.

Алано качает головой:

— Нет, никогда бы так не сказал. Я не желаю этой болезни никому, и себе — тем более. Но, учитывая историю семьи, я принимаю возможность, что это может случиться. Просто нахожу утешение в мысли, что однажды смогу забыть. Потому что я не знаю, что это — забыть. Гипертимезия — это мучительно. Особенно в минуты душевного потрясения. Всё, что я пытался сдерживать, может прорваться потоком и обрушиться на меня всей тяжестью боли и воспоминаний. Хочу ли я умереть, держа в голове каждую прожитую минуту? Забыть самые сокрушительные моменты жизни — пожалуй, это было бы даже милосердием.

Мы столько говорили о том, чтобы дожить до ста лет, а я и не представлял, что Алано буквально носит в себе больше жизни, чем кто бы то ни было. Он напоминает мне Бессмертного из Золотого Сердца. Вале иногда сожалел, что привязывается к умирающим — ведь ему потом вечно нести этот груз. И я понимаю, почему Алано не хочет умирать с мыслями об убийце, который пытался его застрелить. Так же как и я не хочу умирать с мыслями о том, как стрелял в отца. Или о боли, которую причинял — пистолетом, ножом, кулаками, словами. Но ведь наша жизнь — это не только плохие моменты.

— Мне было бы больно, если бы ты потерял и хорошие воспоминания, — говорю я, одновременно мечтая о воспоминаниях, которых у нас с ним ещё не было: наш первый поцелуй, как мы станем парой, как поженимся, как заведём семью... и как состаримся вместе.

— Я не смогу выбрать, какие воспоминания забыть. Но, наблюдая за тем, как отец ухаживал за своим отцом, я решил подготовить свою семью. Чтобы они смогли помочь мне вернуться на дорожку памяти, — говорит Алано. Будто это нормально — в три года уже усвоить уроки, как готовиться к жизни с Альцгеймером. — Хасинто не был сентиментальным. Он не хранил одежду младенца, локоны волос, даже альбомов с фотографиями у него не было. Мой отец собрал вещи из квартиры дедушки, пытаясь вызвать у него воспоминания. Он нашёл камень с надписью: 18 августа 1969 года — почерком моей бабушки. Это был день их свадьбы. Они поженились рано, потому что Пилар была беременна. И каждый раз, когда Хасинто держал тот камень, он вспоминал самый счастливый день своей жизни. Отец похоронил его с этим камнем.

У меня мурашки. Наверное, Хоакин был чертовски счастлив, что отец хотя бы тогда смог заговорить — не как чужой, а как человек, который помнил, с чего началась их семья.

— А эти камни тоже что-то значат? — спрашиваю, оглядывая комнату.

— Я собрал их сам. Камни, минералы, кристаллы со всего мира. Но не настолько они для меня важны, чтобы я захотел быть похороненным с одним из них, — говорит Алано. Он указывает на снимки. — Вот что я хочу помнить, если начну забывать.

Я подхожу к верёвке с Полароид-снимками. Не вставая с кровати, Алано начинает рассказывать: вот он в мантии и с шапочкой — хотя учился дома, родители всё равно устроили ему настоящий выпускной; вот он с биноклем на сафари в Серенгети; вот пляж, который на деле — побережье Скелетов в Намибии, хотя звучит, как название из книг о Скорпиусе Хоторне; вот Алано — без рубашки, в Голубой лагуне, без единого шрама на теле...

И тут я замираю. На фото — Алано, Ариана и Рио, наряженные в Человека-Паука, Чёрную Кошку и Венома.

— Хэллоуин 2017, — говорит Алано.

Я, как он, начинаю в уме складывать факты: ведь он говорил, что в тот самый Хэллоуин, после разбитого сердца, в первый раз снова переспал с Рио. У меня сжимается грудь. Неужели именно из-за этого он всё время возвращается к тому дню? Я отворачиваюсь — не хочу устраивать сцену в его личном святилище. И так уже натворил достаточно — и мысленно, и физически. Но уйти — это тоже будет сцена. Что же делать? Остаться и злиться, что у Алано есть прошлое с тем, кого я не люблю? Но если я хочу, чтобы он остался в моей жизни, мне нельзя становиться Пазом. Надо расти. Надо учиться смотреть в лицо своим призракам.

— Ты скучаешь по ним? — спрашиваю. Он замолкает — будто знает, что его ответ может меня ранить. — Можешь сказать честно.

— Скучаю, — признаётся Алано.

И мне тут же становится хуже. Хотя я и так знал правду.

