Стивен Сейлор Убийство на Аппиевой дороге


На должность нашлось множество претендентов, но из-за положения дел в городе провести выборы не представлялось возможным. При общем безвластии редкий день обходился без убийств.

Дио Кассий. Римская история



Аппиева дорога, названная в честь Аппия Клавдия Цека, в чьё цензорство она была построена, ведёт из Рима в Капую, что составляет примерно пять дней пути. Ширина её такова, что две встречные повозки могут свободно разъехаться, не зацепив друг друга. Эта дорога является одним из самых примечательных сооружений, ибо камни, которыми она вымощена, столь искусно обтёсаны, уложены и выровнены и без всякого скрепляющего раствора столь плотно пригнаны друг к другу, что при взгляде на её поверхность трудно поверить, что это дело рук человеческих.

Прокопий. Война с готами



Не надо читать нам законы — у нас есть мечи.

Плутарх. Жизнеописание Помпея



Замечание о римских именах и времени суток в Древнем Риме

Большинство персонажей этой повести — реальные исторические лица; и автор предпочёл называть их не так, как называли современники, а как принято в современной литературе. Разумеется, Марк Антоний был для современников Маркус Антониус; а Помпей — Гнеус Помпеус Магнус, а вовсе не Помпей Великий. Но эта форма имён настолько укоренилась, что отвергать её показалось автору излишним педантизмом.

Жители Древнего Рима, так же, как и мы, делили сутки на два двенадцатичасовых цикла; но границей между циклами были не полдень и полночь, а восход и заход солнца; так что говоря о первом часе дня, римлянин имел в виду буквально первый час дня, то есть первый час дневного света. Соответственно, первым часом ночи был первый час темноты. Нижеприведенная таблица приблизительно соответствует исчислению времени суток, которое автор почерпнул из исторических источников и использовал для написания повести «Убийство на Аппиевой дороге».

Первый час дня — 7 утра.

Второй час дня — 8 утра.

Третий час дня — 9 утра.

Четвертый час дня — 10 утра.

Пятый час дня — 11 утра.

Шестой час дня — полдень.

Седьмой час дня — час дня.

Восьмой час дня — 2 часа дня.

Девятый час дня — 3 часа дня.

Десятый час дня — 4 часа дня.

Одиннадцатый час дня — 5 часов вечера.

Двенадцатый час дня — 6 часов веера.

Первый час ночи — 7 часов вечера.

Второй час ночи — 8 часов вечера.

Третий час ночи — 9 часов вечера.

Четвёртый час ночи — 10 часов вечера.

Пятый час ночи — 11 часов вечера.

Шестой час ночи — полночь.

Седьмой час ночи — час ночи.

Восьмой час ночи — 2 часа ночи.

Девятый час ночи — 3 часа ночи.

Десятый час ночи — 4 часа утра.

Одиннадцатый час ночи — 5 часов утра.

Двенадцатый час ночи — 6 часов утра.





Часть 1. Смута





Глава 1


— Папа, вставай!

Чья-то рука легонько потрясла меня за плечо. Я отодвинулся, одеяло сбилось, и в шею мне ударило холодом. Снова натянув одеяло до подбородка, я отвернулся от назойливого голоса и потянулся к Бетесде; но рука встретила лишь простыню, ещё хранившую тепло её тела.

— Да проснись же, папа. — Эко снова потряс меня за плечо, уже сильнее.

— Да, да, Гордиан. — Это была уже Бетесда. — Вставай!

Бывает ли сон слаще, чем январской ночью, когда небо затянуто тучами, и сама земля съёжилась от холода? Хотя жена и сын упорно не желали оставить меня в покое, я погрузился в объятия Морфея с такой же лёгкостью, как в мягкую перину, набитую гусиным пухом. Где-то надо мной две сороки стрекотали без умолку, раз за разом повторяя «папа» и «Гордиан». Потом они слетели вниз, назойливо хлопая крыльями, и принялись больно клевать меня. Я отмахивался, как мог. Мне удалось отогнать их, и они поднялись в облака, оставив меня в моей тёплой, мягкой, чудесной постели наслаждаться предутренним сном…

Облака разверзлись, и прямо в лицо хлынула холодная вода, заставив меня закашляться. Я рывком сел и протёр глаза.

Довольно кивнув, Бетесда поставила пустую чашку на столик у стены, рядом с лампой. В ногах кровати стоял Эко, только что стащивший с меня одеяло.

— Отдай! — обиженно сказал я. В самом деле, на что это похоже, стаскивать со своего старого отца одеяло — ни свет, ни заря, да ещё в такую холодину! Разве хорошие сыновья так поступают?

Эко не двинулся с места. Бетесда, скрестив руки на груди, внимательно разглядывала меня. В неверном свете мигающего светильника оба они и вправду походили на сорок.

— Ну, дайте же человеку поспать! — простонал я и, надеясь выиграть ещё хотя бы несколько минут, закрыл глаза и хотел снова лечь. Но прежде, чем голова моя коснулась подушки, Эко удержал меня, схватив за плечо.

— Нет, папа. Вставай. Это срочно.

— Что срочно? — Я попытался стряхнуть его руку, но тщетно. — Да что случилось — дом, что ли, горит? — Волей-неволей я опять сел на кровати, оглядел комнату — и сонливость мою как рукой сняло. — Диана! Где Диана?

— Я здесь, папа. — Она вошла в комнату и шагнула в круг света. Длинные чёрные волосы, распущенные на ночь, спадали на плечи и блестели, как вода в лунном свете; миндалевидные египетские глаза, унаследованные от матери, слегка припухли от сна.

— Что случилось? — зевнула Диана. — Эко? А почему ты здесь? И что вы все поднялись в такую рань? И что там творится?

— Где «там»?

— На улице, папа. — Она чуть наклонила голову, прислушиваясь. — Нет, отсюда не слышно. А вот из моей комнаты слышно всё. Они-то меня и разбудили.

— Кто тебя разбудил?

— Люди на улице. Бегают с факелами, кричат. — Диана смешно сморщила нос, как всегда, когда ей что-то непонятно. Я продолжал смотреть на неё. Наверно, вид у меня был всё ещё сонный, потому что она шагнула к Бетесде. Та обняла её и прижала к себе. В свои семнадцать Диана всё ещё достаточно ребёнок, чтобы искать материнской ласки. Эко молча стоял надо мной с видом принесшего дурные вести посланца в греческой трагедии.

Только теперь до меня окончательно дошло, что случилось что-то и вправду скверное.

Несколько минут спустя я уже был одет и торопливо шагал рядом с Эко и в окружении четверых его рабов-телохранителей по тёмным улицам.

Приближающийся топот за спиной заставил меня обернуться. Какие-то люди пробежали мимо. Они несли факелы, и в их свете наши тени отплясывали на мостовой и стенах домов безумный танец.

Потом люди с факелами скрылись впереди, и снова стало темно. Я споткнулся о расшатавшийся камень и выругался.

— Нумины яйца! Надо было нам тоже захватить факелы.

— Нет, — ответил Эко. — Лучше пусть у моих людей руки будут свободны.

— Что ж, по крайней мере, у нас достаточно охраны. — Я окинул взглядом четверых рабов моего сына, окружавших нас плотным кольцом — один впереди, один позади, и по одному с каждой стороны. У них был вид хорошо тренированных гладиаторов — молодые, дюжие, решительного вида парни, настороженные, не упускающие ничего вокруг.

