Глава первая. Треск нейронов


Предисловие.

Это произведение появилось только благодаря одному человеку — Дмитрию С.

Если бы не Дмитрий С., я бы ни за что не взялся за такое, но он оказал невыносимое давление.

Прошу винить во всём Дмитрия С. и только его.





*Российская Федерация, Липецкая область, г. Липецк, БСМП № 1, 5 мая 2025 года*





Человек лежал на больничной койке и пытался понять, что происходит и кто он.

«Я — Директор», — вспомнил он.

Нейроны его мозга начали оживать: кора головного мозга инициировала процесс поиска нужной информации и этот сигнал начал метаться по нейронам, от дендритов к сомам, а оттуда, через аксоны, к синапсам и дальше по цепочке.

Вспомнить что-то Директору было очень тяжело, будто между синапсами наведены радиопомехи, искажающие сигнал. А возможно, ему мешал непонятный фоновый шум, почему-то, вызвавший стойкую ассоциацию с детьми, играющими на перемене между уроками.

«Школа — я директор школы, да?» — спросил он себя.

Он почувствовал сухость во рту. Ему хотелось пить.

Пошевелив руками, он почувствовал слабость, а также, наконец, прислушался к окружающему миру, но мешал шум в ушах, а также внешний шум, доносящийся откуда-то спереди.

«Да, я — директор школы», — наконец, решил Директор. — «Школа моя…»

Он вспомнил запахи — древесина новой мебели, мокрая доска, мел, недешёвые духи, толчёный картофель, тушёная капуста, вонь вейпов, запах директорского кресла…

Перед ним предстал его кабинет — портрет Путина в рамке, стоит на письменном столе, рядом с фотографией, на которой Директору пожимает руку дружелюбно улыбающийся Медведев.

«Школа № 13», — вспомнил он номер. — «А я… Я директор… М-м-м…»

Вспоминать ему было тяжело, но он отчётливо осознавал, что это обязательно нужно сделать — с ним случилось что-то нехорошее…

«Кто я?» — попытался вспомнить Директор. — «Школа… Кабинет директора — мой… Я — директор… Школа № 13… У меня есть…»

Он почувствовал запахи — кофе, лак для волос и ксерокс.

«Клавдия Ивановна, завуч по УВР, кабинет 23, второй этаж, сразу после лестницы, рядом с кабинетом химии», — легко вспомнил он свою сотрудницу. — «Сто десять тысяч, раз в месяц… Что „сто десять тысяч, раз в месяц“?.. Что это значит?..»

Директор предпринял попытку вспомнить, кто он.

От напряжения он шевельнул рукой и, наконец, открыл глаза. Его сознание обожгло ослепительно ярким светом, поэтому он сразу же зажмурился.

«Как в какое-то солнечное утро, когда я…» — ухватился разум Директора за смутное воспоминание.

Какое-то утро. Кухня. Солнечный луч на скатерти. Её рука — тонкая, с кольцом. И этот запах…

Лёгкие нотки «Красной Москвы». Гвоздика, ирис, ваниль и цитрусы.

Он вспомнил женщину, ассоциирующуюся с этим запахом — Ульяну Фёдоровну Орехову. Когда-то она была его женой. Почему «была»?

«О, нет…» — испытал Директор горечь. — «Она умерла… Моя…»

Дыхание перехватило, он почти физически почувствовал душевную боль.

«Моя Улечка…» — подумал он и на глаза его навернулись слёзы. — «Нет… ых… нет…»

Он приложил волевое усилие, чтобы взять себя в руки. Правая рука сжала кусок одеяла — это вернуло ему контроль.

«Жена…» — Директор стиснул зубы и заставил себя ничего не чувствовать. — «Уля… А я…»

Ульяна Фёдоровна Орехова — он вспомнил её, посреди Пустоты, а значит, может вспомнить и себя.

«Орехов…» — с уверенностью подумал он. — «А… Анатолий Павлович… Орехов…»

Сознание, постепенно, затуманилось, а затем он уснул.





*Российская Федерация, Липецкая область, г. Липецк, БСМП № 1, 6 мая 2025 года*





Проснувшись, он открыл глаза и понял, что уже ночь.

Перед глазами горит телевизор — ему пришлось сфокусироваться, чтобы рассмотреть картинку и расслышать, о чём бубнит телеведущий.

«…по словам очевидцев, руководство школы игнорировало сигналы тревоги. Всё ради рейтингов и медалей…»

Он сразу понял, что это о нём и о его школе. Здание школы — его, школьники в форме — его, а также завхоз, Пётр Павлович Дольский, с недоуменным видом что-то отвечающий журналистке — это его человек.

«Как…» — попытался он вспомнить. — «Почему…»

В школе произошла какая-то трагедия, после которой с Директором и случилось то, из-за чего он оказался в больнице.

«Это больница», — понял он. — «Отдельная палата, для „непростых“ пациентов — я из таких».

В этих его мыслях не было и тени бахвальства.

Он вспомнил это: его школа — лучшая из лучших. Элитное учебное заведение, которое он сделал элитным собственными руками.

МАОУ СШ № 13 «Полиглот» — это он сделал.

«Москвичи нам завидуют…» — вспомнил он. — «Дмитрий Анатольевич меня публично хвалил, в пример всем ставил — это всё не за просто так».

Началось всё в 1996 году, когда он стал директором обыкновенной СШ № 13.

Времена тогда были очень тяжёлые, ведь финансирование практически прекратилось, зарплату платить было нечем, задерживалась она, порой, месяцами, учебников остро не хватало, даже на покупку мела приходилось просить деньги у родителей учеников…

А он только стал директором и чувствовал себя капитаном тонущего корабля. «Экипаж» разбегался, кто в коммерцию, а кто на дно бутылки, обстановка вокруг напоминала «шторм» и «абордаж» одновременно, потому что бандитизм, убийства, грабежи, пандемия наркомании и токсикомании, а спасения нет и не будет, и даже не было предусмотрено дизайном системы.

Но он упорно боролся за выживание, изыскивал ресурсы, много договаривался, с разными людьми, иногда с очень неприятными, поэтому сумел сохранить школу.

Далеко не все его коллеги могли похвастаться подобным — некоторые школы в области были закрыты, в числе десятков тысяч школ, исчезнувших в 90-е годы.

Школа пережила ужасный «шторм», а дальше Директор начал движение к повышению автономности своего учебного заведения.

Когда пришло время, он негласно поощрял самодеятельность учителей, которым стало позволено, за небольшую комиссию, использовать аудитории для репетиторских занятий, а потом это было легализовано — удалось получить статус МАОУ. (1)

А дальше, с полученной свободой, Директор выстраивал свою уникальную систему, «скелет» которой подсмотрел у одного старого советского экономиста, совершенно опрометчиво забытого в современности…

В тринадцатой школе он создал то, что недоброжелатели называют «выжимателем талантов», а он называл и называет «индивидуальным подходом к каждому ученику».

«Болтология злых языков завистников», — подумал Анатолий с чувством неприязни. — «Но не видел я что-то в школах у этих болтунов многих сотен призёров муниципальных, региональных и всероссийских олимпиад, и такого обилия спортсменов, занимающих призовые места!»

Он никогда не отрицал и не будет отрицать, что «избавлялся» от не очень способных, низко мотивированных или откровенно отстающих учеников — иначе его уникальная система не работает.

Все родители города Липецка, если они желают хорошего будущего для своего ребёнка, всеми силами стараются, готовят его к сложному тестированию и собеседованию, определяющим, пригоден ли ребёнок к обучению в тринадцатой школе или нет. Если ребёнок не проходит тестирование и собеседование, то ему место где угодно, но точно не в школе Анатолия Павловича Орехова…

И это даёт свои результаты — стабильно.

«… на учеников систематически оказывалось давление…»

«… бесконечная и бессмысленная погоня за призовыми местами…»

«… дети обучались в атмосфере бесконечной и невыносимой конкуренции…»

— С-с-сук… — попытался что-то сказать Директор.

Ему стало до безумия обидно за то, как они решили обойтись с работой всей его жизни, с его наследием.

Но он знал кто это делает с ним и почему.

Примерно год назад началось давление со стороны департамента образования — до него донёсся слух, из нескольких источников сразу, что под него копают, чтобы освободить его место «перспективному специалисту».

«Не учли, сопляки, что я — это самый жирный паук в этой банке», — подумал Директор. — «Я и не таких заживо сжирал».

Всякое было в его прошлом — угроза потери очень успешной школы, лакомого кусочка, на который все зарятся, присутствовала всегда, поэтому он бдительно отслеживал каждое поползновение и привычно отсекал все слишком наглые пальцы и волосатые лапы.

Но сейчас всё иначе.

«Ну, зачем он это сделал?» — с обидой подумал Директор. — «Зачем?»

Он знает, кто это был, он знает, что он сделал.

Директор, невольно, вернулся мыслями в тот день.

Время было обеденное и он, по давней привычке, поехал обедать домой — жены нет давно, но привычка есть. Просто он всегда готовит себе вечером обед на следующий день и любит представлять, что всё, как и прежде.

Но пообедать он тогда не успел, потому что позвонила Клавдия Ивановна и сбивчивыми фразами попыталась донести до него, что в школе ЧП.

Сергей Покрышкин, ученик 9а, не самый успевающий и находящийся в последней трети рейтинга учеников своего класса, пронёс в школу молоток и ударил им троих одноклассников.

Когда Директор прибыл на место, у школы уже стояли полицейские машины и скорая, а когда он подошёл к ограждению, из школы уже вывезли тележку с покалеченным Григорием Пановым.

Панов — олимпиадник, демонстрирующий выдающиеся успехи по математике и физике, но не без проблем с поведением. Впрочем, пока он приносит медали и стремится выиграть на Всероссийской олимпиаде школьников место на бюджете и, тем самым, преумножить славу тринадцатой школы, на поведенческие проблемы внимания обращается мало.

Директор не знал наверняка, сильно ли пострадал Панов, но молотком обычно бьют по голове, поэтому высока вероятность тяжёлых травм мозга…

По словам Клавдии Ивановны, пострадали ещё двое, но Директор не знал ни имён, ни фамилий пострадавших.

Последнее, что он помнит — он увидел Панова на медицинской тележке, боль, а затем тьма. Наверное, то, что с ним случилось, из-за чего он сейчас в больнице, произошло именно тогда.

«Теперь точно не узнаешь — без врачей», — подумал Директор.

Но одно он знал наверняка — это его конец. Его отправят на пенсию, где он очень быстро умрёт.

Ему стало очень и очень грустно. Это непростительный провал, разрушивший очень тяжёлую работу, отнявшую у него десятилетия…

« … и это не могло происходить без ведома директора», — вещала с экрана какая-то упитанная женщина лет сорока, одетая в среднего пошиба деловой костюм. — «Поверьте моему опыту психолога — это не роковая случайность, а закономерность, при подобном-то подходе».

«Вы считаете, что часть вины лежит на руководстве? — уточнила журналистка.

«Уверена в этом», — кивнула психолог. — «Это устаревшая советская методология, калечившая целые поколения детей — ей давно уже не место в современном школьном образовании».

— Манд… кх… а… — вновь попытался сказать что-то Аркадий Павлович.

Он увидел на тумбочке справа от себя прозрачный пластиковый стакан, со вставленной в него трубочкой. Внутри него находится, скорее всего, вода.

Приложив усилие и преодолев слабость, Директор взял стакан нетвёрдой рукой и аккуратно подвёл его к своему рту. С третьей попытки вставив трубочку в рот, он начал с наслаждением пить.

Вода слегка взбодрила его, поэтому, напившись, он уже более твёрдым жестом вернул стакан на тумбочку.

— Дура… — процедил он, глядя на психолога, деланно внимательно слушающую болтовню журналистки. — К-ха-ха… «советская методология», ха-ха…

Его учили работать по советской методологии школьного образования — он знал, как никто, насколько сильно отличается та система от той, которую он построил на её руинах после 1996 года.

Директор всегда давал себе полный отчёт в своих действиях и прекрасно понимал, что именно строит — это элитная школа-хищник, каких, в таком виде, никогда не было в СССР.

Это агрессивная система, основанная на внешней конкуренции, работающая в капиталистической системе, по капиталистической логике — в СССР тащили, зачем-то, отстающих, относились к ним снисходительно, проявляли участие и пытались решать их проблемы…

«Никогда не понимал — зачем?» — подумал Директор. — «И теперь моя система оказалась основана на „калечащей“ советской методологии? Да если бы я пытался „тащить“ всех, как заповедовал Макаренко…»

Маркс, Энгельс, Ленин — они бы ужаснулись, увидь такое учебное заведение при своих жизнях.

Но оно, при некоторой степени уродливости, которую вполне признавал Директор, показало свою эффективность — если пожертвовать чувствами непригодных, будущих неудачников, можно полноценно реализовать потенциал тех, кому не наплевать на свою судьбу. Тех, кто потом будет звонить Директору, в знак признательности за то, что он сделал для них, тех, кто достигнет высот, на которые хватит их природного таланта, огранённого его умелыми руками. (2)

Ему снова захотелось пить, и он вновь взял стакан с тумбочки.

— Ха-ха… — посмеялся он, напившись. — Советская… ха-ха… методология…

«А вот интервью директора тринадцатой школы города Липецка, записанное в январе текущего года», — сообщила телеведущая.

«Наша задача — не тащить за уши всех подряд, а создавать условия, в которых сильнейшие смогут полноценно раскрыть свой природный потенциал», — заявил Анатолий Павлович на экране. — «Слабые в таких условиях либо подтягиваются, либо уходят — и это нормально. Жизнь не будет с ними нянчиться».

«Директор Орехов прямо заявлял, что его школа — для сильных, а „слабые пусть уходят“…» — с озабоченным выражением лица произнесла телеведущая. — «То есть, слабые дети, по его мнению, не заслуживают внимания? Это что — эвтаназия в системе образования? Но это ещё не самое циничное, что директор высказывал по своему отношению к своим методам обращения с учениками».

«Жёсткость необходима», — сказал появившийся на экране Директор. — «Я не верю в систему „давайте всех обнимем и поплачем“. Я за результаты. А результаты требует дисциплины — иногда очень жёсткой».

Он говорил это и даже сейчас готов повторить во всеуслышание — ничего не изменилось. Он убеждён, что в образовании, без дисциплины, можно достичь только средних результатов, во многом благодаря исключительно природному потенциалу учеников. А дисциплины не бывает без жёсткости.

«По словам самого Орехова, он поощрял „жёсткость“ и выступал против „объятий и сочувствия“ — как вы и услышали только что», — интерпретировала его слова телеведущая. — «В условиях подобной авторитарной педагогики и возникает травля, подавление и насилие».

«Это советская воспитательная методика!» — вставила свою реплику психолог. — «Тоталитарное подавление детей и превращение их в послушных роботов!»

В груди Директора начал формироваться клубок из гнева и обиды.

— Да чтоб вы сдохли… — прошептал он. — Ненавижу вас, продажные подстилки …

Его вновь начала одолевать слабость, и он, ставшей ватной рукой, взял с тумбочки почти опустевший стакан.

Тыкая трубкой, пытаясь попасть ею в рот, он вдруг осознал, что не чувствует губ.

«О, нет…» — понял он всё.

«Картинку» перед глазами рвануло набок, справа будто бы выросла сплошная свинцово-чёрная стена, а телевизор стал слышен будто бы из-под воды…

«…, а теперь к другим новостям», — вещала телеведущая. — «Сыновья Владимира Жириновского, скончавшегося 6 апреля прошлого года, выиграли суд…»

«… какой… ещё…» — с трудом формулировались мысли в стремительно умирающем мозге Директора, — «… Жириновский…»





*СССР, Московская область, г. Москва, ул. Горького, 15 апреля 1983 года*





Перед глазами Директора возникло помещение в знакомом, до боли, но, почему-то, пугающем стиле. Прямо напротив него были шкафы с книгами, слева — стена с четырьмя окнами, занавешенными плотными бордовыми портьерами и белыми гардинами, справа — стена с панелями «под орех», а над панелями висят портрет Ленина и герб СССР.

Ленин изображён по пояс, на бордовом фоне, одет в чёрный костюм и белую рубашку с тёмно-красным галстуком. Взгляд его направлен будто бы чуть в сторону от смотрящего на портрет, на лице его по-отечески добрая полуулыбка.

Посреди помещения стоит овальный стол, вероятно, из бука, покрытый зелёным сукном, закреплённым латунными кнопками по периметру.

Вокруг стола двенадцать стульев, за одним из которых и оказался Директор.

Перед ним восемь человек, пять мужчин и три женщины, все в старомодных деловых костюмах. Перед мужчинами на столе стоят пепельницы, каких Директор не видел уже очень давно. Трое мужчин курят, включая того, который сидит за короткой частью стола и что-то говорит, глядя Директору прямо в глаза.

— … осознаёте всю тяжесть своего проступка? — поинтересовался этот мужчина.

На нём однобортный костюм цвета тёмно-серый меланж, слегка приталенный, под ним светло-голубая рубашка, а также тёмно-графитовый галстук с узором диагональная «шахматная сетка» с бледно-серебристыми точками. На правой руке часы «Полёт» — Директор давно не видел такие…

Как он ни силился, у него не получалось разглядеть лица — вместо него какое-то мутное «мыло».

— Да… — ответил Директор, не нашедший варианта лучше.

У него сразу же заныла левая рука, а затем заболела голова, поэтому он не смог осмыслить то, что говорил мужчина.

— …нарушение § 24 «Положения об адвокатуре СССР», — вновь превратились звуки в осмысливаемые слова, — связанное с получением и хранением валютных сертификатов Внешпосылторга…

— Это очень серьёзный проступок, — произнёс такой же безликий мужчина, сидящий по правую руку от Главного. — Дело подсудное, ОБХСС или даже КГБ…

Эти две аббревиатуры Директору были знакомы, но они пришли прямиком из далёкого прошлого, произошедшего десятилетия назад.

На лбу его проступил пот.

Безликий мужчина в чёрном костюме, сидящий слева от Главного, склонился к нему и что-то шепнул.

— Но, несмотря на серьёзность поступка, я считаю, что лучше не доводить ситуацию до крайности, — сказал Главный. — Напишете увольнение по собственному желанию, и мы расстанемся. Напишете?

— Да… — кивнул Директор.

Он очень не хотел работать здесь, среди безликих людей…

«Это сон?» — спросил он себя. — «Какой-то кошмар? Я сплю?»

Незаметно ущипнув себя за правое бедро, он почувствовал боль. Это точно не сон.

«Тогда всё хуже — я сошёл с ума», — обречённо подумал Директор. — «Это был инсульт — я умирал…»

— Вот и разобрались, — довольным тоном сказал Главный. — Заявление ожидаю в течение часа.

— Разрешите, пожалуйста, в уборную? — попросил Директор. — Я плохо себя чувствую…

— Идите, — уже не очень довольным тоном разрешил ему Главный.

Директор дёргано кивнул, развернулся и пошёл к двери.

Выйдя в коридор, освещённый очень слабо, он часто задышал — слишком сильный стресс. Всё, что он видел и слышал, напугало его, он ещё никогда не ощущал себя в такой опасности.

Непонятное место, слишком старинное, чтобы быть реальным, какие-то безликие люди, сертификаты Внешпосылторга, ОБХСС, КГБ, заявление по собственному…

«Что за ужас тут творится?» — спросил себя Директор. — «Где я? Я умер?»

Липкий страх охватил его. Он никогда не был верующим, потому что бог не помогал ему в годы острой нужды, а это значит, что его либо нет, либо ему плевать на Анатолия Павловича Орехова. Если верно второе утверждение, то и Анатолию Павловичу такой бог не нужен и верить в него нет никакого смысла.

Но сейчас, испытывая первобытный страх, заставляющий его сердце колотиться со страшной силой, будто он бежит от волков…

— Нет, — твёрдо заявил Директор, испытав недоумение от звука собственного голоса. — Надо прийти в себя. Туалет.

Пройдя несколько метров, он обнаружил дверь с буквой «М» и вошёл. Его взгляд сфокусировался на рукомойнике, точнее, на литом латунном кране, некогда покрытом хромоникелевой эмалью, ныне стёртой интенсивной чисткой и проявляющейся только островками посреди матовой латуни.

Крутанув архаичный маховик-барашек, склонившийся над раковиной Директор несколько раз ополоснул лицо холодной водой, а затем разогнулся, посмотрел в зеркало и обомлел.

— Ты кто такой, придурок?! — с озлобленным выражением лица спросил его молодой Владимир Вольфович Жириновский.

Сознание размылось, зрение резко утратило чёткость и Директор испытал ощущение свободного падения.





Примечания:

1 — МАОУ — аббревиатура расшифровывается как «муниципальное автономное общеобразовательное учреждение». Главное отличие подобных учреждений от бюджетных и казённых в том, что у МАОУ больше финансовой свободы. Директор МАОУ может распоряжаться небюджетными средствами (пожертвования, платные услуги и аренда помещений, например), может крутиться, как ужик на сковородке, и экономить на закупках или иных расходах, ну и не обязан каждую мелочь согласовывать с департаментом или управлением образования. Помимо этого, у него есть право самому нанимать и увольнять персонал, без согласования с ДО и УО формировать штатное расписание, вводить локальные нормативные акты, осуществлять закупки, а также определять структуру управления своим учреждением. Некоторые другие формы учреждений тоже почти всё это, формально, могут, за исключением казённых (эти не могут предпринимать самостоятельно почти ничего — там лютая гиперопека от государства), но с оглядкой на начальство сверху. Свободы организационно-правовая форма МАОУ даёт очень много, но тут к месту высказывание из Библии, конкретно из евангелия от Луки: «И от всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут». Ну, или как говорил дядя Бэн: «С большой силой приходит большая ответственность». Мне, кстати, одинаково нравится цитировать и евангелия, и комиксы о Человеке-Пауке — библейские истории, абсолютно… К-хм, возвращаемся к МАОУ. Ответственность у директоров таких учреждений велика, потому что это, по факту, школа-бизнес, потому что надо уметь зарабатывать, управлять, планировать и держаться на плаву. Ситуация у МАОУ значительно лучше, чем у частных школ, потому что МАОУ выделяются бюджетные средства, по нормативам, но риски выше, чем у бюджетных и казённых учреждений, которые пусть и на тугом поводке, но зато, фигурально выражаясь, «не проваливаются в канализационные люки и не тонут в реках». Ну и у МАОУ прибыль не предусматривается единственной целью деятельности, как это у всех, без исключения, частных школ, которые чистый бизнес, что позволяет держать стандарты качества не по «воле рынка», а гораздо выше, если у директора есть компетенция и совесть, разумеется. Также, кстати, следует знать, что сама по себе форма МАОУ не влияет напрямую на качество образования, потому что существуют школы, имеющие такую организационно-правовую форму, но не использующие её вообще, потому что директор боится или не умеет распоряжаться этой свободой.

2 — Об эффективности элитных школ и приведённой в тексте «модели Орехова» — действительно, перевод слабых учеников в гомогенные классы (где одни сильные) даёт прирост к итоговым баллам на ЕГЭ и увеличивает, в определённой степени, процент олимпиадников среди них. Но слабые становятся ещё слабее — выбракованные ученики теряют мотивацию и самоуважение, поэтому «переход» в лучшие среди них встречается в статистически незначимых объёмах. Также это очень нехорошо влияет на «отборную элиту» — у них выше тревожность, депрессии и зависимое поведение. Но хуже всего то, что общая средняя успеваемость от этого не меняется, потому что прирост «верха» компенсируется потерями «низа». В итоге, покалечены и те, и те, а общая эффективность школы не изменилась. Но зато сколько медалей, сколько выигранных олимпиад! Заложено всё это было при раннем Путине, но наибольшей интенсификации достигло во времена Медведева — как раз, в начале 00-х годов, в моду начал входить KPI, зримым воплощением которого стал ЕГЭ. Этот экзамен полностью соответствует признакам KPI, поэтому можно считать, что это он и есть, главный KPI системы образования. Я не хочу сказать, что это плохо для государства, потому что поставленные цели достигнуты: российские школьники систематически выигрывают различные международные олимпиады — достаточно загуглить новости по ключевым словам «российские школьники выиграли олимпиаду», таланты гранятся, в лучших школах учатся лучшие… Только вот есть побочный ущерб, который принципиально не измеряется KPI. Я о психике детей из обеих «каст» — «лучших» и «худших».





Глава вторая. Эффект Трокслера


*СССР, Московская область, г. Москва, НИИ скорой помощи им. Склифосовского, 17 апреля 1983 года*





Директор открыл глаза и увидел белый потолок.

«Это был сон…» — подумалось ему.

Но затем он сместил взгляд чуть левее, к стене, и увидел лампу-таблетку. Таких давно уже нет, точно не в 2025 году.

А ещё перед его глазами нет ЖК-телевизора, зато есть металлическая дужка изножья кровати, а также две панцирные у противоположной стены.

Он начал вспоминать — смутные образы людей в белых халатах, которые погрузили его в машину скорой помощи, мигающую синим проблесковым маяком, коридоры больницы, матово-серая масляная краска на стенах, запах из смеси карболки с хлоркой, палата, скрип панцирной кровати, а затем другие люди в белых халатах, производящие какие-то процедуры и задающие какие-то вопросы.

Запах карболовой кислоты, (1) к слову, по-прежнему здесь — видимо, в коридоре недавно помыли полы.

«Это не сон», — пришёл к выводу Директор. — «Значит, я попал в твёрдые, но заботливые руки советского здравоохранения…»

Заботливость советского здравоохранения объясняется нацеленностью на человека, а твёрдость обуславливается тем, что оно оказывает не услуги, а помощь.

Ситуация с тем, что сейчас происходит, яснее для Директора не стала.

Две кровати напротив заняты какими-то мужчинами средних лет, а кровать по соседству занята стариком, лежащим неподвижно, но с открытыми глазами. Похоже, что старик пережил инсульт и его, возможно, парализовало.

Дверь палаты бесшумно открылась, и внутрь вошла женщина в белом халате. Волосы убраны под колпак, на шее — стетоскоп, в руке — папка с толстой, серой медицинской картой.

Директор понял, что видел её раньше — ещё в тот момент, когда сознание проваливалось, а голоса казались далёкими и глухими.

— Ну что, Владимир Вольфович, как самочувствие? — спросила она, без лишней эмоциональности, буднично.

— Не жалуюсь, — ответил Директор.

Принять факт, что к нему обращаются, как к Жириновскому, тяжело, но тут либо медперсонал чокнулся, либо у него не всё порядке с головой.

Врачу на вид лет тридцать пять, лицо дежурно строгое, но в глазах видна усталость.

— Дайте ладонь, — потребовала она.

Директор беспрекословно подчинился.

Холодные пальцы нащупали пульс и врач начала замерять его, ориентируясь на старенькие наручные часы «Слава».

— Давление померим… — сказала она, бесцеремонно обмотав руку Директора манжетой тонометра. — Сядьте.

Директор покорно сел на кровати.

Накачав воздух в манжету, врач начала спускать давление, глядя на стрелку манометра.

— Сто двадцать на восемьдесят… — произнесла она слегка удивлённо. — Теперь лёгкие.

Металлический холод коснулся его спины, пробившись через тонкую ткань больничной пижамы.

— Лёгкие чистые, — заключила врач. — Сердце… Ровно и отчётливо.

Далее она начала делать пометки в блокнот, а Директор посмотрел на записи ненавязчиво, краем глаза.

«… наблюдение, общий анализ крови, ЭКГ повторно через сутки».

Кому-то было бы тяжело разбирать врачебные каракули, но не ему, практически всю свою жизнь проработавшему в школе…

— Сейчас к вам заглянет медсестра, поставит укол и капельницу, — сообщила врач. — Питание щадящее, без жирного и солёного. Попробуйте поспать.

— Слушаюсь, — ответил Директор.

У самой двери она развернулась и сказала:

— И не вздумайте вставать без разрешения. Пол скользкий, а нам с вами не нужны новые травмы.

Дверь тихо закрылась, оставив в палате только шёпот дыханий соседей и запах всё той же смеси карболки с хлоркой…





*СССР, Московская область, г. Москва, НИИ скорой помощи им. Склифосовского, 18 апреля 1983 года*





— … да, я не терял сознания — я поскользнулся и ударился головой, — уверенно проговорил Директор.

К обморочным людям, особенно к мужчинам, относятся с подозрением, поэтому ему такая репутация не нужна.

За прошедшие дни он, наконец-то, разобрался в происходящем, осторожно и ненавязчиво опрашивая Виктора Дмитриевича, машиниста электровоза, а также Сергея Геннадьевича, научного сотрудника какого-то НИИ.

Последний вообще не болтал, а больше читал «Трёх мушкетёров» Дюма, но зато первый был рад поговорить хоть о чём, лишь бы убить время.

Директору известно, что сегодня 18 апреля 1983 года. Удивительно и невероятно, но несравнимо менее удивительно и невероятно, чем тот факт, что тело точно ему не принадлежит.

Ничего не болит, утром появляются признаки того, организм молод и здоров, а ещё зрение многократно острее, из-за чего нет нужды в очках, без которых Директор практически ничего не видел.

Ещё ему стало известно, что он в НИИ скорой помощи имени Склифосовского — это значит, что он в Москве.

— А как вы объясните своё обморочное состояние? — поинтересовался Антон Иванович, врач.

— Да это, наверное, не было обморочным состоянием — я вообще никогда в жизни не терял сознания, — без раздумий ответил Директор. — Я очень плохо спал трое суток до этого, нервничал, потому что выпал очень тяжёлый период на работе… Да ещё помещение душное и пообедать толком не успел. Встал резко — и всё поплыло. Дохожу до туалета, умываю лицо, а потом поскальзываюсь…

— Понятно… — произнёс Антон Иванович, перед этим сверившись с результатами анализов. — Астенический синдром на фоне переутомления.

Директор уже знал, что анализы в полном порядке. Организм здоров, как бык, что является для него давно забытым ощущением — очень хорошо снова быть молодым и здоровым.

В больничной карте он подсмотрел, что родился 25 апреля 1946 года, в городе Алма-Ата, что в Казахской ССР, а не 1 марта 1958 года на хуторе Карабулак, что в Челябинской области.

«Астенический синдром на фоне переутомления» — это то, что ему нужно. Это не обморок, поэтому никаких проблем ему не создаст.

«В СССР, во времена Сталина, было нормально, когда функционеры теряли сознание от переутомления или умирали на рабочих местах — их только утром находили, за письменными столами, с документами в руках», — подумал Директор. — «Вот умели раньше люди работать — не то, что сейчас…»

Во время своей директорской деятельности, он вдохновлялся Сталиным — не той фантастически корявой карикатурой, которую нарисовал обиженный Троцкий и которую с удовольствием подхватили сначала западные пропагандисты, а затем и Хрущёв, а настоящим Сталиным.

Настоящий Сталин, портрет которого легко складывается при беспристрастном исследовании его биографии, очень импонировал Директору и он, с сожалением для себя, признавал, что не обладает даже сотой частью его качеств.

— Ладно, отдыхайте, — произнёс врач. — Завтра ещё ЭКГ сделаем и выпишем.

Директор благодарно кивнул ему.

Разводить шумиху из-за астенического синдрома никто не будет, поэтому в бумаги не уйдёт ничего подозрительного.

А подозрений вызывать Директор не может. У него есть уникальный шанс — вот что он понял за прошедшие дни.

Никто, больше никто, не получал такого шанса.

«1983-й год», — подумал он, закрывая глаза. — «У власти всё ещё Андропов, но он уже управляет страной из больничной палаты — ему осталось недолго. После него придёт Черненко, брежневский человек — этот побегает пару недель, а затем пропишется в больнице».

Черненко в памяти Директора отметился тем, что не проводил никаких реформ, в отличие от Андропова, но зато активно продвигал на посты «брежневских», то есть, своих соратников.

«А потом к власти придёт Предатель», — напомнил себе Директор и черты его лица исказились. — «Жаль, что нельзя ничего поделать».

Убивать Горбачёва ему не с руки — он не владеет необходимыми навыками, поэтому его быстро уберут, да и повлияет это громкое убийство мало на что.

«Добровольцев развалить СССР хватает…» — подумал Директор с сожалением.

Марксистом он был, в молодости, но разочаровался в учении Маркса примерно в это самое время — когда началась знаменитая «гонка на лафетах», когда сама партия назначила генсеком пятнистого Иуду, когда всё стало насквозь формальным, без какого-либо практического смысла.

В детстве ему всё нравилось, но молодость пришлась не на то время — стагнация достигла пика, а затем падение страны стало неизбежным.

Он осознал эту неизбежность сильно потом, в конце 90-х и в начале 00-х, когда у него, наконец-то, появилось время, чтобы подышать и подумать, но чувствовал он её всегда.

Неизбежность развала СССР обусловлена, в его понимании, когортой идиотов и когортой предателей в высших эшелонах власти.

Страну сдали эти идиоты и предатели, так как не разглядели возможностей, как быть дальше. И они выбрали не быть.

«Приди к власти после Сталина кто-то нормальный…» — подумал Директор.

Он не стал сталинистом, какими стали многие его сверстники, в пожилом возрасте — всё-таки, ему хватило ума понять, что Сталин — это историческая необходимость, продукт своего времени и вряд ли кому-то станет хорошо, появись его полный аналог в XXI-м веке…

Тем не менее, по мнению Директора, в тот исторический момент, когда нужно было плавно ослаблять поводок и полноценно переходить на мирные рельсы…

«… появился деревенский дурачок Никитка и вознамерился уничтожить всё, что было построено до и построить что-то своё — памятник имени Хрущёва», — подумал Директор. — «И закономерно провалился — ни одного памятника, ни при жизни, ни после смерти».

Впрочем, винить одного только Хрущёва, как единственного виновника, он бы не стал: Хрущёв — симптом и следствие деградации отбора кадров. Он оказался на вершине благодаря уже сложившейся системе отбора и выдвижения «лояльных, но не обязательно умных» кадров.

А номенклатура, из-за которой и деградировала система отбора кадров, начала бронзоветь ещё при позднем Сталине, который с этим ничего не сделал и, видимо, не мог ничего сделать — это системная ошибка, исходящая из того, что после смерти Ленина ставка была сделана на руководящую роль партии.

Сталин, вольно-невольно, провёл это желание аппаратчиков в жизнь, поэтому Хрущёв, как «пчела» родом из номенклатурного «улья», не пошёл против уже исторически сложившегося «мёда». Да и Хрущёва, несмотря на полную осведомлённость о том, что он бывший троцкист, продвигать начал именно Сталин — за личную преданность, за умение работать с массами, за активное участие в партийных чистках…

Но самое главное, что сумел осмыслить за свою жизнь Директор — это то, что Сталин — это человек. Не трансцендентное божество, которое принципиально безошибочное, всеведущее и вездесущее, с горизонтом планирования на тысячи лет. Очень многие антисталинисты и сталинисты утрачивают связь с реальностью именно на этом этапе.

Антисталинисты невольно приписывают Иосифу Виссарионовичу не присущие ему свойства, поэтому как-то само собой получается, по умолчанию, что он должен был всё предвидеть, поэтому все допущенные им ошибки — это не ошибки, а продукт злого умысла жестокого тирана.

Сталинисты, аналогично, приписывают ему сверхъестественные качества, поэтому утверждают, что ошибок не было и вовсе, а была некая безошибочная и целенаправленная политика, а жестокость последствий некоторых его действий — это суровая необходимость и ответ на вызовы времени.

Но Сталин — это человек. А раз он человек, то он просто обречён был ошибаться. И ошибки его — это результат влияния не только его личных качеств, но и несовершенства информации, давления обстоятельств и вмешательства непредсказуемых событий.

Уж кто-кто, а Директор прекрасно знал, что это такое — когда твои долгосрочные планы рушатся, как песочные замки под приливными волнами, когда обстоятельства безотлагательно требуют действий, а ты испытываешь острый дефицит информации, и когда неожиданно вмешиваются абсолютно непредсказуемые события, пускающие насмарку труд всей твоей жизни…

И Сталин — это не квантовый суперкомпьютер, (2) он точно так же страдал от всех этих факторов, поэтому просто не мог планировать на десятилетия вперёд. И уж точно он не мог спрогнозировать, к чему приведут все эти кадровые решения, довольно-таки безобидные в период их принятия.

Это нисколько не умаляет масштаба его личности, но избавляет от мифологизации, свойственной и его ненавистникам, и его сторонникам.

Директору нравится позиция Дэн Сяопина в отношении Мао Цзэдуна: "70% хорошего и 30% плохого". Подобное разделение успехов и провалов, по мнению Директора, верно и в отношении Сталина.

Его фигура не требует ни безоговорочной любви, ни безоговорочной ненависти - она требует лишь честного учёта всего, что он сделал, и понимания, что и великие могут ошибаться.

«И всё, что происходит сейчас — это эффект бабочки от Рэя Брэдбери», — подумал Директор. — "Последствия великих ошибок, допущенных в ходе выполнения великих задач, поставленных в эпоху великих перемен".

Сейчас, по его убеждению, на дворе эпоха великих перемен - и любая ошибка будет иметь последствия, которые проявятся через десятки и сотни лет.

«Но у меня, к счастью, уже есть видение общих черт отличного плана, который следует очень тщательно проработать…»

— Владимир Вольфович, — позвал его Виктор Дмитриевич. — Партеечку в шахматы?

— Ждал, когда вы спросите… — доброжелательно улыбнулся ему Директор.





*СССР, Московская область, г. Москва, Большая Сухаревская площадь, 19 апреля 1983 года*





— Эх… — вдохнул Директор свежий воздух, совершенно не пахнущий карболкой и хлоркой.

Теперь ему нужно ехать домой к Жириновскому, чтобы окончательно «принять дела», но сначала ему хотелось прогуляться по Москве, в которой он очень давно не был.

Слышны редкие гудки, скрежет трамвая, гул моторов «Москвичей» и «Жигулей» — машин на улицах много, но уж точно не так много, как в «той» Москве…

«Эту» Москву не мог увидеть и услышать снова никто из современников Директора, поэтому ему захотелось насладиться давно забытой атмосферой столицы СССР, прекрасной в это время года.

Ощущение второй молодости, не психологической, но физической, навесило на лицо Директора дурацкую улыбку.

Он увидел четыре автомата газированной воды АТ-101М и сразу же испытал острое желание вновь, впервые за десятилетия, попробовать газировки.

Подойдя к свободному автомату, он достал из кармана портмоне и нашёл в нём две монеты номиналом в три копейки.

Вставив первую монету, он ополоснул стакан, поставил его в окно выдачи и нажал на кнопку.

Дождавшись, когда в стакан выплюнуло сироп «Дюшес», Директор вовремя убрал его и пропустил газированную воду мимо стакана.

Медсестра, стоящая у соседнего автомата, посмотрела на него неопределённым взглядом, но ему было всё равно и он продолжил заниматься своим делом.

Вставив в приёмник вторую монету, он вновь поместил стакан в окно выдачи напитка и нажал на кнопку, помеченную, как «Дюшес».

В стакан плюнуло сиропом, а затем залило всё это газированной водой.

Директор вспомнил, что в автомат подаётся обычная водопроводная вода, поэтому напрягся, но затем, подумав, рискнул отпить.

Но он не ощутил никакого металлического и химического привкуса, а также «ароматической палитры воды из бассейна». (3) Это нормальная вода, ровно такая же, какой он её помнил.