У меня никогда не было лучших друзей. Не знаю, считает ли Алано меня таким, но для меня он — определённо. И если после всего, что было, наша дружба выстояла, я уверен — однажды он всё уладит с Арианой и Рио. А если мы с Алано станем парой, я не хочу быть в войне с его лучшими друзьями.

— Может, тебе стоит им написать? — говорю, надеясь, что сам себе сейчас не вырыл яму.

Алано встаёт, подходит к фотографии с Хэллоуина и смотрит на неё, будто она не хранится в его идеальной памяти.

— Сколько раз мне ещё надо тянуться к Ариане, которая не позвонила, когда меня чуть не убили? Или к Рио, которому было норм, что я рядом, пока я его любил — но стоило ему влюбиться в меня, как он исчез?

Судя по слезам в глазах, Алано и правда хочет вернуть друзей.

— Если бы сегодня был твой День Конца... Ты бы им позвонил?

Никто не знает, когда наступит День Конца Алано. Он может умереть прямо сейчас — от приступа астмы, упав и ударившись о край фонтана... Чёрт, не хочу больше придумывать смерти для него. Главное — он должен жить так, будто любой день может стать последним.

— Я бы позвонил, — говорит Алано, не снимая фото с верёвки. — Хорошего было больше, чем плохого. Но я боюсь, что даже если всё уладим, наша дружба уже не будет прежней.

— Может, станет даже крепче. Как у нас — после всего?

Алано кивает:

— Мы точно стали крепче. И я обязан повесить твою фотографию на эту стену. Я давно не добавлял новых. Всё было слишком тяжело... особенно последние месяцы. Но ты — тот, кого я точно хочу помнить.

У меня учащается сердцебиение. Мне хочется расплакаться — от счастья. Никогда не думал, что кто-то, кроме мамы и отчима, может быть со мной настолько добрым. Настолько любящим.

Алано вдруг широко улыбается:

— Я знаю, с чем ты должен сфотографироваться! — Он перепрыгивает через табуретку, бросается к шкафу и возвращается с коричневой керамической вазой в форме черепа, которую я подарил ему на рынке в Мелроуз, и бумажным букетом, который он сам купил. — Моя ваза-ванитас!

Хотел бы я, как Алано, уметь в голове воспроизводить момент, когда вручал этот подарок. Но сейчас я счастлив просто быть рядом и видеть, как он с радостью ставит в вазу бумажные цветы.

Я позирую перед стеной с закатами, обнимая вазу. Алано направляет на меня Полароид:

— Скажи: «Помни о смерти!» — Я в замешательстве — почему он вдруг заговорил о memento mori, а не попросил просто улыбнуться? — и он делает снимок. — Ты бы видел своё лицо! — смеётся он.

— Я сожгу этот снимок.

Алано постукивает себя по виску:

— Пожалуйста. Я всё равно сохранил его здесь.

— Тогда я и твой мозг сожгу.

— Только не это. Обещаю, фото не плохое. Просто забавное.

Он показывает снимок, и ладно, выгляжу я дурацки. Но видя, как Алано смеётся — мне уже всё равно. Пусть эта фотография однажды поможет ему вспомнить, кем я для него был. Тем, кто делал его счастливым. А не тем, кто направлял на себя пистолет, показывал шрамы или чуть не ударил.

Он прикалывает снимок к стене:

— Всё. Ты принёс покой в моё убежище.

— Надо же как-то оправдывать своё имя.

Я и правда хочу приносить в его жизнь только мир. И продолжать находить его в своей.

23:39

Остаток ночи пролетел незаметно.

Сначала Алано заставил меня почувствовать себя голливудской звездой, пока подбирал мне наряд для бала из своего огромного гардероба, полного дорогущей одежды. Он вытаскивал один лук за другим и заставил пообещать, что если что-то мне не понравится — сразу скажу. Ну я и сказал. Классический смокинг показался мне слишком банальным. Золотой блестящий костюм — наоборот, чересчур вызывающим. А красный плащ, задуманный как отсылка к моим «скорпионовским» временам, больше напоминал Красную Шапочку. После нескольких попыток я влюбился в один образ: черная бархатная рубашка с мерцающими пайетками в виде полос и шарф, который ниспадал, словно галстук. В придачу — черные облегающие брюки и удобные лоферы с мягкой стелькой, чтобы не давили на рану.