Хорошие телохранители дорого стоят, а уж на прокорм их приходится тратить целое состояние. Потому всякий раз, когда Эко прикупает ещё одного, его жена Менениа ворчит, что он зря переводит деньги, и лучше бы купить другого повара или другого учителя для детей. Но Эко неумолим. «Защита дома важнее, — говорит он. — В наше время без охраны нельзя». И он совершенно прав.

Я подумал о невестке и внуках в доме на Эсквилине.

— А как же Менениа и дети? — спросил я, стараясь не отстать. Быстрая ходьба согревала, но изо рта при каждом выдохе шёл пар. Мимо снова пробежали люди с факелами, и снова заплясали, удлиняясь, наши тени.

— С ними всё в порядке. Месяц назад я поставил новую дверь. Высадить её сможет разве что целая армия. И я оставил с ними двоих рабов, самых сильных.

— Сколько же у тебя теперь телохранителей?

— Всего шестеро — двое дома и четверо с нами.

— Всего шестеро? — Сам я до сих пор держал лишь одного единственного телохранителя — старого испытанного Белбо, которого оставил дома охранять Бетесду и Диану. Плохо лишь, что он действительно уже стар; а другие наши рабы вряд ли сумеют дать отпор, если дойдёт до погромов…

Я постарался отогнать недобрые мысли.

Опять приближающийся сзади топот. У этих факелов не было, и когда они поравнялись с нами, наши рабы, как по команде, сунули руки под плащи. Правило первое: опасайся людей, идущих ночью без факелов, ибо руки их свободны для кинжалов.

Но они пробежали мимо, не обратив на нас никакого внимания. Где-то впереди распахнулось окно в верхнем этаже, и голос прокричал.

— Аидова бездна! Что там стряслось?

— Они убили его! — отозвался один из тех, кто только что обогнал нас. — Подстерегли, зарезали, подлые трусы!

— Да кого убили?

— Клодия!

Человек в окне онемел на миг, а затем громко расхохотался. Заслышав смех, люди впереди остановились, как вкопанные.

— Плохо! — тихо сказал Эко. Я кивнул, но тут же сообразил, что он обращался не ко мне, а к рабам, для которых его слово послужило сигналом. Они теснее сомкнулись вокруг нас. Мы резко ускорили шаг.

— Ну и куда же вы так спешите? — Человек в окне едва мог говорить от смеха. — На пир боитесь опоздать?

Ответом ему был взрыв брани и гневные выкрики. Кое-кто уже стал искать камни. Даже на Палатине, в приличном квартале с хорошо мощёнными улицами и со вкусом выстроенными домами, попадаются расшатавшиеся, а то и валяющиеся просто так камни…

Смех в окне оборвался, сменившись вскриком.

— Уй! Вы, шлюхино отродье! — Ставни захлопнулись под градом камней.

Мы свернули за угол.

— Думаешь, это правда? — спросил я.

— Что Клодия убили? Скоро узнаем. Это ведь его дом — вон там, впереди? Смотри, сколько народу, и все с факелами. Потому-то я и выскочил из дому. Менениа заметила зарево и разбудила меня. Можно было подумать, что весь Палатин горит.

— И поэтому ты примчался? Испугался за старика отца?

Эко улыбнулся, но тут же снова помрачнел.

— У нас в Субуре на улицах не протолкнуться. На каждом углу кто-нибудь выступает с речью и собирает толпы народу. Люди стоят в дверях, шепчутся в подворотнях. Многие плачут, многие причитают в голос. И все идут на Палатин. Толпы поднимаются, как река во время дождей. И все твердят одно: Клодия убили.

Дом Публия Клодия — его новый дом, ибо он купил его и въехал лишь несколько месяцев назад — был одним из архитектурных чудес Рима. Или же одним из его архитектурных чудовищ. Всё зависело от точки зрения. Год от года дома богачей на Палатинском холме делались всё больше и роскошнее, поглощая маленькие дома, и соперничая друг с другом великолепием убранства. Особняк Клодия мог похвастаться стенами из цветного мрамора. При свете многочисленных факелов были отлично видны устроенные на склоне холма веранды с множеством колонн — из зелёного лакедемонского порфира; из египетского красного мрамора, испещрённого белыми крапинками, как шкура оленёнка; из жёлтого нумидийского мрамора с красными прожилками. Веранды эти, летом усаженные розами и оттого выглядящие теперь непривычно голо, окружали усыпанную гравием площадку перед домом. Тяжёлые железные ворота, обычно закрытые наглухо, стояли распахнутые настежь; но попасть внутрь нечего было и думать из-за множества громко причитающих плакальщиков, теснившихся на площадке. Те, кому не хватило места, стояли перед воротами.

Где-то за всей этой толпой, по ту сторону площадки, был вход в сам дом, раскинувшийся на вершине Палатинского холма, как маленький самостоятельный городок. Я знал, что с противоположной стороны есть ещё веранды и портики с многочисленными колоннами цветного мрамора. Дом вздымался перед нами, подобно небольшой горе из сияющего мрамора; освещённый изнутри и снаружи, застывший между затянутым тяжёлыми тучами небом и чадом от факелов.

— Ну, что, — обратился я к Эко, — мы узнали, что хотели. Клодия, скорее всего, и вправду убили, раз перед его домом собрались плакальщики. Ближе нам всё равно не пройти, так что давай-ка вернёмся по домам. В такое время лучше быть рядом с женой и детьми. Мало ли.

Эко кивнул, но, казалось, совершенно меня не слышал. Поднявшись на цыпочки и вытянув шею, он пытался разглядеть, что творится перед домом.

— Двери закрыты. Никто не входит и не выходит. Они просто толпятся и…

Внезапные выкрики прервали его.

— Дорогу! Дорогу!

Давка усилилась. Люди теснились, освобождая путь для появившейся процессии. Впереди, грубо расталкивая тех, кому не удалось убраться в сторону, шли гладиаторы. Они были настоящие великаны; в сравнении с ними рабы Эко выглядели тщедушными подростками. Говорят, далеко на севере, за Галлией, есть острова, где живут такие гиганты. У этих была очень светлая кожа лица и всклокоченные рыжие волосы.

Нас с Эко прижало друг у другу. Телохранителям удавалось держаться рядом. Кто-то наступил мне на ногу. Руки мои были прижаты к бокам; я не мог двинуться с места. Появились носилки. Поднятые на плечах носильщиков, которые были выше даже огромных гладиаторов, они плыли над толпой; и лишь полог из шёлка в бело-красную полоску чуть колыхался от потоков нагретого факелами воздуха.

Сердце моё пропустило положенный удар. Я хорошо знал эти носилки. Однажды мне самому довелось в них проехаться. Конечно же, она должна была появиться.

Носилки приближались. Занавески были плотно закрыты. Ничего удивительного. У неё наверняка нет ни малейшего желания видеть эту толпу; ещё меньше ей хочется, чтобы толпа видела её. Но когда носилки поравнялись с нами, мне показалось, что занавески чуть-чуть разошлись. Я вытянул шею, пытаясь хоть что-то разглядеть над головами носильщиков, но мешала игра света и теней. Может, мне действительно лишь показалось. Может, это тень так упала.

Внезапно я ощутил на плече тяжёлую руку. Эко поспешно оттащил меня назад, с дороги шедшего рядом с носилками гладиатора.

— Думаешь, это она? — прошептал он мне на ухо.

— Ну, конечно. Больше некому. Во всём Риме не найдёшь других таких носилок.