«Наверное, это как-то связано с тем, что водопроводные трубы новые или их вовремя ремонтируют», — предположил он, а затем выпил газировку залпом. — «Ну и, наверное, очистные станции работают на полный проектный цикл, а не „упрощены“ до предела…»

Вернув стакан на положенное место, Директор развернулся и пошёл по Садово-Спасской — ему нужно в переулок Докучаев, в дом № 19. В паспорте есть запись, что Жириновский прописан там.

Существует риск, что это просто прописка, а живёт он в каком-то другом месте, но проверяется это легко — ключом, найденным во внутреннем карман пиджака.

По пути он старался не пялиться на людей, но получалось у него это очень плохо.

Ему встречались служащие из окрестных учреждений: женщины в блузках и юбках-карандашах, нередко с лакированными сумочками, обязательно в плаще или пальто, а мужчины в тёмных костюмах под пальто и плащом, либо с портфелями, либо с чемоданами-дипломатами, на уголках которых видны пожелтевшие кусочки скотча.

Также ему попадались студенты, одетые, как правило, весьма разношёрстно, но, непременно, в плащи-болоньи, пальто и, изредка, полупальто. Джинсы и куртки встречаются крайне редко — ещё не совсем то время.

Ещё он увидел нескольких рабочих, идущих то ли со стройки, то ли на стройку — одеты в рабочие комбинезоны, с брезентовыми куртками или ватниками в руках.

Чаще попадались пожилые люди — бабушки в платках и аляпистого цвета пальто, и дедушки в костюмах и пальто, непременно в фетровых шляпах и, иногда с тростями и авоськами.

Директор вспомнил, что сейчас период доминирования моды на пальто, полупальто и плащи, но молодёжь, как всегда, в контре, поэтому старается добыть, всеми правдами или неправдами, яркие куртки западной моды и джинсы-джинсы-джинсы…

Наконец, он добрался до нужного дома и вошёл в подъезд. Подъездная дверь не оборудована ни кодовым замком, ни домофоном — в этом, пока что, нет необходимости.

Внутри пахнет едой и свежей извёсткой, краска на стенах новая, а стены и потолки побелены будто пару дней назад.

Поднявшись на третий этаж, он вставил ключ в замок и с облегчением провернул его.

«Это здорово всё упрощает», — подумал он, открыв дверь и зайдя в прихожую.

Он осмотрелся.

Прихожая просторная, слева от входа на стене висит деревянная вешалка на три крючка, пустая, сразу после неё стоит платяной шкаф, а справа от входа висит среднеразмерное зеркало в минималистичной деревянной лакированной рамке.

Директор разулся и повесил своё серое шерстяное пальто в шкаф.

Далее он заглянул в уборную, где обнаружил чугунную ванну, раковину, стиральную машину «Малютка» и фаянсовый унитаз.

«Это поздняя „брежневка“, поэтому логично, что санузел совмещённый», — подумал он.

Директор прожил последние двадцать лет в «сталинке» на улице Советская, относительно недалеко от его школы, поэтому привык, что санузел должен быть раздельным.

На кухне всё было скромно и стандартно: эмалированная раковина, газовая плита, над ней вытяжка, под окном кухонный стол, под ним набор из трёх табуретов, а справа от двери стоит холодильник «Минск-4».

Судя по скудному содержимому холодильника, очевидно, что тут живёт холостяк.

Радиоприёмник «Спидола-230», стоящий на кухонной тумбе, рядом с хлебницей, вызвал у Директора тёплые ностальгические эмоции.

Далее он прошёл в зал и обнаружил там характерную «стенку» с хрусталём и книгами, диван, обшитый тёмно-зелёной тканью, а также телевизор «Рубин». Стены комнаты покрыты обоями с геометрическим узором, потолок беленый, а под ним висит люстра «Арктика», стекла которой имитируют лёд.

«А я и забыл, что такие были», — подумал Директор и улыбнулся.

После зала он посетил спальню, которая оказалась небольшой — тут двуспальная кровать из шпонированной ДСП цвета морёного дуба, из такого же материала платяной шкаф, короткий и узкий комод, выкрашенный белой краской, а также давно разобранная и оставленная между стеной и шкафом колыбель.

Открыв шкаф, Директор снял костюм, переоделся в свежее домашнее, найденное на средней полке, а затем, влекомый лёгким голодом, направился на кухню.

В «Минске-4», несмотря на общую скудность запасов, обнаружились яйца и докторская колбаса. Хлеб в хлебнице, к сожалению, безнадёжно зачерствел, а молоко давно прокисло, поэтому Директор решил, что нужно сходить за покупками.

В спальне, в комоде, он обнаружил шестьсот восемьдесят рублей — видимо, Жириновский получил зарплату, премии и прочее, но не успел потратить, по вполне понятным причинам.

Директор знал, что Владимир Вольфович, работая в Инюрколлегии, зарабатывал гораздо выше среднего. Работа уважаемая, платят хорошо, но ему оказалось мало, поэтому он связался с этими сертификатами Внешпосылторга…

История мутная, но хорошо известная Директору.

Один благодарный клиент, фамилию которого ему и не вспомнить, подарил Жириновскому некоторое количество сертификатов Внешпосылторга, полученных в наследство от умершего где-то в Европе брата, а Жириновский решил оформить на них турпоездки за границу, чего делать было нельзя, потому что непонятно, как он вообще получил эти сертификаты.

Началось разбирательство, которое, как понял Директор, уже завершено — факт нарушения УК РСФСР имеет место, но Инюрколлегия, видимо, не захотела раздувать из этого историю и предложила Жириновскому написать «по собственному».

Директор, в устной форме, это согласие дал — осталось лишь прийти и подписать.

Краткосрочных политических последствий это не имеет, потому что никто, кроме КГБ, ОБХСС и Инюрколлегии об этом не знает, но долгосрочные уже заложены — позже, когда Жириновский попробует баллотироваться в народные депутаты, Инюрколлегия напишет письмо, в котором обвинит его во взяточничестве, из-за чего в нардепы он не попадёт…

Дойдя до гастронома, Директор купил там пирамидку молока, а также «городской» батон. После недолгих раздумий, он купил полкило «Докторской», про запас.

Вернувшись домой, он не очень уверенно подпалил две конфорки газовой плиты, хлопнувшие при поджиге, поставил чайник и начал жарить яичницу с колбасой.

Закончив эту нехитрую деятельность, он сел за кухонный стол и плотно пообедал, прямо со сковороды.

«Не перед кем бисер метать…» — подумал он, жуя колбасу и запивая её чаем с молоком.

Пообедав, он решил, что надо помыться и думать, как действовать дальше.

Он вошёл в ванную комнату и подошёл к раковине.

— Ах ты, подонок!!! — рявкнул кто-то из зеркала.

Директор поражённо отшатнулся.

— Смотри на меня, мерзавец!!! — потребовало отражение. — В глаза мне смотри!!!

Но Директор отвернулся от зеркала и закрыл глаза.

«Возможно, то падение в туалете имеет куда больше последствий, чем мне кажется», — подумал он, пытаясь выработать новый план.

— На меня смотри, я сказал!!! — разъярённо потребовал Жириновский. — Н-на, подавись!!!

Правая нога вдруг отнялась и Директор лишь чудом упёрся рукой в край ванны, благодаря чему не расшиб себе что-нибудь.

— Ты кто? — тихо спросил он, пытаясь встать.

Нога вновь вернулась под его контроль, и он смог встать перед зеркалом.

— Кто я?! — вопросил покрасневший Жириновский. — Это ты кто такой, мерзавец?! Как ты посмел?! Это моя жизнь!

— Меня никто не спрашивал, — ответил на это Директор.

— А это меня не волнует! — выкрикнул Владимир Вольфович. — А ну верни мне моё тело!

— Я не могу, — покачал головой Директор.

— Не хочешь, сука! — ткнул в его сторону пальцем Жириновский. — Ничего, я тебя заставлю! Н-на тебе, поганец!

Шея Директора резко покраснела и начала болеть.

— Ой-ой-ой… — испугался Жириновский и рухнул на кафель.

Директор пришёл в себя через несколько секунд — боль была невыносимой, но уже начала проходить.

Поднявшись на ноги, он посмотрел на испуганного Жириновского, глаза которого начали бегать.

— Доволен? — спросил у него Директор.

— Чем? — уточнил Жириновский.

— Тем, что сделал, — пояснил Директор. — Тебя это порадовало?

— Катись ты к чертям, Анатолий! — рявкнул Владимир Вольфович. — Ты — вор! Ты украл мою жизнь!

— Не спорю, — устало вздохнул Директор. — Но что я могу поделать? Убить себя?

— Не вздумай! — выкрикнул Жириновский.

— Имей в виду — мне всё равно, — предупредил его Директор. — Я уже один раз умирал…

Владимир Вольфович испытующе посмотрел ему прямо в глаза. Но зрительные дуэли — это сильная сторона Директора, поэтому Жириновский очень быстро проиграл.

— Я знаю, — произнёс он, опустив взгляд. — Я видел.

Это значит, что Жириновский имеет доступ к его личным воспоминаниям, до самого момента смерти, включительно.

— Глупая смерть, согласен, — кивнул Директор, «почувствовавший» мнение Жириновского о произошедшем.

— Почему там всё так плохо? — спросил тот.

— Распад СССР, — вздохнул Директор. — Обрыв экономических и политических связей — всё это привело к катастрофе, ведь целое больше, чем сумма всех его частей…

— Я знаю, что ты читал некоторые философские книжки, — поморщился Жириновский. — Я тоже читал.

И тут Директору открылось, ЧТО ИМЕННО тот читал.

Он взял с полки зеркальце для бритья и пошёл в спальню.

— Ты что задумал?! — напрягся Жириновский.

— Ничего такого, — ответил ему Директор.

В тайнике под кроватью обнаружились экземпляры различного самиздата — труды диссидентов, различных маргинальных авторов…

— Ты это серьёзно? — посмотрел Директор в зеркальце.

— Серьёзно, — твёрдо и неприязненно посмотрел на него зазеркальный собеседник. — Ты тоже, как я вижу, не был паинькой и читывал разных не одобренных авторов.

Это значило, что Жириновский имеет доступ даже к очень давним воспоминаниям Директора. И они оба поняли, что не могут скрывать свои мысли друг от друга.

— Было, — согласился Директор. — Но я это перерос — я понял, что по-настоящему ценные знания хранятся в трудах незапрещённых авторов.

— Ларина своего мне продаёшь, да? — криво усмехнулось отражение. — Я знаю, кто это и труды его устарели — бессмыслица, которую никак не применить в экономике СССР…

Он осёкся и Директор услышал его мысли.

— Вот именно, — заулыбался он. — Может, ты и видел некоторые мои воспоминания, может, ты даже «прожил» часть из них, но общую картину вижу только я. И только я знаю, что именно будет и что именно нужно делать…





Примечания:

1 — Карболовая кислота — в эфире рубрика «Red, зачем ты мне всё это рассказываешь?!» — органическое соединение, более известное как фенол, но также известное как гидроксибензол. В советской медицине карболку применяли в целях дезинфекции: раствором фенола мыли полы и стены в приёмных и коридорах, а также в палатах — только после выписки пациентов, замачивали санитарный инвентарь, дезинфицировали ею медицинские инструменты общего назначения — щипцы, лотки, ножницы, термометры, но не хирургический инструмент, а также обеззараживали ею инфицированные помещения. Основной недостаток — токсичность. А ещё вонь карболки невозможно ни с чем спутать. Важно знать, что фенол эффективен против бактерий, но слабее действует на вирусы, о чём было хорошо известно, поэтому карболка применялась в непобедимом тандеме с хлоркой, которая очень эффективна вообще против всего живого (солдаты Первой мировой, будь они сейчас живы, не дали бы мне соврать). Но зачем её тогда, спрашивается, применяли, раз токсично и есть краснознамённая хлорка? А затем, что хлорка сильно теряет в эффективности, когда приговорённая к дезинфекции поверхность загрязнена чем-либо. Если там гной, кровь, пыль и грязь, то микробы имеют шанс на выживание, потому что хлорка частично инактивируется обо все эти помехи, а вот фенолу на такие мелочи плевать и он устроит выжженную землю, а уже затем, когда всё кончено, можно будет обработать эту поверхность хлоркой, чтобы наверняка убить всё живое, спрятавшееся в окопах и блиндажах. Этот двухэтапный метод химической войны против микробов применялся в наших палестинах с 60-х по 90-е годы. А после падения СССР, в 90-е годы, медучреждения, постепенно, перешли на хлорку, потому что оказалось, что «у англичан ружья кирпичом не чистят», а затем на рынки бывшего СССР попёрли огромные объёмы западной продукции, чтобы не только хапнуть сразу много денег на «ничьём рынке», но и наглухо убить все местные производства. Из-за комплексных проблем, таких, как резкое ухудшение финансирования медицинских учреждений, что вызвало, не только, но в том числе, невозможность закупки требуемых объёмов дезинфицирующих средств, в 90-е годы во всех странах бывшего СССР был замечен резкий рост внутрибольничных инфекций, а это резко повысило летальность среди пациентов. Внутрибольничные инфекции — это, если ты, уважаемый читатель, не знал, такие штаммы заболеваний, которые распространяются внутри медицинского учреждения и являются устойчивыми к антибиотикам и иным препаратам, потому что выделились в окружающую среду из уже леченого пациента. Из-за этого, в плохом медицинском учреждении, где не уделяют достаточно внимания дезинфекции, случайный пациент может подхватить совершенно левую инфекцию, блуждающую по больнице, и врачи будут вынуждены лечить его уже от неё. Напоминает мне один момент из жизни, кстати. В бытность мою студентом-медиком, я изучал информацию о положении дел с ВБИ у наших «западных партнёров» и меня зацепила информация, что, дескать, в Германии процент ВБИ — 4-5%, а в самих США в больничках процент случаев ВБИ составляет 3-4% от всех случаев госпитализации. Я тогда подумал: «Германия — это окай, тяжёлое наследие ГДР, как-никак, но США — нимошетбыть, это жи Омэрика! Уы усе урёти!!!» Да, я тогда имел весьма либеральные взгляды — молодой был… Это потом, когда вся эта либеральная мишура у меня в голове резко перестала биться с окружающей меня реальностью, я начал задумываться о всяком. И слава всем Олимпийским богам, что я не стал упорно игнорировать (как это успешно делают многие) эти насквозь нештатные биения шестерёнок и начал размышлять, а затем и вовсе искать объяснения. Но, это ладно. Информацию эту, о проценте ВБИ в США и Германии, я запомнил только потому, что она вызвала во мне эмоциональный отклик — иначе я почти нихрена не запоминаю. И тут, после успешного окончания университета, работаю я в одном приснопамятном медицинском учреждении — захожу, в один прекрасный день, в здание и вижу доску объявлений. Ну, думаю, посмотрю, что пишут. А там написано, что в нашем богоспасаемом учреждении, оказывается, 0,37% случаев заболеваемости ВБИ! 0,37%!!! В Германии, с их довольно-таки мощной и продуманной системой здравоохранения — 4-5%, в США, с их непомерно дорогой и высокотехнологичной системой здравоохранения — 3-4%, а у нас, как оказалось, 0,37%! Я тогда подумал: вот, всё-таки, очевидно, что наша медицинская наука впереди планеты всей! Эти отсталые и немытые варвары, ну, которые, до сравнительно недавних пор, пытались набиться к нам в деловые партнёры, до сих пор мрут, как мухи, от ВБИ, а у нас-то уже давно всё с этим окай, олл райт и велл дан! Я сам этого не видел, но допускаю, что в стены наших благословлённых Асклепием медицинских учреждений встроены специальные микролазеры, беспощадно и адресно уничтожающие всех, до единого, посторонних микробов! Но, кроме шуток, этот нездорово KPI-йный докладно-отчётный метод ведения дел, когда целевые показатели важнее реальности, до сих пор доминирующий в здравоохранении, и не только, стран бывшего СССР, до добра не доведёт. Никого. Особенно пациентов, которые иногда умирают от «инфекций неустановленной этиологии» и «осложнений основного заболевания».

2 — О безошибочности квантового суперкомпьютера — Директор слишком переоценивает это теоретически возможное устройство, потому что даже самый мощный квантовый суперкомпьютер, даже если его каким-то образом построят, будет подвержен части из упомянутых факторов. Как минимум, над ним будет довлеть ограниченность информации — он будет вынужден выдавать результаты на основе неполной картины, особенно когда речь идёт о политике, где искажённая или заведомо ложная и запоздалая информация — это не просто обыденность, а норма. Также над ним будет довлеть общая непредсказуемость будущего и конфликт целей. Последнее — это когда люди делают запрос «помоги объегорить такого-то так, чтобы нам за это ничего не было и мы оказались в шоколаде». И квантовый суперкомпьютер выдаст оптимальное решение, но оно, после реализации, создаст новую волну непредсказуемости, которая приведёт к созданию ситуаций, в части которых заказчик, так или иначе, пострадает. Это потому, что выигрыш в одном направлении, почти всегда означает проигрыш в другом или даже других. Тем не менее, когда или если квантовый суперкомпьютер будет создан, он позволит значительно повысить точность решений, но принимать их, всё равно, будут люди.

3 — Запах воды из бассейна у современной водопроводной воды — в нашей с тобой, уважаемый читатель, действительности, в водопровод добавляют аммонийные соединения, чтобы продлить срок дезинфекции, так как эти соединения, при реакции с растворённым в воде хлором, образуют хлорамины, более стабильные соединения, чем свободный хлор. Последний, по факту, разрушается за несколько часов, под действием света, из-за температуры и органических веществ в воде. А вот хлорамины держатся в воде от суток до нескольких дней, что выгодно, когда у тебя водопровод засран и чего там только нет. В СССР особого смысла использовать хлорамин в городском водопроводе не было, потому что коммуникации находились в сравнительно новом (в 50-е годы начали массово строить и строительство продолжалось вплоть до конца существования СССР) состоянии и работали исправно, а вода проходила полный цикл очистки. Впрочем, технология была известна, но применяли её, как правило, на закрытых объектах, типа военных частей, кораблей, на некоторых заводах, а также точечно, в случаях, когда было подозрение на вторичное бактериальное загрязнение, при профилактических работах и когда речь шла об участках со старыми трубами. Сейчас на такую полномасштабную поддержку коммуникаций просто нет средств, поэтому найдено такое решение — долгоиграющий хлорамин. Впрочем, "берём самое лучшее у Запада" - в США активно применяют хлорамин (до 25% гордых американцев получают воду, очищенную именно им), потому что в больших городах трубы старые, с ни с чем не сравнимым вкусом исторической демократии, поэтому чистого хлора для очистки воды в них уже давно недостаточно. Кстати, есть расхожее мнение, что «запах бассейна» — это запах растворённого в воде аммиака, который содержится в моче, поэтому подразумевается, что в бассейны систематически ссут. Не буду смело утверждать, что в бассейны никто не ссыт, но вот тебе успокоительный вариант объяснения многолетней стабильности «запаха бассейна» — хлорамины. Но вообще, чтобы ты точно лёг спать спокойно, сообщаю тебе, что вероятность искупаться в обоссанном бассейне равна примерно 95,5%. Кто-то, нет-нет, но поссыт, специально или случайно, поэтому на неосквернённую воду можно даже не надеяться. Исследования в США и Канаде, например, показали, что, в среднем, в 830 000-литровом бассейне содержится от 30 до 80 литров настоящей человеческой мочи. Мне хочется верить, конечно, что это у американцев просто энурез федерального масштаба, а у нас это всё исключительно хлорамины в водопроводной воде, но…





Глава третья. Тезис-антитезис-синтез


*СССР, Московская область, г. Москва, переулок Докучаев, дом 19, 19 апреля 1983 года*





— Эту дрянь, что ты насобирал, нужно уничтожить, — произнёс Директор, глядя на диссидентские перепечатки. — Мы должны быть чисты. И по поводу чистоты…

Тут и Солженицын, и Войнович, и Арендт, и Джилас и даже Чуковская.

Если о таком наборе «запретки» кто-то сообщит, «куда следует», то это грозит увольнением, переводом в категорию неблагонадёжных, а уже это приведёт к слежке, агентурной разработке и допросу по источникам книг.

Впрочем, это не всё — есть ещё Уголовный Кодекс РСФСР, который, при «тяжёлом» развитии событий, грозит статьёй 70, предусматривающей от 6 месяцев до 7 лет лишения свободы, а при «лёгком» развитии событий грозит статьёй 190, (1) что позволяет «отделаться» либо сроком до 3 лет лишения свободы, либо годом исправительных работ, либо штрафом до ста рублей.

Но Директор считал наиболее вероятным сценарием административный запрет ко всему секретному, включающему также «волчий билет», из-за чего на нормальную жизнь можно будет больше не рассчитывать.

Любой из этих исходов ставит крест на дальнейшей политической и экономической активности, вплоть до 1989 года, то есть, до волны амнистий. Но к 1989 году будет уже слишком поздно…

— Что? — нахмурился Жириновский в зеркале.

— История с сертификатами — это очень плохо, — сказал Директор. — Но можно сделать гораздо хуже, если кто-то узнает, что у тебя дома лежит вся эта ерунда.

— С работой уже решено всё, — произнёс Владимир Вольфович. — На «по собственному» ты уже согласился.

— И ты согласился, — покачал головой Директор. — Не пытайся выставить это так, будто у нас были какие-то варианты. Их не было.

— Что ты планируешь? — решил сменить тему Жириновский. — Что ты собираешься делать?

— Нам нужно как-то избавиться от этого пятна на репутации, — произнёс Директор. — Но сначала избавимся от улик…

Он вытащил прошитые пачки листов и понёс их в ванную, где видел небольшой алюминиевый тазик.

Поставив его под кран ванны, набираться воды, Директор сходил на кухню и принёс табуретку.

Далее он начал мелко рвать листы по одному и бросать их в воду, чтобы всё размокло и стало совершенно неразборчивым.

— Проще было вынести куда-нибудь на пустырь и сжечь, — сказал Жириновский из зеркала.

— А если полиция остановит? — с усмешкой спросил Директор.

— Какая ещё полиция? — нахмурился Владимир Вольфович. — А-а-а, так у вас там, в «светлом» будущем, милицию называют…

— Навсегда запомни: я человек такого склада, что у меня всё должно быть так, что даже комар носа не подточит, — предупредил его Директор. — В моей работе важна каждая мелочь.

— И благодаря этой педантичности ты упустил из виду нездоровые отношения между твоими учениками, да? — усмехнулся Жириновский. — Знаем-знаем — даже видели.

— Всякая система, рано или поздно, даёт сбой, — равнодушным тоном ответил на это Директор, продолжая мелко рвать диссидентские «нетленки» и бросать их в воду. — Наверное, просто моё время пришло.

— Твоё время… — недовольно пробурчал Жириновский. — Россия унижена, поставлена на колени, а вокруг бесчисленные войны между ещё вчера братскими союзными республиками — позор, деградация, разруха!

— Успокойся, — попросил его Директор. — Этого уже не изменить.

— Этого можно не допустить! — заявил Жириновский. — Я знаю, где добыть охотничий карабин с оптическим прицелом!

— С ума сошёл?! — выпучил глаза Директор. — Ну, застрелим мы Горбачёва — и что? Там целый кагал предателей и идиотов! И я даже не знаю, кто хуже — идиоты или предатели? Смерть одного предателя-идиота ничего не изменит. Его кто-то поставил, то есть, поставит на эту должность, понимаешь? Нет, уже ничего не изменить.

— Но мы должны сделать хоть что-то! — воскликнул Жириновский. — Я тебя, подонок, сволочь паршивая, за кражу моего тела не простил, но вот если ничего с этим не сделаешь, задушу!!!

— Успокойся, — попросил его Директор. — У меня есть план.

— На Ларине основанный, да?! — раздражённо спросил Владимир Вольфович. — Эту дрянь ты придумал для времени ПОСЛЕ развала Советского Союза предателями и недоумками! А это значит, что ты один из них!!! Подонок, задушу!!!

— Успокойся! — прикрикнул на него Директор. — Найди воспоминания о… о времени, когда я отлёживался на больничном осенью двадцать третьего. Если верно помню, я смотрел тогда длинную серию видеороликов. Там говорилось о разных генсеках и о том, как они проявили себя у власти.

— Да чихал я на твои объяснения! — не пожелал успокаиваться Жириновский. — Россия потеряет огромные территории! Это же коллапс! Катастрофа! Десятки миллионов умрут или сбегут!

— СССР потеряет, а Россия — нет, — ответил на это Директор.

— Ты меня прекрасно понимаешь, — поморщился Владимир Вольфович. — Территориальных потерь, сокращения сфер влияния — всего этого нельзя допустить!

— Придётся потерпеть, — вздохнул Директор. — Этого не изменить, увы. Но можно существенно снизить масштаб ущерба, а затем сделать так, что наши геополитические враги сильно пожалеют, что не поспособствовали сохранению СССР…

— Опять про свой план! — махнул рукой Жириновский.

— Теперь это наш план, — покачал головой Директор, перемешав бумагу в тазике рукой. — И нужно поэтапно реализовывать его, уже сейчас. Улики мы устраним, а вот проблема с сертификатами останется. Она помешает нам баллотироваться в народные депутаты в 87 году.

— Как ты это отменишь? — спросил Владимир Вольфович. — Уже ничего не изменить! На моей репутации несмываемое пятно!

— Смываемое оно или несмываемое — это вопрос дискуссионный, — не согласился с ним Директор и взялся за новую «нетленку». — Надо просто подумать и выработать решение.

Компетентные органы об этом инциденте, несомненно, хорошо знают, но, по версии Директора, отдали это на откуп самой Инюрколлегии. Как ни посмотри, дело мелкое, суммы маленькие, поэтому на новые отверстия в погонах никак не тянет.

И вариантов, как бы выпутаться из этого переплёта, на первый взгляд, нет.

Любое заметное движение Жириновского будет решительно пресечено одним-единственным письмом из Инюрколлегии. (2)

«Они даже могут помешать „историческому пути“ Жириновского — просто прислать письмо в издательство „Мир“ и прикончить его возможную карьеру», — подумал Директор, разрывая листы из труда Войновича. — «Но они, в рамках „исторического пути“, этого делать не стали. В точном соответствии со старинным советским принципом „далеко не пускать, но и в яму не загонять“ — это, как я понимаю, он и есть».

— Я не вижу никаких решений! — панически воскликнул Жириновский, схватившись за голову. — Мы ничего не сделаем!

— Думай! — потребовал Директор, а затем его разум уцепился за краешек промелькнувшей мысли. — Так, подожди…

— Это я придумал!!! — воскликнул заулыбавшийся Владимир Вольфович. — Да! Это я придумал!

Уверенности, что это была не его мысль, у Директора не было, но он не стал спорить.

— Да-да, это была моя мысль! — напирал Жириновский.

— Но почему ты решил, что это хорошая идея? — спросил Директор. — Там ведь и убить могут.

— Могут, — согласился зеркальный собеседник. — Но есть идеи получше?

Директор задумался, надеясь, что выработает хоть какое-нибудь альтернативное решение.

— Ты прав, — сказал он, закончив с очередной перепечаткой. — Идей получше нет. Но хотелось бы минимизировать риски. А Афганистан — это экстремальный риск.

— Это нужно для спасения России! — воскликнул Жириновский. — Ради этого я готов рискнуть! А ты готов? Готов поставить на кон свою педагогическую душонку, а?!

— Но нам нужно достичь предварительных договорённостей, — предупредил его Директор. — Первое — действуем исключительно по моему плану. У тебя нет вообще никакого плана, а лишь одни эмоции. Второе — никаких больше диссидентов и их тупой литературы. Я знаю, на кого и зачем они работают или начнут работать позднее, поэтому доверия им нет и не может быть. Третье — сначала думаем, а затем действуем. Не наоборот.

— А почему это я должен тебя слушаться?! — возмутился Жириновский. — Думаешь, разбираешься в жизни лучше, чем я?

— Не думаю, а знаю, — ответил на это Директор. — Твоя задача — «прожить» все мои воспоминания, а я сделаю это с твоими. Я не знаю, сколько времени это у нас займёт, но мы должны это сделать.

Он уже узнал, что Жириновский знает, что может делиться своими воспоминаниями — он способен «вытаскивать» их из глубин памяти.

— А зачем? — спросил Владимир Вольфович.

— Затем, что у нас есть противоречия, — объяснил Директор. — Тезис и антитезис. Мы либо будем вечно бороться, топчась на месте, либо достигнем…

— … синтеза, — закончил за него Жириновский. — Но я не хочу!

— Это придётся сделать, — покачал головой Директор. — Ты не хочешь исчезать и я не хочу. Но победить друг друга мы не можем — война изначально обречена закончиться ничем, кроме ущерба нашей общей цели. А ещё это чем-то похоже на диссоциативное расстройство личности. А это тяжёлый медицинский диагноз. И я предлагаю пойти на то, что не выгодно ни мне, ни тебе, но, в каком-то смысле, справедливо.

— Где ты здесь справедливость увидел, подонок?! — вскипел Жириновский. — Ты украл моё тело!

— Я ничего и ни у кого не крал, — ответил на это Директор. — Кража подразумевает умысел. У меня умысла оказываться здесь не было — если ты видел мои последние мгновения, то должен знать, как я встретил смерть и что я думал. Я рассчитывал на покой, ну или хотя бы на ничто, на Пустоту, но мне не дали ничего, кроме твоей оболочки и тебя в ней.

Владимир Вольфович хмуро смотрел на него из зеркала и молчал.

— Я тоже проиграл, — заключил Директор. — У меня была потаённая надежда, существовавшая вопреки здравому смыслу, что я встречусь с ней, наконец-то, если правда всё то, что попы говорили о загробном мире. Но я не получил ничего.

— Значит ли это, что бога нет? — спросил Жириновский.

— Мою позицию ты знаешь, — тяжело вздохнул Директор. — Никаких ангелов, демонов, бога или дьявола — я не видел никого. Заседание в Инюрколлегии было похоже на ад, поначалу, но это быстро прошло.

— Чёрт подери… — тоном обречённого проговорил Жириновский.

Директор молчал. Всё и так предельно понятно — они общаются не только словами, но и мысленными образами, поэтому его собеседник понял даже то, чего нельзя выразить словами. Оттенки эмоций, отсылки к посторонним воспоминаниям, связанным с темой беседы лишь косвенно, но дополняющим общую картину — всё то, что передаётся языком лишь в очень ограниченных пределах.

С одной стороны, это даёт полное понимание, а с другой — они практически не способны ничего утаить друг от друга. Это как тюремная камера на два разума…

— Ладно, — произнёс, наконец-то, Владимир Вольфович. — Дружить с тобой я не буду — ты отвратительная личность, но буду пересылать тебе свои воспоминания и «переживать» твои.

— А я тогда улажу все оставшиеся вопросы с Инюрколлегией, — кивнул Директор. — Будем работать — притрёмся. Посмотришь мои воспоминания и осознаешь ещё, что я — не худший из людей, ха-ха-ха…





*СССР, Московская область, г. Москва, улица Каланчевская, дом 11, 21 апреля 1983 года*





— Вот и всё, — произнёс Анатолий Павлович, заглянув в трудовую книжку. — Впервые такое делаю…

В ней написано: «Уволен по собственному желанию, ст. 31 КЗоТ РСФСР».

Директор никогда до этого не увольнялся по собственному желанию и вообще, не увольнялся ни по чьему желанию.

Он окончил школу в 1975 году, с серебряной медалью, в 1978 был уволен в запас из армии, в 1983 году окончил педагогический институт и в том же году был направлен, по распределению, в 13-ю школу Липецка.

С тех самых пор он работал в той же школе — в 1987 году он получил первую квалификационную категорию, в 1991 году стал завучем, в 1993 получил высшую категорию, а в 1996 году стал директором.

Его трудовая книжка из прошлой жизни — это отражение его карьерного роста и ничего более.

У Жириновского же в трудовой обозначен некий «Советский комитет защиты мира», а также «Иностранная юридическая коллегия».

«А теперь нам только одна дорога — в Афган», — подумал Директор с сожалением. — «Есть способы, как это устроить, но нужна тщательная подготовительная работа».

Жириновский служил в политуправлении штаба Закавказского военного округа, офицером по призыву, с 1970-го по 1972-й — в политотделе, пропагандистом, но, к счастью для них с Директором, он владеет фарси, распространённым в Афганистане.

Именно по этой линии и можно попасть в ОКСВА, (3) потому что в ином качестве уже поживший Жириновский, которому сейчас 36 лет, но очень скоро, 25 апреля, день рождения, вряд ли годится.

«Пока обед, нужно прогуляться, а затем снова сюда», — подумал Директор и посмотрел на здание Инюрколлегии.

Он, в процессе оформления «по собственному», побеседовал с председателем, Германом Викторовичем Гавриным — договорился о положительной характеристике с предыдущего места работы.

Сначала Гаврин ошалел от такой наглости, а затем, когда Директор объяснил ему, куда именно ему нужна характеристика, начал отговаривать. Сказал, что не надо воспринимать всё это так близко к сердцу и Афганистан — это не выход.

«Это не выход — это окно в 1987 год», — подумалось Директору в тот момент.

Ему удалось убедить председателя Гаврина в серьёзности своих намерений и непоколебимости своей позиции, и заслужить уважительный взгляд с изменением отношения.

Как видно, председатель был куда худшего мнения о Жириновском — Владимир Вольфович подкинул воспоминание о коллеге, который сообщил ему, что начальство считает его эпатажным выскочкой, но неплохим юристом.

Теперь же, благодаря умелым действиям Директора, Гаврин считает, что Жириновский сильно изменился, причём в лучшую сторону.

Поправив галстук, Директор направился к Лермонтовскому скверу, расположенному в сотне метров от здания Инюрколлегии.

В сквере он обнаружил жёлтую бочку с надписью КВАС, рядом с которой стоит деревянный столик со стаканами.

Директор подошёл к продавщице, одетой в хлопчатобумажный халат, фартук и колпак. На поясе у неё висело полотенце, а на руки надеты марлевые нарукавники.

— Здравствуйте, — поздоровался он. — Мне стакан кваса, пожалуйста.

Он передал ей три копейки.

— Здравствуйте, — улыбнулась полная женщина и приняла деньги. — Хорошо.

Директор сел на лавку и сразу же приложился к напитку, который оказался на вкус ровно таким, каким он его помнил.

Он пообещал себе, что купит минимум три литра кваса и насушит сухарей, чтобы посидеть вечером, наедине с собой, и напиться его вдоволь.

В Афганистане, куда он решительно намерен попасть, с квасом из бочки дела обстоят очень плохо. Вернее, там с ним дела обстоят совсем никак — нет его.

Попивая квас, Директор не заметил подошедшего к нему человека.

— Владимир Вольфович, здравствуйте, — приветствовала его женщина лет тридцати.

Он посмотрел на неё и «вспомнил» почти сразу — Жириновский оперативно подкинул нужное воспоминание.

— Эльвира Евгеньевна, здравствуйте! — жизнерадостно заулыбался он и встал с лавки. — Как ваши дела?

— Хорошо, — кивнула женщина. — А у вас?

Это стройная шатенка лет тридцати с гладко зачёсанными назад волосами, собранными в скромный пучок, узким лицом с тонкими бровями и любопытными серыми глазами. На ней светлый весенний плащ-болонья до колен, завязанный поясным ремнём. Под плащом виднеется строгая юбка и туфли на невысоком каблуке, а в руках её — аккуратная кожаная сумка с тиснением в виде какого-то восточного орнамента.

Работает она в бухгалтерии, старшим бухгалтером, и отличается склонностью и способностью к сбору и распространению сплетен.

— Не жалуюсь, — улыбнулся Директор.

— А правда, что вы собрались в Афганистан? — в лоб спросила Эльвира.

Это очередное доказательство того, что слухи разлетаются со скоростью, слегка превышающей скорость света. И нисколько не удивительно, что из отдела кадров новость о написании положительной характеристики для попавшего в опалу начальству юриста Жириновского уже разлетелась по всей Инюрколлегии.

И Эльвира была послана всем коллективом к недалеко ушедшему Жириновскому, чтобы выведать все подробности.

— Если возьмут, — пожал плечами Директор.

— А зачем? — нахмурилась она.

— После случившегося и госпитализации я понял, что напрасно трачу время, — ответил он. — Там я смогу быть более полезным. Я неплохо знаю фарси — возможно, это пригодится в Афганистане.

Он не мог этого узнать из местных источников, потому что в СССР поступало очень мало сведений «из-за речки», но у него достаточно хорошая память, чтобы помнить об этом факте из прошлой жизни.

ОКСВА испытывает острейший дефицит переводчиков с фарси, близкородственного к языку дари, почти повсеместно распространённому в Афганистане.

Благодаря ряду воспоминаний Владимира Вольфовича, Директор знал, что дари отличается от фарси только фонетикой, но незначительно, а вот лексически и грамматически с ним практически неразличим. То есть, знаешь фарси — можешь говорить и писать на дари.

— Вот оно как… — произнесла Эльвира. — А это никак не связано с…

Она не договорила и уставилась на него с ожиданием. Это невинная манипуляция, которая известна ему под названием «провокация паузой» — с её помощью можно, не создавая неловкость и не провоцируя конфликт, обозначить какой-то щекотливый факт и будто бы обойти его.

Он сразу же «прочитал» эту бытовую манипуляцию, но не стал резко пресекать её, потому что это не имеет никакого значения. Тем не менее, ему это не понравилось, поэтому он решил предпринять меры.

— Нет, — покачал головой Директор, а затем посмотрел на часы. — Вы, наверное, опаздываете на обед?

— Ох, да, — очухалась Эльвира. — До свидания, Владимир Вольфович.

— До свидания, — доброжелательно улыбнулся ей Директор.

Нельзя было сказать, что он скучал именно по этому аспекту жизни в СССР и странах соцблока: намёки, полунамёки, кулуарные беседы, подковёрные интриги, без прямых конфликтов, чтобы не получить клеймо карьериста или идеологически неблагонадёжного…

В 90-е всё стало намного проще и грубее, потому что всё стали решать сила и деньги. Взятки, звонки влиятельным знакомым, подключение надёжных СМИ.

«Меня так и убрали», — подумал он, сделав глоток из стакана. — «Топорно, но надёжно».

Налицо деградация социальных взаимодействий — из-за этого очень многие записные интриганы из партийной номенклатуры оказались нежизнеспособны в новых реалиях, а приспособиться к ним смогли лишь немногие.

Но это было, в чём-то, хорошо — к моменту, когда Директор обрёл реальное влияние, эра грубой силы уже прошла, а высокий уровень интриг был утрачен, потому что осталось слишком мало людей, владеющих ими в совершенстве…

«Придётся заново привыкать и приспосабливаться к этой банке с утончёнными пауками, чтобы потом снова окунуться в банку с пауками-людоедами», — пришёл он к выводу. — «Но в этот раз, если всё получится, я буду не молодым и беззащитным директоришкой, а кем-то более весомым. Мы будем».

Вернув стакан продавщице и выкинув пустой кулёк в урну, Директор начал прогуливаться по скверу, размышляя о всяком — он бесконечно прокручивал в голове свой глобальный план, ища неочевидные изъяны и умозрительно оценивая риски каждого этапа…

Когда обеденное время истекло, Директор вернулся в Инюрколлегию, где выждал ещё примерно полчаса и получил на руки характеристику.