Потом шеф-повар Лили подала нам лапшу с тофу в имбирно-соевом соусе. Мы ели вдвоем, на крыше, рядом со спальней Алано, потому что его родители до сих пор были заняты в Отделе Смерти. За ужином он рассказывал мне больше о своей гипертимезии — как ему поставили диагноз, как он учился в школе, что было хорошего и плохого. В какой-то момент он стал смущаться, что говорит слишком много, но мне это, честно, нравилось — во-первых, на меня никто не пялился, а во-вторых, я узнавал его ближе.

После ужина он набрал для меня горячую ванну. Хотел, чтобы я почувствовал, как это — по-настоящему расслабиться в ванне, куда влезают и я, и мои бесконечные ноги. Он зажег одну из тех многоразовых свечей, что купил на рынке Мелроуз, и передал мне скраб для тела и ромашковое масло — дескать, пора показать своему телу немного любви.

К такому образу жизни я бы и привыкнуть мог. Дело даже не в дорогой одежде, не в ужинах и не в ванне. Просто мне безумно нравится проводить с Алано весь день.

Сейчас мы снова в его спальне. Свет только от соляных ламп. Мы не просто в комнате — мы лежим на его кровати, сдерживаем зевки, но проигрываем эту битву с каждой минутой.

— Извини, — говорю, когда очередной зевок вырывается наружу, перебивая рассказ Алано про тот день, когда родители подарили ему Баки, который уже спит у нас в ногах. — Честно, мне не скучно.

— Я тебе верю. День был выматывающий.

Я, если честно, вообще не понимаю, какое сейчас время. Протираю глаза, чтобы не вырубиться:

— То есть какие-то придурки довели тебя в школе, и родители завели тебе собаку, чтобы подбодрить?

Алано смеётся:

— Можешь спать, Паз.

Мне, конечно, надо бы поспать — утром съемка промо, — но я всё ещё хочу слушать его.

— И что дальше? Придурки, собака, а потом?..

— Потом жизнь всё ещё была сложной, но с Баки — чуть легче. Не простой, но легче, — говорит Алано и смотрит на спящего пса, который во сне перебирает лапами, будто бежит. — Я тогда не знал, как сложно будет заводить друзей, когда общество только начало привыкать к Отделу Смерти, но мои родители знали. Знаешь, иногда я думаю, что могу прочитать сотню книг по воспитанию детей — и всё равно не пойму это лучше, чем мои родители, которые вообще не имели никакого пособия, как растить сына во времена Отдела Смерти.

И только сейчас до меня дошло: да, родительство — это тяжело, но последние десять лет мама, Роландо, Наия и Хоакин справлялись с вещами, с которыми другие родители в жизни не сталкивались. Как воспитать сына, который убил своего отца? Сына, чья отец переписал саму концепцию смерти? Сыновей, которые пытались уйти из жизни, потому что стало невыносимо? Не то чтобы Наия и Хоакин знали, насколько тёмно всё было у Алано. Я и сам до конца не знаю, что довело его до той черты. Но как бы там ни было, вряд ли угроза собственной жизнью — это способ удержать ребёнка от суицида.

— Ты спишь? — спрашивает Алано.

Я не сразу понял, что закрыл глаза.

— Прости, не сплю. Просто думаю о том, как тяжело, наверное, было меня растить. И как я до сих пор усложняю маме жизнь.

— Это не ты виноват, что было тяжело. Это общество виновато.

— И Отдел Смерти, без обид.

— И Отдел Смерти, — тихо говорит он.

Теперь он так молчит, что я думаю, что он заснул. Но он просто смотрит в потолок.

— Если бы сегодня был твой День Конца, ты бы позвонил маме?

Этот вопрос я задал ему сам несколько часов назад. Теперь он кидает его обратно.

Если бы Отдел Смерти позвонил мне прямо сейчас... У меня внутри есть голос, который нашёптывает — отомсти маме, не говори ей, что умираешь. Но как бы я ни злился, я люблю маму слишком сильно, чтобы быть настолько жестоким.

— Она была бы моим первым звонком, — говорю. Это правда. Но это не значит, что я должен звонить ей прямо сейчас… или что она вообще хочет меня слышать.

Иногда самое тяжёлое — это когда твоя «вина» в том, что ты слишком сильно любишь.

— А ты? — спрашиваю Алано. — Если бы сегодня был твой День Конца, ты бы позвонил отцу?





Алано


23:47

Если бы сегодня был мой День Конца, стал бы я звонить отцу?

Четверг, 24 октября 2019 года. День, когда я пытался покончить с собой. Из своей комнаты я видел, как небо было ясным. Уведомлений я не получал, но всё равно был решительно настроен. Я запретил себе думать о маме или Баки. Только об отце — именно он заставлял меня хотеть умереть. Прощального письма не требовалось: он и так бы понял, что подтолкнул меня к краю.