Разумеется, не я один узнал эти знаменитые красно-белые шёлковые занавески. В конце концов, здесь собрались приверженцы Клодия — вольноотпущенники, чьи права он защищал; бедняки, обязанные ему куском хлеба — ведь это он, в бытность свою трибуном, внёс законопроект о бесплатных раздачах казённого зерна для народа. Они горой стояли за Клодия, а он горой стоял за них. Не раз и не два они кидались бунтовать по первому его приказу. Они знали о нём всё — о его карьере, семейной жизни, скандальных похождениях — и готовы были в горло вцепиться его врагам. Они боготворили его. Их обожание могло не распространяться на его беспутную старшую сестру; но перед её носилками они расступились.

Кто-то в толпе назвал её имя; его стали повторять всё громче и громче, и вот уже вся толпа скандировала:

— Клав-ди-я! Клав-ди-я! Клав-ди-я!

Носилки проплыли между колоннами и оказались на площадке перед домом. Её телохранители могли бы расчистить путь силой; но в этом не было необходимости. Плакальщики благоговейно расступались. Волны людского моря расходились и тут же смыкались позади. Носильщики поднялись по ступенькам к входу. Высокие бронзовые двери, открывающиеся внутрь, распахнулись и закрылись. Занавески носилок были задёрнуты так, что никто не увидел выходящих.

Скандирование прекратилось, и стало до странности тихо.

— Значит, Клодий убит, — тихонько сказал Эко. — Как-то не верится, что его больше нет.

— Когда ты поживёшь с моё, то поймёшь, что все эти великие рано или поздно уходят. Чаще рано.

— Ну да, ну да. Но я имел в виду…

— Да я понял. Смерть некоторых — это как песчинка, упавшая в реку; она не тревожит водной глади. Смерть других — это уже как валун; вода выплёскивается на берег. А с очень немногими… — и я невольно вздохнул.

— Как упавшая с неба звезда, — договорил за меня Эко.

— Ну, будем надеяться, что до этого не дойдёт. — Но я сам не верил собственным словам.

Толпа медлила расходиться. Вокруг наперебой рассказывали о случившемся. Слухи были самые противоречивые. Клодия убили на Аппиевой дороге, на самом выезде из Рима — нет, за двенадцать миль от Рима, возле Бовилл — нет, южнее. Клодий ехал верхом и был один — нет, его сопровождали несколько телохранителей — нет, он ехал в носилках с женой, в сопровождении обычной свиты телохранителей и слуг. Они попали в засаду — нет, убийца был один — нет, среди людей Клодия был предатель, он-то и убил. Слухам не было конца, и лишь в одном все сходились: Клодия убили.

Тем временем тучи разошлись, и в чёрном небе стали видны поблёскивающие, как льдинки, звёзды. С самого начала я разогрелся от быстрой ходьбы, потом, в толпе, меня согревало тепло от множества тел и факелов; но теперь ночь стала холоднее, и я начал мёрзнуть не на шутку. Потопав ногами и потерев ладони друг о друга в тщетной попытке согреться, я не выдержал и обратился к Эко.

— Это без толку. Мне холодно. Надо было одеться потеплее. — Эко, казалось, совершенно не замечал холода, хотя плащ на нём был не теплее моего. Впрочем, в пятьдесят восемь лет кровь стынет быстрее, чем у того, кто на двадцать лет моложе. — Что толку здесь торчать? Мы узнали, в чём дело. Клодия убили.

— Да, но кто его убил?

Я сдержал улыбку. Мой приёмный сын пошёл по моим стопам, а для людей нашей профессии привычка докапываться до истины становится второй натурой, даже когда за эту истину нам никто не заплатит.

— От этой толпы всё равно ничего не узнаешь.

— Похоже, что нет.

— Тогда пойдём.

Эко всё ещё колебался.

— По идее, они должны выслать кого-то, кто объявит… Рано или поздно кто-то наверняка выйдет… — тут он заметил, что я весь дрожу. — Ладно, идём.

— Тебе незачем уходить. Оставайся, если хочешь.

— Одного я тебя не отпущу. Не в такое время.

— Пошли со мной телохранителей.

— И остаться здесь одному? Я не дурак.

— Тогда пошли со мной двоих, а двое пусть остаются с тобой.

— Нет, не хочу рисковать. Я провожу тебя домой, а потом вернусь, если до той поры не найду чего-нибудь получше.

Мы могли бы спорить ещё долго, но тут Эко резко вскинул голову, глядя на что-то позади меня. Его рабы враз насторожились.

— Кто из вас Гордиан? — пробасил голос за моей спиной. Я обернулся и едва не уткнулся лицом в чью-то широченную грудь. Пришлось задрать голову, чтобы увидеть грубое, обветренное лицо и огненно-рыжую шевелюру.

— Я Гордиан.

— Пойдём со мной. — Акцент у него был ужасный.

— Куда?

Верзила чуть склонил голову.

— В дом, конечно же.

— И кто же меня приглашает? — Но я уже знал ответ.

— Тебя зовёт госпожа Клавдия.

Значит, она меня всё-таки заметила.





Глава 2


Мне совсем не улыбалось протискиваться сквозь толпу к воротам, хотя бы и в сопровождении великана-гладиатора; но он повёл нас совсем в другую сторону, дальше по улице. Мы обогнули толпу и очутились далеко от колоннад, у подножия узкой лестницы, усаженной двумя рядами фиговых деревьев, чьи густые ветви сплетались, образуя над ступенями сплошной навес.

— Это что, дорога к дому? — недоверчиво спросил Эко.

— Идите за мной, — отвечал верзила, указывая вперёд, где маячил крошечный огонёк светильника.

Мы стали осторожно подниматься. Ступеньки тонули в тени, а факелов у нас не было. Наконец мы добрались до верхней площадки и очутились перед деревянной дверью, возле которой дежурил ещё один гладиатор. Он заявил, что мы должны оставить охрану и оружие снаружи. Эко отдал свой кинжал одному из наших рабов. У меня не было оружия, но гладиатор не поверил мне на слово и обыскал. Лишь тогда он открыл дверь и впустил нас.

Пройдя по длинному, скупо освещённому коридору, мы спустились по лестнице и очутились в узкой передней, сразу же за парадными бронзовыми дверями, заложенными тяжёлым деревянным засовом. Сюда доносился шум толпы с улицы.

— Ждите здесь, — коротко сказал наш провожатый и исчез за тяжёлой занавесью.

Я огляделся. Передняя освещалась свисающим с потолка светильником, свет которого отражался в гладко отполированных мраморных стенах, таком же полу и даже в занавесях.

— Видал? — кивнул я Эко. — Это знаменитые пергамские занавеси. Говорят, они из дворца самого Аттала. В них вплетены нити из чистого золота. Посмотришь на них — так можно подумать, что они сотканы из пламени!

У этого дома, как и у его убранства, была хоть и короткая, но весьма примечательная история. Он был выстроен шесть лет назад Марком Скавром. В тот год Скавра избрали на должность эдила, а это значило, что он обязан за свой счёт устраивать театральные зрелища и представления для римских граждан во время осенних праздников. Следуя давней традиции, он построил на Марсовом поле временный театр. Двумя годами позднее Помпей соорудил первый за всю историю Рима постоянный театр — ни один уроженец Рима не додумался бы до такого проявления греческого упадничества[1]; но Скавр построил свой театр лишь на один сезон.