Поблагодарив сотрудниц отдела кадров, он вручил им плитку шоколада «Вдохновение» — это было необязательно, ведь он с ними видеться больше не планировал, но решил, что это для него не стоит практически ничего, а женщинам будет приятно.

Характеристика оказалась не положительной, а крайне положительной — указали даже «потрясающее владение языком фарси», что очень хорошо повлияет на решение военкомата.

В Афганистан, всё-таки, попасть не так просто, как кажется. Кого попало туда не берут, отбор довольно-таки сложный, но бывают исключения — например, ради ценных навыков.

«Надо в военкомат», — подумал Директор. — «А затем в библиотеку, если успею».

В библиотеке ему нужны учебники по фарси, чтобы подтянуть знания, ведь владение у него не настолько потрясающее, как написал председатель, но он просто добросовестно заблуждается, потому что был очень впечатлён двумя эпизодами с наследством из Ирана. Жириновский, даже по очень высоким стандартам Директора, блестяще справился с теми двумя делами, активно применяя своё знание фарси — беседовал с иностранцами на их языке и утряс всё в кратчайшие сроки.

Язык следует основательно подтянуть, а также почитать все доступные материалы по дари — нужно учесть все нюансы и быть максимально готовым.

На автобусе он доехал до военкомата Красносельского района, куда позвонил ещё утром.

У него в дипломате лежат дубликат диплома из МГУ, характеристика с предыдущего места работы, а также военный билет, в котором указано, что его военно-учётная специальность «100112 — Офицер-пропагандист».

«Он» закончил в МГУ Институт восточных языков, который теперь называется Институтом стран Азии и Африки, по специальности «Турецкий язык и литература».

Владимир Вольфович активно «пересылает» ему все найденные воспоминания о том периоде, которые Директору нужно «прожить».

Их «синтез», начатый вчера, имеет неожиданные побочные эффекты: Директор испытывает внезапные эмоциональные всплески, ему становится то хорошо, то плохо на душе, но эти всплески длятся не очень долго.

Жириновский честно выполняет свою часть договорённости, а Директор выполняет свою. Вчера он просто лежал на диване до самой ночи — «проживал» ранее детство Владимира Вольфовича, запомненное им очень смутно.

В здании районного военкомата пахнет сыростью и не самым дорогим табаком. На стене плакаты «Бдительность — наивысшая!» и «Крылья Родины — слава народа!» (4)

— Фамилия, имя, отчество? — буднично спрашивает подполковник Кекелидзе.

— Жириновский Владимир Вольфович, — представился Директор.

Офицер проводит взглядом по военному билету, а затем сверяет увиденное с личным делом.

— ВУС 100112... Офицер-пропагандист… — произносит тоном, будто сам догадался до этого методом дедукции, а не только прочитал. — Это верно?

— Верно, — подтвердил Директор. — Но случалось быть переводчиком с турецкого, а также, несколько раз, переводить с фарси.

— Фарси, говорите? — подполковник приподнимает бровь. — Это у нас редкость… А где работали до сих пор?

— Инюрколлегия, — спокойно отвечает он, выкладывая характеристику. — Юрисконсультом.

Офицер принял лист и начал внимательно читать.

«Ответственный, дисциплинированный…» — там всё написано прямо так, как и должно быть.

— И что, товарищ Жириновский, сами изъявили желание? — подполковник смотрит прищуром. — Это, знаете ли, не туристическая поездка.

— Осознаю это в полной мере, — кивнул Директор. — Считаю, что могу принести пользу Отечеству — поэтому я здесь.

Подполковник несколько секунд рассматривал его лицо изучающим взглядом, а затем задумчиво хмыкнул и взял со стола пачку «Примы».

Он подкурил сигарету и пыхнул в сторону Директора дымом.

— Значит так, — сказал он, ещё раз пыхнув дымом. — По линии ГлавПУРа запрос на переводчиков место имеет. Но решение принимаем не мы, а город. Мы оформим документы и направим их туда. Если сверху одобрят — поедете.

Он взял листок и написал «ходатайствовать», а затем подписал и поставил печать.

— Медкомиссия будет завтра, — сообщил подполковник. — А пока — распишитесь.





Примечания:

1 — По набору упомянутых статей УК РСФСР 1960 года — статья 70 — «Антисоветская агитация и пропаганда», а статья 190 — «Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй».

2 — Об истории Жириновского с Инюрколлегии — № 131 газеты «Вечерняя Москва», от 9 июля 1987 года, в рубрике «Возвращаясь к напечатанному», в статье «Почему промолчал секретарь партбюро?», на второй странице, сообщает, что в 1985 году, через два года после увольнения Жириновского, председатель Инюрколлегии информировал руководителей издательства «Мир» о проступке Владимира Вольфовича, то есть, об инциденте с сертификатами Внешпосылторга. У меня есть гипотеза: возможно, Жириновский всерьёз закусился с кем-то из Инюрколлегии, но не с начальством (иначе бы был поднят шум ещё в 83 году и уехал Жириновский этапом, за незаконный оборот валюты), из-за чего этот кто-то пытался ему насолить даже спустя два года — лично председатель написал письмо. В самой статье написано, что письмо из Инюрколлегии в редакцию «Вечерней Москвы» поступило весной 1987 года, после публикации номера 117 от 23 мая — в статье «Прошу выдвинуть меня…» освещался моветон с предложением Жириновского своей кандидатуры в нардепы от издательства «Мир». Должен пояснить, что тогда считалось, что это коллектив должен выдвинуть кандидата, а тот скромно принять это, ну, потому что он очень скромный, весь такой хороший, со всеми здоровается, бабушкам улыбается, трудяга-парень и вообще большой молодец. А Жириновский такой, по версии издания, вышел и говорит: «Товарищи, неужели вам все равно, кто будет нашим депутатом? Мы даже одну кандидатуру толком не обсуждаем — отмалчиваемся. И почему она у нас только одна? Прошу еще и меня выдвинуть…» В те времена весь интернет содержался в газетах, поэтому в Инюрколлегии не могли не прочитать эту статью. А дальше руководство использовало мощь «четвёртой власти», чтобы сбить Жириновского на взлёте — одним письмом. Но вообще, если рассмотреть сам удар по нему, то это было сделано очень красиво: тут и подмачивание его репутации, и изобличение «волка в овечьей шкуре», и абсолютно никаких последствий для Инюрколлегии. И когда Жириновский выдвигался в президенты РСФСР в 1991 году, от партии ЛДПСС, это не могло не сказаться на итоговом количестве голосов — вся Москва (и не только она, потому что «горячие» сюжеты нередко перепечатывались в региональных изданиях) читала эту историю с Инюрколлегией. В общем, интрига в советско-византийском стиле, с многоэтапным нанесением безответного ущерба жертве.

3 — ОКСВА — аббревиатура расшифровывается как «ограниченный контингент советских войск в Афганистане». В составе ОКСВА находились 40-я общевойсковая армия, ВВС 40-й армии (в 79 году назывались 34-м смешанным авиакорпусом), отдельные авиаполки, спецвойска боевого и тылового обеспечения, дивизион сторожевых кораблей, а также спецназ «Кобальт» МВД СССР (с 80 по 83 год). Также там постоянно присутствовали погранвойска и спецназ КГБ, но у них был свой центр управления, поэтому формально, подразделения КГБ в состав ОКСВА не входили. Всего через Афганистан прошло около 620 000 советских военнослужащих, но единовременная численность контингента колебалась от 65 до 120 тысяч военнослужащих. В 1983 году общая численность ОКСВА насчитывала 90 936 человек, из которых военнослужащих — 88 900 человека, но пик численности личного состава был достигнут в 1986 году — 108 786 человек, из которых — 105 977 военнослужащих. Данные о численности ОКСВА взяты из статьи Е. Г. Никитенко в БРЭ 2004-2017.

4 — Плакаты в военкомате:





Глава четвёртая. Диффузия инноваций


*СССР, Московская область, г. Москва, Докучаев переулок, дом 19, 25 апреля 1983 года*





Сегодняшний день не решающий, но тоже очень важный для Директора и Жириновского — медкомиссия благополучно пройдена, а документы поданы в штаб Московского военного округа.

Знание фарси — это гарантия того, что его возьмут, но формальности отнимают очень много времени.

В прошлую пятницу военком, перед отправкой документов в штаб, сообщил, что после удовлетворения запроса будет проверка в КГБ, что займёт до трёх недель.

Но Директор прекрасно понимал, что всё несколько портит работа в Инюрколлегии — были неоднократные контакты с иностранцами, а ещё Жириновский, в молодости, посещал Турцию, откуда был депортирован за «распространение значков с изображением Ленина».

На самом деле, он просто подарил нескольким знакомым значки с Пушкиным и Толстым, взятые специально на такой случай, но местные правоохранители усмотрели в них классиков марксизма…

И всё это будет проверяться особо тщательно, поэтому проверка может солидно растянуться, но Директор не стал унывать, потому что ему нужно серьёзно так подтянуть фарси.

— Следующую страницу, — потребовал Жириновский. — Ага… … сослагательное наклонение…

Директор уже догнал его в постижении фарси — «прожитые» воспоминания дали ему нужные знания, а дальше он осмысленно усваивает новый материал.

Жириновскому это, поначалу, давалось кратно легче, а теперь, когда Директор разобрался в воспоминаниях, у них сложился самообразовательный тандем, ускоряющий усвоение языка чуть ли не вдвое.

— Время ещё есть, — посмотрел Директор на часы.

— Успеваем закончить раздел, — кивнул Владимир Вольфович из зеркала.

Сегодня у него день рождения, поэтому он просто обязан устроить домашние посиделки с друзьями — естественно, нужно организовать приличное застолье.

Специально для этого, Директор съездил в Гастроном № 1 на Горького, где купил пару палок колбасы — «Докторскую» и «Московскую», сыр «Пошехонский», шпроты, майонез для салата «Оливье», кетчуп «Южный», а также торт «Прага».

Из напитков он купил там бутылку вина «Кахетинское», бутылку коньяка «Арарат», две бутылки водки «Столичная» и бутылку советского шампанского.

Вторым рейсом он поехал на Сухаревский рынок, где купил мясо и специи для особых праздничных блюд. Ну и, для приличия, купил фруктов, чтобы гостям было чем закусывать.

— Не такой уж и сложный язык, — произнёс Директор.

— Но кое-что может сломать мозг… — покачал головой Жириновский.

— Погоди-ка… — нахмурился Директор. — Что сделать?

— Сломать мозг, — ответил Владимир Вольфович.

— Откуда ты это взял? — уточнил Директор. — Так сейчас не говорят.

— А, я это из твоих воспоминаний позаимствовал, — усмехнулся Жириновский. — У «умника» того, Михаила Фролова.

Был такой ученик, спортсмен — участвовал в школьных соревнованиях по боксу и добился успехов. Но был, откровенно говоря, туповат — пришлось устраивать ему дополнительные занятия со скидкой, чтобы он начал соответствовать высоким стандартам 13-й школы…

Спортивные достижения были очень важны для рейтинга школы, причём очень редко ученики сочетали в себе высокий интеллект и выдающееся физическое развитие, поэтому приходилось тащить некоторых спортсменов, закрывая глаза на их неуспеваемость…

— Ах, да, помню-помню, — улыбнулся Директор. — Был такой. Но лучше не используй лишних словечек — мало ли, оговорюсь потом и вызову подозрения…

Он вернулся к штудированию учебника.

— Бардак там у вас! — вдруг воскликнул Жириновский. — Ты почему не ездил на отечественном автомобиле, а?! Что ещё за «Хендай Санта Фе»?!

— Хорошая машина была, — пожал плечами Директор. — Чем тебе не нравится-то?

Если бы он работал по какой-то альтернативной модели управления, возможно, он бы позволил себе что-то гораздо дороже, но его модель предусматривала направление всех зарабатываемых средств на развитие школы, его детища, поэтому его выбор пал на не самую дешёвую, но и не самую дорогую машину.

— Это иностранная погань, мерзавец! — рявкнул Владимир Вольфович. — Надо было поддерживать отечественный автопром! Из-за таких, как ты, он и дышал на ладан!

— Я в этом не виноват, — покачал головой Директор.

— Но какой же позор… — посетовал Жириновский. — Я даже представить себе такого не мог…

— В наших силах, если всё получится, исправить это, — улыбнулся Директор. — Мы можем исправить почти всё. Но это будет стоить нам неимоверных усилий — впереди столько всего…

— Мы всё преодолеем! — уверенно заявил Владимир Вольфович.

Через час они закончили этот акт самообразования и эпизодически вспыхивающих споров на разные темы, после чего Директор взялся за готовку.

Сегодняшний рецепт дня — свинина в медово-горчичном соусе.

Это абсолютно уникальное для СССР блюдо, которому просто нет аналогов. Тут, как предел кулинарной изощрённости, готовят свинину в сметане.

Но это не всё — также он приготовит куриные крылышки в панировке.

Ему пришлось научиться их готовить, после смерти Ульяны — она всегда готовила их внукам, но видел, что крылышки получались совсем не те…

Эта мысль заставила его остановиться. Он уставился на дно эмалированной раковины бездумным взглядом.

— Палыч!!! — крикнул ему Жириновский.

Директор увидел своё отражение на чайнике.

— Чего ты унываешь-то? — спросил Владимир Вольфович. — Всё это в твоём прошлом, которое ещё не наступило! Здесь всё это уже есть и ещё будет! Не надо унывать, пожалуйста!

— Да, ты прав… — тряхнул головой Директор.

«Он» уже познакомился с Ульяной и официально начал конфетно-букетный период. Через год, в 84, они поженятся и заселятся в кирпичную молодожёнку в Липецке.

Ничто не сможет остановить этот процесс, потому что он прямо в тот день, 13 февраля 1983 года, всё понял и всё для себя решил…

«Он прав — у них всё впереди», — подумал Директор и начал приготовления к готовке. — «А я уже всё, отжил своё».

— У тебя такая женщина была! — покачал головой искажённый Жириновский в отражении на чайнике. — Если б…

— Я не хочу обсуждать это, — прервал его Директор. — Это… слишком личное.

— Ладно, — не стал спорить Жириновский. — Но хочу сказать, что тебе очень повезло — цени воспоминания о том времени.

Ничего не ответив, Директор вернулся к приготовлению главного блюда.

Все родственники Жириновского сейчас далеко.

Вера, старшая сестра, в прошлом месяце уехала в командировку, в Украинскую ССР, под Донецк — она постоянно проживает в Москве, относительно недалеко, и трудится в каком-то режимном НИИ.

А Надежда и Любовь живут и работают в Ульяновске, который слишком далеко, чтобы приехать к брату на день рождения.

Мать, Александра Павловна, проживает в Алма-Ате, откуда родом и сам Жириновский — она уже звонила и поздравляла его.

Это значит, что на празднование Владимир Вольфович мог пригласить только теперь уже бывших коллег, точнее, некоторых из них, однокашников и однокашниц по МГУ, а также бывшую жену.

Жириновский с Галиной Александровной Лебедевой официально в разводе, с 1978 года. Но, как чуть позже узнал Директор, с 1980 года они вновь живут вместе, в сталинке на Чистопрудном бульваре, вместе с сыном, Игорем. А эта квартира на Докучаеве переулке - это результат хитрой комбинации разведённого Жириновского, которому нужно было где-то жить, желательно, чтобы рядом с работой.

Директор очень удивился позавчера, когда Галина позвонила и спросила, где его носит — Владимир Вольфович крайне неохотно делится информацией о личной жизни.

Удалось объяснить всё проблемами на работе и «очень важным жизненным решением».

Идея жить с чужой женой Директору очень не нравилась, а Жириновский и вовсе впадал в бешенство, когда думал об этом, поэтому они решили, что нужно медленно, но решительно, абстрагироваться от Галины и Игоря. Временно.

Это даже послужило дополнительным мотиватором для ускорения «синтеза». Они не знают, чем это закончится, но это закончится — для них обоих…

Закончив подготовку мяса, Директор обмазал его медово-горчичным соусом, сделал надрезы в нужных местах, посыпал лавровым листом и чесноком, после чего поместил порции в глиняные горшки.

В магазинах СССР не продаются рукава для запекания — либо о них не знают, либо их ещё вообще не изобрели.

Пока мясо мариновалось в горшках, Директор занялся приготовлением панировки для куриных крылышек.

С крылышками на рынке случилась небольшая история: продавщица упорно пыталась всучить ему ещё и куриные шеи, потому что на них больше мяса и ей стало жалко брать с него рубль десять копеек. Сговорились, что шейки и спинки она ему не продаёт, а за два килограмма крылышек берёт рубль восемьдесят копеек.

Директор получил, что хотел, а совесть продавщицы осталась чиста.

Пока мясо в горшках отстаивалось, он закончил с подготовкой крылышек.

Следующим его шагом была настройка плиты «Лысьва-15» — вернее, он разбирался, как с ней работать. Его первой плитой была «Электра 1006», которая эксплуатировалась им и Ульяной до самого начала 2000-х годов. С газовыми плитами он до этого дела практически не имел, поэтому всерьёз озадачился.

Но Жириновский всё подсказал, поэтому горшки оказались в духовке, при температуре примерно 190 градусов — был включён только верхний нагрев.

А дальше он обжаривал панированные куриные крылышки, укладывая готовые в дуршлаг, поставленный на кастрюлю. Лишний жир ему не нужен, поэтому пусть стечёт в кастрюлю — так будет сохранён хруст панировки.

Обжарив первую партию, он взял одно крылышко на пробу.

— Ох, Палыч! — воскликнул Жириновский из зеркала, прислонённого к фартуку кухни. — Какая острая отрава!

Директор не пожалел специй, поэтому крылышки получились очень острыми — это будет двойная атака по гостям. При «входе» и при «выходе»…

— Я ощущаю в них буржуазный привкус загнивающего Запада! — заулыбался Жириновский. — Отвратительно!

— Для водки — то, что нужно, — ответил ему довольный произведённым эффектом Директор. — Но это туфта, по сравнению с мясом…

Обжарив все заготовленные крылышки, он приступил к приготовлению салатов и, параллельно, начал сервировать стол.

Придут трое бывших коллег из Инюрколлегии: Эльвира Евгеньевна Щербинина, Геннадий Фёдорович Голованов и Аркадий Павлович Москалёв.

Также придут трое из МГУ: Аристарх Николаевич Лосев, Светлана Васильевна Тюрина и Вениамин Павлович Субботин.

Вместе с Директором, а также женой и сыном Жириновского, получается девять человек — оптимальное число для хорошего застолья.

Всё время до вечера он провёл в хлопотах — готовил, раскладывал, а напоследок даже помыл кухонную посуду и привёл дом в образцовый порядок.

Это отняло много сил, но Директор решил, что это будет полезно — физическая форма далека от идеала, что может сказаться на его судьбе в Афганистане.

На самом деле, служба военным переводчиком — это довольно-таки безопасно. В поле, насколько ему известно, выходить не придётся, потому что дефицит переводчиков с фарси слишком велик и командование нуждается в перекрытии штатных дыр в Кабуле…

Тем не менее, Директор уже живёт по режиму и систематически выходит во двор, чтобы позаниматься на спортивной площадке — утренняя пробежка, разминка, турник и брусья. Это не поможет, потому что слишком мало времени, но лучше хоть какая-то подготовка, чем вообще никакая.

А ближе к семи вечера начали подходить гости.

Раздался звонок в дверь. Директор вытер руки о полотенце и поспешил в прихожую. За дверью слышались смутно знакомые голоса…

— Ну, вот и добрались, — бодро сказал Аристарх Николаевич Лосев, войдя первым. — Здравствуй, Владимир Вольфович! И с днём рождения!

Он держал под мышкой потертый кожаный портфель, будто только вышел с кафедры.

— Аристарх Николаевич, — радушно заулыбался Директор, впервые в жизни видя этого человека. — Спасибо, спасибо…

Он пожал ему руку и чуть приобнял.

За Лосевым в прихожую шагнула Светлана Васильевна Тюрина. На ней было простое светлое платье и аккуратно завязанный шарфик. В руках — свёрток, перевязанный верёвочкой.

— Вот, к чаю кое-что достала… — улыбнулась она и протянула свёрток. — С днём рожденья!

— Спасибо большое, Свет, — поблагодарил её Директор.

Последним вошёл Вениамин Павлович Субботин — высокий и нескладный мужчина тридцати шести лет. В руках он держал бутылку «Столичной», завернутую в серую бумагу.

— Ну, простите, товарищи, что не изысканно… — произнёс он виновато, пожимая руку Директору.

— Не изысканно, зато универсально! — усмехнулся тот. — Прошу, товарищи — разувайтесь и в гостиную!

Но не успел он пропустить гостей, как на лестничную клетку поднялись его бывшие коллеги.

Первой вошла Эльвира Евгеньевна. В руках у неё букет тюльпанов, запах которого Директор сразу же почувствовал.

— Владимир Вольфович, поздравляю! — сказала она бодро, протягивая цветы. — Весна же…

— Ах, Эльвира Евгеньевна, спасибо большое, — Директор принял букет и улыбнулся.

Следом шагнул в прихожую Геннадий Фёдорович Голованов. Широкоплечий, в плаще-болонье, с шарфом пёстрой расцветки, перекинутым через плечо — он держал в руках коробку конфет «Москва».

— Вот, что достал, — сказал он с серьёзным видом. — Пусть будет к столу.

— Геннадий Фёдорович, — пожал ему руку Директор, — к столу это самое то — весьма признателен!

Последним появился Аркадий Павлович Москалёв — подтянутый, с живыми глазами, в руках у него была бутылка «Кагора» и некий свёрток в газете.

— Ну, у меня тут, — подмигнул он, — немножко для разнообразия. Кагор, да и селёдка малосольная от знакомого, хорошая!

— О, Аркадий Павлович, вы как всегда! — усмехнулся Директор.

В прихожей снова стало тесно: пальто, сумки, свёртки. Все переговаривались, смеялись. Щербинина аккуратно посторонилась, уступая место коллегам, Москалёв отпустил безобидную шутку о пёстром шарфе Голованова, все посмеялись, а сам Геннадий Фёдорович лишь отмахнулся от него с неловкой улыбкой.

— Прошу, товарищи, — сказал Директор, — давайте разуваться и проходите к остальным!

Последними пришли его «домашние». Ему было очень неловко перед ними, но иначе он не мог — Жириновский сразу же начинает буйствовать, как только он начинает думать о возможности поддержания Директором социально приемлемых отношений с его семьёй.

В прихожей снова раздался звонок.

Директор невольно вздохнул: он прекрасно понял, что именно сейчас ему будет труднее всего сохранять спокойствие.

На пороге стоит Галина — в скромном платье и пальто, аккуратно застёгнутом до самого верха. В руках она держит небольшой пакет — явно что-то к столу. Рядом с ней — Игорь, ещё мальчишка одиннадцати лет, с немного смущённым, но любопытным взглядом. Он держался за руку матери, но то и дело вытягивает шею, разглядывая взрослых в прихожей.

— Здравствуй, Володя, — спокойно сказала Галина, протягивая пакет. — Мы пришли ненадолго, поздравить.

— Да-да, конечно, спасибо, — поспешил отозваться Директор, принимая свёрток. — Заходите, проходите…

Он чувствовал, как внутри у Жириновского будто закипает что-то неуправляемое, но стиснул зубы и сделал вид, что всё идёт естественно.

— С днём рождения, папа, — тихо сказал Игорь, чуть смущённо глядя в пол.

— Спасибо, Игорь, — Директор кивнул, и на мгновение ему стало тепло от этой детской искренности.

В прихожей повисла неловкая пауза: коллеги переглядывались, не зная, как себя вести, а однокашники из МГУ сделали вид, что увлечены разговором между собой. Галина, словно привыкшая к подобным ситуациям, сдержанно улыбнулась и первой сняла пальто, а затем помогла сыну разуться.

— Проходите в гостиную, — пригласил Директор, — у нас уже все собрались.

Галина кивнула и, приобняв Игоря, повела его в комнату. За их спинами Директор выдохнул так, будто только что выдержал экзамен, и, собравшись, снова натянул улыбку.

Он прошёл в гостиную, где уже расселись гости.

— Ты это сам?.. — тихо спросила его Галина, глянувшая на него с серьёзным таким подозрением.

— Конечно, — уверенно заявил Директор.

— Хм… — задумчиво хмыкнула она.

Стол уже ломился от яств.

Свинина в медово-горчичном соусе, куриные крылышки в панировке, селёдка под шубой, оливье, пара тарелок с нарезкой — всё выглядело куда праздничнее, чем бывает обычно, потому что Директор заморочился и тщательно сервировал стол.

Алкоголь был разлит по стаканам пьющих, а непьющие, среди которых оказались Игорь и Галина, получили стаканы с компотом из ранеток.

— Ну что, товарищи, — бодро сказал Владимир Вольфович, расправляя плечи и поднимая бокал с шампанским. — Первый тост: выпьем за здоровье и трудовой успех!

Звякнули рюмки, бокалы и стаканы.

Директор взял из блюда крылышко и начал его есть. Игорь, последовав примеру отца, тоже взял одно и осторожно попробовал на вкус. Видимо, ему очень понравилось, потому что он быстро схрумкал одно и сразу же взялся за второе.

— А что это такое? — заинтересовалась Светлана.

— Ну, это куриные крылышки, секрет приготовления которых я добыл в ходе сверхсекретной разведывательной операции в Турецкой республике, — с улыбкой ответил Директор. — Недавно перебирал старые документы и нашёл листик с рецептурой…

Всех заинтересовало новое блюдо и в гостиной активно захрустели панированные крылышки.

— Ты никогда не рассказывал… — шепнула Директору Галина.

— Говорю же, забыл… — шепнул он ей в ответ.

— Поделишься рецептом? — спросила Эльвира.

— Разумеется, — улыбнулся Директор. — Напишу рецепт для всех желающих. Но это ещё не всё — есть и второе блюдо…

— Выпьем за здоровье именинника! — призвал поднявший рюмку Аристарх Николаевич. — За успех во всех мыслимых начинаниях, за благополучие его семьи и за счастье!

Выпили.

Салат оливье, традиционно, разлетался раньше всех, но сегодня достойную оппозицию ему составили крылышки. Галина, в привычной манере, взяла кухню на себя и приносила заранее подготовленные Директором тарелки салатов и блюд.

— М-м-м… — промычал от удовольствия Вениамин Субботин, попробовавший свинину из горшочка. — Товарищи — настоятельно рекомендую!

Застолье проходило в плановом порядке: кто-то говорил тост, все выпивали, затем ели и болтали, а потом кто-то снова говорил тост и все снова пили…

Директор старался не налегать, ему ведь ещё прибираться, а вот остальные себя не ограничивали и атмосфера из полуформальной плавно превратилась в неформальную.

— А где ты достал «Московскую»? — слегка удивлённо спросила Эльвира, пьющая уже третий бокал вина.

Она имеет в виду колбасу — если «Докторскую» найти легко, то вот с «Московской» есть определённые трудности.

— Повезло, — пожал плечами Директор. — Вовремя в гастроном зашёл.

Но нет, в гастрономе № 1 сегодня этой колбасы «не было», поэтому пришлось доплатить сверху, чтобы «ой, оказывается, только что завезли».

Дефицит уже, потихоньку, начинается, но по-настоящему серьёзного масштаба он достигнет только после 85-го года, в рамках «ускорения» и «перестройки».

«Пятнистый „гениальный“ руководитель будет почти каждым своим действием усугублять ситуацию», — подумал Директор, наливая водку в рюмку Субботину. — «С другой стороны, он лишь значительно ускорил уже происходящее».

По состоянию на 1983 год, дефицит (1) имеет скрытый характер, потому что ещё нет механизмов, чтобы раскрутить его на всю катушку — их должен будет внедрить Горбачёв. И он внедрит их.

Ближе к девяти вечера все блюда были доедены и остались только недобитые салаты, а также шпроты.

— Мы, наверное, пойдём, — сказала Галина. — Игорю завтра в школу.

— Да-да… — опомнился Директор. — Я вас провожу…

Они встали из-за стола и вышли в прихожую.

— Выходи пока, сынок, — сказала Галина. — Я с папой поговорю.

Игорь вышел в подъезд.

— Что случилось, Володь? — спросила бывшая жена Жириновского.

— Много чего, — произнёс Директор. — Долго объяснять, но уверяю тебя, что все твои подозрения беспочвенны. Давай лучше завтра вечером встретимся, погуляем по городу и поговорим. Завтра у тебя не останется вопросов. Хорошо?

Галина рассмотрела его внимательным взглядом.

— Хорошо… — сказала она холодным тоном. — До завтра.

Директор интуитивно подался к ней, чтобы обнять и она ответила.

— Спокойной ночи, — пожелал ей он. — И позвони, как будешь дома.

— Спокойной ночи, — кивнула Галина. — Хорошо.

Она покинула квартиру, а Директор вернулся к гостям.





*СССР, Московская область, г. Москва, Докучаев переулок, дом 19, 26 апреля 1983 года*





— Головка-то бо-бо, да? — ощерился Владимир Вольфович в зеркале.

— Да… — болезненно поморщился Директор.

— Шампанское коварней водки, — философским тоном изрёк Жириновский. — А у меня вот голова не болит, ха-ха-ха! Пить меньше надо, алкоголик! А как смеялся вчера, веселился! Не смешно сегодня, да?!

Вчерашний вечер прошёл почти так, как и было запланировано. Все ушли довольными и удивлёнными — видимо, никто не ждал ничего особенного от обычного дня рождения.

Под самый конец ему пришлось сесть за стол и подробно описать рецепты свинины в медово-горчичном соусе и куриных крылышек в панировке. Светлана, Эльвира и Геннадий зайдут на днях, с ингредиентами — очень уж им хочется научиться приготовлению у самого мастера…

— Не кричи, пожалуйста… — попросил Директор, бреясь электробритвой «Бердск-7».

— Так что будешь говорить Гале? — спросил Жириновский.

— Скажу 95% правды и 5% лжи, — пожал плечами Директор. — Опишу всю ситуацию с сертификатами и смещу акцент на то, что жития мне из-за этого не будет, поэтому нет другого варианта, кроме ОКСВА.

— Сразу готовь свою морду лица к битью, — с усмешкой, предупредил его Владимир Вольфович. — Разобьёт его она тебе, моя Галька-то…





Примечания:

1 — О дефиците — сколько ни слышал о дефиците, всегда делается упор на то, что товарный дефицит — это характеристика исключительно позднесоветской экономической системы. Но есть ещё одна экономическая система, в рамках которой дефицит есть всегда и он огромный, пугающе огромный, но это никого не парит. Это рыночная система. Тут у тебя, уважаемый читатель, может возникнуть вопрос: "Red, ты окончательно спятил и несёшь бред?" Но ты, прежде чем спрашивать у меня такое, лучше послушай и подумай. Вот смотри, плановая экономика (сначала сломанная Хрущёвым, потом чуть добитая Брежневым, а затем насмерть трахнутая Горби и ко): полки пусты, товар где-то есть, но он распределён по плану или его реально нет, потому что он очень задёшево продан заводами кооператорам и теперь торгуется по оверпрайсу и по большому блату, и деньги у людей есть, но нечего покупать. А вот тебе рыночная: полки скрипят и проседают от товарного изобилия, всё оперативно завозится, всё можно купить, но у большей части людей недостаточно денег. При рыночной экономике часть населения, иногда значительная часть, если дела идут плохо, или незначительная, если дела идут очень хорошо, отсечена от товара ценовым заграждением. Я называю это скрытым дефицитом: при таком дефиците это ты лично лох, сидр, нет друзей, раз не можешь купить всё, что тебе нужно или хочется, а товара-то дохрена и больше, покупай — не хочу. Не можешь купить — значит, мало или плохо работаешь, мало зарабатываешь и тебе самое место на паперти у храма. Но! У тебя есть шанс — работай больше и всё придёт, обязательно-обязательно, точно-точно! Номинально — у тебя перед глазами подсвеченные неоном прилавки, тысяча сортов колбасы, джинсов столько и такого разнообразия размеров, что нет на планете такой жопы, на которую их нельзя натянуть, но реально — обычным обывателем колбаса потребляется не каждый день, 993 сорта колбасы он никогда даже не пробовал, а джинсов он купил 5-7 штук, ещё и не самых дорогих. Поэтому барыги всегда, вот всегда, будут говорить тебе, уважаемый читатель, что вся проблема не в системе, а в том, что ты хреново работаешь, в тебе нет предпринимательской жилки, личностное развитие у тебя недостаточное, да и вообще, рынок уже всё порешал и ты вписался не в него, а в сточную канаву. То есть, вся разница — СССР пытался обеспечить дешёвым товаром всё население, но это, благодаря «гениальным» действиям генсеков, начиная с Хрущёва, стало невозможным, поэтому полки опустели, а в тех же США полки всегда полны, но доступ к ним есть далеко не у всех, поэтому, только номинально, у них нет никакого дефицита. А так, дефицит у них (и у нас, конечно же) был и есть, просто скрытый. И это охренеть как удобно — надрывные песни о дефиците в позднем СССР до сих пор являются главным козырем либеральной пропаганды, наряду с ГУЛАГом и «родинами нашего траха».





Глава пятая. Высота принятия решения


*СССР, Московская область, г. Москва, набережная Максима Горького, дом 24, строение 1, Штаб Московского военного округа, 12 мая 1983 года*





«Это бывшее здание Кригскомиссариата — чувствуется старина…» — подумал Директор, ожидая приглашения в коридоре.

Фасад здания выполнен в строгом соответствии со стандартами строительства военных и правительственных зданий царских времён: в центре массивный портик из шести белых колонн коринфского ордера, обильно применена лепнина, а само здание имеет охристо-жёлтый цвет.

На фоне советской Москвы, это здание, несмотря на происхождение, смотрится весьма уместно — и Директор точно знал, почему.

Москва, до того, как её коснулись руки современных ему бизнесменов от архитектуры, блистала сталинским ампиром, во многом перекликающимся с дореволюционной архитектурой, поэтому-то и старинное здание Кригскомиссариата выглядит сейчас не чужеродно, а, скорее, закономерно.

— Товарищ Жириновский, заходите, — позвали Директора.

Он встал с лавки и вошёл в кабинет.

Кабинет имеет классический советский вид: всё подчёркнуто скромно, недорогие шкафы с серыми картонными папками, письменный стол из лакированного ДСП, портрет Андропова, портрет Ленина, карта СССР, гипсовый бюст Ленина, кресло хозяина и два стула для посетителей.

Всё подчёркнуто скромно, потому что кабинет любого советского функционера, военного или гражданского, должен демонстрировать аскетизм служителя народа, а не кричащую роскошь барина-угнетателя. Да и не выдадут рядовому функционеру роскошную мебель…

Пахнет тут табаком и «Тройным» одеколоном.

— Здравствуйте, — приветствовал его подполковник Чуканов.

Фамилия и инициалы «Е.В.» подполковника были хорошо видны на благодарственной грамоте от Главного политического управления Советской армии и Военно-Морского Флота.

— Здравствуйте, — ответил ему Директор.

— Жириновский Владимир Вольфович… — прочитал подполковник заголовок личного дела. — Скажите-ка мне, Владимир Вольфович, почему вы вновь хотите вступить в ряды Советской армии?

— Хочется сменить обстановку и, одновременно с этим, послужить на пользу Отечеству, — ответил Директор.

— Со вторым — понятно, — кивнул подполковник. — А вот с первым не очень — почему вам хочется сменить обстановку?

— Меня, последние полгода, преследует стойкое ощущение, что я занимаюсь не тем, — ответил Директор. — Я чувствую, что могу больше, чем делаю сейчас. Хочу испытать себя в условиях, где знания и опыт действительно проверяются. Ограниченный контингент в Афганистане — это то самое место.

— Хм… — задумчиво хмыкнул подполковник Чуканов. — Как относитесь к политике партии и правительства?

— Положительно, — ответил Директор. — Считаю, что линия на укрепление обороноспособности страны и интернациональную помощь дружественным народам абсолютно правильна.

— Приходилось ли слышать антисоветские высказывания в окружении? — задал подполковник следующий вопрос. — Как реагировали?

— Конечно, иногда приходится слышать, особенно среди молодёжи, которая нередко плохо понимает суть происходящего, — кивнул Директор. — Обычно стараюсь объяснить, где они ошибаются и перевести разговор в конструктивное русло. Иногда просто пресекаю такие разговоры. Считаю, что долг каждого советского человека — не допускать искажений и враждебных слухов.

— Как к вашему решению отнеслась семья? — спросил подполковник.

— С женой немного поругался, но затем удалось объяснить своё решение, — ответил Директор.

— Как вы получили этот синяк под глазом? — посмотрел на него подполковник.

— Жена слишком быстро открыла дверь шкафа, — ответил Директор.

Но это была официальная версия, а неофициальная версия гласит, что Галина слишком быстро ударила его по лицу кулаком.

Она очень разозлилась, когда он поведал ей всю историю о сертификатах Внешпосылторга, но озвученное им решение проблемы ввергло её в настоящую ярость.

— М-хм… — хмыкнул подполковник. — Как относитесь к трудностям быта? Например, к жаре, духоте, недостатку чистой воды?

— Считаю, что это часть службы, — ответил Директор. — Я уже бывал в условиях, где не всё удобно и привычно: и жара, и холод, и скудное питание — всё это переносимо, если есть цель и если понимаешь, ради чего служишь.

— Были ли в вашей жизни стрессовые ситуации и как вы с ними справлялись? — спросил Чуканов.

— Да, приходилось работать и в сложных условиях, и с непростыми людьми, — кивнул Директор. — Справлялся через самоорганизацию: ставил задачи, выполнял по порядку, сохранял спокойствие.

— Осознаёте ли вы в полной мере, что служба в Афганистане связана с риском для жизни? — задал ещё один вопрос подполковник.

— Я прекрасно понимаю, куда и зачем иду, — подтвердил Директор. — Если бы боялся рисков, не пришёл бы сюда.

— Хорошо… — кивнул подполковник.

Директор вышел из штаба МВО и направился домой пешком. На автобусе ехать не хотелось, а ещё погода располагает к прогулке.

Три дня назад он был на параде в честь Дня Победы — 1983-й год не юбилейный, поэтому обошлось без военной техники. Всё ограничилось маршем подразделений Московского военного округа — но даже в таком скромном составе получилось зрелищно и красиво.

Директор, взявший с собой Галину и Игоря, возложил венок к могиле Неизвестного солдата, а также упился квасом и нахрустелся сухарями, ну и с запасом наелся мороженого.

«Мне здесь нравится», — подумал он, идя через дворы. — «Жаль, что скоро всё это рухнет».





*СССР, Московская область, г. Москва, Докучаев переулок, дом 19, 21 мая 1983 года*





Директор, в соответствии с традицией, заведённой ровно месяц назад, подпрыгнул и схватился за перекладину.

Примерно десять минут назад он закончил пробежку на пять километров, по Новокировскому проспекту, (1) почти до самого Кремля.

Когда он только начал, удавалось пробежать лишь полтора-два километра, но за прошедшее время он существенно улучшил результат.

С турником дела обстоят хуже: месяц назад он мог подтянуться лишь три-четыре раза, а сейчас…

«Сейчас и узнаем», — подумал он и начал подтягиваться.