— Раньше я бы не стал ему звонить, — говорю я. Я цепляюсь за настоящее, потому что не хочу, чтобы мозг захлестнули все ужасные воспоминания, приведшие к попытке самоубийства. Прокручиваю память — и понимаю, что никогда не рассказывал об этом Пазу. — Я тогда купил капсулу времени в "Present Time".

Паз фыркает.

— Это место… — Если бы Маргарет Хант не отдала подарки Паза прямо в руки его матери, он бы сейчас не был в состоянии войны с миссис Глорией.

Я мысленно возвращаюсь в магазин "Present Time", где прятался за напольными часами, пока Страж Смерти громил всё вокруг. Этот страх быть убитым до сих пор со мной — он гонит меня сквозь цепочку воспоминаний: покушение на меня, отключение от Отдела Смерти, побег к Дереву Мудрости, подъем на знак Hollywood, чтобы спасти Паза… Всё это приводит меня обратно в настоящее, рядом с ним, — только для того, чтобы снова отшвырнуть в холодное прошлое.

— Я купил капсулу первого декабря, — говорю я.

— А когда она открывается?

Этот вопрос удерживает меня в реальности — он о будущем, которого я пока не знаю.

— Зависит от того, когда я умру.

— То есть она открывается после твоей смерти?

— Технически да, но поскольку она была связана с моим профилем в Отделе Смерти, связь разорвана. Мне пришлось бы переподключить её, используя свой идентификационный номер.

Он прищуривается, глядя на часы сонными глазами.

— Она ведь маленькая. Что ты туда вообще положил? Записку?

— Голосовой диктофон. Такой же, как в тех предметах, что ты выбрал.

— Можно спросить, что ты там наговорил?

— Прощальные слова для родителей. Инструкции по уходу за Баки. И... — я смотрю на свое размытое отражение в розовом золоте циферблата, но в мыслях вижу воспоминание, которое запрятал глубоко. — И признание.

Паз мгновенно просыпается.

— Признание? Ты хочешь поговорить об этом?

— Следовало бы… но я уже достаточно испортил себе жизнь на одну жизнь.

Сердце бешено стучит, в голове звучат выстрелы.

Паз тянется и сжимает мою руку.

— То, что я стараюсь жить, не значит, что ты больше не можешь доверять мне свои секреты. Я унесу их с собой в могилу.

Дело не в доверии.

— Спасибо. Я это ценю.

— Без давления, конечно, но может, стоит спрятать свои тайны в другое место, раз капсула больше не откроется?

— В этом нет необходимости.

— Почему?

Я смотрю в светло-карие глаза Паза.

— В последнее время я много думал о себе. Я наконец-то вижу возможность будущего, которого хочу. И я должен знать, что доживу до него. Я собираюсь снова активировать Отдела Смерти, чтобы быть спокойным.

Паз резко выпрямляется.

— Ты серьёзно? А как же твой отец?

— Вчера вечером он попросил дать ему шанс доказать, что может дать мне свободу жить так, как я хочу. Я ему верю, — говорю я. Это ощущается как сила. Как облегчение. Я больше не хочу воевать с отцом. Это только усложняет всё в тысячу раз и приводит нас туда, где я готов умереть просто ради мести. Кроме того, всё, что он делал, — чтобы уберечь мою кровь от улиц. Мне повезло, что мой отец — сверхзащитный, а не разрушительный, как у Паза.

— Мне нравится знать, что ты выживешь сегодня, — говорит Паз.

— А мне нравится, что тебе это нравится, — отвечаю я. Смотрю на часы. — Десять минут до полуночи.

— Последние десять минут жизни про-натурально.

— Только если успею всё активировать, — говорю я, встаю, достаю телефон из запертой коробки и возвращаюсь в кровать. Открываю приложение "Отдела Смерти" и начинаю заполнять профиль.

Отец будет счастлив услышать, что я вернулся. Этот эксперимент с жизнью без предсказаний был для него мучителен. Для меня он стал освобождением, но он того не стоит, если разрушает наши отношения и весь мир вокруг. Президент Пейдж и совет директоров Отдела Смерти давят на отца из-за моего решения. Избиратели начали склоняться в сторону Карсона Данста, потому что моя деактивация многое сказала о вреде Отдела Смерти. Агент Андраде усилил охрану здания — теперь, когда весь мир знает, что я уязвим. В соцсетях незнакомцы приветствуют меня обратно в про-натуральный лагерь — и мне почти хочется вернуться туда, где они просто угрожали моей жизни. Я больше не хочу причинять боль своим существованием.