На своём веку мне довелось побывать во многих городах и повидать много замечательных зданий, но ни одно из них не могло сравниться с театром Скавра. Он вмещал восемьдесят тысяч зрителей; трёхъярусная сцена опиралась на триста шестьдесят мраморных колонн. По всему зданию в нишах и между колоннами были установлены три тысячи бронзовых статуй, свезённых из разных стран. О невиданных статуях говорили по всему Риму; на них указывали друг другу во время представлений, если интерес зрителей к происходящему на сцене угасал; и впустую старались актёры, чью игру затмевало великолепие убранства.

Нижний ярус сцены был сооружён из мрамора, верхний — из позолоченного дерева, средний же представлял собой удивительную конструкцию из стекла. Не просто окна — стены целиком были сделаны из стекла. То была невиданная доселе роскошь. Декорации рисовали лучшие художники, а занавесы были из драгоценной ткани — красной и оранжевой, с вплетением золотых нитей, как плащ легендарного царя Аттала. При луне они казались сотканными из света.

Когда праздники закончились, театр закрылся. Роскошную обстановку Скавр частично распродал, частично раздарил; но большую часть использовал для обустройства своего нового роскошного дома на Палатинском холме. Колонны были использованы для веранд и портиков, стеклянные панели — для крыш, а многочисленным статуям, картинам и занавесам нашлось место в доме. Для атриума Скавр захотел использовать самые высокие колонны, из чёрного лукуллова мрамора[2], высотой в восемь человеческих ростов. Колонны эти были так тяжелы, что перед тем, как везти их по улицам на Палатин, Скавру пришлось выплатить надзирателю за городской канализацией залог на случай повреждения канализационных стоков.

Выстроенный дом возбудил не меньше слухов, чем театр, и собирал не меньшие толпы зевак. Менее экстравагантные — и менее состоятельные — соседи единодушно провозгласили его кричащей безвкусицей и попранием всего истинно римского. Им следовало помнить поговорку троянцев: не бывает так плохо, чтобы не могло стать ещё хуже. Несколько лет спустя Марк Скавр продал дом Публию Клодию. Клодию, подстрекателю толпы и вожаку отребья; Клодию, бичу «лучших людей»; Клодию, отпрыску знатного патрицианского рода, отрёкшемуся от патрицианства ради того, чтобы занять должность трибуна. Покупка обошлась Клодию в пятнадцать миллионов сестерций без малого.

Если Клодия и вправду убили, то недолго же довелось ему пожить в своём новом роскошном доме. Он даже не успел увидеть, как выглядят веранды и портики в цветущих розах.

Раздвинув занавес, я просунул голову, и глазам моим предстал высоченный атриум.

— Гляди! — тихонько сказал я Эко, шагнув вперёд и делая ему знак следовать за мной. — Те самые колонны, из лукуллова мрамора. — И мы оба задрали головы, разглядывая уходящие ввысь чёрные колонны и потолок, который, казалось, парил на высоте сорока футов.

В центре атриума находился неглубокий бассейн, дно которого было выложено мозаикой с изображением ночного звёздного неба. Точно над ним в потолок была вделана панель из прозрачного стекла такого же размера, как бассейн; так что если долго смотреть, начинало казаться, что это звезды со дна бассейна отражаются в небе.

Я осторожно обошёл атриум. Из ниш безучастно взирали восковые маски предков Клодия. Публий Клодий Пульхр происходил из древнего, славного рода. И хотя большинство масок были выполнены с людей зрелого возраста, а то и стариков, у всех были красивые черты. Видно, они не зря носили своё родовое прозвище.[3]

Эко прервал мои размышления, осторожно тронув за плечо. Наш провожатый вернулся. Кивком пригласив следовать за ним, он повёл нас дальше вглубь дома.

Мы прошли по коридору с множеством открытых комнат по обе стороны. Сразу же бросалось в глаза, что хозяева въехали лишь недавно и ещё не успели обжиться. Одни комнаты были беспорядочно заставлены ящиками; другие же совершенно пусты. В некоторых ещё стояли приставные лестницы, и чувствовался запах штукатурки. И даже те, которые уже были обставлены, выглядели незаконченными — мебель словно ещё не заняла постоянного места; картины, казалось, висят как попало; статуи сдвинуты слишком близко.

Я и сам толком не знал, что ожидал увидеть. Возможно, рыдающих женщин, бестолково мечущихся рабов, картину всеобщей растерянности. Но было очень тихо. Как будто я попал не в дом, на который обрушилось горе, а в покинутый храм. Немногие рабы, попадавшиеся нам, опускали глаза и почтительно уступали дорогу.

Один философ как-то сказал мне, что когда тело умирает, то жизнь, прежде чем окончательно покинуть его, концентрируется в одной точке. Именно так и обстояло с домом Клодия, ибо, свернув за угол, мы очутились в большой комнате, ярко освещённой множеством светильников и полной приглушённых голосов. Какие-то люди нервно расхаживали взад-вперёд, собирались группками и спорили о чём-то, отчаянно жестикулируя. Все говорили тихо, почти шёпотом. По углам и в нишах стояли рабы — молчаливые и неподвижные, ожидающие приказаний.

Мы прошли через комнату к двери, у которой сидел с разнесчастным выражением верзила с перебинтованной головой и рукой на перевязи. Стоящий над ним красивый молодой человек в элегантной тоге забрасывал его вопросами.

— Как вы могли оставить его одного? Почему вас вообще было так мало? И о чём, поглоти вас Аидова бездна, вы думали, когда занесли его на какой-то постоялый двор вместо того, чтобы везти на виллу?

Верзила в ответ бормотал что-то неразборчивое.

Наш проводник тихонько постучал ногой в дверь. Кто-то явно научил его хорошим манерам.

Раненый верзила и молодой человек разом вскинули головы.

— Кто ещё… — начал было раненый, но молодой человек перебил его.

— Это, наверно, тот, за кем посылала моя тётя. — Он глядел на нас совершенно замороченными глазами.

Дверь приоткрылась, и выглянула молодая женщина. Наш провожатый прокашлялся.

— Это тот человек, Гордиан. С ним его сын Эко.

Рабыня кивнула и распахнула дверь, позволяя нам войти. Охранник остался за дверью.

Ощущение было такое, будто мы попали в святилище. Комната освещалась лишь жаровней, и углы тонули в тени. Толстый ковёр заглушал шаги. Стены были увешаны гобеленами. Длинный стол у противоположной стены напоминал алтарь, а вокруг собрались одетые в чёрное женщины с распущенными волосами. Нашего появления никто не заметил.

Впустившая нас рабыня подошла к одной из них и тихонько тронула за руку. Женщина обернулась.

Клавдия.

Я не видел её почти четыре года, с самого суда над Марком Целием. В тот раз она наняла меня для сбора улик в пользу обвинения; дело обернулось совсем не так, как она ожидала, и этой ей сильно навредило. С тех пор Клавдия редко появлялась на людях. Говорили, что теперь она живёт довольно замкнуто; впрочем, о ней теперь и говорили-то нечасто. Но я не забыл её. Клавдия не из тех, кого забывают.

Она двинулась к нам — в длинной почти до полу чёрной столе — и я ощутил аромат крокуса и аралии. Раньше я всегда видел её с волосами, собранными в причёску и заколотыми шпильками; теперь же волосы её, распущенные в знак траура, свободно спадали на плечи, обрамляя высокий лоб и нежную округлость щёк. Хотя Клавдии уже минуло сорок, кожа её оставалась ровной и матовой, сохраняя цвет лепестка белой розы. Глаза — прекрасные, изумрудно-зелёные глаза — опухли и покраснели от слёз; но голос её прозвучал спокойно и ровно.

— Гордиан! Значит, мне не показалось. А это твой сын?