На шестом подтягивании руки окаменели и начали болеть, на восьмом они онемели и будто бы больше не слушались, а на девятом организм начал сигнализировать, что уже всё, но Директор сделал десятое, исключительно на морально-волевых качествах.

Возраст у него уже совсем не тот, чтобы добиваться быстрых результатов, но это лучше, чем шестьдесят семь лет, когда организм неуклонно дряхлеет, и постепенно дают о себе знать старческие болезни.

Спрыгнув на землю, Директор затряс руками. Ладони его покрыты успевшими постареть мозолями, мышцы рук гудят от перегрузки, но ощущение эйфории от успеха перекрывают все негативные ощущения.

У него есть отчётливое понимание, что всё это необязательно, потому что офицеров-переводчиков не гоняют, но у него есть несколько резонов, чтобы заниматься чем-то подобным.

Первый резон: это необходимо для поддержания здоровья. Пусть известный ему Жириновский прожил долгую жизнь, превысив «норматив» на десять-пятнадцать лет, но для реализации всего плана нужно больше времени. А больше времени даёт только крепкое здоровье — с генетикой у Владимира Вольфовича, по-видимому, всё хорошо, поэтому нужно лишь усилить её действие.

«Достигается упражнением», — подумал Директор и улыбнулся.

Второй резон: Директор, после случившегося накануне его первой смерти, начал ощущать потребность в перестраховке. В жизни случается всякое, а он едет в края, где «всякое» случается гораздо чаще, чем в Москве, поэтому лучше быть готовым ко всему.

Подполковник Чуканов предупредил, что как только кандидатуру Жириновского одобрят, он отправится в Ташкент, чтобы пройти двухмесячную подготовку и адаптацию к климату. Просто так, как гражданского человека, его отправлять не будут, поэтому ему предстоит серьёзно попотеть…

— Не поздновато решил за физкультуру браться? — спросила подошедшая к нему Галина.

— О, привет! — увидел её интенсивно приседающий Директор. — Фух! Фух! Фух!

— Привет-привет, — улыбнулась жена Жириновского.

Он закончил подход и подошёл к ней, чтобы вежливо приобнять.

— А ты схуднул, — сказала она, рассмотрев его повнимательнее.

— Закономерно схуднул, прошу заметить, — улыбнулся Директор. — С чем пришла?

— Да вот, поесть тебе принесла, — показала она на авоську с двухлитровой банкой. — Борщ, как ты любишь. Сметану не забудь купить.

— Спасибо, — принял Директор угощение.

— Ты точно не передумал? — спросила Галина.

— Нет, не передумал, — ответил он. — Ты должна понять, что у меня нет другого пути.

— Прости за тот раз, — извинилась она.

— Забыли, — махнул рукой Директор.

— Но ты всё равно дурак, — улыбнулась Галина.

— Да, — улыбнулся он ей в ответ. — И фамилия у меня дурацкая…

— Не говори так, — покачала она головой.

— Я же шучу, — вновь улыбнулся Директор.

— Пойду я тогда… — произнесла Галина.

— Нет, подожди, — остановил он её. — Идём в дом.

В квартире он сходил в спальню и достал из тайника свою заначку.

— Мне отпускные выплатили и бывший начальник, задним числом, премию выписал… — сказал Директор.

С Германом Викторовичем Гавриным, председателем Инюрколлегии, у него установились неожиданно тёплые отношения. По косвенным признакам, Гаврин всё ещё чувствует на себе вину за то, что своими действиями повлиял на решение Директора ехать в Афганистан…

«А может, Жириновский с ним особо не общался, поэтому они толком не знали друг друга и наветы злопыхателей из коллектива успешно формировали мнение председателя», — подумал Директор.

Он передал жене Жириновского пятьсот сорок рублей.

— А сам? — нахмурилась Галина.

— А мне-то зачем? — улыбнулся Директор. — Как возьмут в ОКСВА, буду на полном государственном обеспечении.

— Ах, да… — кивнула Галина, а затем отвернулась, чтобы утереть навернувшуюся слезу. — А если тебя убьют?

— Не должны, — улыбнулся Директор. — Да и служить я буду переводчиком — риски будут пониженные. Уж точно ниже, чем у рядовых и сержантов.

— Ты ещё здесь, а я уже переживаю… — всхлипнув, сказала Галина.

— Не переживай, — попросил Директор и обнял её.

На его груди она и расплакалась окончательно.

Они постояли так несколько минут, а затем она решительно разомкнула объятия, поцеловала его и ушла.

— Не дай бог!!! — пригрозил ему Жириновский из зеркала прихожей.

— Да я никогда! — заверил его Директор.

— Я знаю, — с обречённым выражением лица вздохнул Владимир Вольфович. — Ладно, что у нас на повестке, Анатолий Павлович?

Обращение по имени-отчеству начало коробить Директора — как-то так сложилось, что он идентифицирует себя как Директора, ведь кто ты, если не тот, кем ты работаешь?

«Или работал…» — подумал он и ему стало немного грустно на душе.

— Я жду, — требовательным тоном произнёс Жириновский в зеркале.

— Фарси — три часа, — наконец, ответил Директор. — Затем учим общевоинские уставы — ещё три часа. Затем идём во двор, мешать молодёжи своим пыхтением и кряхтением — ещё два часа…

— Не отставать — вперёд! — скомандовал Владимир Вольфович.





*СССР, в небе над КазССР, 9 июня 1983 года*





— … и я утверждаю, что единственный хороший президент США — это Франклин Делано Рузвельт! — заключил Директор. — Остальные — дрянь!

Ему слегка не повезло — досталось место в хвостовой части. С одной стороны, это самая безопасная часть самолёта, а с другой, у Ту-154 двигатели в хвосте, поэтому говорить с кем-либо можно только на повышенных тонах.

— А почему?! — спросил подполковник Тимирязев.

Иван Артемьевич — офицер запаса, подполковник медицинской службы, стоматолог, отправленный в командировку в Кабул.

— Потому что его «Новый курс» — суть, беспрецедентно глубокое вмешательство государства в экономику! — ответил Директор. — Буквально, временный государственный капитализм! И, одновременно с этим, зримое доказательство того, что даже просто элементы плановой экономики способны творить чудеса! Они уже начинают, потихоньку, стенать и скучать по 50-м годам, которые, по сути, построил Рузвельт, своим «Новым курсом»!

— Это что, получается, Рузвельт был близок к социалистическим идеям — ты это хочешь сказать?! — уточнил подполковник медицинской службы.

Как и Директор, он одет в повседневную военную форму, но со знаками отличия подполковника, а не старшего лейтенанта.

— Да куда там! — махнул рукой Директор. — Он был насквозь буржуазным — поэтому-то его сейчас и принято так любить в Штатах! Я говорю, что план — это не привилегия социалистических государств!

— А-а-а, вот оно что! — покивал Тимирязев. — Но почему тогда больше нигде нет плана?!

— А потому что любые поползновения в направлении к плану сразу же объявляются коммунистическими происками! — ответил Директор. — У них же «священная корова» — либерализм! Но история показывает, что без движения к государственному контролю США бы рухнули к чертям ещё в 30-е годы! Они же Рузвельта всем скопом ненавидели в те времена, коммунистом называли! Верещали испуганно, что он ведёт Америку к гибели! Ты о фашистском заговоре в США когда-нибудь слышал?!

— О каком ещё фашистском заговоре?! — не на шутку удивился подполковник.

— Во-о-от, не слышал! — заулыбался Директор. — А он был! И ещё какой! Американским подонкам, то есть, банкирам, очень не понравилось намерение Рузвельта отказаться от золотого стандарта для внутренних расчётов, чтобы получить возможность печатать доллары, которые были остро нужны для выплат пособий и исполнения его амбициозной программы, то есть, «Нового курса»!

— А им это чем было плохо? — нахмурился Тимирязев.

— А тем, что кредиты они до этого выдавали долларами, привязанными к золотому стандарту, а отдавать их обычные и необычные американцы будут уже бумажками, напечатанными Рузвельтом — нехорошо! — усмехнулся Директор. — Колоссальные убытки, просто так, по решению Рузвельта! Такого допустить они не могли!

— И что они сделали?! — спросил подполковник, до крайности удивлённый и захваченный историей.

— А эти мерзавцы начали активно финансировать Американский легион, сообщество ветеранов — тех, кто выжил в Империалистической бойне! — ответил Директор. — Такому количеству взрослых мужчин они просто так пропасть не дали и использовали их, благодарных за то, что их поддерживают в тяжёлые годы Великой депрессии, для подавления рабочего движения! Прямо как фрайкор в Веймарской республике — это практически одно и то же, с теми же целями! С оглядкой на «передовой европейский опыт», ха-ха-ха! И эти ветераны, по воле своих «благодетелей», силой подавляли стачки и разгоняли митинги американских рабочих — за деньги банкиров и промышленников!

— Это объяснимо! — кивнул Тимирязев. — Но как это связано с фашистским заговором?!

— А напрямую! — заявил его собеседник. — Они начали раскачивать Американский легион и продвигать идею, что необходимо не допустить отмену золотого стандарта! Имей в виду, что администрация Рузвельта ещё не объявляла официально о таком намерении, а члены Американского легиона уже скандировали на митингах требование не допустить этого! Странно, не находишь?!

— Очень странно, да! — заулыбался подполковник.

— И тогда эти протофашистские деляги совершили ошибку! — продолжил Директор. — Они обратились к генерал-майору Смедли Батлеру, который 34 года жизни отдал службе интересам Соединённых Штатов! Он был очень уважаем в среде солдат и гражданского населения, поэтому выглядел идеальным кандидатом на роль вождя Американского легиона, который бы пошёл на Вашингтон и вышвырнул «коммуниста Рузвельта» из президентского кресла!

— Ого… — произнёс поражённый подполковник.

— Но вот незадача! — заулыбался Директор. — Оказалось, что Смедли Батлер, за время службы, кое-что понял! Он понял, что всё это время воевал за интересы банкиров и крупных промышленников, а не за свою страну! И когда человек, направленный на его обхаживание и склонение к участию в мятеже, раскрыл ему все подробности уже спланированного заговора, искренне считая, что отказы генерал-майора — это лишь набивание цены, Смедли Батлер записал обращение к президенту и Конгрессу США! Он сообщил об этом заговоре, изложив все подробности, на все Штаты! Это была катастрофа для банкиров и промышленников!

— Могу представить! — кивнул Тимирязев, а затем заулыбался. — Ужасная для них ситуация!

— Но, как оно обычно и бывает в США, когда речь идёт о преступлениях уважаемых и богатых людей, никто не понёс ответственности перед законом! — с сожалением произнёс Директор. — Генерал-майора Батлера подняли на смех во всех, без исключения, СМИ, но заговор был прекращён, потому что был обнародован! Впрочем, это ничего не изменило! С Рузвельтом промышленники как-то договорились, он даже включил некоторых из участников заговора в свою администрацию и успешно президентствовал до конца своей жизни! А раз все обо всём договорились, то и поднимать эту тему больше не надо, ведь так?!

Подполковник Тимирязев, с сожалением, кивнул.

— Вот такая история! — заключил Директор.

— Да… — вздохнул Тимирязев. — Такая история…





*СССР, Узбекская ССР, г. Ташкент, 9 июня 1983 года*





— Что ж, если что, пиши, — пожал Директор руку подполковнику. — А может, если мне не повезёт, увидимся раньше, ха-ха-ха!

— Обязательно напишу, — улыбнулся Иван Артемьевич. — До встречи!

Войдя в зал прибытия, Директор сразу же увидел встречающих — за столом сидят офицеры, капитан и майор, сверяющие документы прибывших со списками.

Он встал в очередь перед офицером-десантником и медленно двигался к столу.

— Здравия желаю, товарищ майор! — козырнул Директор.

— Вольно, — кивнул тот. — Офицерское удостоверение и предписание.

Зал прибытия полон офицеров — практически у всех чемоданы и дипломаты. Некоторые спят на лавках, уперев голову в багаж, но большинство вяло переговаривается или курит. Директора сопроводили в помещение с другими транзитниками.

Табачный дым нещадно щиплет нос, а ещё ощущается жара, пробивающаяся в помещение, вопреки мощным вентиляторам, усиленно гоняющим воздух. Примерно полчаса спустя всех транзитников повели на улицу.

Снаружи ждал автобус — ПАЗ-672. Это классический «пузатый» автобус с округлыми формами и характерной «мордашкой», а также скруглёнными окнами на крыше.

Последнее — это очень сомнительная идея в условиях Узбекской ССР, в чём Директор убедился, когда сел на безбожно горячее сиденье и оказался под прямыми солнечными лучами, беспрепятственно проникающими через скруглённые окна на крыше автобуса…

Ташкент, плывущий мимо за автобусным окном, радовал его глаза — ярко светит солнце, на улицах люди в обычной советской одежде, иногда с элементами восточного колорита.

Большинство зданий новые, потому что в 1966 году тут произошло землетрясение. Как слышал Директор, исторический центр был почти полностью разрушен.

От вида прекрасного города, блистающего в свете палящего солнца, на душе его стало светло, но затем он вспомнил, почему он здесь…

Далее был гарнизонный пересыльный пункт, в котором снова пришлось ждать.

«Жаль, город толком не посмотрел», — с сожалением подумал Директор, забираясь в салон очередного ПАЗ-672 с военными номерами. — «Думаю, ещё будет время».

Набралось ещё два десятка человек и они поехали.

Посёлок Азадбаш, в котором дислоцирована 15-я отдельная бригада СпН, находится всего в тридцати километрах от Ташкента, но путь этот был непростым — в салоне стояла невыносимая духота, от которой не спасали настежь открытые форточки, а усугубляло всё то, что некоторые офицеры начали смолить сигареты…

Автобус мчал по раскалённому асфальту, воняющему битумом, как колесница Армагеддона — пыхая дымом из выхлопной трубы и из окон.

Директор, благодаря тому, что предусмотрительно скинул около 9 килограмм бессмысленного жира, в ходе интенсивных занятий, переносил жару относительно неплохо, но вот полковник Юшманов, отличающийся упитанной комплекцией и едущий в переднем ряду, буквально, истекал потом.

Эта адская поездка, в конце концов, завершилась и Директор, к огромному своему облегчению, вышел на свежий воздух.

— Идите в учебную часть… — приказал полковник Юшманов, ушедший в тень курилки и доставший из кармана трубку. — Там всё…

Директор последовал за остальными новоприбывшими, в относительно прохладное здание.

Стихийно сформировалась очередь в учебную часть.

— Старший лейтенант Жириновский для прохождения курса подготовки прибыл! — козырнул он, войдя в кабинет «104».

— Вольно, — разрешил ему майор. — Все документы на стол. На время прохождения курса подготовки они останутся здесь, а взамен сейчас получишь временное удостоверение. Зайдёшь в кабинет 108 — там тебя распределят, куда следует.

— Так точно! — образцово козырнул Директор.

— Свободен, — мотнул майор в сторону двери. — И следующего позови…





Примечания:

1 — Новокировский проспект — на самом деле, проспект долгое время был безымянным, но в 1990 году, когда СССР уже, де-факто, не было и оставалось только закрепить, де-юре, его развал, безымянный проспект назвали в честь академика Сахарова, но не за разработку советской водородной бомбы, а за диссидентство. Например, его авторству принадлежит пассаж, в котором он утверждал, что «во время войны в Афганистане с советских вертолётов расстреливали советских солдат, попавших в окружение, чтобы те не могли сдаться в плен». Наверное, из пулемётов Максима, как в неполживых фильмах Михалкова… Кстати, Сахаров — это тот же человек, который в 50-е годы предлагал не участвовать в заведомо проигрышной гонке вооружений, навязываемой Западом, и установить вдоль берегов США 100-мегатонные термоядерные бомбы, которые нужно будет активировать в случае агрессии со стороны Штатов.





Глава шестая. Резервы совершенствования


*СССР, Узбекская ССР, посёлок Азадбаш, в/ч 64411, 9 июня 1983 года*





— Дышите, — сказал врач, приложивший к груди Директора фонендоскоп. — А теперь не дышите. Всё, можете дышать.

В части ему вновь приходится проходить медосмотр, а также курс вакцинации от ряда заболеваний — брюшного тифа, дизентерии, холеры и столбняка. От столбняка его вакцинировали ещё в Москве, но тут, как он понял, «закрепляющая» вакцинация.

Около часа назад он был у стоматолога, который проверил состояние зубов. Было признано, что у Жириновского отличные зубы, поэтому проблем не ожидается.

Закончив с прослушиванием, врач замерил давление и внёс данные в карту.

— Можете быть свободны, — сказал он.

Этот медосмотр — сущая формальность, необходимая лишь для того, чтобы удостовериться, что московские врачи хорошо знают свою работу и не пропустили какое-нибудь хроническое заболевание.

«Хроника может обостриться от перелёта и смены климата», — размышлял об этом Директор, следуя за прапорщиком Рытовым к вещевому складу. — «Дополнительный медосмотр не лишён смысла».

На вещевом складе ему выдали форму «х/б», брючной ремень, нательное бельё, сапоги, портянки, поясной ремень с подсумками для боеприпасов, СШ-68, ранец с противогазом, плащ-палатку, пенопластовый коврик и прочее необходимое — он расписался за всё выданное.

— Товарищ старший лейтенант, следуйте за мной, — сказал Директору, вышедшему со склада, прапорщик Артюхов.

Директора распределили в 3-ю учебную роту, относящуюся ко 2-му учебному батальону. В расположение этой роты и повёл его прапорщик.

Прапорщик показал, где находится положенная ему кровать, а также, зачем-то, начал учить его, как правильно складывать личные вещи и принадлежности. У Директора в этом двойной опыт, поэтому учить его не нужно, но он не стал ничего говорить, а лишь терпеливо дождался, пока ему покажут нисколько не изменившиеся правила размещения вещей в тумбочке и общем шкафу для плащ-палаток и ОЗК.

В своей прошлой жизни, он служил в ГСВГ, в 120-м гвардейском мотострелковом Познанском Краснознамённом орденов Кутузова и Александра Невского полку, механиком-водителем БМП-1.

Дедовщины, как таковой, он там не встретил, потому что ГСВГ была под пристальным контролем командования, хотя элементы её были — пусть и не употреблялись такие слова как «дед» и «дух», но было разделение на «старослужащих» и «молодых».

Впрочем, Директор ощущал на себе воздействие этой неуставной иерархии лишь первые полгода, а затем его повысили до звания младшего сержанта, в чём немалую роль сыграло то, что он очень быстро освоил необходимые навыки и стал считаться очень хорошим механиком-водителем.

К концу срочной службы он дослужился до старшего сержанта, но сама служба ему очень не понравилась. Да, она дала ему очень ценные навыки обращения с людьми, которые помогали успешно руководить школой даже в самые тяжёлые периоды 90-х, но все два года он был в постоянном физическом и психическом напряжении, потому что полк находился в первом стратегическом эшелоне. Перспектива войны против НАТО его тогда не особо волновала, потому что он считал, что это крайне маловероятное событие, ввиду существования десятков тысяч ядерных ракет, но из-за этой перспективы полк дрючили практически непрерывно, ради достижения высшего уровня боеготовности…

— Здравия желаю, — приветствовал Директора какой-то капитан. — Игорь Аблесимов.

На вид ему лет тридцать, сложен крепко, даже несколько приземисто, на голове чёрные волосы, с уверенно штурмующей рубеж лысиной, над серыми глазами густые брови, лицо почти прямоугольное, с выраженными скулами и широким подбородком.

Одет он в хорошо подогнанную "х/б", уже слегка потёртую от ношения.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — козырнул Директор. — Владимир Жириновский.

— Рад знакомству, — кивнул Аблесимов. — Тоже доброволец?

— Так точно, — подтвердил Директор.

— Прямо по уставу отвечать не надо, — попросил его Аблесимов. — Игорем меня зови.

— Тогда — Володя, — кивнул Директор.

— Откуда будешь? — спросил улыбнувшийся капитан.

— Из Москвы приехал, — ответил Директор. — Но родом из Алма-Аты.

— О, Алма-Ата… — ещё шире заулыбался капитан. — Бывал там в командировке. А кем работал в Москве?

— Юристом в Инюрколлегии, — ответил Директор.

— Никогда не слышал о такой, — покачал головой Аблесимов. — А я в ГСВГ служил — в 506-м гвардейском мотострелковом полку. Слышал о таком?

По нему сразу было видно, что он кадровый военный, окончивший военное училище.

— Слышал, когда служил, — сказал абсолютную правду Директор.

506-й полк дислоцировался в Наумбурге, ГДР, относительно недалеко от Ордруфа, где находился полк Директора — когда-то, в прошлой жизни.

— ВУС? — поинтересовался Игорь.

— Офицер-пропагандист, — ответил Директор.

— Хм… — хмыкнул капитан с сомнением.

— Но подался я переводчиком с фарси, — добавил Директор.

— А вот это ценно, — покивал Игорь. — Говорят, переводчиков остро не хватает. Хорошо владеешь фарси?

— На неплохом уровне, — подтвердил Директор. — Но есть куда расти.

— А я — разведчик, — сообщил Игорь. — Мне две недели осталось и «за речку».

В казарму вошёл десяток потных и уставших офицеров, видимо, вернувшихся с ФИЗО.

— Товарищи офицеры, — вошёл вслед за ними прапорщик Артюхов. — Командир роты приказал строиться на плацу.

Директор последовал за остальными офицерами и встал в быстро образовавшийся строй.

— Здравия желаю, товарищи офицеры! — приветствовал их командир роты, майор. — Времени мало, поэтому не будем тратить его на этикет. У нас есть новоприбывшие. Для новоприбывших: я — майор Булатов, Мэлс Борисович, и я командую 3-й учебной ротой, в которой вы будете состоять следующие два месяца. Товарищ прапорщик, список!

Прапорщик передал ему планшет со списком.

— Старший лейтенант Астафьев! — прочитал майор Булатов.

— Я! — откликнулся офицер.

— Капитан Баюк! — продолжил Булатов.

— Я! — откликнулся офицер справа от Директора.

Майор продолжил перечислять звания и фамилии из списка.

— Старший лейтенант Жириновский! — наконец, назвал он.

— Я! — ответил Директор.

Булатов рассмотрел его пристальным взглядом. В его глазах виделось, что он знает, что Жириновский — «пиджак», (1), но «пиджак» не совсем пропащий, потому что служил офицером по призыву полтора года…

Всего было озвучено двадцать три звания и фамилии — как понял Директор, это и есть новый учебный взвод.

— Все упомянутые входят в состав 3-го учебного взвода, командиром которого я назначаю капитана Скорнякова! — уведомил всех майор Булатов. — На этом всё. Разойтись.

Директор последовал за остальными новоприбывшими, в казарму. Там он достал из тумбочки швейный набор и начал задумываться о том, что нужно приготовить свою форму.

— Здравия желаю, — козырнул подошедший к нему лейтенант. — Лейтенант Макаров, Леонид Кириллович.

— Здравия желаю, — козырнул ему Директор. — Старший лейтенант Жириновский, Владимир Вольфович.

— Вы лично знакомы с товарищем майором? — поинтересовался лейтенант.

— Нет, — покачал головой Директор. — К чему этот вопрос?

— Он очень долго смотрел на вас, — объяснил свой интерес Макаров.

— А, это потому, что я — «пиджак», — ответил Директор. — Курсантом не был, плац кирзой не топтал, школу не прошёл и так далее.

— А-а-а, тогда понятно, — кивнул Макаров. — Разрешите идти?

— Идите, — отпустил его Директор.

Большой дружбы с офицерами учебки у него точно не получится — он уловил, как резко похолодел взгляд этого летёхи.





*СССР, Узбекская ССР, посёлок Азадбаш, в/ч 64411, 10 июня 1983 года*





Директора вызвали к командиру роты, по неизвестной причине.

Он уже начал привыкать к казарме и сегодня, прямо с утра, не оправдал ожиданий коллектива — пробежал три километра не хуже остальных.

— Здравия желаю, товарищ майор! — образцово выполнил Директор воинское приветствие, когда его позвали. — Старший лейтенант Жириновский по вашему приказанию прибыл!

В кабинете комроты майор Булатов находился не один — присутствуют ещё два офицера, майор и капитан. Директор обозначил приветствие им, коротким кивком из стойки «смирно». Те кивнули в ответ.

— Вольно, — разрешил майор Булатов.

Директор расслабился.

— Почему не сказал, что ты переводчик? — спросил комроты.

— Виноват, товарищ майор, — ответил Директор.

Вероятно, что-то пошло не так и он начал подозревать это сегодня за завтраком — ему удалось пообщаться с несколькими офицерами за столом и выяснить, что один из них из пехоты, а другой из десанта. Вкупе с лейтенантом Макаровым, который из гвардейских мотострелков, судя по знакам различия, а также с капитаном Аблесимовым, который из полевой разведки, складывается картина, что Директор попал куда-то не туда.

Должны быть курсы переводчиков, которые длятся не 3-4 недели, как для обычных офицеров, а 2-3 месяца минимум.

— Виноват… — пробурчал майор Булатов, а затем указал в сторону майора. — Вот твой настоящий командир — майор Камышов. Всё, забирайте его.

— Старший лейтенант Жириновский — на выход, — приказал майор Камышов. — А ты, товарищ майор, внимательнее смотри, кого забираешь из автобуса, ха-ха-ха! Так глазами моргнуть не успеваешь, а ценный кадр уже у тебя в казарме кукует!

— Капитан Петров, — представился капитан, вышедший вслед за Директором. — Следуй за мной.

Они вышли из казармы и капитан пошёл в одному ему известном направлении.

— Товарищ капитан, разрешите спросить, — обратился к нему Директор.

— Разрешаю, — кивнул тот.

— А что случилось? — спросил Директор.

— Бардак случился, — ответил капитан. — Куришь?

— Никак нет, — покачал головой Директор.

— А я курю, — улыбнулся Петров. — Айда в курилку.

Они свернули с дорожки и сели в пустой курилке.

— У тебя ВУС — замполит, так? — спросил капитан, достав пачку «Явы».

— Так точно, — подтвердил Директор.

— В учебной части не стали читать предписание, — продолжил Петров. — Или жопой прочитали — не знаю. Но вот ВУС твой они прочитали и решили, что им на голову уронили очередного замполита, поэтому отправили тебя в общую учебную роту, чтобы потом определиться, куда тебя приткнуть.

Он прикурил сигарету и сделал глубокую затяжку.

— А у нас недостача — не хватает одного военного переводчика, — выдохнул дым капитан. — Вчера поднялся шум, звонили в Москву — там сказали, что ты уже должен был прилететь. Сегодня утром прозвонили весь центр и нашли тебя по фамилии, а ты уже в казарме обживаешься. Сейчас заберёшь свои вещи и пойдёшь с нами — устроим в нашей казарме, и с завтрашнего дня начнёшь подготовку, вместе с остальными. Ты на три дня позже прилетел — все остальные уже здесь.





*СССР, Узбекская ССР, посёлок Азадбаш, в/ч 64411, 16 июня 1983 года*





— …, а эти, как их, Аси-Диси? — спросил старший лейтенант Кравченко.

Иван Юрьевич из Луганска, тоже учился в МГУ, но на шесть лет позже, чем Жириновский, и учил именно фарси.

Ему тридцать один год, телосложения он плотного, с густой русой шевелюрой, улыбчивый и добродушный. По натуре он, судя по всему, экстраверт, потому что активно общается со всеми на курсе военных переводчиков.

— Слышал таких, но осуждаю, — покачал головой Директор.

— А чего? — не понял Кравченко.

— Английский у них слишком корявый, — объяснил Директор. — Сразу понятно, что австралийцы.

— А что не так у австралийцев? — спросил заинтересовавшийся Иван.

— Так исторически сложилось, что Австралия была колонией, в которую никто особо не хотел плыть, — начал объяснять Директор. — Колониальные власти решили проблему с помощью преступников — корона отправляла разный криминал на каторгу в Австралии, где многие из этих каторжников, после отбытия наказания, оставались жить насовсем. А в криминал кто идёт? Люди малограмотные или, в те времена, неграмотные. Образования у них никакого, следовательно, владение языком у них, мягко говоря, посредственное. Отсюда, вследствие удалённости, образование нового диалекта английского, который на слух обычного англичанина грубоват и простонароден. Ну и произношение, без привычки, тяжело для восприятия.

— Ага… — задумчиво протянул Иван.

— И теперь представь, что вот на этом диалекте поют песни »AC/DC«, — улыбнулся Директор. — Как человеку, владеющему литературным английским, эти песенки звучат для меня, как оскорбление ушей.

— Буду знать, — заулыбался Кравченко. — Австралийский диалект — надо же…

— Товарищи офицеры! — позвал старшина Перцов. — Перекур окончен!

Кравченко быстро «добил» сигарету и бросил бычок в урну.

Уже почти неделя курса военных переводчиков, а их так и не начали водить непосредственно на курс фарси — сейчас идёт общая военная подготовка, включающая строевую, огневую, топографическую, тактическую и медицинскую подготовку.

На стрельбах Директор показал хорошие результаты — «проживание» ряда воспоминаний Жириновского, который, нет-нет, но постреливал на стрельбище в КЗакВО, существенно облегчило возвращение подзабытых навыков.

Стрельбы из АК, РПК и ПМ у него прошли хорошо, а вот с РПГ-7 пришлось учиться, потому что ни Жириновский, ни Орехов, ранее ни из чего подобного не стреляли.

— Старший лейтенант Кравченко — приступить к преодолению полосы препятствий, — приказал капитан Швачкин.

Программа подготовки отличается интенсивностью, поэтому Директор уже несколько раз мысленно похвалил себя, что озаботился самостоятельными упражнениями. Без них ему бы пришлось очень тяжело — всё-таки, обычное физическое состояние городского жителя не располагает к подобным нагрузкам.

На полный курс военных переводчиков записаны и сержанты-срочники, и кадровые офицеры — в основном те, кто уже хоть сколько-нибудь владеет фарси. Но и их, на общих основаниях, гоняют вместе с мобилизованными офицерами.

Директор поднял взгляд на палящее солнце, пересёкшее полдень.

«Скоро обед», — подумал он.

Распорядок в части, пока что, оставляет время только для отвлечённых мыслей — нынешняя деятельность не требует особых умственных усилий.

Он думал о многом: и об Афганистане, в который он полетит относительно скоро, и о том, что ему предстоит делать там, а также о том, что он будет делать после него.

В Афгане он должен прослужить два года, а это значит, что к моменту его возвращения на дворе будет 1985 год…

«То есть, Горбачёв и его команда уже будут у власти и начинается „ускорение“, вернее, „ускорение движения к развалу“ или как это назвать иначе», — подумал Директор. — «Но для нашего плана это явление, скорее, прогрессивное и положительное — Меченый позволит учреждать маленькие кооперативы».

В его плане есть одна серьёзная уязвимость, которую нужно срочно решить, сначала в теории, а затем и на практике. Уязвимость эта — надёжные люди.

Он никого не знает, ни в ком не уверен, поэтому проблема стоит под острым углом.

Намётки решения у него есть, ведь время хорошенько подумать было, но ему до сих пор не очень понятно, каким образом ко всему этому подступиться…

— Старший лейтенант Жириновский! — позвал его капитан. — Ко мне!





*СССР, Узбекская ССР, посёлок Азадбаш, в/ч 64411, 3 июля 1983 года*





Директор вышел из казармы и направился не в курилку, как остальные, а в библиотеку.

Несмотря на неприятный климат, к которому не так уж и просто адаптироваться, Директор скрупулёзно готовится и тренируется. Ему очень нужно закончить учебку с отличием, что у него уже неплохо получается — боевую подготовку он сдал на отлично, и теорию, и практику, но с языком так просто не получается.

Всё-таки, у него было слишком мало времени, поэтому приходится заниматься дополнительно — всё свободное время.

Увольнительные в Чирчик или Ташкент он не берёт, потому что у него трудности с терминами марксизма-ленинизма на фарси.

Также есть сложности с типичными заимствованиями из пушту — дари ведь не совсем фарси и в Афганистане все народы позанимали друг у друга сотни слов.

Но трудности и сложности устраняются с помощью элементарной зубрёжки, которой Директор и занимается уже который день. К моменту выпускных экзаменов он выучит всё, что нужно — такова его цель.

Завершение курса с отличием очень важно, так как это позволит избежать окраинного и второстепенного гарнизона и почти гарантирует отправку в Кабул. А в Кабуле находится всё, что ему нужно и все, кто ему нужны.

Войдя в библиотеку, он набрал с полок нужные книги и засел за столом, полностью погрузившись в словарь и учебник.

Он отвлекался лишь чтобы посмотреть на часы и не пропустить ужин.

Несколько часов спустя, в библиотеку зашёл подполковник Тюкавкин.

Дмитрий Иванович очень полюбил беседы с ним, потому что ему очень интересны взгляды Директора на международную политику и ситуацию с кадрами.

Тюкавкину сорок лет с лишним, он заместитель начальника учебного центра по боевой подготовке и отслужил полную командировку в Афгане.

— А, вот ты где! — увидел его подполковник.

— Здравия желаю, товарищ подполковник, — встал и козырнул Директор.

— Вольно, — махнул рукой Дмитрий Иванович. — А-а-а, ты всё в своём фарси… Сильно отвлекаю?

— Никак нет, товарищ подполковник, — ответил Директор.

Тюкавкин сел напротив него и достал сигареты.

— Итак, вчера мы остановились на вопросах о личном составе, — напомнил он, закурив. — Ты сказал, что есть некие массы «средних»…

— Ах, да, — улыбнулся Директор. — Я не договорил о распределении Гаусса. 100% — это все ученики обычной школы. Примерно 10-15% — это откровенные двоечники, 20–25% — это троечники, 30–40% — это ударники, а 10–15% — это отличники, среди которых лишь 2-3% — это таланты. Существуют факторы, изменяющие это соотношение, но оно верно в среднем по Союзу. И главная задача — выявить эти доли, чтобы выработать к ним свой подход.

Подполковник задумчиво погладил подбородок. Он подумал пару десятков секунд, а затем коротко кивнул.

— По ощущению, у нас тоже так, обычно… — согласился он.

— Это идёт вразрез с принятой у нас образовательной доктриной, но я считаю, что нужно отбирать самых талантливых учеников, выделять на них больше ресурсов, и гранить эти алмазы в бриллианты, — продолжил Директор. — Остальных бросать не нужно, но изо всех сил тащить их — это нерационально. Можно вытягивать двоечников и делать из них троечников, троечников вытягивать до ударников, а ударников до отличников, но не более этого. А вот для выполнения поставленных задач, то есть, достижения высших результатов, необходимо брать лучшие кадры и ковать из них выдающиеся.

— И как это применимо к нам? — сразу же спросил подполковник Тюкавкин. — То есть, к учебному центру.

— Идеально было бы выявлять лучших и готовить их по специальному курсу, — ответил Директор. — Но вряд ли это возможно — есть утверждённые программы…

— Это дело десятое, — перебил его Тюкавкин. — Лучше скажи, каким образом ты предлагаешь проводить отбор. У людей на лбу не написано, сколько в них ума.

— И на это у меня есть ответ — тестирование, — улыбнулся Директор. — Я давно уже изучаю различные методики, применяемые психологами, армией и учёными. Например, я считаю хорошей методику «Кубики Коса» — с её помощью можно довольно точно определить такие характеристики, как пространственное воображение, логическое мышление, точность моторики, а также умение работать под давлением времени. Измеряемые характеристики звучат как полезные для разведчика, не находите?

— «Кубики Коса» — звучит, как что-то несерьёзное, — произнёс подполковник.

— Тем не менее, эффективность этой методики научно подтверждена, — покачал головой Директор. — Также есть корректурная проба, позволяющая установить у испытуемого устойчивость к утомляемости, общую работоспособность и устойчивость к рутине. Если речь идёт о группе, то существует «Социометрия» Морено, с помощью которой можно выявлять лидеров и ведомых…

— Но это, наверное, занимает прорву времени? — уточнил подполковник.

— На самом деле, это не так уж и долго, — ответил Директор. — Но, да, придётся организовывать специальные условия, чтобы добиться необходимой точности исследования. Если устроить всё правильно, то это займёт пару часов, которые потом сэкономят сотни часов, ведь они не будут потрачены зря. К тому же, без этой методики, страдает точность — люди не одинаковые и под одну гребёнку их грести не стоит. Нужен индивидуальный подход. Как токарю нужно знать точные размеры заготовки, так и педагогу нужно знать точные способности обучаемого. Конечно же, токарь может изготовить что-то «на глаз», но результат будет, мягко говоря, не тот. Аналогично, не зная способностей обучаемого, педагог работает «на глаз», с соответствующим результатом…

— Хочешь сказать, что советская педагогика ошибается? — нахмурил брови Тюкавкин.

— Нет, — покачал головой Директор. — Все эти методы, так или иначе, применяются в советской педагогике. Но многие из них можно объединить в универсальный тест, над которым я, кстати, уже давно работаю.

Он ни над чем не работает — у него есть комплексный тест, «тест Орехова», разработан им в прошлой жизни, специально для раннего определения когнитивных способностей у детей начальной школы. Их путь в его «систему» начинался очень рано — с этого самого теста.

Тест не требует никакой эрудиции, потому что у ребёнка такого возраста её просто не может быть, затрагивает почти все аспекты когнитивных способностей, а также определяет личностные качества.

Большая часть детей безнадёжно проваливает его, но меньшая часть, та, с которой он и работает, успешно сдаёт и входит в «систему»…

Директор никогда не применял его на взрослых людях, как максимум — на детях 14-15 лет, поэтому нужны исследования. Но особых проблем это вызвать не должно, потому что люди продолжают оставаться людьми, даже если вырастают.

— Вот как, — задумчиво произнёс подполковник. — А зачем?

— Мне хочется принести пользу Отечеству, — честно ответил Директор. — И я вижу моё тестирование очень полезным для советской системы образования и не только…





Примечания:

1 — «Пиджак» или «штафирка» — это презрительное название офицеров, получивших звание в результате обучения на военной кафедре ВУЗ. Кадровые офицеры склонны считать, что «пиджаки» — это не настоящие военные, а их гражданская имитация, видимо, по чьей-то халатности, равноправная с выпускниками военных училищ. И этот статус, как показывает биография ныне покойного генерала армии Квашнина, остаётся навсегда — ему так и не забыли в офицерской среде, что он пришёл в войска с военной кафедры института.





Глава седьмая. Хемотаксис


*СССР, Узбекская ССР, посёлок Азадбаш, в/ч 64411, 21 июля 1983 года*





— … и, исходя из этого, мы натыкаемся на главную цель блока НАТО: уничтожение СССР невоенными методами, — продолжал вещать Директор. — С нашей армией, будем объективны, им не тягаться, с военной экономикой — тут бабка надвое сказала, а вот по линии подрыва изнутри — тут они и сильнее, и изобретательнее. Внешне это выглядит как гуманитарная помощь, культурные обмены, «борьба за права человека». А по сути — целенаправленная работа по деморализации общества!

Он этого не планировал, но его нагрузили работой — подполковник Тюкавкин побеседовал с замполитом, то есть, заместителем командира 15-й бригады СпН по политико-воспитательной работе, полковником Федосеевым, и тот вызвал Директора к себе.

В ходе короткого разговора по политической части, полковник Федосеев решил, что теперь можно не работать, но работа будет делаться.