Завтра утром я выпущу заявление о своей реактивации — чтобы развеять все сомнения.

Я отправляю информацию… и получаю сообщение об ошибке: я уже зарегистрирован. Неужели всё это время я не был по-настоящему деактивирован? Нет, я получил подтверждение 24 июля в 20:45 по тихоокеанскому времени. Значит, сбой. Я проверяю историю аккаунта — и вижу, что уведомления были повторно активированы 28 июля в 1:49 ночи. Если только я не теряю память… я этого не делал. Но кто тогда?..

Мне нечем дышать — и я не знаю, нужно ли мне просто воздуха или ингалятор.

Отец не обрадуется моему решению активировать Отдел Смерти.

Потому что он уже сделал это за моей спиной.

Это не просто нарушение политики компании. Это — предательство наших отношений.

Я встаю и швыряю телефон в стену с изображением заката — он разбивается вдребезги. Это пугает и Паза, и Баки. Даже меня. Я никогда в жизни ничего не кидал в гневе.

— Что случилось? — спрашивает Паз, бегая за мной по комнате.

Мне будто что-то застряло в груди. Как будто отец сжимает мои лёгкие.

— Он никогда не даст мне жить по-своему! — повторяю я, пока глаза не начинают жечь от слёз.

— Кто? — спрашивает Паз, пытаясь меня успокоить, но я вырываюсь.

— Мой отец!

Как бы сильно я ни чувствовал себя сильным, отец всегда будет использовать свою власть надо мной.

Я выбегаю на крышу и падаю на колени, задыхаясь. Это не астма. Это — удушье тревоги. Паз идёт за мной, но оставляет Баки внутри.

— Поговори со мной, — просит он.

— Он подписал меня на Отдел Смерти без моего согласия, — говорю я.

Это не как в 2010 году, когда он впервые рассказал мне об Отделе Смерти — тогда он хотя бы спросил, хочу ли я зарегистрироваться с семьёй. Это даже не как в тот раз, когда он использовал власть, чтобы спасти меня после покушения Мака Маага. Нет. Это — нарушение, которое я не могу оправдать. Я почти мог бы его понять, если бы он сделал это после того, как Андреа Донахью и Карсон Данст разоблачили мою про-натуральную позицию. Но, судя по времени, он сделал это, когда я был в постели с Пазом, защищая его от самого себя.

Он, наверное, испугался, что Паз представляет угрозу. Но именно он — угроза моей жизни.

— Это пиздец, — говорит Паз. — Но, прошу, дыши. Я никогда не видел тебя таким.

Я сам себя таким не помню — с 24 октября.

Это знак, что жизнь никогда не должна была сложиться.

Я смотрю на звёзды и думаю, а вдруг Паз был прав — мы не созданы быть вместе. Я всё надеялся, что наша встреча была частью какого-то плана спасения. Но нет. Мы были обречены с самого начала.

Время размывается. Настоящее сливается с прошлым. Будто я путешествую во времени на безумной скорости. Всё кружится, а моя обычная защита — зацепиться за образ будущего — больше не работает. Всё, что я вижу, — это тьма. У человека, ответственного за большее число смертей, чем он может себе представить, не может быть будущего. Не может быть мечты.

Вот как ты выживаешь в День Конца. Ты даже не понимаешь, что всё это время был в безопасности.

Я докажу отцу, что он ошибался. Он уже управлял моей жизнью. Смертью он не управляет.

Memento mori. Memento mori. Memento mori.

Помни о смерти.

Помни о смерти.

Помни о смерти.

Я помню.

Я помню.

Я помню.

Это — моё будущее. И когда я возвращаюсь в настоящее, я стою на краю крыши. Один шаг вперёд — и я упаду с тридцатого этажа. Умру там же, где меня когда-то пытались убить.

Отец навязал мне предсказание Отдела Смерти.

Я умру без него.





Паз


30 июля 2020 года

00:00

Звонка от Отдела Смерти всё ещё нет, но наследник собирается покончить с собой.

Это и есть тот самый срыв, которого всё это время боялся Алано. Настоящий срыв.

— Алано, это небезопасно, спускайся, — говорю я, стараясь говорить так, будто он просто забыл, что стоит на самом краю крыши.

Алано молчит. Он продолжает смотреть на город.

Вот так же, наверное, чувствовала себя мама, когда нашла меня пьяным, обдолбанным, едва живым.