— Мой старший, Эко.

Она кивнула и смахнула с глаз слёзы.

— Пойдёмте, сядем. — Клавдия провела нас в угол, жестом предложила сесть на тахту, сама опустилась на другую, приложила руку ко лбу и закрыла глаза. Мне показалось, что она сейчас разрыдается; но глубоко вздохнув, Клавдия справилась с собой, выпрямилась и сложила руки на коленях.

Кто-то заслонил жаровню, и длинная тень упала к нашим ногам. Одна из женщин отошла от остальных, приблизилась к нам, села рядом с Клавдией и взяла её за руку.

— Метелла, моя дочь, — сказала Клавдия. Её слова лишь подтвердили мою догадку. Даже при тусклом освещении сходство сразу бросалось в глаза. Возможно, со временем девушка тоже сделается красавицей, под стать своей матери — ведь с такой красотой, как у Клавдии, не рождаются, это не просто внешность — это тайна, очарование, которое приобретается с годами.

— Помнится, у тебя тоже дочка, — тихо сказала Клавдия, — примерно такого же возраста.

— Да, — ответил я. — Диана, ей семнадцать.

Клавдия кивнула. Метелла всхлипнула. Клавдия обняла её и на миг прижала к себе; затем, отпустив, жестом отослала к остальным.

— Она была очень привязана к своему дяде.

— Как это случилось?

— Мы точно не знаем. — Голос у неё был ровный, безжизненный. — Он возвращался из своей виллы — это на юге, за Бовиллами. По дороге на него напали. То ли сам Милон, то ли его люди. Завязался бой. Были убитые, не только Публий. — Голос её прервался. Она перевела дух и продолжала. — Его нашли на дороге — мёртвого. Он просто валялся на дороге, и рядом не было даже никого из его людей! Чужие люди привезли его тело сюда — как раз после захода солнца. Потом стали возвращаться телохранители, некоторые из них. Те, кому удалось спастись. Мы пытаемся выяснить, как это могло случиться.

— Я видел сейчас раненого в той комнате — его допрашивают.

— Это телохранитель Публия — был его телохранителем. Много лет. Как он мог это допустить?

— А тот молодой человек, что его допрашивает?

— Думаю, мой племянник. Старший сын моего брата Аппия. Приехал сюда в носилках вместе со мной и Метеллой. Он любил Публия, как родного отца. — Она покачала головой. — У Публия тоже есть сын, ещё совсем ребёнок. Он был с ним. Где он сейчас, неизвестно. Мы не знаем, что с ним случилось; не знаем даже, жив ли он! — Силы изменили Клавдии, и она расплакалась. Смотреть на это было нелегко. Эко отвёл глаза.

— Клавдия, — тихо сказал я, дождавшись, пока она кое-как справится с собой, — зачем ты послала за мной?

Она растеряно моргнула.

— Даже не знаю. Просто когда я увидела тебя, то подумала… — Она пожала плечами. — Ведь надо что-то делать. Я имею в виду расследование. Искать следы, улики, свидетелей… Ты ведь в этом разбираешься. Публий знал, как это делается, но его больше…

Она прерывисто вздохнула.

— Наверно, мне просто захотелось увидеть кого-то знакомого. Мы ведь расстались, как друзья, верно? — Она коснулась моей руки и попыталась улыбнуться. Улыбка получилась вымученной, хранившей слабый отголосок былого очарования и оттого особенно жалкой. — Кто знает, что теперь будет? Мир перевернулся. Но кто-то должен позаботиться, чтобы виновные были найдены и наказаны. Дети Публия ещё слишком малы, так что придётся нам. Может статься, мы обратимся к тебе. — Клавдия снова вздохнула. — Но это потом. Сейчас мы можем лишь поддерживать друг друга. Теперь я должна быть с ними. — Она кивнула в сторону остальных женщин. — Я нужна Метелле.

Клавдия поднялась. Поняв, что наш визит окончен, я кивнул Эко, и мы оба встали. Та же рабыня, что впустила нас, подошла, чтобы проводить к выходу; но тут Клавдия, успевшая отойти на несколько шагов, внезапно обернулась.

— Погодите. Я хочу, чтобы вы взглянули на него. Чтобы вы увидели, что они с ним сделали.

Мы подошли следом за ней к напоминавшему алтарь столу, возле которого стояла Метелла с двумя другими женщинами и маленькой девочкой. При нашем приближении старшая из женщин обернулась и враждебно уставилась нас. У неё было худое, измождённое лицо. Распущенные в знак траура волосы, почти совершенно седые, спадали до талии. И ни слезинки в глазах — лишь гнев и непреклонность.

— Кто эти люди?

— Это мои друзья. — В голосе Клавдии послышались вызывающие нотки.

— У тебя все мужчины Рима в друзьях ходят. — Женщина наградила Клавдию уничтожающим взглядом. — Пусть ждут вместе с остальными.

— Семпрония, это я попросила их придти.

— Здесь не твой дом, — напрямик заявила Семпрония.

Метелла встала рядом с матерью и взяла её за руку. Старуха продолжала недобро смотреть на них. Четвёртая женщина, всё ещё стоящая к нам спиной, погладила по голове прижавшуюся к ней маленькую девочку. Девочка вывернулась из-под её руки и с любопытством оглянулась на нас.

— Семпрония, пожалуйста, — почти прошептала Клавдия.

— Да, мама, не надо сейчас ссориться. Даже с нашей дорогой Клавдией.

Четвёртая женщина наконец-то обернулась. Глаза её были сухи, и смотрела она без гнева. Голос звучал устало, но то была именно усталость, а не покорность судьбе. И никакой скорби, никакой растерянности в лице — лишь каменное спокойствие. Довольно-таки странно для женщины, только что потерявшей мужа. Возможно, это шок. Вот только взгляд её, устремлённый на нас, был очень уж ясным.

Хотя Фульвия и не обладала красотой своей золовки, её никак нельзя было назвать невзрачной. Я знал, что она примерно лет на десять моложе Клавдии; ей должно быть, не больше тридцати. Сразу же стало ясно, от кого жмущаяся к ней девчушка унаследовала такие большие лучистые глаза. Взгляд Фульвии выдавал острый ум. Ей пока ещё не хватало материнской непреклонности; но вокруг рта уже наметились жёсткие линии, ставшие особенно заметными, когда она обратила взгляд на Клавдию.

Было ясно, что невестка и золовка не слишком любят друг друга. Взаимная привязанность Клавдии и её брата давно стала притчей во языцех во всём Риме; слухи, ходившие о них, были самого сомнительного свойства. Многие открыто говорили, что их отношения больше похожи на отношения любовников, нежели брата и сестры. Что при таком положении дел должна была чувствовать законная супруга? Похоже, две женщины приучились терпеть друг друга, но не ладить. Клодий был для них связующим звеном, предметом их любви и яблоком раздора; он же, вероятно, поддерживал между ними мир. Но Клодий мёртв.

Да уж, мертвее некуда. Когда Фульвия обернулась, я смог разглядеть, что лежит на высоком, длинном, напоминающем алтарь столе.

Клодий оделся в дорогу, как обыкновенно одеваются зимой для поездки верхом: в плотную шерстяную тунику с длинными рукавами, подпоясанную широким ремнем с пряжкой, шерстяные же штаны и красные кожаные башмаки. Теперь пропитанная кровью туника была разорвана на груди, и со стола свисал длинный окровавленный лоскут, похожий на вымпел. Можно было подумать, что покойника укрыли разорванным в клочья красным флагом.