Директор вынужден тратить по два часа в сутки, чтобы читать проходящим обучение офицерам лекции на заданные темы — и по марксизму-ленинизму, и по истории партии, и, разумеется, по западной агрессии.

Естественно, он начал злоупотреблять врождённым ораторским даром Жириновского, поэтому на каждой лекции он безальтернативно владеет вниманием аудитории.

— Несмотря на, выражаясь буржуазным термином, рецессию, не так давно прошедшую в США и в странах коллективной Европы… — продолжил он.

Один из офицеров, лейтенант, поднял руку.

— Да? — посмотрел на него Директор.

— А что такое рецессия? — спросил лейтенант.

— Хорошо, что ты спросил! — улыбнулся Директор. — Рецессия — это свойственное буржуазным экономикам явление, характеризующееся общим снижением экономической активности в стране, выраженным в падении потребительского спроса и инвестиций, и, следственно, сокращением производства. Сокращается производство не просто так — это тот самый кризис перепроизводства, описанный ещё самими Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом, и чреватый, как известно, ростом безработицы. И вот последнее — это очень важно! В США, по самым свежим данным, 15,3% бедных! Это 35,3 миллиона людей, зарабатывающих гораздо ниже необходимого для достойной жизни! Вот такая вот у них американская мечта! Но как они показывают нам свою страну?! Вылизанные газоновые лужайки, одноэтажные белые дома, по несколько машин в семье — это лишь одна сторона медали! Почему?

Он сделал паузу.

— Да потому, что это не для всех! — воскликнул он. — Тридцать пять миллионов нищих, недоедающих, уже оставивших надежду на достойную человеческую жизнь! Вдумайтесь, товарищи офицеры — тридцать пять миллионов человек! Это как всё население Польши! И все эти американцы не «вписались» в рынок! У них нет доступа к качественной медицине, и к качественному образованию! Все эти факты легко проверяются — я оперирую данными статистики!

Вновь сделав паузу, он отпил воды из гранёного стакана.

— Все вы видели голливудские фильмы… — заговорил Директор.

Он внимательно рассмотрел сидящих за партами офицеров.

— Что вы могли там видеть? — спросил он. — Красивая жизнь богачей, достойная жизнь среднего класса — а остальным как?! А никак, потому что эти продажные мерзавцы и подонки о них не думают! Нет, товарищи офицеры, настоящую жизнь неимущих американцев вам в голливудских фильмах покажут только так, чтобы это выглядело как несчастное исключение или временное недоразумение!

Его слова произвели на офицеров неизгладимое впечатление — те, кто поначалу засыпал, сидят подобравшись, чтобы не упустить ни слова. С такой манерой подачи они ещё не сталкивались…

Директор уже отметил для себя, что ораторский талант Жириновского, его харизма — это врождённые качества, которых у самого Директора не было никогда. И этим нужно пользоваться, чтобы получить то, что нужно им обоим — продвижение дальше.

— Циничное искажение правды — вот какую стратегию выбрали наши западные недруги, — продолжил Директор. — Это нехитрый приём, при котором берётся маленькая правда, затем на неё накладывается большая ложь, а сверху накладывается маленькая правда. Я называю это на английский манер — сандвич «правда-ложь-правда». Люди недостаточно критичного ума зачастую не замечают подвоха, поэтому охотно верят в этот подлог, в эту гнусную ложь, подсовываемую американцами и европейцами! На это ежегодно тратятся миллиарды долларов!

Он вновь сделал паузу, чтобы аудитория обдумала его слова. Один из офицеров, капитан, поднял руку.

— Да, — кивнул ему Директор.

— А чего они этим добиваются? — спросил капитан.

— Того, о чём я говорил в самом начале — подрыва социалистических стран изнутри! — ответил Директор. — Им важно создать иллюзию, будто эта пресловутая американская мечта, о которой все болтают, осуществима для каждого! Будто если переехать в США, можно реализовать её! Но это ложь! Единицы, самые полезные для них, возможно, сумеют пробиться, но для большинства есть только одна участь — присоединиться к тем тридцати пяти миллионам нищих, влачащих жалкое и беспросветное существование! Американская мечта возможна только для тех, у кого мама и папа богатые, с неплохим состоянием, с жильём, с хорошей медицинской страховкой! Если этого нет, то судьба мигранта будет тяжела и печальна! Да, что за вопрос?

Это поднял руку предыдущий лейтенант.

— А что такое медицинская страховка? — спросил он.

— Это медицинское страхование — механизм, когда человек покупает и ежемесячно оплачивает страхование своего здоровья, — охотно пояснил Директор. — Если он здоров и может работать, то эти деньги выплачиваются будто бы просто так, а вот если заболел, то эта страховка должна покрыть расходы на его лечение. «Должна покрыть» — потому что нередки случаи, когда страховая компания не признаёт случай страховым и отказывается оплачивать эти расходы. И тогда человек оказывается наедине с огромным долгом перед медицинским учреждением, естественно, частным! Он может судиться со страховой компанией, но платить нужно прямо сейчас, услуга-то оказана! Но шансов на успех мало, потому что страховая имеет свой ограниченный контингент адвокатских войск в медицине!

— Ха-ха-ха! — рассмеялся кто-то со стороны входной двери.

Директор обернулся и увидел там полковника Стекольникова.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — выполнил воинское приветствие Директор.

— Вольно, — махнул рукой тот.

Полковник Анатолий Михайлович Стекольников — плотный, крепко сбитый мужчина лет пятидесяти, с короткой шеей и широкими плечами. Его лицо, обветренное среднеазиатским солнцем, украшено густыми, тронутыми проседью бровями и короткими, щетинистыми усами, под которыми прячется тонкая складка губ.

Из-под массивного лба на Директора смотрят внимательные, чуть прищуренные глаза холодного, стального цвета. Форма его тщательно выглажена и сидит так, будто он привык носить её практически с рождения.

— Политзанятие проводите, товарищ старший лейтенант? — спросил он.

— Так точно, товарищ полковник! — без раздумий ответил Директор.

— Что ж, продолжайте, — разрешил тот и сел за свободную парту.

— Кхм-кхм… — откашлялся Директор. — На чём я остановился? Ах, да. Медицинское страхование — это такой узаконенный обман в американской системе здравоохранения. Пока человек здоровый и платит страховые взносы, страховая богатеет. Подразумевается, что она заинтересована в том, чтобы оплачивать лучшие медицинские услуги, ведь чем здоровее будет плательщик, тем меньше придётся платить потом, да? Нет! Это ложь, подлог, фальсификация! Спросите любого врача, хоть сегодня, в санчасти — когда человек начинает часто болеть? Да когда становится старым! В молодости человек, большую часть времени, ходит здоровым, поэтому является самым выгодным клиентом для страховой! А старики лежат на ней тяжким бременем — с каждым годом они болеют всё чаще и чаще, хоть какого качества медицинские услуги ты им оказывай! И страховые компании это прекрасно знают, поэтому даже вмешиваются в лечебный процесс, согласовывая с врачами медицинские услуги, чтобы максимально уменьшить расходы! Платят-то, получается, они, разумеется, со «своего заработка», полностью построенного на ежемесячных выплатах обычных людей! И вообще, зачастую, они даже отказывают в страховке старикам с хроническими болезнями — потому что они невыгодны! Медицинское страхование, как и всё, что есть в США, нацелено только на максимизацию прибылей — больше у него никаких функций нет! Разговоров, за всё хорошее и против всего плохого, много, но цель одна! Деньги! Американская мечта?! Ха!

Он вновь прервался на глоток воды.

Ему известно, что в США была придумана Medicare, федеральная программа страхования людей старше 65 лет, которую приняли потому, что страховые компании уже давно показали, что у них нет совести, поэтому для пожилых медицинская страховка стоила втрое или вчетверо дороже, чем для молодых. Но уверенности, что эта система уже существует, у Директора нет, поэтому он опустил этот факт.

Хотя очевидно, что этот факт мог хорошо послужить в его нарративе в качестве средства подавления недоверия аудитории, как элемент «объективности»…

Он мельком глянул на полковника и сразу понял, что тот тоже поддался влиянию харизмы Жириновского и слушает не менее внимательно, чем остальные офицеры.

«Это ценнейший инструмент», — констатировал Директор. — «Я просто обязан использовать его — нужно продумать, как включить это в план».

Наполнив опустевший стакан водой из графина, он сделал ещё один глоток и твёрдо поставил стакан на стол.

— Но мы отвлеклись, — заявил он. — США давно перестали быть краем для отверженных и отчуждённых, каким их до сих пор воспевают разные платные пропагандисты! Без денег ты там никто, звать тебя никак, а единственное место тебе — под мостом! И эти бесчестные подонки смеют разевать свой рот и указывать на недостатки Советского Союза!!! Они показывают, как у них живут богачи, тычут нам в лицо своим средним классом, а кто вспомнит о 15,3% неимущих и 25% представителей низшего среднего класса, заработка которых хватает лишь для удовлетворения базовых потребностей?! Это 40,3% населения США! И это, кстати, ещё одна уловка их буржуазных властей — они «возвеличили» этих бедняков, назвав их «низшим средним» классом!

— Получается, 59,7% населения США живёт хорошо, а часть их даже очень хорошо? — уточнил полковник.

— Так точно! — подтвердил Директор. — Но какой ценой? Они грабят весь остальной мир, жрут сытно, потому что наварились на Второй мировой войне и, фактически, оккупировали Западную Европу и Японию, а у них 40,3% населения живёт либо впроголодь, либо от зарплаты до зарплаты! С постоянным риском заболеть и разориться на медицинских счетах, лишиться жилья, за которое станет невозможно оплачивать долг в банке, или стать жертвой процветающей уличной преступности! Как так?! Как, при таком невообразимом богатстве от безнаказанного грабежа половины планеты, у них почти половина населения либо в нищете, либо близка к ней?! А ответ прост: они не думают о людях, потому что это капитализм — людоедская система по перемалыванию людей и ресурсов в деньги для весьма ограниченного круга выгодоприобретателей!

Он посмотрел на часы.

— К сожалению, время истекло, — сказал Директор. — Товарищ полковник?

Стекольников коротко кивнул.

— Увидимся на следующей неделе, — улыбнулся Директор. — Все свободны.

Он начал собирать документы в выданный ему портфель.

— Жириновский, верно? — подошёл к нему полковник Стекольников.

— Так точно, товарищ полковник! — ответил Директор.

— А ты, как оказалось, очень хороший замполит, — похвалил его Стекольников. — Давненько я не слышал подобного — обычно замполиты сухо выдают спущенные сверху тезисы и этим всё ограничивается. Но ты же переводчик с фарси, так?

— Так точно! — ответил Директор. — Но служил офицером по призыву в политическом управлении штаба КЗакВО, в Тбилиси!

— А то, что ты говорил — это всё правда? — спросил полковник.

— Так точно! — уверенно ответил Директор. — Статистику взял из ранее доступных мне источников, а также из одобренных зарубежных изданий. Если американцы сами не врут о себе, то данные правдивы.

Он взял все используемые цифры из статистического справочника, который «нашёл» в воспоминаниях Жириновского, в годы учёбы имевшего ограниченный доступ к спецхрану МГУ. Где надо, всё, об истинном положении дел в США, прекрасно знают и всё, разумеется, прекрасно понимают. Информация для качественной пропаганды есть, но вот исполнение сильно хромает…

— Надо же… — почесал затылок Стекольников. — Когда у тебя курс заканчивается?

Время Директору известно — дата отправки в Кабул сообщена полторы недели назад.

— Десятого сентября, товарищ полковник, — сказал он.

— В следующий раз, как будешь вести политзанятие, отправь кого-нибудь за мной, — приказал Стекольников. — Я тоже послушаю — интересные вещи рассказываешь…





*СССР, Узбекская ССР, г. Ташкент, улица Лахути, Главпочтамт, 21 августа 1983 года*





Зашел он без очереди, потому что пришёл с телеграммой-вызовом от Галины. Вчера ему одобрили увольнение, которое он запросил впервые за всё время, поэтому командир части дал ему сразу два дня.

В кабинке пахнет характерной смесью запахов: лакированной фанерой, бакелитом телефонной трубки, слабым табачным дымом и едва уловимой хлоркой после не такой уж давней уборки, а ещё, едва-едва уловимо, летней пылью.

— Ну, чего ты плачешь? — спросил Директор. — Хорошо всё — я ещё не «за речкой». Да и что потом? Уже известно, что я буду в Кабуле. Ну? Галь? Ну, ты чего? Всё хорошо…

Но Галина продолжила рыдать, будто его уже пристрелили или взорвали.

— Игорька в школу уже собрала, всё купила… — отдышавшись, сообщила она.

— Ты деньги получила? — спросил Директор.

У него, вообще-то, уже капает жалование — 312 рублей в месяц. Базовый оклад — 240 рублей, с учётом выслуги в КЗакВО, офицером по призыву, а также надбавки за языки +30%. 10% — за ценный фарси, и по 5% — за менее ценные турецкий, немецкий, французский и английский языки. Каждый язык ему пришлось подтверждать, что он и сделал, причём блестяще.

«Всё-таки, Жириновский — это умный человек, с природной склонностью к изучению языков», — подумал Директор. — «Но и „проживание“ воспоминаний сыграло далеко не последнюю роль».

«Проживание» воспоминаний, как он понял, обновляет и укрепляет нейронные связи — иначе не объяснить, почему это он внезапно начал помнить, что делал Жириновский в конце 60-х, в МГУ…

Его, как оказалось, всерьёз рассматривали для отправки в подразделения 15-й отдельной бригады СпН, несмотря на «неблагоприятные» факторы: у него разрыв в службе 11 лет, возраст 37 лет — такие в спецназе не очень-то нужны. Но есть два «благоприятных» фактора: он очень хорошо владеет фарси, а также в очень хороших отношениях с зампобою, замполитом и командиром части.

Последние трое очень хотят, чтобы он остался в бригаде, хотя его направили в учебную часть СпН, чтобы он просто прошёл курсы и отправился в штаб 40-й армии.

Он не знал заранее, что всё уже давно решено, и совершенно необязательно было так напрягать извилины и мышцы, пытаясь показать класс на курсах — выяснилось это при позавчерашнем разговоре с полковником Стекольниковым…

— Да, получила — двести пятьдесят рублей, — ответила Галина. — Кстати, Игорёк решил, что как подойдёт по возрасту, запишется в ДОСААФ…

— М-м-м, — многозначительно прокомментировал он её слова.

В конце концов, «выпрашивать кадр» у штаба не стали, потому что сказались «неблагоприятные» факторы — Директор изначально по всем критериям подходил под штабную работу, поэтому туда его и отправят, а от идеи приобщить его к спецназу офицеры решили отказаться.

Пусть практическую часть подготовки он сдал на «отлично», что стоило ему недюжинных усилий и мотка нервов, пусть теоретическая часть у него тоже, судя по всему, идёт на «отлично», но возраст и одиннадцатилетний разрыв в службе — это слишком серьёзные препятствия.

«И слава богу!» — подумал Директор и улыбнулся.

Подразделения СпН — это обязательно затяжные вылазки в самые мрачные глубины Афганистана, а также экстремальные перестрелки и не менее экстремальные допросы людей. Ему всё это не сдалось даже с доплатой со стороны продавца, поэтому он вздохнул с облегчением, когда расстроенный Стекольников сообщил ему «плохую новость».

-… самому хватает? — услышал он часть вопроса от жены Жириновского.

— Да, конечно! — ответил ей Директор. — Шестьдесят два рубля, когда тебя кормят и обувают за счёт казны — это просто роскошь!

— А, ну, хорошо, — вздохнула она. — А там хорошо кормят?

— Очень! — заверил её он. — Всё нормально у меня. А у тебя как дела на работе?..

Они проговорили оставшиеся пять минут, сердечно попрощались и Директор покинул переговорный пункт.

Делать в увольнении особо нечего, поэтому он посвятил его кино — скоро должен начаться сеанс «Торпедоносцев». Он смотрел этот фильм раза четыре, причём в первый раз тоже в 83 году, но в Липецке.

Он заблаговременно купил билет во Дворце искусств, панорамном кинотеатре, рассчитанном на несколько тысяч человек.

Добравшись до кинотеатра, он вошёл в вестибюль и сразу же направился к автомату с газировкой. Не смущаясь, он сделал себе двойную порцию сиропа за шесть копеек, посмотрел на часы и сел на ближайшую лавку, чтобы насладиться напитком.

Выпив газировку, он вернул стакан на место и пошёл в зал.

Директор оказался на лестнице, ведущей к залу, и с любопытством рассмотрел красивую мозаику, изображающую окутанных в листву женщин в узбекских национальных одеяниях, с явными чертами народного эпоса.

Театральный зал был настолько огромен, что он замер в восхищении. Ему нужен четырнадцатый ряд, девятнадцатое место…

Народу много, уже вечер — сеанс начался лишь спустя десять минут, потому что люди не сразу расселись по местам.

Понаблюдав за людьми, Директор отметил для себя, что мероприятие практически светское, потому что очень многие мужчины в официальных костюмах, а женщины в официальных платьях.

Он посмотрел на часы — 17:00.

«Ах, так это прогульщики», — понял Директор. — «Как бы сегодня сюда не ворвались андроповцы…» (1)

Для него это очередной симптом тяжелейшего кризиса системы. Ошибки, которые давно уже следовало исправить, исправлены не были, поэтому руководство СССР вынуждено терпеть их последствия.

Рецептура, как это можно было исправить, у Директора есть, но она запоздала примерно на десять лет — сейчас уже слишком поздно.

Будь он, каким-то фантастическим образом, приближен к Андропову, он, как максимум, мог бы облегчить симптомы, но этот монструозный паровоз, оборудованный ракетными двигателями, находится слишком близко к пропасти.

«Горбачёв, как идиот-предатель, конечно, усугубит всё радикально», — подумал Директор, глядя на вступительные титры, — «но по-настоящему непоправимый ущерб странам бывшего СССР нанесут Ельцин и младореформаторы».





*СССР, Узбекская ССР, город Чирчик, Чирчикский военный аэродром, 10 сентября 1983 года*





— Ну, вот и всё… — пробурчал Жириновский из зеркала.

— Мне помнится, пару месяцев назад, ты был решительно настроен отправиться в Афган, — улыбнулся ему Директор.

— Я и сейчас настроен! — резко отреагировал Владимир Вольфович.

— Ну-ну, мне-то не ври, — попросил его Директор. — Тебе от меня ничего не скрыть, как и мне от тебя.

Он закрылся в кабинке туалета, чтобы, в очередной раз, побеседовать с Жириновским напрямую.

Взаимное «проживание» воспоминаний даёт некоторый эффект — Директор уже начал чувствовать мнение Жириновского по разным актуальным вопросам. А сам Владимир Вольфович освоился в своём пространстве, находящемся, как понял Директор, в подсознании.

Это открыло им новые возможности — Жириновский может ограниченно влиять на физиологию, что позволило сэкономить некоторые объёмы времени и сил на подготовке. Ему удаётся снизить утомляемость, выделять нужные гормоны, чтобы поощрять организм к определённым видам деятельности. Например, Директор ещё никогда не испытывал такого удовольствия от изучения фарси, какое он испытывал в библиотеке воинской части…

Даже мысли об этом вызвали прилив гормонов предвкушения, которые Жириновский решительно отсёк.

За прошедшие месяцы он лучше узнал пределы своего организма, поэтому они больше не допускают случаев чрезмерного переутомления и «гормонального выгорания» — это опыт, извлечённый из допущенных ошибок.

В сверхчеловека, вопреки надеждам Директора, это его не превращает, потому что всему есть свои пределы, но вовремя применённая правильная методика способна решить исход дела…

— Тебе тоже страшно! — воскликнул Владимир Вольфович. - Ты тоже боишься, трус!

— Не скрываю, — кивнул Директор. — Бояться — это нормально.

— А если нас убьют?! — обеспокоенным тоном спросил Жириновский.

— Судьба, значит, такая, — пожал плечами Директор. — Но если мы будем в штабе 40-й армии, то убить нас не должны. Насколько мне известно, Кабул — это самый безопасный город в Афганистане. Если слово «безопасность» вообще применимо к этой стране…

— Вот именно! — выкрикнул Владимир Вольфович. - Вокруг нас будет сборище дикарей и мерзавцев!

— Уже слишком поздно, — сказал Директор. — Боржоми не поможет.

— Да иди ты! — отмахнулся от него Жириновский.

— Всё, пора, — решил Директор. — Не скучай.

Он помыл руки и вышел из туалета.

Сегодня день отправки и их повезли на военный аэродром Чирчика — когда колонна ехала в город, местные жители собрались вдоль дороги и махали им, бросая в их сторону цветы.

И это тронуло зачерствевшее сердце Директора.

«Скоро отправка», — вышел он из здания.

Технический персонал готовил Ил-76 к вылету.

— Ну, что, товарищ старший лейтенант? — спросил подошедший полковник Стекольников. — Как настрой? Боевой?

— Так точно, товарищ полковник! — улыбнулся Директор.

— Это хорошо, — кивнул командир части. — Тебе, конечно, в штабе бумажки перекладывать да переводы переводить, но будь начеку. Даже в Кабуле происходит всякое…

— Буду, товарищ полковник! — ответил Директор.

— Ну, ни пуха, — похлопал его по плечу Стекольников. — Как будешь там — пиши письма и шли бандероли, ха-ха!

— Обязательно, — вновь улыбнулся Директор. — Буду.





Примечания:

1 — О прогулах во времена позднего СССР — уже под конец эпохи «застоя» начали ощутимо проявляться первые признаки грядущего конца — контроль над трудовой дисциплиной упал, наказания имели формальный характер, поэтому трудящиеся получили возможность уйти с работы пораньше или вовсе не явиться, потому что особых проблем это не вызовет. Собственно, генсек Юрий Андропов, получивший метрики от ведомств, ошалел от прочитанного и понял, что терпеть такое никак нельзя. И он начал кампанию по восстановлению трудовой дисциплины. Помимо этого, он узнал, что некоторые трудящиеся уже привыкли бухать прямо на работе или бухали с утра, для бодрости, а потом, уже бодрые, шли на работу, потому что руководство относилось к этому очень снисходительно. Проводились рейды, в дневное время, в общественных местах - кинотеатрах, банях, парикмахерских, магазинах и рынках. Проверяли документы и выясняли, почему человек не на работе. Если выявлялся прогульщик, его доставляли на предприятие для объяснений, что могло закончиться выговором, штрафом или увольнением. Пьянство на работе каралось строже - от штрафов до уголовной ответственности. Андропов ввел ограничения на продажу алкоголя в рабочее время и усилил контроль за трезвостью на заводах. Помимо этого, он начал чистки в партии, но не в олдскульном стиле Иосифа Сталина, а помягче: за 15 месяцев деятельности Андропова было смещено 18 министров и 37 первых секретарей обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик. Также Андропов подвёл под борьбу с прогулами и алконавтикой на работе законодательную базу — было опубликовано Постановление Совета Министров СССР и ВЦСПС от 28 июля 1983 »О дополнительных мерах по укреплению трудовой дисциплины«, где вводились весомые поощрения для добросовестных трудящихся и жёсткие санкции для прогульщиков и алконавтов. Благодаря решительным действиям Андропова, производительность труда выросла, алконавты стали меньше пить на работе, а экономика показала небольшой подъём. Помимо этого, Андропов неплохо поборолся с разрастающейся коррупцией, в некоторой степени омолодил кадры в руководстве и вселил надежду, что всё ещё можно исправить. Но были и негативные эффекты: народ был крайне недоволен, потому что до этого можно было халявить или даже левачить в официально рабочее время, а теперь, почему-то, нельзя, из-за запрета на продажу алкоголя в рабочее время, страна потеряла некоторую часть дохода, что вообще не помогло экономике, а фундаментальные проблемы этой кампанией никак не решались. Ну и, естественно, сразу после смерти Андропова все его реформы были оперативно свёрнуты, что очень порадовало алконавтов и прогульщиков, а то они уже было напряглись. Любопытный факт: финансовые потери от борьбы с алкоголизмом будут масштабными и это стало известно ещё при Андропове, но пришедший позже Горбачёв, тем не менее, ввёл „Сухой закон“, ударивший по экономике с силой кузнечного молота. Я это к тому, что в партии уже знали, к чему приведёт такое. И, да, предваряя вопросы в духе „По-твоему, Red, надо было не запрещать алкоголь, пусть бы спивались, да?!“, отвечу — не с той стороны смотришь, уважаемый читатель. Приведу аналогию, чтобы из неё всё стало понятно. Вот представь, что в стране легально продаётся героин и на нём плотно сидит часть населения. Думаешь, от запрета производства и распространения героина его потребление полностью прекратится? Да нифига! Его производство просто уйдёт в подполье, а героинщики будут покупать его из-под полы. Это я не к тому, что героин не надо запрещать, а к тому, что героиновые жабы от этого запрета, самого по себе, никуда не денутся. С алкоголем то же самое — алконавты от запрета алкоголя никуда не делись, а просто перешли на самодеятельность, то есть, завели самогонные аппараты и начали зависеть от сахара. Если с героином запрет имеет смысл, так как реально создать в стране условия, когда героинщики физически заканчиваются, ведь опийный мак не растёт, где попало, то вот „лабораторией“ для производства алкоголя может стать почти любая кухня. Наш исторический опыт показывает — с алконавтами надо бороться не так. Ну и, обращаясь к современности — был избран акцизный метод борьбы с алконавтами. В чём он заключается? Тупо повышать цены на алкашку, чтобы алконавты пили меньше водки и прочего акцизного. И, по статистике, это, действительно так — водку и прочую акцизную алкашку пьют меньше. Но можно зайти на любую торговую платформу и увидеть цены на самогонные аппараты — порог вхождения стал настолько низок, что это может позволить себе даже подросток. Это значит, что концентрация алконавтов в обществе не уменьшилась, а лишь частично ушла в сумрак теневой экономики. И судя по тому, как при любых социально-политических колебаниях резко взлетает в цене сахар, алконавты — это очень беспокойные люди, трепетно переживающие за своё благополучие. Что характерно, подорожание именно сахара в кризисные поры свойственно, в большей степени, странам бывшего СССР. Но будем считать, что акцизный метод работает и масса давно и надёжно зависимых алконавтов просто бросила пить, а то, что сахар, сразу как чуть что, массово скупается — это, наверное, нервные кондитеры виноваты… Нет, справедливости ради, следует сказать, что по всему миру наблюдается тенденция, что зумеры склонны меньше бухать и вообще с веществами они как-то не особо окей, во всяком случае, они бухают и долбят дерьмо на 20-25% реже, чем те же миллениалы, поэтому официальная статистика может верно отражать тенденцию к снижению среднего литража на душу населения. Также следует заметить, что население неуклонно стареет, поэтому пожилые алконавты больше не могут поддерживать былые объёмы потребления. В совокупности, это может дать снижение потребления, но меня решительно не устраивает отношение Росстата и Минздрава - они в упор не желают видеть, что появилась целая индустрия по торговле кастомными самогонными аппаратами и теневая алкашка занимает более существенную долю рынка, чем кажется, потому что самопал обходится в 4-5 раз дешевле, чем любая акцизка. Тупо экономика диктует. Да этим самопалом даже активно барыжат - только за 2023 год было изъято 14 миллионов литров нелегального алкоголя. И это только то, что нашли и изъяли. Ну и, напоследок, циферки: среднестатистический человек потребляет примерно 1,5 килограмма сахара в месяц, а алконавту, для производства 1-1,2 литра своего эликсира хорошего настроения, необходим 1 килограмм сахара. Опытные алконавты в сутки потребляют примерно тот же литр эликсира, поэтому расход - в среднем, 1 килограмм сахара в сутки. А ещё алконавты, нередко, компанейские, поэтому расход может быть даже больше килограмма в сутки.

Изображения мозаик и фойе во Дворце искусств:





Глава восьмая. Равновесный потенциал


*Демократическая республика Афганистан, город Кабул, 10 сентября 1983 года*





Раскалённый воздух Кабула ударил в лицо, как из доменной печи. Директор сошёл с трапа Ил-76, щурясь от палящего солнца. Запах авиационного керосина мешался с пылью и горьковатым привкусом битума, пропитавшего асфальт аэродрома. Вдалеке гудели вертолёты Ми-8, а по взлётке сновали УАЗы и БТРы, поднимая клубы пыли.

— Новоприбывшие, стройся! — рявкнул хриплый голос.

Директор поправил поясной ремень и встал в шеренгу с десятком других офицеров. Остальные прибывшие, потные и уставшие от перелёта, также оправились.

Встречающий, капитан с обветренным лицом и в выгоревшей форме, держит в руках планшет с бумагами. Его пристальный взгляд холодных серых глаз медленно скользит по лицам — вряд ли он что-то поймёт для себя, но это делается не для этого.

— Я — капитан Карцов, Василий Евгеньевич! — представился он, продолжая сверлить новоприбывших тяжёлым взглядом. — Добро пожаловать в Афганистан!

Это делается для оказания психологического давления, чтобы новоприбывшие поняли, кто здесь власть и что шуточки закончились, так и не начавшись.

Посчитав, что оказано достаточное давление, капитан прошёл в начало строя и начал спрашивать «ФИО, звание, ВУС». Далее следовал короткий опрос. Директор начал ощущать, как его постепенно пропекает солнечными лучами — они стоят посреди взлётной полосы, под открытым солнцем.

— ФИО, звание, ВУС! — потребовал капитан, дойдя до него.

— Жириновский Владимир Вольфович, старший лейтенант, товарищ капитан! — ответил Директор. — ВУС — 100112, офицер-пропагандист, переводчик с фарси.

— М-хм… — задумчивым взглядом рассмотрел его Карцов. — Переводчик с фарси? Хорошо, таких нам надо. Документы.

Директор протянул предписание и офицерское удостоверение. Капитан бегло просмотрел бумаги, поставил галочку в своём списке, а затем перешёл к следующему в строю.

— ФИО, звание, ВУС! — потребовал он у лейтенанта Бекбулатова, «земляка» Директора, тоже из Алма-Аты.

Всего из Чирчика прибыли восемьдесят два человека, поэтому на взлётке пришлось простоять двадцать с лишним минут.

Закончив сверку, капитан Карцов указал на автобусы, стоящие неподалёку. Это ПАЗ-672, повсеместно распространённые в Союзе и странах соцблока.

— В автобусы, — приказал капитан. — Не отставать, не курить, без команды не разбредаться.

Внутри было душно, как в бане, несмотря на открытые окна. Офицеры, рассевшись по местам, преимущественно молчали, но были и те, кто переговаривался вполголоса. Директор присоединился к числу первых.

«Держаться в тени, переводить, налаживать связи, не лезть под пули», — прокручивал он в голове генеральную линию поведения на время «командировки», глядя в окно.

Автобус тронулся и поехал по качественной асфальтированной дороге, ведущей от аэропорта к центру города.

Мимо проплывали многочисленные огороженные высокими заборами глинобитные дома, построенные в соответствии с ближневосточной традицией, но примерно через два километра стали появляться стандартные хрущёвки, построенные ещё в 60–70-е годы, задолго до ввода ограниченного контингента.

Ехали они примерно час — на улицах полно народу. Местные жители, одетые в диковинные для Директора одеяния, поглядывают на пассажиров автобусов с умеренным любопытством. Это не первое и даже не сотое прибытие в Кабул новых шурави… (1)

Автобусы обогнули местный базар, отличающийся пёстрыми навесами и ещё большим скоплением людей, а затем свернули на другую асфальтированную улицу, ещё более длинную и прямую, как стрела.

Эта улица, в конце концов, привела к некоему монументальному дворцу, построенному, явно, в давние времена — возможно, в начале этого века. В архитектуре этого дворца чувствуется что-то британское — возможно, тут не обошлось без англичан.

Но автобусы не стали останавливаться у этого дворца, а поехали дальше, к следующему дворцу.

— Что за дворцы? — спросил Директор у лейтенанта Петрова.

— Не знаю, товарищ старший лейтенант, — пожал тот плечами.

— Мы проехали дворец Дар-уль-Аман, товарищ старший лейтенант, — сообщил какой-то неизвестный ему сержант, сидящий спереди. — А вон тот — это дворец Тадж-Бек. Мы туда и едем, если не ошибаюсь.

— Вероятно… — кивнул ему Директор.

Так и оказалось — рядом с дворцом располагался военный городок, огороженный бетонной стеной с колючей проволокой, в который они и заехали.

— На выход и строиться, — приказал капитан Карцов.

Директор вышел из душного салона автобуса, но на улице лучше не стало — здесь царит всепоглощающая жара, к которой ещё предстоит адаптироваться. К тому же, Кабул находится на высоте 1800 метров, как сообщили в ходе подготовки, поэтому и к другой концентрации кислорода в воздухе тоже нужно будет привыкать.

Новоприбывшие офицеры, сержанты и рядовые, строем, прошли вглубь военного городка, где их поставили под большой навес.

— Артиллеристы — выйти из строя! — скомандовал Карцов.

Два десятка человек вышли из строя.

— Лейтенант Бахтиёров — забирай! — приказал капитан прибывшему лейтенанту, а затем вновь перевёл взгляд на новоприбывших. — Офицеры МТО — выйти из строя!

Вышел ещё десяток человек.

— Лейтенант Лужков — забирай их! — дал приказ Карцов. — Переводчики! Выйти из строя.

Директор вышел вместе с остальными и встал рядом со старшим лейтенантом Кравченко, с которым заприятельствовал на курсе. Впрочем, Ивану Юрьевичу было легче перечислить, с кем он НЕ приятельствует, чем тех, с кем он в хороших отношениях.

«Классический экстраверт, но без лидерских качеств», — подумал Директор. — «Интеллект выше среднего, характер бескорыстный, что чувствуют почти все, кто побеседовал с ним хотя бы десяток минут».

У него на каждого человека, с которым он имел дело на курсах, есть надёжно запротоколированное мнение, вероятно, очень близкое к правде…

Возможно, кому-то покажется, что подход к оценке людей в разрезе практической полезности — это неэтично и аморально, но Директор крепко убеждён, что в его ситуации, с его сверхзадачей, этику и мораль нужно постараться задвинуть в самый дальний угол.

— Старший лейтенант Головкин — забирай, — приказал капитан. — А теперь остальные… Мотострелки все, да?

Отряд из тринадцати переводчиков последовал за коренастым старшим лейтенантом.

— Пока что, расположение будет в офицерской казарме, — остановился Головкин у здания казармы. — Позже, как пройдёт распределение, кому-то повезёт, а кому-то не повезёт — есть свободные офицерские комнаты, но на многое не рассчитывайте, товарищи офицеры. Заходите и располагайтесь.

Казарма оказалась почти такой же, как в Азадбаше — ряды образцово застеленных панцирных кроватей, тумбочки из ДСП, покрашенные в серый, бетонная «взлётка», делящая казарму на две равные части, а также слабый запах хлорки. Колорита картине добавляли почти хорошо заделанные пулевые отверстия в стенах…

Снаружи доносилось протяжное пение муэдзина, призывающего всех верующих на молитву, рычали движки, а также звучали голоса множества людей — военный городок охватила организованная суета.

Разложив свои вещи, Директор сел на табуретку и стал ждать. По его разумению, за ними должны прийти и сопроводить в штаб.

Так и получилось — примерно через двадцать минут в казарму вошёл рослый майор. Новоприбывшие сразу же выстроились на «взлётке».

— Приветствую, товарищи офицеры! — с жизнерадостным выражением лица гаркнул майор.

— Здравия желаем, товарищ майор! — выкрикнули офицеры, в числе которых был и Директор.

— Меня зовут Иваном Фомичом Мажугой, — представился майор. — Я возглавляю бюро переводов, в котором вы и будете теперь служить. Работы будет много, потому что у нас наблюдается острая потребность в переводчиках, но обещаю, что работа будет интересная…

Он прошёлся вдоль короткого строя военных переводчиков.

— Наша работа — это не только перевод бесконечной документации, но и участие во взаимодействии с гражданским населением, а также в допросах пленных, — продолжил он. — Скоро мы проведём оценку ваших языковых познаний и определим, кто и чем будет заниматься.

В учебке Директора предупредили, неформально, что если пройти проверку плохо, то могут определить в «военно-полевые переводчики», что подразумевает участие в рейдах мотострелков…

Если же сдать средне и хорошо, то оставят в штабе, но род деятельности будет напрямую зависеть от уровня знания дари. Середнячков иногда определяют в преподаватели языка для местной подготовки кадров из способных советских бойцов, что крайне нежелательно для Директора, а тех, кто владеет языком хорошо или отлично, отправляют взаимодействовать с населением и участвовать в допросах. А работа с переводом документов неизбежна для всех страт переводчиков, за исключением тех, кто владеет языком плохо.

Не то, чтобы Директора радовала перспектива допроса военнопленных, но это лучше, чем учить кого-то языку или лично идти на вылазки.

— Вчера мы потеряли одного переводчика — капитана Каплунова, — сообщил майор Мажуга. — Снайпер снял его у блокпоста, когда он шёл к ХАД. (2)

Это он сказал, чтобы никто не питал иллюзий о безопасности Кабула, который является «зелёной зоной» лишь условно.

Моджахеды, как уже знал Директор, иногда проникают в столичную провинцию и атакуют различные объекты, а иногда даже автоколонны, прикрываемые бронетехникой. Летальность в их рядах очень высока, большая часть таких атак похожа на самоубийственные, так как оборона поставлена, как надо, но кто-то просачивается и наносит ущерб.

Директору всё стало понятно по заделанным пулевым отверстиям — это значит, что душманы сумели проникнуть в военный городок…

— Не советую забывать боевые навыки, приобретённые в учебных подразделениях, — рекомендовал майор Мажуга. — С оружием не расставайтесь, всегда будьте готовы к внезапным атакам. Чтобы вы лучше понимали, «духи» иногда маскируются под гражданских и бьют исподтишка — ни к кому из местных лучше не поворачиваться спиной. Даже к женщинам, старикам и детям. Особенно к старикам. Поняли меня?

— Так точно, товарищ майор! — хором ответили новоприбывшие.

— Ещё приспособитесь к местным реалиям, — ободряюще улыбнулся Мажуга. — Равняйсь! Смирно! Направо! Вперёд — шагом, марш! Строиться перед казармой!

Строем они проследовали ко дворцу Тадж-Бек, расположенному сравнительно недалеко. Пусть он и находится близко, но путь к нему лежит через открытую местность, что заставило Директора нервно поёжиться.

«Было бы глупо умереть от пули снайпера в первый день», — подумал он, прислушиваясь к рокоту вертолётов, летящих в небесах.

Но всё обошлось, поэтому он с облегчением зашёл под крышу дворца и проследовал за майором.

Он завёл их в специальную аудиторию, где располагаются школьные парты со стульями, а на стене висит коричневая школьная доска, исписанная текстом на фарси. Также здесь находятся капитан и лейтенант, стоящие у открытого окна и курящие дешёвые сигареты.

Новоприбывшие военные переводчики заняли места.

— Капитан Строкач, Георгий Олегович, — представился офицер. — А это лейтенант Хаёев. Товарищ лейтенант, раздайте листы.

Лейтенант взял с учительского стола кипу тетрадных листов и раздал их по партам.

— Вы должны написать сочинение на тему «Особенности терминологии марксизма-ленинизма», на фарси, — сказал капитан Строкач. — Даётся ровно шестьдесят минут.