Как мне его остановить? Может, напомнить, что он раньше боялся высоты? Может, его гипертимезия заставит снова почувствовать этот страх? А вдруг, наоборот, испугается и потеряет равновесие?

Чёрт, чёрт, чёрт. Может, позвать на помощь? Но пока я добегу до квартиры и найду Дейна в этом огромном доме, Алано может уже лежать внизу. Мне нужно какое-то вмешательство, как тогда, с вертолётом, когда я был на букве Hollywood. Хотя нет, вертолёт меня не спас. Меня спас Алано. Он залез на ту надпись, когда я был ему чужим, и спас мою жизнь. Теперь я должен быть тем фактором, который спасёт его.

Я должен быть осторожен. Я до смерти боюсь сделать что-то, что заставит его сорваться, прежде чем он передумает. До того, как он заставил меня передумать. Что он тогда сказал? Я не помню всё, как он — моя память неидеальна, а те минуты были сплошным вихрем. Он говорил, чтобы я не прыгал. Он узнал меня… нет, он увиделменя — по-настоящему. Сказал, что тоже пытался покончить с собой. Что он тоже был там, на вершине.

Я не подготовлен к такому. И Алано тоже не был, но у него это получилось. Значит, мне нужно говорить от сердца.

— Алано, я понимаю, через что ты проходишь, — говорю я. Чёрт, у меня ужасно выходит. Это правда, но даже я не верю своим словам. Звучит, будто я актёр из дешёвой драмы, играющий переговорщика, а не человек, который сам знает эту боль. — Я знаю, каково это — хотеть умереть. Когда чувствуешь себя беспомощным. Когда кажется, что весь мир делает выбор за тебя и ни разу не подыгрывает. Но ты показал мне, что у меня есть сила, о которой я и не подозревал.

— Мой отец сильнее, — говорит Алано.

— Ты не должен позволять ему управлять тобой.

— Его не остановить. Он сам сказал: у него безграничная власть. Он всегда будет её использовать — и говорить, что это "ради моего блага".

— Тебе он не нужен!

Алано начинает что-то бормотать — о той ночи, когда уволили Андреа Донахью. Или про то, как все забывают его имя. Он закрывает глаза и качает головой, и я кричу его имя снова и снова, пока он не открывает глаза. Я боюсь, что он забудет, где находится, и упадёт. Он смотрит на меня. Он снова здесь.

— Алано, если я смог начать сначала, сможешь и ты.

— Мой отец не даст мне начать. Единственная жизнь, которую он хочет для меня, — та, что он сам запланировал.

— Он просто хочет, чтобы ты жил, Алано, вот и всё. Ему было бы больно узнать, что ты сейчас тут, стоишь и думаешь о смерти.

— Я всегда был здесь из-за него, — отвечает он.

— Что ты имеешь в виду?

— 24 октября 2019 года. Четверг. Погода — прекрасная. Чистое небо. Четверг, — говорит он, словно не замечая, что повторяется. — Я взял длинные выходные, потому что был перегружен чужими историями. Все рассказывают мне о своей боли, и она не уходит из моей головы, никогда не уходит. Я не могу заглушить чужие голоса.

Я бы отдал всё, лишь бы не втянуть Алано в свою боль. Лучше бы я умер за минуту до того. Или дождался годовщины смерти отца. Всё, чтобы мы не встретились. Потому что теперь я вижу, как моя боль терзала Алано, который не заслужил этого.

— Мой отец пил днём, — продолжает он. — От него воняло текилой, когда он ворвался ко мне и начал орать, разрушая моё убежище. Я не соответствовал его ожиданиям. Я не брал на себя больше, чем мог. Я не был готов возглавить компанию, если с ним что-то случится. Моя память была для него активом, когда ему это нужно. Но он никогда не пытался понять, что я чувствую. Я пытался сопротивляться. Он хотел, чтобы я стал вестником, хотя я говорил, что это будет для меня слишком тяжело. Он требовал, чтобы я был сильным, как он, когда основал компанию. В итоге я всё-таки вышел на смену… и услышал, как человек покончил с собой. Выстрел до сих пор звучит в моей голове.

Алано вздрагивает, словно мимо пролетела пуля. Он резко дёргается — и я уверен, что он упадёт, — но он удерживает равновесие.

— Он поставил меня под угрозу! Этого я и боялся. Но для него смерть — просто часть жизни. Он хотел бросить меня в пекло. А я не хотел обжечься. Он разозлился до безумия и сказал, что если я не вижу ценности в том, чтобы самому делать эти звонки, то, может, я не достоин знать, когда он умрёт. Я настолько его разочаровал, что он захотел умереть, чтобы я об этом не знал.