— Смотрите, — прошептала Клавдия. — Смотрите на него.

Не обращая внимания на остальных, она взяла меня за руку и потянула к столу. Эко шагнул следом и встал рядом со мной.

Лицо покойного осталось нетронутым — лишь брызги засохшей грязи на лбу и щеках да небольшой кровоподтёк в углу бескровных губ. Клодий до странности походил на сестру — тот же высокий лоб, безупречные черты и орлиный нос. Волосы были лишь чуть тронуты сединой на висках, и даже эти немногие седые волоски совершенно скрывались в густой чёрной шевелюре. В свои сорок Клодий выглядел молодым, даже юным — стройный, отлично сложенный, с широкими плечами и грудью атлета и пловца. При виде его женщины млели, а мужчины стискивали зубы от зависти; он был бичом сената и кумиром толпы.

Сейчас на этом лице застыла лёгкая гримаса, как бывает при зубной боли. На горле виднелся длинный тонкий след, как от верёвки или шнура — не будь на теле ран, я бы подумал, что Клодия задушили.

Но раны были. Глубокая, зияющая — на правом плече; две колотые — в груди. И ещё на руках и ногах — резаные, колотые, царапины, синяки, кровоподтёки.

Я услышал, как тихонько охнул Эко. Ему, как и мне, довелось повидать убитых — но то были жертвы яда или кинжала. Человек, лежащий сейчас перед нами, не был жертвой покушения — его изрубили в битве.

Клавдия взяла руку брата в ладони, точно пытаясь согреть, провела пальцами по его пальцам, всмотрелась в них с недоумением.

— А где кольцо? Его золотое кольцо с печаткой. Ты сняла его, Фульвия?

Не отрывая взгляда от мёртвого лица, Фульвия отрицательно покачала головой.

— Кольца не было, когда его принесли. Наверно, забрали те, кто его убил. Решили вознаградить себя за труды. — Голос её был по-прежнему ровным, лишённым каких бы то ни было эмоций.

Послышался тихий стук в дверь. Появились рабыни с полотенцами, гребнями, сосудами с мазями, тазами и кувшинами с горячей водой, от которых поднимался пар. Фульвия нахмурилась.

— Кто их сюда звал?

— Это я велела. — Взяв у одной из рабынь гребень, Клавдия шагнула к изголовью и принялась расчёсывать мёртвому волосы. Гребень запутался в волосах, слипшихся от засохшей крови. Клавдия осторожно высвободила его. Я видел, как тряслись её руки.

— Тогда отошли их.

— Почему?

— Потому что его незачем обмывать.

— Как это незачем? Люди хотят видеть его.

— Вот и пусть видят.

— Но не так же!

— Именно так. Ты ведь хотела, чтобы твои друзья видели его раны? Я тоже. Пусть смотрят. Пусть весь Рим смотрит.

— Но он же весь в крови, и вся одежда…

— Одежду снимем. Пусть видят.

Не поднимая глаз, Клавдия продолжала своё дело. Шагнув к ней, Фульвия выдернула у неё из рук гребень и отшвырнула прочь. Движение было внезапным и яростным; но лицо оставалось невозмутимым, и таким же невозмутимым был голос.

— Моя мама права. Это не твой дом, Клавдия. И это не твой муж.

Эко потянул меня за рукав. Настало время удалиться. В знак уважения к покойному я склонил голову, но никто не обратил на меня внимания: Фульвия и Клавдия стояли друг перед другом, как разъярённые тигрицы с прижатыми ушами. Мы пошли к выходу. Рабыни поспешно расступились перед нами. У дверей я ещё раз оглянулся. Странное это было зрелище: мертвец на столе и обступившие его пять женщин, составлявшие его мир: маленькая дочка, юная племянница, жена на десять лет моложе, ровесница-сестра и престарелая тёща. Ни дать, ни взять — сцена оплакивания Гектора; а рабыни вполне сойдут за хор.

За дверью был совершенно другой мир. Ни траура, ни скорби — лишь напряжение и нервозность, как в осаждённом лагере или на сходке заговорщиков. За время, что мы пробыли с Клавдией и остальными, народу прибыло — появились несколько сенаторов из тех, что из кожи вон лезут, дабы завоевать популярность, каждый в сопровождении своих рабов и вольноотпущенников. Некоторые стояли по двое, тихо переговариваясь; но большинство собрались вокруг возбуждённого, взъерошенного человека, чьё лицо показалось мне знакомым. Человек этот ораторствовал, ударяя себя кулаком в ладонь.

— Чего мы ждём? Надо идти к Милону! Вытащим его из логова и разорвём в клочья, а дом сожжём! Дел-то, чего тут тянуть?

Его лицо показалось мне знакомым.

— Кто это, — шёпотом спросил я Эко, — Секст Клелий?

— Да, — также шёпотом отвечал Эко. — Правая рука Клодия. Его конёк — мутить народ и устраивать беспорядки. Бунты, погромы, уличные драки. Он не из тех, кто боится испачкать руки.

Я заметил, что некоторые из слушавших шумно выражали одобрение; другие лишь презрительно усмехались. Один спросил:

— Думаешь, Милон такой дурак, чтобы после всего вернуться в Рим? Он наверняка уже на полпути в Массилию.

— Ну, нет, только не Милон, — отвечал Клелий. — Он давно грозился убить Клодия, и непременно завтра же явится на форум, чтобы похвастаться. Тут-то мы с ним и разделаемся!

Ему ответил тот самый молодой человек, красивый и элегантно одетый, которого я видел раньше — племянник Клодия Аппий.

— Такая расправа ничего не докажет. Мы будем добиваться суда.

Ответом ему был общий стон.

— Суда! — в отчаянии выдохнул Клелий.

— Да, именно суда, — твёрдо сказал Аппий. — Это единственный способ вывести мерзавца на чистую воду вместе с его пособниками. Думаете, Милон сам это устроил? Да он до засады в жизни бы не додумался, мозгов бы не хватило. Я чую тухлую отрыжку Цицерона! Враги не вдруг решились убить моего дядю. Это был заговор, они долго готовились. И мне мало просто мести. Кинжалом в спину они у меня не отделаются. Я хочу, чтобы они были опозорены, обесчещены, смешаны с грязью, вышвырнуты из Рима вместе со всей роднёй! Вот для чего мне нужен суд.

— Боюсь, выбирать нам не придётся, — негромко заметил молодой человек с подвижным, умным лицом, до сих пор молча стоявший в заднем ряду.

— Гай Саллюстий, — шепнул Эко мне на ухо. — Он трибун, один из самых радикальных. Избран в прошлом году.

Дождавшись, чтобы взгляды присутствующих обратились на него, Саллюстий продолжал.

— С чего вы вообще взяли, что мы можем манипулировать народом — подбивать на бунт или удерживать от бунта? Клодий умел делать такие вещи, но Клодия больше нет. Никто не поручится, что может начаться завтра. Или уже сегодня. Резня. Погромы. Мятеж. Всё, что угодно. Нам ещё повезёт, если после всего в Риме вообще останется суд.

Слушатели отреагировали по-разному — одни горестно вздыхали, другие презрительно усмехались. Возражать, однако же, никто не стал. Аппий и Клелий возобновили спор.

— Суд, только суд! — настаивал Аппий.

— Сначала бунт! — упорствовал Клелий. — Народ всё равно не удержать, так незачем и удерживать. И пусть только Милон высунет нос на улицу — мы отрубим ему голову и принесём её на Форум!