Директор достал из кармана шариковую ручку и приготовился.

— Начинайте, — приказал капитан, взглянув на настенные часы.

Писать сочинение на такую будто бы сложную тему Директору было не очень-то тяжело, потому что последний месяц курса он усиленно зубрил марксистскую терминологию на фарси, чтобы сдать экзамен на «отлично». И сдал — у него по всем дисциплинам «отлично», пусть это и было зря.

«Наоборот, повезло, что это ни на что не повлияло», — подумал он. — «Сейчас бы уже ехал в какую-нибудь войсковую часть СпН, а потом бы бегал, как козлик, по местным горам, под пулями…»

Полковник Стекольников очень расстроился от того, что он не смог взять такого хорошего офицера — чувствуя какую-то вину за это, он даже пообещал замолвить словечко, при случае, своему хорошему другу в штабе, чтобы поддержал, если потребуется.

«Было бы нежелательно», — подумал Директор, бегло строча текст на двойном тетрадном листе. — «Поэтому лучше не отсвечивать и не влипать ни во что».

Тупое перечисление терминов на фарси он писать не стал, это было бы явным признаком зубрёжки, поэтому постарался выдать связное сочинение, с некоторой долей философских размышлений на тематику особенностей передачи некоторых терминов на дари.

Сочинение уместилось на обеих сторонах двойного листа и Директор сдал его за пятнадцать минут до истечения времени, первым.

Капитан Строкач начал вдумчиво читать его. Проверка заняла у него около пяти минут — судя по его реакциям, сочинение ему понравилось. Он сделал пометку в своём журнале.

Некоторые офицеры не успели закончить сочинения, поэтому им дали дополнительное время.

В конце концов, были сданы все листы — те, что были сданы сверх срока, проверял уже лейтенант.

Проверка сочинений заняла около тридцати минут, в течение которых новоприбывшие просто молча сидели за партами.

— Старшие лейтенанты Жириновский, Борисов, Кравченко и капитан Махмудов — останьтесь, а остальные на выход, — приказал Строкач.

Неназванные офицеры покинули аудиторию, а капитан Строкач начал рассматривать оставшихся ничего не выражающим взглядом.

— Я ожидал, что пришлют больше хороших переводчиков, — произнёс он. — Старший лейтенант Жириновский и капитан Махмудов — я рекомендую вас для взаимодействия с ХАД, а старшие лейтенанты Борисов и Кравченко — вы будете работать по вопросам местного населения. Вам выделят отдельные комнаты для проживания, поэтому сейчас идёте обратно в военный городок, в сопровождении лейтенанта Хаёева, и переезжаете. Завтра с утра ожидаю вас в бюро переводов — сразу же начнём работу.





*Демократическая республика Афганистан, город Кабул, 23 сентября 1983 года*





Служба, как и ожидалось, была нелёгкой: строгое нормирование воды, пекло, духота, нехватка кислорода в воздухе — Директор уже почти адаптировался к этому, потому что на второй день начал стабильно упражняться на крытой спортплощадке в военном городке. Ему подсказали, что так можно быстрее пройти акклиматизацию и это оказалось правдой.

Многие новоприбывшие до сих пор страдали, но Директор чувствовал себя неплохо, сравнительно с остальными.

Это позволило ему приступить к работе — тут никого не жалеют, потому что дел очень много и каждые руки на вес золота.

В основном им поручают сидячую работу — переводы различной документации с дари на русский или наоборот, с русского на дари.

Но сегодня его необычный день, потому что его вызвали к начальству.

— Старший лейтенант Жириновский по вашему приказанию прибыл! — бодро козырнул Директор, войдя в кабинет майора Мажуги.

— Вольно, — разрешил тот, выдохнув едкий сигаретный дым. — Для тебя есть задача — скоро прибудут офицеры ХАД. Им нужен толковый переводчик. Готов помочь гордым представителям братского афганского народа?

— Так точно! — ответил Директор.

— Хороший настрой — это хорошо, — улыбнулся майор Мажуга. — Ожидай их у парадного. С минуты на минуту прибудут.

— Разрешите идти? — спросил Директор.

— Иди, — кивнул майор.

Директор козырнул и покинул кабинет.

Он прошёл в холл дворца и сел на лавку с опускаемыми сидушками.

Появления ХАДовцев он не пропустил — одеты они в форму цвета хаки, как у обычных офицеров правительственных войск, но отличались нашивками со щитом и мечом. Один из них майор, а другой лейтенант.

— Здравия желаю, — выполнил воинское приветствие вставший Директор.

— Приветствую, — козырнул ему майор ХАД. — Вы — переводчик?

— Так точно, — подтвердил Директор.

— Следуйте за нами, — позвал его майор.

Они вышли из дворца и прошли через КПП, на котором стоят трое солдат правительственных войск, вооружённых АКМ. Форма у них коричневая, из-за чего они напоминают Директору румынских солдат из хроник времён Великой Отечественной…

За КПП их ждала машина, УАЗ-469, в котором сидит один человек в штатском. Судя по лицу и светлым волосам — славянин.

— Садитесь в машину, — велел майор ХАД.

Директор сел на заднее сиденье.

— Здравия желаю, — приветствовал он человека в штатском. — Старший лейтенант Жириновский.

— Здравия желаю, — кивнул ему тот. — Майор госбезопасности Орлов.

Майор ХАД повернулся к майору КГБ, а тот кивнул.

— Сейчас мы поедем в одно местечко, где вот эти двое побеседуют с одним человеком, а ты переведёшь мне суть разговора, — сказал майор Орлов. — Это не займёт много времени.

УАЗ поехал по улице Чахар Кала-е-Чахардихи, но через несколько километров свернул в безлюдный переулок и дальше поехал по трущобам.

Жители трущоб практически ничем не отличались от тех, что живут в домах вдоль больших улиц, но это лишь на взгляд Директора — вероятно, тут есть свои атрибуты состоятельности, легко позволяющие отличать бедняков от богачей…

«Во всём этом мне ещё предстоит разобраться», — подумал он, глядя в окно и слушая мерный скрип подвески УАЗа.

— Как тебе Кабул? — поинтересовался Орлов.

— Сильно контрастирует с Москвой, — признался Директор.

— Ты из Москвы? — улыбнулся майор госбезопасности. — А я из Горького.

— Давно вы здесь, товарищ майор? — поинтересовался Директор.

— Давай на «ты» и без званий, пожалуйста, — попросил его Орлов. — Геннадием зови меня.

— Понял, — кивнул Директор. — Владимир.

— М-хм… — хмыкнул Геннадий и достал пачку «Lucky Strike». — Куришь?

— Нет, — покачал головой Директор.

Геннадий закурил.

— Скоро мы прибудем на место, — сказал он. — Вот эти два товарища будут допрашивать одного человека, а ты будешь переводить мне, что они говорят.

— Это всё официально? — уточнил Директор.

— Естественно, нет, — усмехнулся Орлов. — Официально ничего вообще не происходит, а мы с тобой не едем в этой машине. Это нужно запомнить навсегда. Ты запомнишь это, Владимир?

— Да, я запомню, — пообещал Директор.

Они ехали по трущобам следующие пятнадцать минут, прежде чем остановились у небольшого и захудалого глинобитного дома, стоящего между своими братьями-близнецами, отличающимися лишь некоторыми незначительными архитектурными решениями.

Офицеры ХАД покинули машину, а Директор решил, что не будет выходить, если не попросят. Орлов тоже остался на месте. Он курил вторую сигарету, явно, наслаждаясь ею.

«Мне говорили, что у нас были марки сигарет и получше импортных», — подумал Директор. — «И что «Lucky Strike» — это сигареты среднего ценового сегмента, не худшие, но и не лучшие».

ХАДовцы исчезли в доме, а Орлов откинулся на не очень удобную спинку пассажирского сиденья и закрыл глаза.

— Товариси! — позвал их выглянувший из дома ХАДовец, лейтенант.

— Идём, — сказал Геннадий и Директор вышел из машины, вслед за ним.

В доме пахло сыростью, пылью, дымом, свежим хлебом, а также застарелым человеческим потом.

Лейтенант провёл их во двор, вокруг которого и строился весь дом — тут есть меджлис, то есть, мужская часть, а также харам, то есть, женская часть. В харам, несмотря на какой угодно статус, нельзя никакому мужчине, кроме главы семейства, и если нарушить это табу, зайдя в харам, то это может аннулировать закон о гостеприимстве.

А так, гостей тут убивать нельзя, это тоже харам, но есть крайне ограниченный список действий гостя, который разрешает хозяину «принять меры насильственного характера».

Это всего пять действий, не совершать которые очень просто: вхождение в харам, посягательство на женщин хозяина, тяжкое оскорбление хозяина или нападение на него, святотатство, наподобие осквернения священного писания, а также предательство гостеприимства, например, кража вещей или сговор с врагом хозяина в его доме.

И последнее предполагает, что в дом к человеку может прийти враг — такое тоже случается и хозяин обязан предоставить своему врагу кров, пищу и воду. Таков кодекс пуштунвали, коего придерживаются все честные пуштуны, а у иных народов Афганистана есть свои кодексы и нормы поведения, во многом схожие с пуштунскими.

Но ХАДовцы, судя по всему, ведут их в меджлис, поэтому никаких проблем возникнуть не должно.

В меджлисе их уже ждал ХАДовский майор и хозяин дома, пожилой афганец, возможно, лет шестидесяти. Эти двое уже преломили лепёшку и пьют чай.

Помещение отличается от привычных для Директора жилых комнат аскетичностью — по сути, из мебели тут есть только ковры у стен.

На этих коврах и сидят двое — Орлов посмотрел на хозяина и тот кивнул. Они с Директором сели на ковёр, сложив ноги под себя, в соответствии с местной традицией.

— Зачем они здесь? — спросил хозяин дома на фарси.

— Это важные люди от шурави, — пожал плечами ХАДовский майор. — Они просто послушают нашу беседу.

— Вон тот, с белыми волосами, не понимает, что я говорю, — криво улыбнулся хозяин дома. — А вот этот, курчавый, вижу по его блеклым глазам, понимает меня очень хорошо.

— Да, он переводчик, — кивнул майор. — Он будет переводить другому то, что мы говорим.

— Почему они не едят? — спросил хозяин дома. — И как их зовут?

— Нужно преломить хлеб, — сказал Директор Орлову. — Мы настораживаем хозяина своим неестественным поведением.

— Ох, забыл, — улыбнулся Геннадий и оторвал от лепёшки небольшой кусочек, который сразу же сжевал.

Директор поступил аналогично.

Хозяин разлил чай по пиалам и передал их гостям.

— Это Геннадий, очень важный человек среди шурави, — указал майор на Орлова. — А это — Владимир, тоже важный человек среди шурави.

— Меня зовут Хамидом, — приложил руку к груди хозяин дома.

— Он сказал, что его зовут Хамидом, — перевёл Директор.

— Я догадался, да, — кивнул Орлов.

— Что ты знаешь? — спросил майор.

— Я мало что знаю, — поморщился афганец.

— О чём они говорят? — тихо спросил Орлов. — Переводи…

Директор дословно перевёл слова обоих участников беседы, что вызвало у Геннадия лёгкую улыбку.

— Говори, что знаешь, — потребовал майор ХАД. — Нам будет ценна любая информация. Ты делаешь это не за просто так.

— Хорошо… — кивнул хозяин дома. — В городе есть несколько чужаков из других провинций. Едва ли вас заинтересуют трое из них, но один заинтересует точно — он гостит в доме у Амджата Хана.

— Кто тот чужак? — спросил майор.

— Человек Масуда, — после недолгого промедления, ответил Хамид.

— Того самого Масуда? — уточнил ХАДовец.

— Я бы стал тебе говорить это, если бы это был человек какого-то другого Масуда? — нахмурился афганец. — Конечно же, того самого Масуда!

— Масуд? — спросил у Директора Орлов. — Я верно понял, что речь идёт об Ахмаде Шахе Масуде?

— Вероятно, — кивнул тот.

— У шурави перемирие с ним, — покачал головой майор ХАД. — Наверное, он просто приехал к родичам.

Директор уже слышал, что в этом году было заключено перемирие между ОКСВА и Львом Панджшера. Шах Масуд — это заноза в заднице, от которой все очень хотели избавиться, но всё никак не получалось.

— Но он не родич Амджату, — парировал Хамид. — Значит, он приехал не просто так. А ещё я слышал, что в дом к Амджату зачастили разные люди, такие, например, как Мохаммад Тарзи и Хабибулла Омар…

Разговор продолжался следующий час, в течение которого Директор переводил каждое слово Орлову.

Ему был прекрасно понятен разговор, но не было понятно его содержание — разные имена, места, какие-то договорённости и прочие детали, по умолчанию известные собеседникам. Орлов, судя по всему, тоже не до конца всё понимал, но слушал перевод очень внимательно.

Наконец, майор ХАД был удовлетворён беседой и засобирался.

Они покинули дом и сели в УАЗ.

— Ты хорошо справился, Владимир, — кивнул Геннадий. — С тобой можно работать. Это был хороший перевод.

— Откуда ты знаешь? — нахмурился Директор.

— Я немного понимаю дари, — улыбнулся КГБшник. — Это была проверка твоей компетенции, и ты её благополучно прошёл.

— Всё это было спектаклем? — прищурившись, спросил Директор.

— Нет, — покачал головой Геннадий. — Хамид делится ценной информацией, потому что имеет от этого сотрудничества неплохой бакшиш, но он очень многословен и любит красивые словесные обороты, поэтому является прекрасным снарядом для испытания переводчика.

— А к чему эта проверка? — вновь нахмурился Директор.

— Мне нужен был отличный переводчик, пригодный для выполнения несколько специфических задач, — улыбнулся Орлов. — И я его нашёл — тебя! Теперь будем работать вместе.

— А бюро переводов? — уточнил Директор.

— Мне ты будешь нужен далеко не каждый день, поэтому служи там, сколько влезет, — пожал плечами Геннадий. — Но когда ты мне понадобишься, я буду изымать тебя у командования.

— А какой мне от этого прок? — напрямик спросил Директор.

— Ты же, как я понял из твоей биографии и последних событий, хочешь «смыть кровью» свой грешок? — спросил Орлов.

Директор не ответил.

— Хочешь, — кивнул Геннадий. — Я предлагаю тебе самый быстрый способ — поработай со мной, получи благодарственное письмо от госбезопасности — «углублял, укреплял, стоял, превозмогал» и так далее, а там и о твоих прошлых делишках все забудут. Ну как? Согласен?

— Просто переводить? — спросил Директор.

— Да, просто переводить, — улыбнулся майор Орлов.





Примечания:

1 — Шурави — от перс. شوروی, происходящего от от араб. شورى — «совет» — переводится как «советский». Это историческое название советских граждан, употребляемое не только в Афганистане, но и в Иране. В отличие от самодовольных американцев и европейцев, афганцы и иранцы поняли, что называть всех граждан СССР русскими — это не всегда верно, потому что их опыт показывал, что тогда придётся называть русскими и людей, которые внешне практически неотличимы от иранцев, пуштунов, таджиков и узбеков. Даже более того, нужно было как-то именовать таджиков и узбеков, родом не из Афганистана, а из СССР — эти-то точно не отечественные таджики и узбеки, но и не русские. Поэтому местные выработали термин, полноценно описывающий суть явления: все эти люди — шурави.

2 — ХАД — пушту - د ریاست امنیت خدمت — «Хедматэ амниятэ доулати» — переводится как «Служба государственной безопасности» — так называлась спецслужба Демократической Республики Афганистан, основанная 6 января 1980 года, по образу и подобию Комитета Государственной Безопасности СССР. На самом деле, существовало ещё Управление по защите интересов Афганистана, в 1978–1979 годах, а также Организация рабочей контрразведки, с сентября по декабрь 1979 года. Все эти организации возникали и расформировывались последовательно, то есть, одновременно друг с другом не существовали, поэтому наблюдается преемственность. Офицеры ХАД, начиная со старшего лейтенанта, проходили обязательную подготовку в школах КГБ на территории СССР, поэтому, когда я говорю «по образу и подобию КГБ» — это ни разу не шутка.

Ну и, напоследок, вот эмблемы ХАД и КГБ:





Глава девятая. Неспецифический раздражитель


*Демократическая республика Афганистан, город Кабул, дворец Тадж-Бек, бюро переводов, 13 октября 1983 года*





Директор сидел за столом и, в очередной раз, думал о том, что значит для него этот интерес со стороны КГБ.

Просто так, с бухты-барахты, к обычному офицеру-переводчику, целые майоры госбезопасности подходить не должны, и уж тем более они не должны брать их, ни с того, ни с сего, на работу.

Но прошло уже без одного дня две недели, а Орлов больше не появлялся, лишь пару раз присылал человека со сложными текстами на фарси, для перевода.

Всё это время беспокойство Директора лишь росло, потому что просто так такое не случается и даром точно не проходит. КГБ что-то нужно от него — возможно, он уже в разработке.

— Вот, ещё кое-что на перевод, — вошёл в кабинет майор Мажуга. — Ты как сам? Как адаптация? Встроился в ритм?

— Так точно, товарищ майор, — встал из-за стола Директор. — Адаптировался, самочувствие в полном порядке. А работа нравится.

— Ха-ха, — хохотнул майор. — Ну, хорошо.

Он приподнял газету, лежащую на столе. Под газетой он увидел блок сигарет «Benson Hedges».

— Сигареты, — ответил Директор, продолжая писать черновой вариант перевода очередного документа.

— Откуда взял? — поинтересовался Мажуга.

— Купил в «Берёзке», — ответил Директор, перелистнув переводимый документ.

Но это была ложь — он купил этот блок за шестьсот афгани, на местном чёрном рынке, который ему показал Геннадий Орлов.

В «Берёзке» такие сигареты тоже есть, но они стоят почти вдвое дороже, причём платить придётся не рублями, а сертификатами Внешпосылторга.

Воспоминание об этих сертификатах вызвало у него внутри болезненное ощущение, причём он точно идентифицировал, что оно исходит от Жириновского. Сам он от этой истории никогда не комплексовал, потому что она не его.

Сертификаты Внешпосылторга им выдают в качестве надбавки к денежному довольствию.

Его довольствие, на сегодняшний день, составляет безумные для многих 552 рубля, но 386 из них перечисляются на расчётный счёт, откуда их снимает Галина, на семейные нужды, а оставшиеся 166 рублей он получает на руки. Дополнительно, ему выплачивают двадцать рублей сертификатами, чтобы он мог купить что-нибудь в «Берёзке».

Но в «Берёзке» он ничего не покупает, потому что там нет ничего, что нельзя найти на чёрном рынке вдвое дешевле и не хуже качеством.

— Ты же, вроде, некурящий… — с подозрением посмотрел на него майор.

— Так это подарки, — улыбнулся Директор. — Хорошие сигареты любят почти все, а эти, насколько мне известно, точно хорошие.

— Видел я такие раньше… — посмотрел майор на блок. — И чем знамениты?

— На них есть «Королевский Ордер», (1) — указал Директор на герб династии Виндзоров. — Это значит, что они поставляют табак во двор Её Величества Елизаветы II.

— И что это даёт? — уточнил Мажуга, внимательно разглядывая ордер на упаковке.

— Ничего, кроме форса, — улыбнулся Директор. — Такая же отрава, как и другой табак, зато с королевским флёром…

— Хм, надо же… — хмыкнул майор. — Интересные вещи рассказываешь…

— Эрудиция, — вновь улыбнулся Директор.

— А что у тебя за дела с ХАДом, эрудит? — нахмурился майор Мажуга.

— Перевожу беседы офицеров с агентурой, — ответил Директор. — Ничего особенного.

Это правда — ничего предосудительного или противозаконного на его глазах не происходит. Он, действительно, просто делает свою работу, в рамках обязанностей и полномочий. Длинные и сложные переводы, просто по линии КГБ, а не штаба 40-й армии.

— Ага, понятно, — кивнул Мажуга. — Угостишь сигаретами?

— Разумеется, — ответил Директор и вытащил из выдвижного ящика пачку английских сигарет. — Угощайтесь.

Довольный майор распечатал пачку и вытащил из неё сигарету. Помяв фильтр пальцами, он прикурил сигарету спичкой.

— Хм… — хмыкнул он, выдохнув дым. — Благодарю — за мной должок.

— Пожалуйста, — улыбнулся Директор.

Начальник покинул кабинет, а Директор выждал несколько минут и пошёл в один из туалетов дворца.

Вот в чём в чём, а в санузлах тут недостатка нет — пусть часть из них была повреждена в ходе штурма и обстрелов, но многие сохранились.

Впрочем, больше эти санузлы не являются примером европейской роскоши — большая часть ванн и душей демонтирована, а унитазы и раковины заменены более простыми образцами.

Директор запер дверь туалета и подошёл к зеркалу.

— Нужно тщательнее прятать «подарки»! — возмущённым тоном заявил Жириновский. — А если бы забрал?

— Не забрал бы, — покачал головой Директор. — И это ерунда — я хочу поговорить о другом.

— КГБ, — понял Жириновский. — Орлов, я по его холёному лицу вижу — тот ещё мерзавец! Карьерист, опытный подсиживатель, ещё и, наверное, на хорошем счету в партячейке! Ему нельзя доверять, Палыч!

— О доверии не идёт даже речи, — улыбнулся ему Директор. — Я хочу установить с ним взаимовыгодное сотрудничество.

— Баш на баш, да? — оскалился Жириновский. — Как с твоими подчинёнными? Напомнить тебе, недоумок, чем это закончилось в последний раз, а? Чего ты лыбишься, как клещ на заднице?!

— Да ничего, — продолжил улыбаться Директор.

— Развёл там у себя наркокартель Медельин, Эскобар недоделанный! — начал орать Владимир Вольфович. — Круговая порука у него! «Каждый получает свою долю из внебюджетных средств» — фантазёр!

Это неотделимая часть построенной им системы — ему не нужно было много денег, чтобы жить. Приличная машина, приличное жильё — он купил это на честно заработанные деньги. Но школа привлекала и приносила куда больше средств, чем он мог освоить, а просто оставить их лежать он не мог. И тогда он использовал их, чтобы привлечь лучший персонал из доступных на рынке труда. У него в школе и так были самые высокие зарплаты, а потом он начал давать официальные ежемесячные премии, чтобы довольно дёшево покупать лояльность сотрудников.

Его завучей пытались переманивать, даже учителям предлагали щедрые, по меркам отрасли, зарплаты и условия, но от него не уходил никто, потому что никто не мог дать столько, сколько давал он. И это обстоятельство позволяло ему точно контролировать все процессы, ведь все были с ним «повязаны». Официально, законно, но повязаны…

— Школу надо было улучшать, а не покупать лояльность персонала! — продолжил вещать Жириновский. — Кто за тебя встал, когда ты рухнул с инсультом?! Вот кто?! Да никто! Всем было плевать!

Он ремонтировал и совершенствовал здание школы из бюджетных средств — их выделялось в избытке, потому что его школа стабильно находилась на 219-м месте в рейтинге лучших школ Российской Федерации. К тому же, было достаточно меценатов, жертвующих школе солидные средства — к техническому оснащению вопросов не было никогда.

— Никто просто не успел среагировать, — парировал это Директор. — Я слишком быстро… умер.

— Да никто бы не пришёл! — выкрикнул Владимир Вольфович. — Разве что на похороны твои…

— Мне всё равно — мои похороны не имеют ко мне никакого отношения, — усмехнулся Директор. — По существу претензии будут или ты это на волне «прожитых» воспоминаний на меня нападаешь?

— Нет к тебе никаких вопросов, пока что, — ответил Жириновский. — Но мне не нравится процесс «синтеза» — я теряю себя! И чувствую, как ты, бессовестный и подонок, тоже теряешь себя! Так нельзя жить — это не жизнь!

— Нам придётся дойти до конца, — вздохнул Директор с сожалением. — Иначе нельзя, Володя.

— Да иди ты… — замахнулся Жириновский в зеркале кулаком. — … работать!

Впереди, и вправду, ещё много работы, поэтому Директор вернулся в кабинет и вновь включился в трудовой процесс.

Сегодня у него срочный перевод данных радиоперехвата — такое кому попало не поручают, а Директор уже на хорошем счету у командования.

Это укрепляет его позиции в штабе, чем он очень доволен.

Помимо прямых обязанностей, он систематически захаживает в политуправление, где у него уже есть несколько приятелей — через них он рассчитывает протолкнуть парочку полезных инициатив, в будущем.

Политотделом штаба руководит заместитель командующего 40-й армией по политической работе, генерал-майор Овчинников — к нему у Директора доступа нет, потому что не того полёта птица, но всё может измениться в будущем.

Переведя все девятнадцать документов, в которых моджахеды переговаривались между собой в Панджшерском ущелье, о разных вещах, вроде переброски грузов или ротации, Директор заполнил журнал и подписал каждый перевод. Их нужно передать заместителю начальника бюро переводов, капитану Дядченко, а тот уже передаст майору Мажуге.

В качестве его переводов они уже удостоверились — он не ленится и пишет подробные пояснения, если обнаруживает двусмысленности, вызванные отсутствием контекста или малограмотностью говорившего.

Положив переводы в папку, он взял её и направился к заму Мажуги.

— Старший лейтенант Жириновский! — увидел его майор Орлов. — Тебя-то я и ищу!

Одет он в «х/б» без знаков различия, импортные кроссовки, а также армейскую панаму песочного цвета. Облик ничем не примечательный — таких тут ходит много.

— Здравия желаю, товарищ майор, — выполнил Директор воинское приветствие.

— Вольно, — махнул рукой КГБшник. — Работа для тебя есть…

— Я отнесу переводы командиру? — спросил Директор.

— Конечно, — кивнул Орлов.

Капитана Дядченко не оказалось на месте, поэтому Директору пришлось оставить папку на столе.

— Что за работа? — спросил Директор, вернувшись к ожидающему его у кабинета Орлову.

— Нужно съездить в славный городок Бараки Барак и перевести нам слова одного замечательного человека, — ответил Геннадий. — Идём.

Снаружи их уже ждал ХАДовский УАЗ.

Орлов закурил.

— Как работается? — спросил он.

С ними в машине только водитель, но он от ХАД и, судя по всему, не говорит по-русски.

— Приемлемо, — ответил Директор. — Бывает, ставят нереальные сроки, чуть ли не по полчаса на объёмный текст, но такое случается редко.

— Война… — философским тоном произнёс Геннадий. — Дома как?

— Неплохо, — улыбнулся Директор. — Жена писала, что сын подрался в школе — друга его обижал один хулиган.

— Боец! — усмехнулся Орлов. — Это хорошо — сейчас стране нужны бойцы…

— А у тебя есть семья? — поинтересовался Директор.

— Да, жена, — кивнул он. — В Горьком, ждёт меня. Сын родился — Володей назвали, кстати.

Директор улыбнулся.

— Что будешь делать, когда «замолишь грешок» и вернёшься? — спросил Орлов.

— Планов громадьё, — признался Директор. — Но всё зависит от того, как здесь служба пойдёт.

— Если военную карьеру делать собрался, то на многое не рассчитывай, — предупредил его Геннадий. — Это здесь всё понятно, а вот там… Там свои люди всем заправляют и к «афганцам» относятся, мягко говоря, не хорошо.

— Посмотрим, как будет, — пожал плечами Директор. — Да и в войска я не собираюсь — есть и альтернативные пути.

— Я бы далеко не планировал, — посоветовал ему Орлов. — Война, всё-таки.

Ехали они около полутора часов и оказались в большом скоплении саманных домов, которое называется городом Бараки Барак.

Остановился УАЗ возле непримечательного одноэтажного дома, у которого крутились советские бойцы в очень редкой в этих краях «эксперименталке», которую ещё не называют «афганкой».

Отличительной особенностью является ношение всеми бойцами бронежилетов, а также наличие на некоторых автоматах подствольных гранатомётов.

«Это точно спецназ», — подумал Директор.

— Много не болтай — в «Омеге» (2) нервные ребята, — предупредил его Геннадий.

К ним подошёл крепкого сложения усатый спецназовец, смолящий импортную сигарету.

— Периметр зачищен, товарищ майор, — сообщил он Орлову. — Пленный в здании и готов к беседе.

— Хорошо, — кивнул тот. — Володя, за мной…

Внутри дома пахло порохом и свежей кровью. Тела убитых обнаружились во внутреннем дворе, а рядом с ними было свалено оружие — какие-то допотопные винтовки, несколько АКМ, а также пара гранатомётов РПГ-7.

В меджлисе же Директор увидел двоих спецназовцев, присматривающих за побитым моджахедом, связанным, как жертвенный баран.

На вид этому моджахеду лет тридцать, одет, как обычные афганцы, но его отношение к моджахедам выдаёт разгрузка, уже освобождённая от боеприпасов.

— Плешивые шакалы… — прошипел он. — Вы ничего от меня не узнаете…

— Говорит, что мы, плешивые шакалы, ничего от него не узнаем, — перевёл Директор.

Один из спецназовцев засмеялся, а другой лишь улыбнулся.

— Если говорит, что мы ничего от него не узнаем, то, получается, он что-то знает? — предположил Орлов, а затем достал из кармана сложенный лист. — Пробегись с ним по этим вопросам.

На листе были аккуратным почерком написаны типовые вопросы вроде «Имя, фамилия, откуда родом…»

Директор начал проводить опрос, но моджахед лишь плевался и матерился в ответ.

— Нет, так не пойдёт, — изрёк раздосадованный Геннадий. — Давай выйдем ненадолго, Володя.

Они вышли во двор, а затем из меджлиса начали доноситься звуки ударов и болезненные вскрики.

— Кажется, он готов к сотрудничеству, — решил Геннадий, когда вскрики стали жалобными.

Вернувшись в меджлис, Директор увидел избитого моджахеда, пытающегося прикрыть лицо руками — но руки его были связаны с ногами, поэтому у него ничего не получалось.

— Скажи ему, что если он продолжит артачиться, то я лично подвешу его к потолку на крюк, а затем буду избивать палкой, — попросил Геннадий.

— Если ты продолжишь артачиться, то он лично подвесит тебя к потолку на крюк, а затем изобьёт палкой, — перевёл Директор, а затем добавил. — Но если и это не поможет, то я принесу из машины кусок свиного жира и скормлю его тебе, из-за чего ты точно не попадёшь в рай. В Священном писании есть строфы, гласящие, что любой вкусивший мясо грязного животного лишится права попасть в рай — ты ведь это знаешь?

Большая часть моджахедов неграмотна, поэтому многие из них священную книгу только видели, но никогда не читали.

— Что ты ему сказал? — нахмурил брови Орлов. — Что-то о свинье…

— Да это так, усиливающая идиома, — пожал плечами Директор.

Моджахед проникся его словами и начал дёргаться.

— Переведи ему, что бежать бесполезно, — приказал майор.

— Бежать бесполезно, — перевёл Директор. — А даже если ты чудом сбежишь, как ты будешь смотреть в глаза товарищам? А не будет ли твоё чудесное бегство наказанием от Всевышнего? Подумай об этом…

Моджахед жалобно завыл.

— Что ты ему сказал? — озадаченно посмотрел на Директора Геннадий.

— Чуть позже объясню, — ответил тот.

— Ладно, делай, что делаешь, — после недолгой паузы, решил Орлов. — Но без лишней самодеятельности.

Пленный вновь попытался уползти, но его остановил один из спецназовцев, пнув по спине. Директор поморщился.

— Мы — неверные, нам всё равно, — вновь завязал он беседу. — Нам уготован ад, просто потому, что мы неверные. А вот ты… У тебя есть шанс на спасение — духовное спасение. Просто ответь на эти несложные вопросы, а там мы посмотрим, надо ли мне идти к машине за моей любимой свининой… Я иду к машине?

— Стой! — выкрикнул моджахед. — Я расскажу! Только не приноси!

— Что он просит не приносить? — заинтересованным тоном спросил Орлов.

— Товарищ майор, не ломайте пьесу, — попросил его Директор. — Объясню всё после.

Он развернул лист.

— Как тебя зовут?..

Моджахед решил не рисковать посмертием и с готовностью ответил на все вопросы с листа. А дальше включился Орлов, вопросы которого Директор и переводил.

Касались эти вопросы каких-то неизвестных полевых командиров, которых ищет КГБ, а также деталей запланированной атаки на Кабул. К сожалению, моджахед оказался рядовым бойцом, поэтому знал не очень много, но и того, что он знал, хватило на целый лист текста.

— Рассказывай, что ты ему сказал, — потребовал Орлов, когда допрос был закончен.

— Я сказал ему, что если твой метод не сработает, то я принесу из машины свиной жир и скормлю его ему, — ответил Директор. — А это, как ты знаешь…

— Ах ты, хитрец, ха-ха-ха! — рассмеялся Геннадий, а затем посерьёзнел. — Но ведь это не считается, если ему скормили свинину насильственно…

— А ты думаешь, кто-то из рядовых моджахедов читал священные писания? — усмехнулся Директор.

Орлов задумался.

— Нет, не думаю… — покачал он головой. — Хм…

— Пожалуйста, — улыбнулся Директор. — Пользуйтесь, на здоровье.

— Ха-ха-ха! — вновь засмеялся Геннадий. — Это ты хорошо придумал! Надо будет рассказать остальным!

— Я бы не стал… — вздохнул Директор.

— Почему это? — нахмурился майор.

— Потому что тогда у тебя больше не будет уникального преимущества перед остальными, — объяснил ему Директор. — Кто-нибудь другой применяет подобные методы при допросах?

— Нет, насколько мне известно, — ответил Орлов.

— Это хорошая возможность выделиться на фоне других, — улыбнулся Директор. — Чем долго избивать пленного, надеясь на то, что он даст слабину, можно применить немного психологии и он сам всё расскажет — и этот метод будет только у тебя, потому что другие не догадались. Понимаешь, о чём я?

— А тебе это зачем? — насторожился Геннадий.

— Как это, зачем? — сделал вид, что удивился, Директор. — Мы же практически друзья — я верно понимаю?

— Ну-у-у… — протянул Орлов. — Допустим.

— А друзья должны помогать друг другу, — улыбнулся Директор.

— Ах, вот оно что… — произнёс Геннадий и достал сигареты. — Хочешь побыстрее избавиться от «грешка»?

— Нет, мне плевать на это, — покачал головой Директор. — Мне нужен успех. И у меня есть план, как его достичь. Тебе ведь тоже нужен успех, я прав? Или ты прилетел сюда просто так?

Орлов не отвечал. Ему этот разговор резко перестал нравиться, потому что он его не контролирует, но Директор уже успел разобраться в его личности и пошёл на взвешенный риск — у Орлова есть нереализованные амбиции. И он не знает, как их реализовать.

— Нет, не просто так, — покачал головой Геннадий, закуривая. — Допустим, что я могу помочь тебе, а ты можешь помочь мне. Как?

— Я могу помочь тебе с новым подходом к подбору кадров в ХАД, — ответил Директор. — Я ведь верно понял, что ты курируешь какой-то отдел?

— М-хм… — хмыкнул Орлов, коротко кивнув.

— У меня есть одна разработка с гражданки — я потратил на неё очень много лет и она работает, — сообщил ему Директор. — Изначально я работал над ней, как над средством для ранней идентификации способных школьников, но если она работает с детьми, то работает и со взрослыми.

— Что это мне даст? — недоуменно спросил Орлов и затянулся дымом.

— Качество оперативников, — ответил Директор. — Если ты будешь точно знать, что может, а чего не может каждый твой оперативник — разве это не даст тебе преимущества в твоей работе? Я предлагаю тебе измеримые показатели, по которым можно осуществлять отбор новых или отсев старых оперативников. Перевести его на дари — ерунда, которая займёт у меня лишь пару недель. И ты получишь в свои руки очень мощный инструмент, который облегчит тебе работу.

— Звучит слишком уверенно, — покачал головой Геннадий. — И как мне это проверить?

— Очень просто, — улыбнулся Директор. — Я показываю результаты, ты их изучаешь и удостоверяешься, а затем мы продолжаем совместную работу. Результатов нет — мы прекращаем совместную работу и забываем обо всём произошедшем и не произошедшем. Будто не было ничего. Как тебе?

— Хм… — майор Орлов задумчиво погладил подбородок.





*Демократическая республика Афганистан, город Кабул, военный городок у дворца Тадж-Бек, учебная аудитория, 28 октября 1983 года*





— Галат!!! — рявкнул Директор на фарси и шарахнул палкой по парте.

Лейтенант ХАД дёрнулся и чиркнул шариковой ручкой по вопроснику.

— Что неправильно? — спросил он, справившись с кратковременным испугом.

— Не задавать вопросы!!! — прокричал Директор и вновь стукнул палкой по парте. — Времени почти нет!!! Быстрее!!!

А сам он в это время предельно внимательно отслеживает реакции испытуемого.

Это одновременно и тест эрудиции, и стресс-тест. Были бы у них цифровые камеры, это бы упростило задачу многократно, но таковых нет ещё нигде, поэтому приходится лично напрягаться.

Это его очень старая наработка, от применения которой в школе пришлось очень быстро отказаться. Из-за реакции некоторых родителей, которым показалось безумным определять стрессоустойчивость детей.

Нет, он не бегал по аудитории и не бил палкой по партам — всё было цивилизованно, с камерами и специальными сигнальными системами, издающими громкие звуки или светящие яркими вспышками в произвольное время.

Из-за отказа от этой методики, быстро выявляющей неустойчивых, с расшатанной или чрезмерно чувствительной нервной системой, ему пришлось придумывать новые способы выявления и устранения фактора нервного истощения среди учащихся.

Здесь, в Кабуле, никто и ничего не скажет о его методах — наоборот, майору Орлову и его командиру, полковнику Гаськову Константину Эдуардовичу, его подход показался интересным и перспективным.

— Три горных перевала, любых! Быстро! — скомандовал Директор.

— Эм… — растерялся вынужденный отвлечься от ответов на тест лейтенант. — Хайбер, Шибар, Саланг!

Голос его дрожит, как и руки, но он продолжает отвечать на вопросы теста и очень быстро назвал перевалы.

— Галат!!! — спустя несколько минут неподвижности, крикнул ему в ухо Директор. — Галат!!! Галат!!! Сука!!! Неправильно!!! Галат!!!

На улице началась стрельба — это под окнами стреляют холостыми. Это и источник стресса, и сигнал для действия.

— А-а-а-а-а!!! — громко хлопнув дверью, в помещение ворвались ряженые под моджахедов офицеры ХАД. — Лежать!!! Стреляем!!! Умри-и-и-и!!!

— ПИШИ ТЕСТ!!! — приказал ему Директор, рухнувший на пол и сложивший руки за головой. — СИДЕТЬ! ПРОДОЛЖАТЬ ПИСАТЬ ТЕСТ!

Лейтенант продолжил отвечать на вопросы теста, пусть и съежившись.

— Моджахеды, на выход! — скомандовал Директор, поднявшись на ноги.

Видно, что лейтенант уже на грани срыва, но он продержался прямо очень хорошо — большая часть испытуемых пыталось сбежать в окно, когда в помещение врывались «моджахеды».

Через семь минут и тридцать две секунды, в течение которых Директор орал на него почти непрерывно, лейтенант закончил тест.

Бумага исцарапана ручкой, но он ответил на все вопросы.