Алано плачет. — Тогда я и решил — покончу с собой, и он тоже не узнает. Но если бы я тогда умер, его это бы не задело. Он ведь вообще не помнит тот разговор. Только я помню. Только я.

Я столько времени злился на маму за то, что она угрожала убить себя, если я умру первым… а оказывается, Алано годами носил в себе боль отца, который называл его таким разочарованием, что сам хотел умереть. В итоге Алано выжил, а Хоакин только усугубил всё с тех пор.

Я не знаю, выживет ли он сейчас.

Я — недостаточная причина, чтобы жить.

Связь не помогла. Что ещё он тогда сделал, чтобы спасти меня?

Звёзды… Я вспоминаю, как он сказал, что нас свела судьба. Я могу не быть тем, ради кого хочется жить, но онсчитал, что я — именно тот. Я должен напомнить ему.

— Судьба не соединила нас, чтобы я сейчас смотрел, как ты умираешь, — говорю я, стараясь повторить его же слова.

Алано разворачивается, спиной к городу. — Может, как раз для этого.

— Нет! Ты изменил мою жизнь...

— Ты должен меня убить, Паз. Мак Мааг был прав, что выбрал меня своей целью. Ты должен отомстить…

— Мне плевать, что Отдел Смерти разрушил мою жизнь. Я просто хочу спасти твою!

Он качает головой, закрывает глаза. И вдруг… повторяет мои же слова, которые я говорил призраку отца. Про ненависть, про любовь, про то, что всё равно хочу жить.

— Ты должен жить, Паз. Убей меня — и живи.

Может, если я вызову у него чувство вины, это сработает? Но если он сорвётся с крыши в ту самую ночь, когда впервые привёл меня домой — никто мне не поверит. Особенно если узнают, что я знал о его предыдущей попытке. Но, чёрт… не думаю, что вина — правильный путь. Что ещё он сделал?

Сделка!

— Алано, дай мне три часа, — прошу я. И, как бы мне ни было больно это говорить, — если этого будет мало… я сам столкну тебя с этой крыши.

— Нет, — отвечает он.

— Пожалуйста. Мы можем пойти куда захочешь, сделать что угодно.

— Единственное место, куда я хочу, — вниз, — говорит Алано, глядя на улицу. Его ноги дрожат.

Я теряю его. Я проигрываю. — Это не твой День Конца, Алано.

— Это он, Паз. Прости. Позаботься о Баки. И о себе.

Я не думаю. Просто бегу, запрыгиваю на край, в паре метров от него. Перила доходят мне до колена — этого недостаточно, чтобы спасти кого-то от падения. И вообще, сюда никто не должен подниматься. Мы выше, чем Голливудский знаю. До звёзд рукой подать. Я знаю: упав отсюда, не выжить.

Я только думаю — а вдруг сейчас зазвонят наши телефоны с уведомлением от Отдела Смерти?

— Что ты делаешь? — спрашивает он.

Я приближаюсь. — Я всегда буду тебя спасать. И ты — меня. Помнишь?

Он помнит. Но не улыбается. — Ты не должен меня спасать. Не должен хотеть, чтобы я жил.

— Я не из тех ублюдков, которые хотят твоей смерти.

— А должен быть.

— Алано, я ненавидел быть выжившим, пока не встретил тебя, — говорю я, подходя ближе. — А теперь я засыпаю с надеждой, что Отдел Смерти не позвонит, и просыпаюсь с радостью. — Я протягиваю руку. — Я горжусь, что выжил, из-за тебя.

Он не берёт её. — Забудь обо мне, Паз. Живи дальше.

Моё сердце бешено стучит, когда я подхожу ближе. — Ты незабываемый, Алано, — говорю я сквозь слёзы. Хватаю его за руку, крепко сжимаю пальцы. — И я не буду жить без тебя.

— Ты должен, — отвечает он.

Я пытался идти по его стопам, но ничего не срабатывает. Нужно использовать другой приём.

— Если ты покончишь с собой, Алано… я тоже.

Вот зачем мама сказала тогда те слова. Не чтобы манипулировать. Она просто говорила правду. Я чувствую — в самом нутре — что если он прыгнет… я не смогу не прыгнуть за ним.

— Не делай этого, — шепчет он. — Я же говорил, что хочу, чтобы ты жил ради себя.

— И я хочу того же для тебя. Но я знаю, как тяжела жизнь. Если ты не можешь её продолжать — я не буду тебя останавливать. Но я не буду жить без тебя. Так что лучше сделаем это вместе, — говорю я, мои ноги дрожат, я крепче сжимаю его руку.