— И гнев народа живо обернётся против нас, — докончил Аппий. — Нет. Дядя Публий — тот знал, как использовать толпу. В его руках она была кинжалом, а не дубиной. Ты слишком взбудоражен, Секст. Тебе не мешало бы выспаться.

— Не рассказывай мне, как Публий использовал толпу, — отвечал Клелий. — Добрую половину планов составлял для него я и подсказывал ему, как действовать.

Глаза Аппия сверкнули — изумрудно-зелёные глаза, сразу же напомнившие мне Клавдию.

— Ты слишком много на себя берёшь, Секст Клелий. Своё витийство прибереги для того сброда, что ждёт снаружи. Здесь люди немного не того уровня.

Клелий явно собирался ответить, но потом передумал, круто развернулся и вышел. Наступившее неловкое молчание прервал Саллюстий.

— Думаю, мы все немного взбудоражены. Пойду домой, хочу немного поспать. — Он вышел вместе со своей довольно многочисленной свитой, и в комнате сразу стало просторнее.

Я потянул Эко за рукав.

— Пойдём-ка и мы. Мне надо выспаться — без этого я ни на что не годен. И потом, этот Саллюстий прав. Сейчас может начаться всё что угодно. В такое время лучше быть рядом с женой и детьми, за надёжной дверью.

Тот гладиатор, который привёл нас сюда, всё ещё оставался в комнате и не спускал с нас глаз. Заметив, что мы направились к выходу, он присоединился к нам и не отходил ни на шаг, пока не передал нас под охрану наших рабов, ждущих у незаметной двери, через которую мы вошли в дом.

Мы спустились по длинной лестнице, прошли по улице и снова оказались перед домом. Толпа как будто ещё увеличилась. Одни, собравшись группами, спорили, что теперь делать — спорили так же горячо, как их лидеры в доме, только голоса их были куда громче, а выражения куда грубее. Иные плакали, не пытаясь сдержать слёз — точно убитый доводился им отцом или братом.

Мне хотелось сразу же отправиться домой, но пробиваться сквозь такую толпу было всё равно, что идти по горло в воде против течения. Эко, казалось, никуда не торопился. Делать нечего — мы стояли, зачарованные игрой света и тени, разговорами, движениями окружавших нас людей — неуверенных, растерянных, напуганных…

Внезапный лязг заставил толпу умолкнуть — это распахнулись тяжёлые бронзовые двери. Показалась процессия. Впереди и с флангов шли вооружённые телохранители, а в середине люди в тогах несли похоронные носилки с телом Клодия. Процессия спустилась к подножию лестницы. Затем носилки поставили изголовьем на ступени, так чтобы тело было наклонено, и раны были видны всем.

Толпа устремилась к носилкам. Нас втянуло, как в водоворот и внесло в ворота, как щепки, подхваченные течением. Эко схватил меня за руку. Наши рабы держались рядом, изо всех сил не давая толпе разъединить нас. Меня прижало к одному из них, и я почувствовал, как под рёбра кольнуло острие спрятанного под его туникой кинжала. Не хватало ещё, чтобы мне пропороло бок или брюхо кинжалом моего же телохранителя.

Наконец движение прекратилось. Мы стояли на площадке перед входом, спрессованные, как песчинки в доверху наполненном песком ведре. При свете факелов я отлично видел и Клодия, после смерти, как и при жизни, окружённого до зубов вооружёнными телохранителями; и застывших по сторонам носильщиков в тогах. Были среди них и Аппий, и Секст Клелий.

Фульвия настояла на своём — Клодий был наг, не считая куска ткани, прикрывавшего чресла. Раны на плече и груди были обмыты лишь настолько, чтобы их можно было лучше разглядеть; так что крови оставалось предостаточно. Я заметил, что волосы покойного были тщательно расчёсаны, убраны с лица и уложены так, как он носил их при жизни; лишь одна длинная прядь спадала на глаза. Если смотреть только на это спокойное, слегка нахмуренное лицо, можно было подумать, что перед тобою спящий, которого щекочет упавшая на лицо прядь, и который вот-вот проснётся, чтобы убрать её.

При виде тела, обнажённого в такую холодную ночь, я ощутил невольную дрожь.

Вокруг слышались стоны, проклятья, рыдания, горестные вопли. Люди потрясали кулаками, топали, закрывали лица руками. Потом на ступенях появилась Фульвия.

Она шла, опустив голову, скрестив руки на груди. Длинные чёрные распущенные волосы сливались с чёрной столой. Из толпы к ней протягивали руки; но женщина, казалось, никого не замечала. Спустившись по ступеням, Фульвия остановилась над носилками с телом мужа. Затем она подняла лицо к небу и испустила горестный вопль, от которого у меня кровь застыла в жилах. Вопль этот, подобный звериному, далеко разнёсся в тихом ночном воздухе; если кто-то и спал на Палатине в эту ночь, теперь он наверняка проснулся. Фульвия вцепилась себе в волосы, затем воздела руки и упала на тело мужа. Аппий и Секст попытались было удержать её, но отступили, глядя, как она с криками колотит кулаками по носилкам. Затем она обняла мёртвого, прижалась лицом к его лицу и прильнула губами к мёртвым губам.

Толпа рванулась, и мы снова словно попали в водоворот. Я схватил Эко за руку. Пришло время убираться отсюда. Саллюстий прав: манипулировать такой толпой нечего и думать, она повинуется лишь внутреннему импульсу и может убить человека — раздавить или затоптать насмерть — без всякого умысла, случайно и даже не заметив этого. Совершенно независимо от намерений сторонников Клодия, сейчас действительно могло начаться всё что угодно.

Каким-то чудом нам удалось пробиться назад к воротам. Вся улица, насколько хватало глаза, была запружена народом. Дома были ярко освещены, и на всех крышах стояли вооружённые охранники. Я пробивался и пробивался вперёд; Эко и телохранители изо всех сил старались не отставать. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем нам удалось вырваться из толпы.

Я перевёл дух лишь когда мы, свернув за угол, очутились на тёмной, безлюдной улице. Здесь мы остановились, чтобы немного отдышаться. Я заметил, как у Эко трясутся руки. Потом до меня дошло, что я и сам весь дрожу. Воздуха не хватало; в ушах отдавался стук собственного сердца.

Наверно, из-за этого я и не расслышал приближающихся шагов. Но телохранители расслышали и тотчас сомкнулись вокруг. Какие-то люди направлялись в сторону дома Клодия. Когда они поравнялись с нами, их начальник сделал им знак остановиться и присмотрелся к нам. Сам он стоял в тени, и я не мог разглядеть его лица. Видел лишь массивную фигуру, резко очерченный нос и вьющиеся волосы. Поколебавшись миг, он шагнул от своих телохранителей и приблизился к нам.

— Вы были у дома Клодия?

— Да.

— Это правда, что говорят?

— А что говорят?

— Что Клодия убили.

— Правда.

Незнакомец вздохнул, совсем не так как вздыхали в толпе — медленно и раздумчиво.

— Бедный Публий. Значит, он мёртв, к худу это или к добру. — Он склонил голову набок, внимательно оглядел меня. — Мы случайно раньше не встречались?

— Вряд ли.

— А по-моему, да. Да, теперь я уверен.

— Ты что, видишь в темноте, гражданин?

— Отлично вижу. И у меня хорошая память на голоса. Ты ведь отец Метона, верно? А ты, — обратился он к Эко, — его брат, тебя зовут Эко.

— Да, верно. — Я попытался рассмотреть его. Густые брови, сплющенный, как у кулачного бойца, нос. Кто бы это мог быть, если он нас знает?