До этого лейтенант, как и два десятка специально отобранных младших офицеров ХАД, прошёл корректурную пробу, кубики Коса, тест эрудиции, два теста на память, тест на реакцию, а также кое-что из дефектологии. И венец всему — стресс-тест.

Девятерых кандидатов Директор уже отбраковал, поэтому их заменили новыми, с которыми пришлось проводить всю серию тестов заново, а сегодня он отбракует ещё какое-то количество кандидатов. Возможно, большую часть.

— Иди, — отпустил он лейтенанта и сел за парту с документацией.

Лейтенант покинул аудиторию, а Директор начал вносить полученные данные в конкретное досье.

«Реакция — скорее, „бей“, чем „беги“ или „замри“ — с вероятностью 75%», — вписал он данные.

В будущем он собирается усовершенствовать метод — нужно применить замеры пульса, а также замер давления до и после. Это данные, которые повысят объективность. Сейчас это всё довольно-таки субъективно, со степенями достоверности.

Однократного стресс-теста недостаточно, чтобы сказать что-то наверняка и однозначно, поэтому в будущем методика будет включать многократные и разные стресс-тесты с временными интервалами, чтобы собирать статистику на каждого испытуемого.

Директор осознаёт нынешнее несовершенство методики, но КГБ, как он выяснил, не применяет вообще ничего, кроме личностной оценки кадров в ходе подготовки. А точность такой оценки сильно зависит от компетенции испытателя, что снижает объективность исследования.

Исходя из этого, его методика имеет сравнительно высокую точность, по крайней мере, она позволяет очень быстро выявлять людей с задержкой в развитии — ему подсунули парочку чуть ли не умственно отсталых, видимо, в качестве проверки от полковника Гаськова.

Здоровый скепсис вполне понятен и объясним, но Директор сделал вид, что ничего не понял и честно написал «умственно отстающим» кандидатам суровые характеристики.

А завтра будет его авторский тест, над которым он трудился всю свою жизнь — он очень сложен и нацелен на выявление высокого умственного потенциала…

Он уже видит, что среди предложенных кандидатов нет природных дарований, поэтому на многое не рассчитывает, но надеется, что удастся чудесным образом выявить хотя бы один талант. Это будет окончательным подтверждением работоспособности его методики в этом мире — лично для него.

— Как всё продвигается? — вошёл в аудиторию майор Орлов.

— Замечательно, — ответил ему Директор. — В следующую пятницу передам интерпретацию результатов исследования. По каждому кандидату.

— Полковник Гаськов уже убеждён, что твоя методика работает, — сообщил ему Геннадий.

— Он убедился в этом, когда я выявил специально подсунутых мне кандидатов с задержкой в развитии? — уточнил Директор.

— А-а-а, так ты всё понял… — заулыбался Орлов. — Они очень старались сойти за умных — их тщательно инструктировали. Но тебя, как вижу, не обманешь.

— Как будут использованы результаты исследования? — спросил Директор.

— Если после твоего последнего теста останется хоть кто-то, то это будут кандидаты на отправку в Балашиху, для дальнейшей подготовки, — ответил Орлов. — Как я уже сказал, товарищ полковник уверился в действенности методики и относится к ней крайне серьёзно. Ты сумел заинтересовать его — это самое главное твоё достижение, на сегодняшний день. Кстати, об истории с сертификатами можешь забыть — товарищ полковник обещал позаботиться об этом.

Это был неожиданный, но приятный бонус для Директора.

— Ах, да — готовься к командировке, — улыбнулся Геннадий.

— Какой ещё командировке? — удивлённо спросил Директор.

— Ты будешь официально прикомандирован к штабу ХАД, где займёшь целый кабинет, — ответил ему Орлов. — Официально — для оперативных переводов макулатуры, а неофициально — для курирования процесса отбора кадров в ХАД. Командировка по переводам будет в любом случае, а вот с отбором кадров всё разрешится в течение двух-трёх недель. Если начальство даст добро, то будет сформирован целый отдел в ХАД.

— А кто его возглавит? — поинтересовался Директор.

— Если всё сложится благоприятно, то это буду я, — улыбнулся Геннадий, закуривая сигарету.





Примечания:

1 — Королевский ордер на поставку — в эфире рубрика «Red, why the hell are you telling me all this?!» — англ. Royal warrant of appointment — выдаются с XV века тем, кто поставляет товары или услуги королевскому двору или некоторым королевским особам. Согласно требованиям, производитель должен бесперебойно поставлять свой товар королевскому двору в течение пяти лет, чтобы появилась возможность получить королевский ордер и потом сверкать им со всех вывесок и рекламных баннеров, но до тех пор, пока жив монарх или член королевской династии, выдавший ордер. Например, компания British American Tobacco получила первый королевский ордер в 1878 году, а потом вновь подтверждала статус, когда помирали персоны, его выдававшие. Но лишь до 1999 года — тогда вдруг оказалось, что курить больше не модно, даже более того, теперь это первородный харам, и в Праведном Британском Халифате такое больше не приветствуется, поэтому Виндзоры отказались давать королевские ордеры на табачные изделия и прочую наркоту.

2 — Отряд «Омега» — это не отряд клонов-коммандос из Звёздных войн, а отряд специального назначения при КГБ, сформированный в конце 1982 года и с марта 1983 по апрель 1984 года действовавший на территории Афганистана в составе восьми групп в провинциях и одной группы в Кабуле. Официальной задачей ОСпН «Омега» была подготовка спецподразделений ХАД, но помимо этого он занимался контрразведкой, организацией засад на заезжих моджахедов и ликвидацией ключевых фигур этого нездорового движения. Перед этим последовательно существовали два подразделения: отряд специального назначения «Зенит» и оперативно-разведывательный боевой отряд «Каскад». Из-за того, что спецназ отправляли в командировку на разные сроки, существовали «Зенит-1» и «Зенит-2» — провели в Афганистане по году, а «Каскадов» вообще было четыре — «Каскад-1» и «Каскад-2» провели там по 6 месяцев, «Каскад-3» — 9 месяцев, а «Каскад-4» — один год. Отряд «Омега» тоже провёл в Афганистане один год. Но тут надо отметить, что в 1981, с участием офицеров из «Зенитов» и «Каскадов», была сформирована ГСпН «Вымпел», которая и заменила в апреле 1984 года «Омегу». А что за ГСпН «Вымпел» — это уже совсем другая история…





Глава десятая. Коэффициент корреляции


*Демократическая республика Афганистан, город Кабул, район Шашдарак, здание ХАД, 2 ноября 1983 года*





Кабинет выдали на втором этаже, с окном на внутренний двор. Это не самый лучший кабинет, зато безопасный — в случае обстрела с улицы, внутрь точно не залетит шальная пуля.

Впрочем, это район Шашдарак, один из самых безопасных во всём городе, потому что тут находятся посольства ряда стран, а также ключевые учреждения правительства ДРА.

Убранство кабинета крайне аскетично: отштукатуренные белые стены, нижняя половина которых выкрашена серой краской, на полу коричневый линолеум, скромного вида стол из шпонированного ДСП, с тремя выдвижными ящиками, шкаф с каким-то папками, а также деревянный стул.

Работать в таких условиях можно, но это будет очень уныло.

Директору нужно как-то обжиться здесь и это будет непростой задачей, так как просто так ничего заносить в здание нельзя, нужно согласовывать и регистрировать каждую вещь, а как организовать ремонт и возможен ли он в принципе — это ещё неизвестно.

— Обустраиваешься? — вошёл в кабинет майор Орлов.

— Так точно, — встал Директор из-за стола.

— Садись, — махнул рукой Геннадий и подошёл к окну. — Нужно поговорить о том, что будем делать, если начальство даст «добро».

— А оно может не дать? — уточнил Директор.

— Эдуардыч уверен, что даст, — покачал головой Орлов. — Ты сам видишь, что тут творится — у ХАД огромные проблемы с кадрами.

Это был секрет Полишинеля — Директору не потребовалось прилагать никаких усилий, чтобы получить общее представление о том, как обстоят дела в ХАД. Тут коррупция, клановость и некомпетентность не просто имеют место, а находятся чуть ли не в фундаменте организации.

Ходит слух, что среди офицеров ХАД есть предатели, работающие за деньги моджахедов. КГБ, скорее всего, знает о проблеме и пытается её решить.

Но как решить эту проблему, они не знают, иначе бы давно решили её: лояльность ХАД лишь номинальная и обеспечивается всецелой зависимостью Афганистана от СССР. И это имеет системный характер — в Москве всё прекрасно понимают, поэтому опасаются, что «афганизация» войны может привести к тому, что к власти, в конце концов, придут нелояльные кланы, которые обернутся против СССР.

А это обесценит вложенные усилия — СССР в Афганистане уже давно находится в ловушке невозвратных затрат, (1) поэтому советское руководство, даже видя, что это очевидный логический тупик, не желает принимать тяжёлые решения.

И если бы дело было только в ХАД — есть же ещё Царандой, то есть, местное МВД, Ардуй-е Милли Афганистан, то есть, Афганская народная армия, а также правительство…

Полностью пронизанные коррупцией и кумовством, эти организации рухнут в течение пары-тройки лет после ухода ОКСВА.

Директор даже не надеялся, что удастся как-то помочь сохранить Демократическую республику Афганистан — он не видит вариантов, как она может стать устойчивой, в нынешней форме и с нынешним содержанием.

Но ему, в настоящий момент, не очень важно, что здесь будет после — больше всего его волнует ОКСВА. Он является очень важной частью его всё более и более детализирующегося плана.

— Я закурю? — спросил майор Орлов, вытащив пачку «Benson Hedges» из внутреннего кармана пиджака.

Одет он, в свойственной ему манере, в гражданское — серый пиджак, белую футболку без принта, тёмно-синие джинсы и серые кроссовки фирмы »Adidas«.

«На улицах Нью-Йорка сошёл бы за своего», — подумал Директор и кивнул.

— Полковник уже второй день на связи с Москвой, — поделился Геннадий. — Он утрясает детали и хочет слетать туда-обратно — бюрократия…

— Две-три недели на согласование — я думаю, это очень оптимистичный срок, — улыбнулся Директор и передал ему пепельницу из верхнего выдвижного ящика стола.

— Всё равно, — пренебрежительно махнул рукой майор госбезопасности и принял пепельницу. — Мы сделали самое главное — вызвали интерес. Нам уже, предварительно, одобрили эксперимент. Сможешь обработать сотню претендентов?

— Это вообще не вопрос, — кивнул Директор.

— Тогда у нас всё будет хорошо, — улыбнулся Орлов. — Скорее всего, прилетит комиссия из высшей школы, чтобы посмотреть, в чём суть процесса. И должен предупредить, чтобы потом не было недопонимания — полковник подал это как разработку, осуществлённую под его чутким руководством. Ты — просто воплотил в жизнь давний замысел Константина Эдуардыча в жизнь, а я тебе в этом помогал. Тебя устраивает такое?

Он напрягся — видимо, ответ на этот вопрос очень важен.

— Мне всё равно, — ответил Директор, а затем улыбнулся. — Самое главное, чтобы наша с тобой дружба не пострадала.

Ему, действительно, всё равно — он убеждён, что дальше ХАД эта разработка не пойдёт, потому что КГБ уже давно не тот орган, который был способен радикально перестраиваться и адаптироваться к новым условиям, как это могло ОГПУ или мог НКВД.

На местах уже сидят укоренившиеся кадры, вовсю эксплуатирующие уязвимости, имеющиеся в структуре организации. Кумовство уже есть, пусть его не так много, как в ХАД или любом другом учреждении ДРА, но оно уже влияет на всё.

Это не значит, что КГБ стал бессильным, вовсе нет, но он уже не так гибок, потому что тонет в бумагах и тормозится усложняющейся бюрократией. Быстродействие упало, поэтому бьёт он всё так же сильно, но уже медленно.

— Ха-ха-ха! — засмеялся расслабившийся Геннадий. — Не пострадает — это я тебе обещаю! Ха-ха-ха!

— А как вы обоснуете малый срок нашего знакомства? — уточнил Директор.

— Полковник написал подробный рапорт, в котором сообщил, что все идеи уже были у него в голове, он даже кое-какие тесты начал обобщать, но нужны были люди, которые всё это систематизируют и приведут в единую форму, — ответил Орлов. — Это мы, если ты не понял сразу.

— Да это сразу понятно, — вздохнул Директор. — Нам же выделят ресурсы на этот эксперимент?

В случившемся есть выгода и для него: для КГБ он чужой, безымянный и непонятный, а с полковником Гаськовым складывается легенда о таланте из «Системы». Такому и доверия больше, ну и он точно подключил имеющиеся связи, чтобы протолкнуть инициативу через бюрократический механизм.

— Очевидно, что да, — кивнул Орлов. — Можешь вообще не переживать о материальной части — выделят всё необходимое и даже чуть больше. Ты даже не представляешь, каких ниток мы коснулись! Если докажем, что технология работает, то это может дойти до Самого… А если дойдёт до Самого и произведёт на него впечатление, то надо будет сверлить отверстия для звёзд — и тебе тоже.

Под «Самим», очевидно, подразумевается Андропов.

— Если дойдёт, то что будет? — поинтересовался Директор.

— Вряд ли дойдёт, — с сожалением вздохнул Геннадий. — Но если дойдёт, то может быть, полковник станет генерал-майором, майор — подполковником, а старший лейтенант — капитаном. Для этого нужно, чтобы ты выполнил свою работу так, чтобы комиссия ошалела и ушла в глубокой задумчивости. Сможешь?

— Смогу, — уверенно заявил Директор. — А какие перспективы, помимо званий?

— Не знаю, заметил ли ты или нет, но товарища Андропова очень не устраивает сложившееся положение вещей в Союзе, — улыбнулся Орлов и потушил окурок в пепельнице. — Идут кадровые перестановки, возбуждаются дела, даже партию «чистят»… Может быть, наша методика придётся очень кстати — кто знает?

Директор в этом очень сильно сомневался.

— Тебя сегодня посетит капитан Афанасьев — он передаст кое-что на перевод, — сообщил ему Геннадий и поставил пепельницу на подоконник. — Но перед этим тебя вызовет полковник — он хочет обсудить с тобой перспективы.

— Понял, — кивнул Директор.

— Советую сходить в библиотеку и взять несколько книг, — посоветовал ему Орлов. — Переводишь ты быстро, а у нас нет таких объёмов документации, как в бюро. Пока Москва не даст добро, по методике работать не будешь — лучше почитай что-нибудь. Это полезно. Всё, я пошёл — не скучай тут.

Он покинул кабинет, оставив после себя сигаретный дым.

Директор отворил форточку пошире, и открыл дверь настежь.

Сев за стол, он начал думать.

Его расчёт оправдался — КГБ ухватился за его методику, как за спасительную соломинку. Это значит, что ситуация с ХАД настолько плоха, что комитетчики открыты для любых вариантов…

Чтобы не терпеть вонь сигарет, Директор пошёл в туалет, в котором сразу же закрылся.

— Уроды!!! — сходу закричал Жириновский из зеркала. — Воры! КГБшные крысы!

— Тише ты… — шёпотом попросил его Директор и поплотнее закрыл форточку.

Вряд ли кто-то бы стал ставить прослушку в туалет — потенциальная ценность информации крайне низка, а ещё в туалете повышенная влажность, ну и шум воды. И не только воды.

Тем не менее, он открыл кран рукомойника, на всякий случай.

— Они крадут нашу разработку!!! — продолжил буйствовать Жириновский. — Как ты можешь относиться к этому так спокойно?!

— Они ничего не могут у нас украсть, — покачал головой Директор. — И разработка не наша, а моя.

— Как не могут украсть?! — гневно выпучил глаза Владимир Вольфович. — А что только говорил Орлов?! Гаськов же говорит всем, что это всё он придумал!

— Никто не запретит мне «разработать» что-то получше, — улыбнулся Директор. — Секретность тут не развести, потому что большая часть тестов находится в общем доступе, а саму концепцию тестирования не засекретить. Финальный тест, нужный для выявления природных талантов, для КГБ не особо ценен — он, на первый взгляд, находится больше в сфере педагогики.

— Но ты же знаешь, что это такое — это оружие! — рявкнул Жириновский.

Владимир Вольфович — это второй человек в мире, который практически воочию наблюдал, как именно работает методика Орехова. В каком-то смысле, это похоже на оружие — или на очень весомое конкурентное преимущество…

— Но они-то не знают — они не видели, как это упрощает нахождение талантов, — улыбнулся Директор.

Семнадцать лет — столько он потратил на формулировку своей методики. Это не какой-то там стандартный тест, а полноценный комплекс заданий на мышление в разных плоскостях, оценивающий способности испытуемого в целом ряде дисциплин.

Это диагностический инструмент, в основе своей состоящий из сложного коктейля психометрических методик, вобравший в себя не только передовые достижения детской психологии, но и плоды личного педагогического опыта Анатолия Павловича Орехова.

Его пытались красть у него — подсылали ложных кандидатов, но особенностью его методики является то, что задания всегда разные, поэтому кража одной из версий мало что говорит о внутренних принципах и внутренней логике системы, а ещё никто, кроме него, не знал, как интерпретировать результаты.

Он нигде её не патентовал, не писал статей в научные журналы, поэтому она, по мнению ряда экспертов по педагогике, имеет ненаучный характер и никем не апробировалась. Но за Директора говорили результаты — она работает и это проверено на поколениях школьников…

«Она умерла вместе со мной», — подумал Директор. — «Моя святая тайна — мой вересковый мёд…»

— Что за бред ты несёшь? — поморщился Жириновский. — Ты же выдашь им свою методику! КГБшникам!

— Нет, я выдам им то, что им нужно, — покачал головой Директор, глядя в его недовольные глаза. — Я дам им упрощённую версию, которую нам предстоит разработать. У меня уже есть идеи, как она будет выглядеть…

— Они почуют липу, — сказал на это Жириновский. — А потом тебя закроют в камере, наедине с палачами — они всё выпытают.

— Да с чего бы им чуять липу, если им не нужна именно эта методика? — поморщился Директор. — Полковник и майор в шоке просто от того, что может существовать нечто беспристрастное, машинное и точное, способное определять способности кандидатов.

— Точное?! — оскалился Владимир Вольфович.

— Сравнительно точное, — поправил Директор формулировку. — Сравнительно с личным собеседованием и рекомендациями от каких-то других людей. Уж поверь, по сравнению с этими «передовыми» методиками, наша — это цейсовский штангенциркуль…

К 2025 году было установлено, что корреляция между оценкой на собеседовании, с хоть какими «опытными специалистами», и успешностью работы, имеет коэффициент 0,2-0,3, а разностороннее тестирование, построенное с умом, коррелирует с успешностью работы с коэффициентом 0,5-0,6.

В случае его методики тестирования, коэффициент корреляции результатов исследования кандидата с успешностью его работы составляет 0,6-0,7. Финальная экзаменация, названная «методикой Орехова», также имеет коэффициент 0,6-0,7 — дальше требуется наблюдение за испытуемым и оценка его потенциала через последовательно усложняющиеся задания.

— Надо позвонить Гале и спросить, как у неё дела, — потребовал Жириновский.

— Согласен, — кивнул Директор. — Обязательно позвоним на выходных.

— Осторожнее с КГБшниками, — предупредил его Владимир Вольфович. — Орлов кажется рубахой-парнем, но это слишком похоже на социальный камуфляж.

— Из моей памяти словечек нахватался? — усмехнулся Директор. — Ты же знаешь, что это относится к аутистам, которые так адаптируются к человеческому обществу?

— Суть ты понял! — недовольно поморщился Жириновский. — Он мимикрирует, маскируется!

— Вернее называть это социальной мимикрией, — поправил его Директор. — Аутисты ведь применяют социальный камуфляж неосознанно, а вот у Орлова, если ты не ошибся, это осознанное поведение.

— Так я не ошибся? — усмехнулся Владимир Вольфович.

— Ему что-то нужно от нас, поэтому вполне может быть, — пожал плечами Директор. — Я прекрасно осознаю, что у нас нет никакой дружбы. Мы используем друг друга в своих шкурных интересах — такое у нас взаимодействие.

— Будь осторожнее с ними, — ещё раз предупредил его Жириновский.

— Всё, нужно возвращаться в кабинет, — сказал ему Директор. — Вечером побеседуем по промежуточным итогам.

Он вернулся в кабинет — на столе уже лежала папка с документацией на перевод. Шесть документов по три-четыре страницы. Есть два документа с данными радиоперехвата, три документа от ХАД в резидентуру КГБ, а также чьё-то личное письмо.

Приступить к работе он не успел, потому что в кабинет явился некий лейтенант, который сопроводил его в кабинет полковника Гаськова.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — отпечатав три строевых шага, выполнил Директор воинское приветствие.

— Вольно, — улыбнулся Гаськов. — Садись. Если куришь — кури. Разрешаю.

Директор сел за стол, напротив полковника.

— Майор Орлов довёл до тебя всё о нынешней ситуации? — поинтересовался Гаськов.

— Так точно, товарищ полковник, — ответил Директор.

— Давай, не надо… — поморщившись, замахал рукой полковник КГБ. — Обращайся ко мне по имени-отчеству, а я к тебе по имени — хорошо?

— Понял, Константин Эдуардович, — кивнул Директор.

— Слушай, Володя… — посмотрев ему в глаза, начал Гаськов. — Я сегодня говорил с Москвой — они пришлют с комиссией психологов. Наша методика выдержит проверку?

— Выдержит, если они не будут предвзяты, — ответил он. — Если смотреть объективно, то в методике применяются общеизвестные тесты — просто их ещё никто не догадался применять вместе и массово. Некоторые из них рассчитаны на детей, но разве дети не люди?

— Люди, конечно же, но пуштунам такое не говори, ха-ха-ха! — рассмеялся полковник, а затем посерьёзнел. — До определённого возраста, у них дети не считаются полноценными людьми. А женщины, по их мнению, вообще не люди.

— Это мне уже известно, Константин Эдуардович, — кивнул Директор.

— Раз никто не догадался — то сам дурак, — улыбнулся полковник. — А мы догадались, вернее, ты. Вернее, теперь мы, ха-ха-ха…

— Я верно понимаю, что вопрос с комиссией решённый? — спросил Директор.

— Сейчас происходит бюрократический процесс, согласование состава, когда приедут, как приедут, что будут делать и прочее, прочее, — ответил Гаськов. — Но, да, вопрос уже решённый — моё предложение застигло начальство врасплох, это да, но зато очень заинтересовало. Я, конечно, слегка приукрасил действительность, поэтому нужно, чтобы всё прошло безукоризненно.

— С моей стороны сложностей не возникнет, — заверил его Директор.

— И с моей их тоже не будет, — кивнул полковник. — У меня хорошее предчувствие насчёт всего этого — я рассчитываю, что ты покажешь класс. Тебе это тоже выгодно — надеюсь, Орлов довёл до тебя, насколько судьбоносен будет для всех нас успех?

— В полной мере, — улыбнулся Директор.

— Твоя проблема, кстати говоря, уже решена, — сообщил ему Гаськов. — С руководством Инюрколлегии уже побеседовали — больше они эту тему поднимать не будут. Я задействовал своих однокашников — считай, что это был аванс.

— Я это очень ценю, — кивнул он. — И благодарю вас, Константин Эдуардович.

— Ладно, я узнал всё, что хотел, — вздохнул полковник. — Возвращайся к работе и будь готов к прибытию комиссии.

— Всегда готов, — улыбнулся Директор.

— Ступай, пионер, ха-ха! — засмеялся Гаськов.





*Демократическая республика Афганистан, город Кабул, район Шашдарак, здание ХАД, 19 ноября 1983 года*





— Галат!!! — крикнул Директор и ударил по парте резиновой дубинкой ПР-73. — Неправильно!!! Ты ошибся!!! Галат!!!

Стресс-тест был усовершенствован — теперь ему аккомпанируют ещё четверо инструкторов из «Омеги», экипированные по полному разряду. В руках у них щиты и дубинки — они стучат по щитам и орут заученные фразы на фарси.

А ещё они столпились вокруг парты, за которой сидит испытуемый, оказывая на него, тем самым, сильное психологическое давление.

Это девяносто третий испытуемый — выбраковку не прошло уже двадцать семь претендентов. И были двое, которые её совсем провалили — похоже, что это агенты моджахедов…

Те двое показали одинаковую реакцию на блиц-опросах под психологическим давлением — конкретно на вопросах о маршрутах ОКСВА и расположении блокпостов.

Их сразу же передали ХАДовцам, для дальнейшего прояснения подноготной — если окажется, что это агенты моджахедов или американцев… тогда это станет очень жирным плюсом для его методики.

«Утомительное это дело, но сейчас нельзя перепоручать это дело кому-то ещё — качество анализа невербальных реакций резко упадёт», — подумал Директор.

Член комиссии от высшей школы имени Дзержинского, генерал-майор Николай Иванович Ерёмин, присутствует в аудитории. Ему очень интересно наблюдать за тем, как проводится стресс-тест. Это уже восьмой испытуемый, за которым он наблюдает — он, время от времени, что-то записывает в блокнот.

Отмеренное время прошло и в аудиторию ворвались «моджахеды».

— Лежать!!! — выкрикнул подполковник ХАД, Абдулла Бармак. — Всем лежать!!! Убью!!!

Снаружи раздалась частая автоматная стрельба.

— СИДЕТЬ!!! — крикнул Директор испытуемому, который растерялся и чуть не последовал команде «моджахеда». — ПИСАТЬ ТЕСТ!!!

Подавив импульс, кандидат продолжил отвечать на вопросы.

Он дрожит, ему страшно, но он делает. Директор предварительно поставил ему реакцию «бей».

Наконец, время теста истекло. Директор встал с пола и отряхнул китель.

— Молодец, — похвалил он армейского сержанта Асадуллу Ходжата. — Иди в медпункт. Быстро.

Солдат козырнул дёрганым движением и на негнущихся ногах покинул аудиторию. Ему замерят пульс и давление — это войдёт в папку с результатами.

Директор же взял с парты листы теста и начал внимательно изучать их.

— Так-так-так… — сел он за стол и начал проверять результаты письменного теста по шкале лжи.

Генерал-майор Ерёмин лишь наблюдал за ним, будто это он тут испытуемый.

«А так и есть», — подумал Директор. — «Испытывают мою методику — испытывают меня».

В аудиторию вошёл майор Орлов. Он козырнул генерал-майору.

— Товарищ генерал-майор, разрешите обратиться к старшему лейтенанту Жириновскому? — спросил он.

— Меня здесь нет, — улыбнулся Николай Иванович.

— Так точно! — вновь козырнул Орлов, а затем развернулся к Директору. — Кхм-кхм. Те двое, которых задержали утром, дали признательные показания — агентура моджахедов.

— Как и ожидалось, — ответил ему он.

Возможно, это были слишком пристрастные допросы, при которых просто невозможно ответить «нет», но чутьё подсказывало ему, что с теми двоими что-то было сильно не так. Слишком уж аномальное поведение у них было во время тестов.

Его богатейшая педагогическая практика научила его понимать, когда ребёнок боится, волнуется или когда ему плохо. Основная масса испытуемых проявляла волнение или лёгкий страх, но у тех двоих он видел тот тип страха, который бывает, когда дети обычно что-то скрывают.

Он как-то слышал теорию, что дети лгут хуже, чем взрослые, но это никак не бьётся с его опытом — у взрослых ложь более изобретательна, но менее искренна. А искренность подкупает...

«Взрослые лгут, как инженер чертит чертёж, а дети — как художник пишет картину», — подумал Директор. — «Первые структурированее, но вторые убедительнее. А гениальные лжецы чертят картины или пишут чертежи, ха-ха-ха…»

— Сколько ещё осталось кандидатов? — спросил генерал-майор.

— Семеро, товарищ генерал-майор, — ответил ему Орлов.

— Мне понятна ваша методика проведения стресс-теста, — кивнул Ерёмин. — Она неожиданно эффективно выявляет трусов, слабаков и предателей — думаю, вполне годится для первичного отсева непригодных кандидатов. Но мы будем ждать завершения тестирования и его результатов — особенно нас интересует интерпретация результатов старшим лейтенантом Жириновским.

Очевидно, что полковник Гаськов не смог никого обмануть — комиссия быстро разобралась, кто и за что ответственен. Впрочем, это не повлияет ни на что, потому что КГБ нужно, чтобы эта методика исходила от своего — и она будет.





Примечания:

1 — Ловушка невозвратных затрат — в эфире, в очередной раз, рубрика »Сурх, чера хама инха ра ба ман мигуи?!« — это когнитивное искажение, при котором человек продолжает вкладывать ресурсы (деньги, время или силы, а зачастую и всё это вместе) в какой-либо проект, несмотря на его низкую эффективность или провал, только потому, что ранее уже было вложено много ресурсов. Эталонным примером я считаю компанию Nokia, потому что эта компания разорилась и была продана с молотка Microsoft именно из-за того, что попала в ловушку невозвратных затрат. Nokia вложила миллиарды долларов США в разработку своей операционной системы Symbian — и, вроде как, всё хорошо, эта ОС себя хорошо зарекомендовала, у многих связаны с ней и с телефонами Nokia много приятных воспоминаний, потому что первый телефон, надёжный, как швейцарские часы и так далее. Но предел модернизации ОС был достигнут, требования к современным телефонам изменились, а Nokia продолжила топить за свою концепцию, с кнопками и Symbian, потому что в ОС были вложены огромные деньги, а переход на Android и полностью сенсорные экраны — это ещё больше расходов, без каких-либо гарантий. И вообще, не может же концепция, приносившая мегатонны денег, оказаться тупиковой? Оказалось, что может. Тем не менее, Nokia вкладывала деньги в Symbian аж до 2011 года, хотя тогда давно всем всё было понятно, а в 2013 году её выкупила Microsoft. У СССР в Афганистане была аналогичная проблема: режим Амина был фатально свергнут, а вместо него установлен просоветский режим, существующий в атмосфере тотальной гиперопеки и на абсолютном подсосе, потому что доверия не было — в Афгане всегда своя атмосфера, стабильно нестабильная. И, вроде как, по бюджету бьёт очень ощутимо, и результатов никаких, но денег и ресурсов уже вложено очень много, поэтому советское руководство оказалось не готово встать из-за стола и терпеть политико-экономические последствия вывода войск. Аналогичная ситуация была у США во Вьетнаме, у Марка Цукерберга с его Meta (запрещённая на территории РФ экстремистская организация), у Роснано с её нанотехнологиями, у Kodak с его фотоплёнкой и аналоговыми фотоаппаратами — много таких примеров… А всё исходит из непреодолимого нежелания признавать ошибки — так уж заведено у нас, у людей, что мы всегда ищем виноватых, чтобы наказать и потом успокоиться.





Глава одиннадцатая. Дорога без возврата


*Демократическая республика Афганистан, город Кабул, район Шашдарак, здание ХАД, 27 ноября 1983 года*





— Рассказывай, — потребовал полковник госбезопасности Гаськов.

— Я обсудил интерпретацию результатов с Игорем Евгеньевичем — он получил всю необходимую информацию, — ответил ему Директор. — С моей стороны всё выполнено безукоризненно.

— Но почему так мало годных кандидатов? — нахмурил брови полковник и налил себе чаю.

— Критерии отбора были очень строгими, — пожал плечами Директор. — Нужны были лучшие — вы получили лучших. Экзаменация настроена именно на это.

Из ста испытуемых на «отлично» сдали тесты лишь 4 человека, а на «хорошо» всего девятнадцать. Остальные заваливались на разных этапах, а двое и вовсе оказались засланными шпионами.

Он беседовал на эту тему с Орловым — это был не результат слишком пристрастного допроса, а настоящие шпионы, которые пришли по рекомендации от некоторых офицеров ХАД, к которым сразу же появились вопросы.

Один из офицеров, полковник Бахрам Сафи, застрелился у себя в кабинете, а двое других, подполковник Камран Хаттак и майор Зармай Хаттак, попытались бежать, но безуспешно.

Сейчас эти двое сидят в казематах и выкладывают сведения о способах передачи данных моджахедам — это был очень неожиданный эффект тестирования…

Комиссия пребывает под впечатлением — Директор задействовал всё обаяние Жириновского, чтобы максимально расположить к себе офицеров и психологов.

— Чёрт с ним, — легкомысленно махнул рукой полковник. — Кандидатов хватает — если потребуется, будем набирать из Царандоя и армии. Самое важное, чего мы достигли — генерал-майор удостоверился, что это не блажь и не ерунда. А это даёт основания надеяться, что методике будет дан ход. Придётся подождать — возможно, несколько месяцев, прежде чем механизм прокрутится и нам позволят действовать дальше. А может, всё пройдёт гораздо быстрее, если комиссия не будет копошиться…

Комиссия уже улетела в Москву, собрав максимум информации — возможно, методику украдут и кто-то напишет несколько научных работ на её основе, а возможно, КГБ не захочет делиться этим ни с кем.

«Владимир прав — это, в каком-то смысле, оружие», — подумал Директор.

— Как получим «добро», отдел повышения квалификации начнёт работу, — сообщил Гаськов. — Геннадий станет его начальником, а ты, Володя, будешь постоянным консультантом. Придётся тебе поработать на двух работах…

— Это не проблема, Константин Эдуардович, — заверил его Директор. — Работы не боюсь.

— Это правильно — бояться не надо, — улыбнулся тот. — Есть какие-нибудь пожелания? Может, переселить тебя в отдельную квартиру?

Как обмолвился Орлов, позиции полковника в представительстве КГБ существенно укрепились — теперь он не один из множества, а заметная личность. Соответственно, может он теперь заметно больше.

— Не откажусь, — кивнул Директор.

— Будет тебе отдельная квартира, — пообещал Гаськов.

Отказ мог быть рассмотрен, как оскорбление, поэтому Директор не стал — полковник, судя по всему, чувствует себя обязанным ему, поэтому пытается избавиться от этого неприятного ощущения доступными способами.

— Если что-то будет нужно — обращайся к Орлову, — сказал полковник. — Но помни, что нам нужно, чтобы отбор кандидатов проходил без сбоев и накладок — всех, кого мы отобрали, будут отправлять в Балашиху. Тех четверых, которых ты признал особо перспективными, на полный курс — если они пройдут экзамены, а остальных на спецподготовку.

«Полный курс» — это не полноценное образование в высшей школе КГБ, то есть, пять лет, а лишь три года, как для действующих офицеров. «Спецподготовка» же — это полгода, достаточные, чтобы обучить основам.

Директор подробно растолковал интерпретацию результатов тестов: те четверо, в отличие от большинства, имеют все предпосылки, чтобы успешно завершить курс и вернуться в Афганистан компетентными госбезопасниками.

Как он уже установил, кандидаты в ХАД набираются из числа дехкан и батраков — КГБ даже не рассматривает представителей племенной знати, членов семей религиозных деятелей, а также людей с родственными связями в Иране и Пакистане.

А теперь, если всё получится так, как задумано, все кандидаты будут подвергаться строгому отсеву, что просто неизбежно улучшит качество кадрового состава, что весьма благоприятно скажется на эффективности работы ХАД.

Это один из шагов, ведущих к главной цели — «афганизации» войны…

Директор не питал иллюзий: у него недостаточно влияния и полномочий, чтобы как-то изменить исход этой войны, но он может сделать хоть что-то.

У кого, в перспективе, достаточно полномочий — это у полковника Гаськова.

«Теперь-то он прослыл умным и перспективным…» — подумал Директор.

— И давай, всё-таки, не забывай о своей деятельности — у нас слишком мало переводчиков с дари, чтобы разбрасываться ими направо и налево… — напомнил ему Константин Эдуардович.





*Демократическая республика Афганистан, город Кабул, район Шашдарак, здание ХАД, 4 декабря 1983 года*





— Собирайся! — ворвался в кабинет Директора майор Орлов.

— Хм… — хмыкнул Директор. — А что случилось?

— Нет времени объяснять — нужно срочно ехать! — махнул рукой Геннадий. — По дороге объясню! И оружие возьми!

Он вылетел из кабинета и убежал куда-то, а Директор начал собираться.

Вероятно, случилось что-то плохое или важное, а может, важное и плохое — это ему предстоит выяснить по дороге.

«Оружие нужно взять…» — подумал он.

Он направился в оружейное хранилище, где продемонстрировал своё офицерское удостоверение и дождался выдачи своего АКМ.

Изначально, когда он служил в бюро переводов, за ним был закреплён новый и блестящий оружейной смазкой АКС-74У, но после перевода в здание ХАД, за ним закрепили АКМ из местного «оружейного фонда».

Закрепив на поясной ремень тяжеленный подсумок с четырьмя магазинами к АКМ, Директор повесил автомат на плечо и пошёл на выход из здания.

— Так что случилось? — спросил он у ожидающего его Орлова, тоже уже экипированного.

— Срочный выезд — надо съездить и допросить ценного пленного, — ответил тот, запрыгивая на БМП-2Д. — Заскакивай — поедем на броне.

— А чего его не привезти в Кабул? — задал Директор резонный вопрос.

— Да он сдохнет по дороге — не мобильный ни черта, — ответил Орлов, а затем склонился к нему и заговорил тихо. — Есть приказ полковника — тебя нужно повышать. Съездишь пару-тройку раз на боевые выезды, переведёшь всё, что нужно, а там и капитанское звание…

Как понял Директор, это даже не обсуждается — полковник хочет «приподнять» его, чтобы укрепить свой авторитет, а также обеспечить его лояльность.

— Я тебя понял, — кивнул Директор и забрался на броню БМП-2Д. — А куда едем?

— В кишлак на северо-западе от Кабула, — ответил Орлов. — «Омега» взяла там группу моджахедов и ожидает нас — среди пленных есть очень важный дух, с которым нужно обстоятельно побеседовать, пока он не подох. Но мы едем как дополнительный балласт — это броня мотострелков, которые возьмут кишлак под контроль, до полного прояснения обстоятельств.

— А если он подохнет до того, как мы приедем? — уточнил Директор.

— Тогда это будет твой первый боевой выезд, что обязательно зачтётся, — пожал плечами Орлов.

Всего в колонне две БМП-2Д и один БТР-70. Это сразу же вызвало опасение у Директора, потому что ему известно, что моджахеды склонны устраивать засады на небольшие колонны.

«Только вот у нас бронетехника, с высокой огневой мощью, поэтому могут и не рискнуть», — попытался он себя успокоить.

Он стремился в штаб 40-й армии, как раз, чтобы никогда не покидать Кабул, но вот он уже на втором выезде…

«Тревожная тенденция», — подумал он и улыбнулся своей мысли.

Колонна поехала по плодородной равнине Шомали, особенно тщательно охраняемой силами 40-й армии — тут живут и трудятся дехкане, лояльные официальной власти Бабрака Кармаля.

Сюда, естественно, проникают небольшие группы моджахедов, но силы ОКСВА здесь всегда рядом, поэтому подобные вылазки нередко кончаются для этих безумцев очень плохо.

— Вон там находится город-герой Баграм! — сообщил Директору Орлов, указав на восток. — О, смотри, полетели!

В небеса последовательно взмывают самолёты — судя по очертаниям, Су-25. В Баграме находится крупнейший аэропорт Афганистана — Директор слышал, что там дислоцируется штурмовая авиационная эскадрилья, оснащённая новыми штурмовиками.

— На этом участке всё будет спокойно! — заверил его Геннадий, держащий АК-74 на коленях. — А вот дальше горы начнутся — если что, не теряйся! Все начнут стрелять — и ты стреляй! Желательно, по духам, ха-ха-ха!