— Поверь, ты не хочешь жизни со мной. Это плохо кончится.

— Тогда давай закончим сейчас. Этот день был сильным… но прежде чем… — Я резко двигаюсь. Необдуманно. Прежде чем всё оборвётся, я наклоняюсь и целую его. Если мы сорвёмся вниз прямо сейчас, пусть наши губы так и останутся прижатыми. Алано оживает, целует в ответ. Я медленно отстраняюсь и, глядя в его глаза, грустно улыбаюсь. — Если мы сейчас умрём, я должен был узнать, как целуется парень, которого я люблю.

Он смотрит, как будто не верит. — Ты… любишь меня?

— Не строй из себя дурака, умник.

Его нижняя губа дрожит. — Я тоже тебя люблю, Паз.

Я улыбаюсь, потому что теперь я Счастливый Пас. Но это не маска — это по-настоящему. Я думал, что умру, так и не услышав, как кто-то скажет мне, что любит меня. А теперь это чувство… будто я лечу.

И — в одно мгновение — я действительно ощущаю полёт, когда наши ноги срываются с края крыши. Ничего не остаётся, кроме как смириться с тем, что я проиграл эту битву за жизнь — свою и Алано. Я оказался недостаточной причиной, чтобы жить, но, может быть, всё же был достаточной причиной, чтобы полюбить. Пусть всего на несколько дней.

Но мы не проиграли.

Мы не падаем вперёд, вниз, на улицу. Мы резко отлетаем назад — обратно на крышу.

Алано тяжело дышит, спасая нас. Он смотрит в небо, на звёзды, а я переворачиваюсь к нему, обнимаю его — крепко, всем телом, чтобы удержать, чтобы не отпустить. Никогда.

Сегодня — не наш День Конца.

Есть Декеры, которым удаётся прожить идеальный День Конца. Но не у всех жизнь такая, чтобы можно было вот так просто получить счастливую развязку. У некоторых из нас есть раны, мозг и сердце, которым нужно куда больше двадцати четырёх часов, чтобы исцелиться. Иногда — дни, недели, месяцы. Иногда — годы. Это время может душить. А планировать будущее может казаться самообманом. Но этой ночью нас спасла любовь. И если мы будем вместе — любовь сохранит нам жизнь.





Алано


00:07

Отдел Смерти ещё не звонили, чтобы сообщить, умру ли я сегодня. Но я знаю: я хочу жить.

Мой мир погрузился во тьму, когда меня накрыла лавина воспоминаний. Было так тяжело, что я хотел умереть — пока меня не спас Пас. Его смелость. Его вызов. Его поцелуй. Его признание. Всё это — воспоминания, ради которых стоит жить.

Есть и те, что вызывают чувство вины за то, что я вообще жив.

Если бы я умер — открылся бы мой капсуль времени. И тайна, которую я нёс с собой в могилу, всплыла бы наружу.

Суть в том, что я помню всю свою жизнь. Включая то, что было до моего рождения. Может показаться, что это не так уж важно — помнить, как ты был в утробе. Но дело в том, что, хотя отец никогда не рассказывал мне секрета Отдела Смерти, он рассказал его моей матери, когда она была беременна мной. И я знал этот секрет с тех самых пор — ещё до рождения, до того как смог осознавать слова, до того как вообще научился понимать.

Когда мне было четыре, родители перестали говорить об этом при мне — они боялись, что я пойму. И именно тогда я стал хранить эту тайну от них.

В первый День Конца я вошёл в Хранилище Отдела Смерти, чтобы увидеть всё сам.

Не стоило мне туда идти. Может быть, если бы я не сделал этого, «Дюжина Смерти» была бы сейчас жива. Я не знаю.

Знаю только одно: любовь не выживет, когда Паз узнает, что я разрушил его жизнь.





Анонс


Паз и Алано вернутся в

«Никто не знает, кто умрёт в конце»

Примечание к части Что я могу сказать — эта история была хорошей, но для меня она оказалась самой слабой из всех книг этого цикла. После прочтения осталось ощущение, будто это филлерная часть перед чем-то действительно большим. Надеюсь, следующая книга вызовет у меня больше эмоций.

В любом случае, большое спасибо всем за то, что читали мой перевод, и за добрые комментарии в мой адрес — я правда это очень ценю. Думаю, когда выйдет следующая книга, и если со мной всё будет хорошо, я также сразу возьмусь за её перевод.