Одет он в обычную форму «х/б», а поверх неё ватник, как у всех остальных. У него тоже стандартный подсумок с четырьмя магазинами.

Это очень неудобно, потому что вносит дисбаланс в распределение нагрузки — сильно оттягивает поясной ремень. В этот момент Директор вспомнил, что забыл взять бронежилет.

Многие мотострелки в бронежилетах, но есть и те, кто их не носит. Весной, летом и ранней осенью это обуславливается жарой, потому что при 30-35 градусах Цельсия дольше 10-15 минут 6Б2 не поносишь, а сейчас, когда похолодало, есть другие резоны не носить их, менее веские.

А в учебке СпН Директору рассказали, что если пуля попадёт в бронепластину под определённым углом, то тяжесть травмы будет даже больше, чем без бронежилета.

Всё же, Директор начал внутренне корить себя за оплошность, потому что он когда-то читал, что пуль надо бояться в меньшей степени, так как подавляющее большинство ранений на поле боя происходят по причине осколков. И бронежилеты повышают шанс избежать осколочного ранения примерно на 40-60%.

«Да и самые тяжёлые ранения приходятся на голову и туловище — поэтому на голове должен быть шлем СШ-68, а на туловище бронежилет 6Б2…» — подумал Директор.

Тем не менее, несмотря на то, что бронежилеты не на всех мотострелках, они всё же присутствуют тут, на броне — вероятно, их заставляют брать их с собой.

После окончания равнины, колонна заехала в горное ущелье и это заставило Директора напрячься ещё сильнее. Стоит жара, солнце печёт, сознание путается, а тут ещё и нервы — ощущал он себя очень плохо.

Пыль, поднятая колёсами впередиидущих БТР-70 и БМП-2Д, ничуть не улучшала ситуацию — запах пыли и отработанного топлива вызывали ощущение тошноты…

Директор приложился к фляжке, внутри которой содержится мерзко тёплая вода, в которой растворены лимонная и аскорбиновая кислоты. Он заблаговременно закупился порошком и таблетками ещё в Ташкенте, но уже здесь обнаружилось, что его продают в кабульской «Берёзке» и на рынках.

Он добавляет во флягу лишь немного, чтобы не посадить себе желудок и не испортить зубную эмаль, и этого хватает, чтобы существенно улучшить вкус нагревшейся воды.

— Сколько нам ехать?! — спросил Орлов у одного из мотострелков.

— Ещё километров десять! — ответил тот.

— Володя, как самочувствие?! — поинтересовался Орлов у Директора.

— Сносно! — ответил он.

В нос забивается пыль, солнце напекает голову сквозь панаму, а в горле сухость, не сбиваемая кисловатой водой.

Наконец, показался кишлак, выглядящий как хаотичное нагромождение из саманных зданий. В глаза Директору бросились признаки прошедшего недавно боя — некоторые дома сгорели, а во многих саманных стенах и заборах зияют многочисленные пулевые и снарядные отверстия.

Дополняли картину хаоса тела вооружённых людей, лежащие тут и там. Гражданских нигде не видно — вероятнее всего, они бежали заблаговременно или, наученные горьким опытом, спрятались в самодельные укрытия, когда началась стрельба. Дехкане часто роют землянки или строят каменные мешки, чтобы их случайно не застрелили и не взорвали.

Члены ОСпН «Омега», уничтожавшие засевшую здесь группу душманов, выставили охранение, которое показалось на вид лишь тогда, когда стало ясно, что приехали свои.

— Здравия желаю, товарищ майор, — приветствовал один из «омеговцев» Орлова, спрыгнувшего с БМП.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — кивнул ему Геннадий и пожал руку. — Где наш ценный пассажир?

— Вон в том доме — его наш санинструктор обхаживает, — ответил капитан и указал на относительно не пострадавшее здание.

— Вы точно взяли Хана Агу Нурзая? — уточнил Орлов.

— Паспорта у него с собою нет, но трое других пленных указали на него, — пожал плечами капитан. — И по описанию похож.

— Товарищ старший лейтенант, — позвал Орлов Директора. — Идём.

Они вошли в дом и сразу же направились в меджлис, где обнаружился импровизированный госпиталь — на покрывалах лежит раненый бородач, бледный, перетянутый бинтами, со связанными руками, а над ним висит капельница с физраствором.

— Как он себя чувствует? — поинтересовался Орлов у санинструктора.

— Как полумертвец, товарищ майор, — пожал плечами санинструктор. — Ранение в грудь — тут либо срочно в госпиталь, либо умрёт через час-полтора. Могу дать в него миллилитр промедола — он взбодрится и сможет говорить.

— Тогда нужно торопиться, — сказал Орлов. — Давай ему промедол.

Санинструктор достал из аптечки одноразовый шприц-тюбик и вколол его содержимое в плечо умирающего моджахеда.

— Начинай, — приказал Орлов.

— Как тебя зовут? — спросил Директор на фарси.

— Меня зовут… — тихо начал моджахед. — Маму твою трахал…

— Хорошо, Мамутвоютрахал, — кивнул Директор и достал блокнот. — Откуда ты родом?

— Папу твоего трахал… — продолжил моджахед.

Орлов достал из кармана пачку сигарет.

— Не кури здесь, пожалуйста, — попросил его Директор. — А то кашлять ещё начнёт…

— Ладно, не буду, — не стал возражать Орлов и убрал пачку обратно в карман.

— Продолжай, свинья, — попросил Директор моджахеда.

— Свинья?.. — слабо улыбнулся душман. — Тебя свинья трахала…

Директор начал записывать в блокнот.

— У тебя собака была там, в шайтаностане?.. — спросил Ага Нурзай. — Я собаку твою трахал…

— Нет, собаки не было, — покачал головой Директор и продолжил записывать. — Хорошо, кого ещё ты трахал, помимо собак?

— Я отойду, покурю, — сообщил Орлов, до этого пытавшийся разобрать, о чём они говорят.

— Маму того кафира я тоже трахал… — вновь улыбнулся душман, посмотрев в спину Орлову.

— Вот он расстроится, когда узнает, — улыбнулся Директор в ответ и что-то записал в блокнот. — У него вот собака и кошка дома — их ты тоже трахал?

— Нет, его собак и кошек не трахал… — медленно покачал головой Хан. — Жену его трахал… И детей его трахал…

— Интересно… — с задумчивым видом вписал что-то в блокнот Директор. — Ещё что-то ценное хочешь рассказать?

— Что ты пишешь, сын свиньи?.. — вдруг напрягся моджахед.

— Да так, мысли кое-какие, — улыбнулся Директор. — Мне вот интересно, помимо собак и чьих-то родственников, ты ещё кого-нибудь трахал?

— Чего ты добиваешься, подлый шакал?! — воскликнул Хан Ага Нурзай и скривился от боли.

— Да просто хочу донести до командования твои последние слова, — ответил Директор. — Что ты собак трахал, кошек, свиней… Да, надо записать, что свиней ты тоже трахал — так велика была твоя ненависть к неверным…

— Ха-ха-ха… — вдруг тихо посмеялся моджахед. — Жаль, что уже не получится перерезать тебе глотку, сын собаки…

— В этой жизни получается не всё и не у всех, — улыбнулся ему Директор. — Но, не расстраивайся — никто и не вспомнит о тебе и том, что ты пытался сделать. Вашим господам глубоко плевать, что с вами случится, ведь есть множество других глупцов, которые продолжат ваше дело.

— Что может знать неверный о джихаде?.. — поморщился Хан.

— Поэтому вы массово выращиваете мак и производите из него опиум и героин, я правильно понял? — усмехнулся Директор. — Хотя, не отвечай — я и так прекрасно знаю, кем и ради чего это было затеяно. Ваши американские «друзья» посоветовали вам, как будет лучше финансировать вашу дорогостоящую войну против неверных…

— Чего ты добиваешься, неверный?.. — вновь спросил моджахед.

— Я же уже сказал — меня интересует, каких именно животных ты предпочитаешь вместо женщин, — улыбнулся Директор. — Ишаки? Овцы? А лошади? Ты же любишь лошадок?

— Катись к шайтану, неверный! — вновь выкрикнул Хан, и вновь скривился от боли. — Я больше ничего тебе не скажу…

— Да мне больше и не нужно от тебя ничего, — ответил на это Директор. — Куришь?

Моджахед посмотрел на него недоверчивым взглядом.

— Мне не жалко, — улыбнулся Директор и достал пачку »Camel«. — Смотри, импортные — американские…

Он вытащил одну сигарету и поднёс к лицу душмана.

— Будешь или нет?

Хан медленно кивнул и Директор вставил фильтр сигареты ему в рот, после чего достал из кармана зажигалку и подкурил.

— Тебе всё равно не выполнить задание — скажи просто, куда вы направлялись и что хотели? — попросил Директор. — Не сказать, что это прямо важно для меня, но просто интересно.

— Катись в овечью задницу… — ответил на это моджахед.

— Можешь выделить три дозы промедола, чтобы он не мучился, в случае чего? — спросил Директор у санинструктора.

— Только с разрешения товарища майора, — ответил ему тот.

— Сходи — узнай, — отправил его Директор.

Санинструктор вышел из меджлиса и вернулся спустя пару десятков секунд.

— Разрешил, — сообщил он.

— Я могу попросить санинструктора, и он вколет в тебя ещё три дозы обезболивающего, и ты уйдёшь спокойно, — обратился Директор к моджахеду. — Или же тебе придётся долго и мучительно умирать — такая уж у тебя рана. Избавление от мук, в обмен на бесполезную для нас информацию — это же выгодная сделка? Твоя смерть неизбежна — ничто не может тебя спасти. Ты ведь и сам это понимаешь, да?

— Клянёшься, что он это сделает?.. — спросил Хан.

— Что проку от клятв неверного? — грустно улыбнулся Директор. — Вместо бессмысленной клятвы, я даю тебе своё слово — он вколет тебе три дозы обезболивающего.

Душман раздумывал несколько минут.

— Мы хотели устроить засаду на автоколонну с топливом, которая должна пройти по этой дороге завтра с утра… — сообщил Хан.

— Давай, вколи ему три дозы разом, — приказал Директор санинструктору.

Тот кивнул и присел перед моджахедом. Последовательно введя ему в плечо содержимое трёх шприц-тюбиков, он разогнулся и пошёл на выход.

Директор, вписав в блокнот пару недостающих строк, вышел из меджлиса, к Орлову, стоящему во дворике.

— Ну? — сразу же спросил он, потушив очередной окурок о борт колодца.

— Вот, что сумел вытянуть из него, — передал ему Директор свой блокнот.

Геннадий сразу же начал жадно читать.

— Прямо сильно матерился? — нахмурил он брови.

— Утверждал, что трахал собак, отцов и матерей, — пожал плечами Директор. — Но это неважно — я это указал для лучшего понимания контекста. Важнее то, чем они хотели заняться — они точно знали, что завтра утром здесь пройдёт топливная автоколонна.

— Засланцы в ХАД… — процедил Орлов сквозь зубы. — Понятно…

— Лучше дальше читай, — попросил его Директор.

— Что ещё за Усама бен Ладен? — удивлённо спросил Геннадий.

— Если я верно понял, это какой-то жирный араб-финансист, — пожал плечами Директор. — Хан сказал, что видел его в Пешаваре.

— В Пакистане? — нахмурился Орлов. — Что он там забыл?

— По его словам, этот очень богатый араб из Саудовской Аравии занимается привлечением средств для джихада, а также агитирует арабов идти воевать в Афганистан, — ответил Директор. — Если верить Хану, речь об очень больших деньгах, поступающих от арабских шейхов.

В 00-е годы Усама бен Ладен был кем-то вроде Элвиса Пресли от мира терроризма, поэтому Директор неплохо знаком с его биографией. Тогда он был, буквально, на каждом телеканале, особенно после 11 сентября 2001 года.

Аль-Каида, (1) теракты, поиски бен Ладена…

«Так даже лучше получилось — я думал, придётся закидывать всё гораздо тоньше», — подумал Директор, глядя на озадаченного Орлова.

КГБ об Усаме ещё знать не должно, потому что он, пока что, не стал серьёзной проблемой. Возможно, какие-то упоминания о нём мелькали в данных агентуры, но КГБ, вероятнее всего, считает его очередным фанатиком, одним из тысяч, прибывших «джихадствовать против безбожников».

Директор хотел подать всё, как крупицы информации от разных источников, осторожно добавляя их в переводы допросов, но тут удачно подвернулся Хан, который скоро умрёт и не сможет ни подтвердить, ни опровергнуть ни одного записанного в блокнот слова.

Если под бен Ладена начнут копать, если удостоверятся, что он, действительно, не так прост, как может показаться, это может изменить очень многое.

— Саудовская Аравия, да? — переспросил Орлов. — Очень богатый араб, м-хм…

— Знаю только то, что он сказал, — пожал плечами Директор. — Он выложил всё это после того, как я предложил сделку — лёгкая смерть в обмен на хоть какие-то сведения.

— То есть, он мёртв? — уточнил Геннадий.

— Умрёт скоро, — ответил Директор. — Раны и так смертельны, но с четырьмя миллилитрами промедола шансов на выживание нет вообще.

Скорее всего, Хан уже потерял сознание, вернее, впал в кому, из которой нет возврата. Ещё десять-двадцать минут и он прекратит дышать.

— Не зря, получается, скатались… — произнёс майор Орлов. — Ох, не зря…





Примечания:

1 — Аль-Каида — араб. القاعدة — «принцип, фундамент, основа или база» — во-первых, организация признана террористической, ее деятельность запрещена на территории РФ, а во-вторых — это международная террористическая организация, основанная в 1988 году Абдуллой Аззамом и Усамой бен Ладеном. Эти двое, поняв, что всё движется к выводу советских войск из Афганистана, порешили, что шоу маст гоу он, но теперь не только в Афганистане, а по всему миру. ЦРУ всячески отмахивается от обвинений в том, что оно финансировало деятельность «фридом файтера» Усамы, потому что все деньги шли Гульбеддину Хекматияру, лидеру афганских душманов — и этот красавец, действительно, израсходовал около 600 миллионов долларов США. Но и Усама не был во времена Афгана таким уж малозначимым перчиком, каким его пытается выставить ЦРУ — к 1985 году он уже привлекал тысячи арабов в качестве добровольцев в Афганистан, тренируя их в лагерях у пакистано-афганской границы. А под конец, с 1987 по 1989 год, счёт шёл на десятки тысяч добровольцев со всего исламского мира. Да хрен бы с ними, с этими добровольцами — Усама был связующим звеном между саудовскими элитами и джихадом против СССР в Афганистане. Он вёл бухгалтерию, строил тренировочные лагеря, в том числе и на свои деньги, но всё это могло существовать только в инфраструктуре, созданной ЦРУ и пакистанской разведкой ISI. Эта минимизация бен Ладена со стороны ЦРУ нужна лишь для того, чтобы не признавать, что США сами создали условия, при которых вообще была возможна консолидация и организация исламистов. Моральная ответственность за 11 сентября и остальные теракты Аль-Каиды лежит на ЦРУ и правительстве США — вот что это значит. Без этих безумных денежных вливаний и без заигрывания с исламскими радикалами, теракт 11 сентября был бы просто невозможен. Конспирологические теории о том, что ЦРУ само это устроило — это бред. Но деонтологически — ЦРУ виновно и ещё как. Вот что обычно бывает, когда роешь яму другому. Библейская история, абсолютно.





Глава двенадцатая. Диффузия


*Демократическая республика Афганистан, провинция Кабул, близ кишлака Чашмадара, 4 декабря 1983 года*





— Так что у тебя было в Инюрколлегии-то? — вдруг спросил Орлов, когда Директор забрался на броню.

— А ты сам не знаешь? — нахмурился Директор, устраиваясь на холодной стали. — Я думал, вы полностью осведомлены о той истории.

— Ну, хочется услышать твою интерпретацию, — ответил на это Геннадий.

Директор решил, что скрывать ему от Орлова особо нечего — КГБ всё прекрасно знает, потому что точно разбирался во всех обстоятельствах, а это значит, что любая неискренность может подорвать доверие.

Он выложил всё, как было, но стараясь избежать эмоциональной окраски. Получилось кратко, ёмко и по существу.

— М-хм… — хмыкнул Орлов. — Ты понимаешь, что мог попасть в такую кутерьму, что потом жизнь бы кончилась?

— А то, что я сейчас здесь, ни о чём не говорит? — улыбнулся Директор. — Я прекрасно понимаю, что совершил ошибку и пытаюсь её исправить.

— Я заметил, что тебя вообще не тронуло то, что по всему кишлаку лежат трупы, а допрашиваемый дух медленно истекал кровью, пока ты с ним беседовал, — произнёс Геннадий.

— Ко всем этим трупам и духу я не имею никакого отношения — убивал и ранил их не я, — пожал плечами Директор. — Ну и доводилось мне раньше видеть мертвецов.

— Хм… — задумчиво хмыкнул майор Орлов, а затем посчитал тему исчерпанной. — Скоро выезжаем — «Омега» поедет первой, а мы сразу после неё.

— Я так и понял, — кивнул Директор, глядя на то, как трогается с места первый БМП «Омеги».

Колонна мотострелков выехала следом за спецназом, но держась на дистанции примерно 300 метров — это нужно, чтобы не дышать поднятой пылью.

Директору этот опыт боевого выхода совсем не понравился — холодно и пыльно, ну и стресс от этого вида деятельности тоже не помогает…

— У вас ведь и своих переводчиков в достатке?! — решил спросить Директор.

— Хватает! — ответил Орлов и закурил.

— Тогда чего меня взяли?! — задал Директор вопрос.

— Это долгая история! — сказал на это Орлов.

Директор лишь обвёл окрестности рукой, намекая ему, что ситуация подходит для истории почти любой длительности.

— Лучше по сторонам смотри! — усмехнулся Геннадий. — Вернёмся — объясню тебе всё!

Колонна продолжала движение и, по ощущениям Директора, пыли теперь гораздо больше — несмотря на приличную дистанцию между колоннами, пыль от бронемашин «Омеги» не успевала оседать.

«Ущелье, ветра нет…» — подумал он, поправляя противопылевой шарф.

Его-то он не забыл, потому что завёл привычку носить его в кармане. Шарф изготовлен из шёлка, поэтому почти не заметен в кармане, ну и с задачей своей справляется. Правда, обошёлся он дорого — на кабульском рынке пришлось отстегнуть за него целых шесть рублей и тридцать копеек.

Мотострелки и майор Орлов используют хлопковые шарфы, более дешёвые и прочные, поэтому Директор задумался о том, чтобы купить себе несколько хлопковых шарфов подходящего цвета…

Тут среди камней справа от дороги сверкнула вспышка и в передовую БМП-2Д врезалась противотанковая граната. Громыхнул взрыв, механик-водитель центральной БМП, на которой сидели Директор и Орлов, сразу же нажал на тормоз, из-за чего Директор чуть не рухнул.

— Все с брони!!! — заорал он, справившись с испугом.

Башня БМП начала поворачиваться в сторону угрозы, а затем откуда-то прилетела новая противотанковая граната — она ударила чуть впереди и Директору заложило уши.

Его начал сковывать страх, но он, преодолевая его, рванул влево и рухнул в пыль за БМП.

Сквозь «вату» в ушах пробивались раскаты автоматической пушки, взрывы гранат и снарядов, а также тихие перестуки АК и ПКМ.

Сердце колотилось, как бешеное, в ушах гудело — состояние его было далеко от боевого…

Паника, сковавшая движения лежащего в пыли Директора, внезапно, развеялась, уступив место холодному расчёту. Он вновь смог мыслить трезво.

Он поднялся на правое колено и взвёл АКМ.

Выглянув из-за грохочущей БМП, он увидел многочисленные вспышки среди камней — это стреляют душманы.

«Их задачей является нанесение максимального урона за минимум времени и стремительный отход в горы, для чего у них заранее продуманы маршруты», — прошла на фоне сознания Директора ценная мысль.

Он лёг на землю и аккуратно выполз из-за БМП, взяв АКМ наизготовку.

«Нужно положить хотя бы пару душманов», — подумал он, высматривая моджахеда, палящего из-за острого камня. — «Если они понесут потери сразу, то предпочтут отступить…»

Опустив флажок переводчика огня в крайнее нижнее положение, Директор тщательно прицелился и выстрелил. Это был промах, но очень удачный промах — пуля врезалась в камень и отрикошетила куда-то в моджахеда, высунувшегося, чтобы опорожнить очередной магазин в колонну.

Страха больше не было, как и эмоций на тему отнятия чьей-то жизни — нужно выжить. Руки не дрожали, а в сознании установилось абсолютное спокойствие.

В БМП прилетает противотанковая граната, и Директор ощущает, как его левый бок обжигает болью, которая тут же подавляется, как он понял, Жириновским.

Моджахеды стремятся сблизиться с колонной, чего они обычно не делают — возможно, это месть за разгром их отряда. Вероятнее всего, это она и есть, потому что они рискнули связаться сразу с двумя колоннами.

Двигатель бронемашины загорается, а затем открывается задняя дверь и наружу высыпает экипаж, на ходу паля из штатного оружия.

Директор пропускает их и берёт на прицел нового врага, вооружённого чем-то вроде Энфилда. Этот тоже никуда не торопится и выцеливает кого-то…

Наконец, Директор стреляет и снова промахивается, пуля летит, как и в прошлый раз, куда-то левее и выше, чем должна. Он быстро берёт поправку и посылает две пули подряд, но лишь одна попадает куда-то в правое плечо душмана.

Директор вспомнил, что надолго на одном месте задерживаться нельзя, поэтому отполз назад, чтобы использовать откос насыпи в качестве укрытия.

К сожалению, душманы атакуют с превосходящей высоты, что делает укрытие за откосом малоценным, но и оставаться у горящего БМП он не может, потому что его уже увидели.

Достигнув откоса и укрывшись за ним, он вновь начал выцеливать очередного душмана, занявшего неудачную позицию — такой нашёлся в трёх десятках метрах левее места предыдущей жертвы.

Но убить его Директор не успел, потому что душманы осмелели и пошли на сближение. Это открыло ему целых три цели вне укрытий.

Он вновь забыл о плохой пристрелке автомата, поэтому первая пуля попала бегущему и стреляющему из АКМ душману не в центр груди, как он планировал, а в правое плечо. Моджахед закричал и рухнул на камни.

Директор перевёл прицел на следующего бегущего душмана и дал ему два выстрела в грудь, на этот раз, с учётом поправки. Этот был убит наповал.

Третий душман исчез из поля зрения, поэтому Директор добил первого двумя выстрелами куда-то в область паха.

Ожесточённая перестрелка никак не желала снижать накал — отчаянно стрекотали автоматы и пулемёты, а моджахеды пёрли на колонну, жаждая убить как можно больше шурави…

Директор заработал руками и ногами — нужно срочно сменить позицию, потому что он слишком сильно «засветился» посреди этой вечерней полутьмы.

Ползти он решил к передовой БМП, потому что там стреляет большинство моджахедов.

Над головой свистят пули, несколько раз, с характерным резким «в-ж-ж-жух!», пролетели противотанковые гранаты, ушедшие куда-то в противоположную сторону ущелья, все орут, на русском, пушту и фарси, ничего не понятно, но Директор абсолютно спокоен.

— Володя! — окликнул его Орлов, укрывающийся за корпусом чадящей чёрным дымом БМП. — Гранаты есть?! Они прямо за бронёй!

Но у Директора нет с собой гранат, не положено ему, поэтому он решил поступить иначе. Он прополз дальше, проигнорировав чиркающие по асфальту пули, вероятно, пущенные именно в него, сравнялся с подбитой БМП и начал высматривать что-то в пространстве между катками.

Он увидел правую ногу душмана и сразу же выстрелил. Целил он в колено — туда и попал. Заливисто закричав, моджахед рухнул на землю, показав Директору свой левый бок. Туда и залетели ещё две пули, прервавшие жизнь этого «фридом файтера», спонсируемого за счёт опиума, героина и американских налогоплательщиков…

— Перезаряжаю! — крикнул Орлов, а затем сложился пополам и рухнул на землю. — Ах, сука!

Он выпал в простреливаемую зону, что очень и очень плохо.

В этот момент с фронтовой части чадящей БМП показался моджахед.

— Осторожно! — предупредил Директор и начал активно палить по моджахеду, который тут же отреагировал ответным огнём.

Эта дуэль продлилась недолго, потому что пули моджахеда летели куда-то мимо цели, непонятно почему, а вот одна из семи пуль Директора попала в живот противнику.

Орлов с воплем перевернулся и добил моджахеда серией выстрелов из ПМ.

Директор рискнул и рывком перебежал к майору, после чего сразу же оттащил его в укрытие.

— Живой? — спросил он у Орлова, осторожно выглядывая из-за борта.

— Живой… — ответил Геннадий. — Спасибо…

— Сочтёмся, — приложив усилие, неестественно улыбнулся Директор. — Отступают — нужно добить.

Моджахеды же, поняв, что атака захлебнулась, начали отступление.

Директор вскинул АКМ и открыл огонь в спины отступающим моджахедам.

Достать удалось только троих, а остальные скрылись среди скал.

Через несколько минут, о произошедшей засаде напоминали лишь две дымящие БМП и трупы, лежащие тут и там.

Мотострелки развели суету и начали оказывать помощь раненым, а Директор присел рядом с Орловым.

— Куда ранило? — спросил он.

— Кажется, в живот… — ответил майор. — Посмотри, что там…

Директор начал осмотр и сразу же обнаружил осколок, торчащий из кожи ремня. Вероятно, это кусок корпуса от ПГ-7В. Достав перевязочный пакет, он сразу же туго обмотал место ранения.

— Санинструктора сюда! — рявкнул он. — Офицер ранен!

Спустя несколько минут примчался какой-то младший сержант, который аккуратно положил Орлова на землю, быстро осмотрел ранение.

— Правильно сделано, — сказал он, увидев выпирающий из-под перевязки осколок. - Вынимать нельзя, трогать нельзя. Нужно в госпиталь — непонятно, как глубоко зашёл осколок.

Он вытащил из кармана аптечку АИ-2 и вколол Геннадию сначала промедол, а затем дал выпить таблетку хлортетрациклина.

Мотострелки выставили охранение и начали разбор полётов.

— … вон того, с раскуроченной башкой, кто положил? — услышал Директор вопрос от какого-то старлея.

— Это тот, из КГБ, — ответил один из мотострелков. — И вон тех двоих, что у дороги лежат — этих тоже он, я сам видел. А вон тех троих, что подальше лежат, он в спину расстрелял, когда они отступали.

— Товарищ майор, разрешите обратиться? — подошёл старлей.

Раздался рёв движка и к месту побоища приблизился БТР-70, отдалившийся, чтобы избежать поражения и поддержать огнём с дистанции.

— Давай… — ответил Орлов.

— Мы тут считаем упокоенных духов, — сказал старлей. — Насчитали на вашем счету уже шестерых.

— На моём?.. — удивился Геннадий. — Я только одного положил… То есть, добил…

— А кто тогда? — нахмурил брови старлей.

— Вот он, — указал один из бойцов на Директора.

— Товарищ старший лейтенант, — обратился к нему старлей мотострелков. — Вы их?

— Да, — кивнул Директор. — Девятерых, если верно подсчитал.

— Девятерых?! — удивился старлей.

— Девятерых, — вновь кивнул Директор. — Хотя, насчёт одного, с Буром, не уверен — кажется, попал в плечо. Но за остальных готов ручаться.

— Надо проверить… — сказал Орлов, посмотрев на мотострелка. — У твоих кого-то есть АКМ?

— Нет, у всех 74-ки, — покачал головой старлей, а затем увидел АКМ в руках Директора. — А-а-а, понял. Щеглов, Махамбетов! Посмотрите, кого из духов дырявили из АКМ!

Двое бойцов направились к мертвецам.

— Да как они различат-то?.. — спросил Орлов.

— Они разбираются, товарищ майор, — улыбнулся старлей.

— А чего возиться-то с этим? — недоуменно спросил Директор.

— Как чего? — удивился старлей. — Тут же серьёзная заявка — девятерых духов положили. За такое принято награждать.

Он посмотрел на две уже потушенные БМП-2Д.

— Ситуация была критическая — две из трёх машин подбили, — продолжил он. — Духи-то вдохновились, посчитали, что теперь можно нас брать тёпленькими и пошли на сближение. Обычно, если техника не подбита, они быстро отстреливают свой БК и отступают, подобру-поздорову…

— Он хочет сказать, что тянет на награду… — слабо улыбнулся Орлов. — А если добавить спасение офицера госбезопасности…

— Какое спасение? — недоуменно спросил старлей.

Орлов медленно кивнул на моджахеда, до сих пор лежащего у БМП.

— Он со спины ко мне зашёл, когда меня осколком… — сказал он. — Но Володя подстрелил его и дал мне время развернуться…

Директор планировал убить или ранить пару душманов, но получилось как получилось — от возможной награды отказываться не принято. Ну и, к тому же, это пойдёт ему лишь на пользу…

С юга подъехали БМП «Омеги» и вновь началась суета.

Оказалось, что на колонну «Омеги» тоже напали — душманы, следившие за ходом перемещения колонн, верно предположили, что возвращаться они будут вместе, поэтому атака на одну колонну слишком опасна, ввиду возможности быстрой помощи от другой. Они же не знали наверняка, что тут есть СпН, а то бы точно отказались от обеих атак.

Спецназ отбил атаку без безвозвратных потерь, а вот мотострелки потеряли одного убитым и четверых ранеными.

Директор тоже получил ранение — осколок чиркнул по туловищу в области груди. Кровь пропитала китель «х/б», ранение, возможно, серьёзнее, чем кажется, но его уже перемотали и жизни больше ничего не угрожает.

Эвакуация раненых была осуществлена на прибывшем вертолёте — прилетел Ми-8, который забрал всех раненых, включая Директора.





*Демократическая республика Афганистан, город Кабул, 650-й военный многопрофильный госпиталь, 5 декабря 1983 года*





— … царапины на шестом и седьмом рёбрах, — произнёс военврач, изучая рентгеновский снимок. — Переломов рёбер нет, только поверхностные повреждения, надкостница повреждена незначительно, трещин не обнаружено. Признаков проникающего ранения брюшной полости не видно, повреждения диафрагмы не выявлено…

Директор, выслушав интересующие его сведения об отсутствии переломов и трещин, перестал интересоваться темой, начав думать о другом.

Майор Орлов в операционной — из него извлекают осколок. Никаких подробностей нет, потому что врачи не считают нужным отвечать на вопросы Директора.

Остальных раненых тоже активно обрабатывают — раненых сегодня прибыло много, помимо мотострелков, спецназовцев и Директора с Орловым…

— … строгий постельный режим, — посмотрел на Директора врач. — Вы меня слушаете?

— Так точно, — ответил Директор. — Строгий постельный режим.

— На двое суток, — кивнул военврач. — И никаких шуточек — возможен гемоторакс.

— Так точно, — ответил Директор.

Его до сих пор слегка поколачивает — ничего не даётся просто так, поэтому за те двадцать с лишним минут абсолютного спокойствия пришлось расплачиваться сейчас.

Да и моральный фактор тоже действует. Тогда ему было плевать, что он хладнокровно убивает людей, а сейчас это его, против воли, гнетёт. Это были восемь или девять человек, жизни которых он безжалостно отнял.

Тела моджахеда с Энфилдом так и не обнаружили — возможно, ушёл. Но непонятно, как далеко ушёл.

А ещё Директора ужасает то, что стало с первым убитым — оказалось, что отрикошетившая от камня пуля разорвала тому душману лицо, но он тогда этого не заметил, сразу же переключившись на других…

Но мотострелки посчитали этого в числе прочих и подтвердили шестерых убитых — с седьмым и восьмым вышло непонятно, потому что не удалось точно определить, каким калибром убили. Да и мотострелки видели не всё.

Директор же точно знал, скольких убил, а скольких ранил, это отпечаталось у него в памяти.

«… кий убий … … онок, … водёр!» — расслышал он что-то краем уха.

— Что? — встряхнул он головой.

— Что «что»? — нахмурил брови военврач, отвлёкшись от письма.

— Вы что-то сказали? — спросил Директор.

— Так, лучше вам отоспаться, — сказал военврач. — Серьёзное психическое напряжение, истощение — лучше не играйте с организмом в азартные игры и отдохните. Не двое суток госпитализации, а трое.

Он вписал что-то в карту.

— Идите — вас сопроводят обратно в палату, — сказал он и указал на дверь.





*Демократическая республика Афганистан, город Кабул, квартал Шашдарак, здание ХАД, 8 декабря 1983 года*





— Здравия желаю, товарищ полковник! — козырнул Директор, войдя в кабинет к Гаськову.

— Вольно! — улыбнулся тот. — Садись!

Директор сел напротив него, а сам полковник подвинул к нему папку.

— Читай! — потребовал он.

Директор раскрыл папку и начал читать.

В тексте описывались обстоятельства случившегося боя, касающиеся именно засады на колонну мотострелков.

— Да, я ознакомлен с обстоятельствами того боя, — улыбнулся Директор.

— А я и не знал, что ты у нас героического характера! — заулыбался Константин Эдуардович. — В критический момент, хладнокровно, из личного оружия, не менее шести душманов, и будто этого недостаточно, спас жизнь майора Орлова! Ты же «пиджак» — от тебя такого вообще никто не ждал!

— Ну, я хорошо учился, — ответил на это Директор.

— В учебке такому не учат, — покачал головой полковник. — Таким родиться надо! Твой начальник, майор Мажуга, уже подал ходатайство — на «Красное Знамя» не рассчитывай, но «Красную Звезду» точно получишь!

— Служу Советскому Союзу! — встав, заявил Директор.

— Потом будешь говорить, — улыбнулся Гаськов. — Ну, ты меня удивил… Орлов ещё в госпитале — говорят, обязательно вернётся.

— Я виделся с ним в госпитале, — кивнул Директор.

— Это очень многое меняет — то, что случилось, — сказал полковник. — Наверху обязательно узнают, что один из моих соавторов совершил подвиг — это поспособствует нашему делу… М-хм…

Он задумался, а затем вытащил из кармана пачку »Camel« и закурил.

— Готов возвращаться к работе? — спросил он.

— Так точно, — ответил Директор. — Ранение не особо серьёзное.

— Хотя, знаешь что, — задумчиво произнёс полковник Гаськов. — Всё-таки, напишу я одно письмецо — упомяну «весомый вклад в совершенствование работы госбезопасности союзного государства». Если тебе повезёт, то получишь «Красное Знамя», а если не повезёт, то довольствуйся «Красной Звездой».

«Красная Звезда», по мнению Директора, это отличная награда, поэтому возражать он точно не будет.

— Пока тебя не было, твою работу делал другой переводчик, но раз ты в порядке, то приступай в понедельник, — сообщил ему полковник. — Ладно, мне надо написать письмо, а ты иди домой — восстанавливайся.

Директор встал, образцово козырнул и покинул кабинет Гаськова.

Покинув здание ХАД, он направился к хрущёвкам, расположенным к юго-востоку от квартала Шашдарак. Это 1-й микрорайон, где ему выдали маленькую однушку, как ценному для КГБ специалисту.

Однушка пусть и маленькая, пусть на пятом этаже, зато со всеми благами цивилизации — водопроводом, канализацией, отдельной кухней, ну и кровать нормальная. Правда, если на улице духота, то и внутри тоже духота.

Среди обычных афганцев хрущёвки считаются жильём премиум-класса, по сравнению с саманными домами, составляющими подавляющее большинство жилья в Кабуле.

«Интересно, что будет со всем этим жильём, когда ОКСВА покинет страну?» — задумался Директор, открывая квартирную дверь ключом. — «Сносить их они точно не будут, премиум-класс же всё-таки…» (1)

Поморщившись от запульсировавшей боли в ране, он разулся, снял китель и сел на просиженное кресло. Телевизора, естественно, нет, зато есть относительно свежая «Советская культура», полученная сегодня утром от соседа по палате, лейтенанта Бережкова.

«1983 год, четверг, 6 октября, № 120», — прочитал Директор. — «Для Кабула — первая свежесть».

Сразу же бросается в глаза рисованный плакат с волевого вида мужиком, за спиной которого изображены транспаранты с лозунгами «Свобода, мир, безопасность, разрядка, сократить стратегические вооружения», а над всем этим написано «Мир без оружия — идеал социализма».

«Не знаю насчёт идеалов социализма, но жизнь учит меня, что пока вся эта шваль сидит в белых домах и бундестагах, идеальной стратегией будет запасаться оружием…» — подумал Директор, рассматривая плакат. — «С ними по-хорошему никак — они сразу воспринимают это, как слабость и веский повод для удара. Алчные шакалы».

Также пишут, что 7 октября пройдёт День Конституции — его Директор провёл в госпитале. Так-то, у него должен был быть праздник, с торжественным мероприятием в штабе, но он «весело» пролежал весь день в палате, под строгим постельным режимом.

Держали в госпитале его, как оказалось, зря: гемоторакс никак себя не показал, потому что его не было, поэтому он мог просто отдохнуть дома, как человек.

В целом, в «Советской культуре» сплошь жизнеутверждающие статьи, за мир, против ядерной войны, что объясняется до сих пор продолжающейся ядерной эскалацией, начатой с того, что советские войска были введены в Афганистан.

«Рейган ещё весной анонсировал свою СОИ, Саманта Смит уже написала письмо Андропову и даже слетала в СССР, — подумал Директор, — но это не повлияло абсолютно ни на что — просто красивый жест и великолепный инфоповод, за счёт которого славно пиарятся что СССР, что США».

Прочтя все имеющиеся в газете статьи, он пошёл на кухню, готовить себе что-нибудь на обед.

«Поскорее бы всё это закончилось», — думал он, нарезая лук. — «После этой „замечательной“ поездочки вообще ничего не хочется».

— Ну, кто так режет, остолоп?! — вопросил Жириновский из отражения в лужёном чайнике. — Тоньше резать надо! Не собакам готовишь!





Примечания:

1 — О хрущёвках Кабула — построенные советскими специалистами в 60-е и 70-е годы хрущёвки, по состоянию на 2025 год, не утратили элитарного статуса для жителей Кабула, правда, теперь владельцы такого премиум-жилья наглухо огородили свои дома заборами, чтобы во двор не заходил кто попало, ну и централизованное водоснабжение там, насколько известно, есть не везде, поэтому обитатели хрущёвок выкручиваются, как могут — ставят на крыши домов бочки для дождевой воды или таскают воду из колонок. И таких хрущёвок в городе очень много. Настолько много, что центр Кабула до сих пор больше советский, чем афганский или, уж тем более, американский. Американцы, за почти двадцать лет оккупации Афганистана, практически не построили ничего в сфере жилья — только дома для дипломатов и высших офицеров, а также кучу казарм и прочих сооружений на военных базах. Кстати, как-то, во время написания цикла «Лицедей», находил интерактивную карту с возрастом зданий в Санкт-Петербурге — тогда я понял, что Санкт-Петербург до сих пор больше Ленинград, чем Санкт-Петербург, судя по количеству домов, построенных с 1921 по 1991 год…

А это современная хрущёвка в 3-ем Макрояне (так, на слух кабульцев, звучит слово «микрорайон»):