— Мы встречались в прошлом году, когда вы приезжали навестить Метона в Равенне. Я тоже служу под командованием Цезаря. — Он умолк, выжидая; но видя, что я по-прежнему не узнаю его, пожал плечами. — Что там за зарево — не пожар?

— Нет. Толпа с факелами.

— Там столько народу?

— Да. Пришли увидеть тело. Его жена, Фульвия…

— Фульвия? — Это было произнесёно с какой-то странной интонацией, словно имело для него особое значение.

— Да. Она оплакивает мужа. Да ты, наверно, слышишь и отсюда.

Он снова глубоко вздохнул.

— Пожалуй, надо и мне туда пойти. Что ж, до свидания. Гордиан. До свидания, Эко. — Он шагнул к телохранителям, и они продолжили свой путь.

— До свидания, — отозвался я, всё ещё не имея понятия, с кем говорю. Дождавшись, пока они отошли, я обернулся к Эко.

— Ты знаешь, кто это?

— Да. Мы действительно встречались в прошлом году — в ставке Цезаря, в Равенне. Он поскромничал, когда сказал, что тоже служит под командованием Цезаря. По словам Метона, он один из ближайших его помощников. Фактически правая рука. Мы виделись мельком, я и сам забыл об этом. Странно, что он нас узнал. Хотя он ведь политик, а политики хорошо запоминают людей. В Риме он уже несколько месяцев, добивается должности. Я пару раз слышал, как он выступал с речами на форуме. Да ты и сам наверняка его видел.

— Может, и видел. Как его зовут?

— Марк Антоний.





Глава 3


За завтраком Бетесда и Диана потребовали от меня подробностей. Щадя их аппетит, я старался по возможности опускать наиболее натуралистические детали; но мои женщины желали знать всё. Впрочем, политические соображения и препирательства мужчин оставили их равнодушными. Зато они проявили живейшее любопытство ко всему, что касалось убранства дома, и в особенности к тому, как выглядела и вела себя Клавдия.

— Неужели прошло уже четыре года после суда над Марком Целлием? — спросила Бетесда, осторожно дуя на ложку с горячей кашей.

— Да, почти.

— И подумать только, за всё это время мы ни разу не видели Клавдию.

— Вообще-то, ничего удивительного; нам ведь не приходится вращаться в высшем обществе. Хотя, кажется, она всё это время не часто появлялась на людях. История с судом не прошла для неё бесследно. Она показалась мне совершенно другой женщиной.

— Правда? А мне вот показалось, что она довольно-таки демонстративно пригласила тебя в дом своего брата — так, чтобы ты почувствовал, что тебя отличили. Ей что-то от тебя нужно.

— Да будет тебе, Бетесда, она просто не помнила себя от горя.

— В самом деле?

— Говорю же, она с трудом удерживалась, чтобы не разрыдаться в голос.

— Ну, рыдать — это одно. А не помнить себя от горя — другое.

— Не понимаю.

— Нет? Ешь осторожнее, Диана. Каша ещё горячая. Смотри, не обожгись.

Рассеяно кивнув, Диана проглотила полную ложку.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я ничуть не сомневаюсь, что она в горе из-за смерти брата. Все знают, как они были близки — по крайней мере, так считалось. Да ещё он погиб такой ужасной смертью, судя по ранам. Ужасно! — Бетесда помешала кашу в тарелке. От тарелки поднялся пар.

— Но что?

Диана кашлянула.

— Думаю, мама хочет сказать, что… — Они переглянулись и обе согласно кивнули. — Эти её носилки и охрана… Да ещё и с главного входа. Да, так и есть.

— На что это вы намекаете?

— Ну, хотя бы… — Бетесда снова зачерпнула ложкой кашу, осторожно попробовала и, решив, что каша успела достаточно остыть, проглотила. — Ты говорил, что кроме главного входа, есть ещё боковая дверь, через которую вы и вошли.

— Да.

— И оба входа ведут в главную переднюю?

— Верно.

— Так вот, не знаю, как Клавдия, но если бы я не помнила себе от горя, у меня духу не хватило бы показаться всей этой толпе. Я постаралась бы сделать так, чтобы меня никто не видел. Клавдия вполне могла проскользнуть в дом незаметно. Просто войти через ту самую боковую дверь. Что мешало им всем троим — ей, Метелле и Аппию — сойти с носилок у подножия лестницы, подальше от толпы, подняться к входу и спокойно войти в дом? Их никто бы даже не заметил.

— Да, пожалуй, она могла бы.

— Вместо этого, — подхватила Диана, — она велит целой армии рыжих великанов-гладиаторов расчищать путь в толпе и едет сквозь толпу в своих носилках с занавесями в красно-белую полоску, которые в Риме знает любая собака.

— Так, чтобы её появление уж точно все заметили, — кивнула Бетесда.

— И долго потом о ней говорили, — закончила Диана.

— И к чему вы клоните? — спросил я, переводя взгляд с одной на другую.

— К тому, папа, что Клавдия хоть и была охвачена горем, но себя при этом очень хорошо помнила.

— Именно, — подтвердила Бетесда. — И точно разыграла своё появление.

— Вы просто не были там. Вот если бы вы сами увидели всё это отчаяние, всё горе…

— Чем драматичнее, тем лучше, — отвечала Бетесда. — Пойми меня правильно, я нисколько не сомневаюсь в её горе; но горе не помешало ей выставить себя напоказ. Она прекрасно понимала, что не сможет появиться перед всеми рядом с телом брата, когда его покажут толпе — это право его вдовы, Фульвии.

— Вот почему Клавдия решила напомнить о себе единственно возможным способом — пышно обставив своё появление.

— То есть, вы считаете, что она элементарно работала на публику, лишь бы отодвинуть невестку на второй план.

— Вовсе нет. — Бетесда нахмурилась, явно раздосадованная моей непонятливостью. — Она претендовала лишь на то, что принадлежит ей по праву.

— На сочувствие толпы, на ту долю участия, которая, как она полагает, ей причитается — ведь это и её горе, — пояснила моя дочь.

— Понимаю, — сказал я, отнюдь не уверенный, что действительно понимаю. — И раз уж речь зашла о демонстративностьи, мне сразу же бросилась в глаза нарочитость в поведении Фульвии.

— Нарочитость? — переспросила Бетесда.

— Нарочитость, папа?

— Я же говорил: в доме она вела себя совершенно бесчувственно, даже когда они с Клавдией заспорили, надо ли обмывать тело, и Фульвия заявила Клавдии, что это не её дом и не её муж. А потом, перед толпой, Фульвия вдруг начинает вопить, да так, что кровь стынет в жилах!

— Но где же нарочитость, папа? — Жена и дочь глядели на меня с совершенно одинаковым выражением недоумения, и у меня шевельнулось подозрение, что они меня просто разыгрывают.

— Я всегда считал, что отдаваться горю женщина может лишь дома, в своём кругу, а на людях должна проявлять сдержанность. А не наоборот.

Бетесда и Диана недоумённо переглянулись.

— Какой же в этом смысл?

— Причём тут смысл, дело в чувствах…

— Муж мой! — Бетесда укоряюще покачала головой. — Разумеется, Фульвия не хотела отдаваться горю в присутствии тебя, постороннего человека, в обстановке своего дома. Она повела себя с достоинством — так, чтобы её мать могла гордиться ею; чтобы её дочь раз и навсегда поняла, что значит быть сильной; чтобы поставить на место золовку с её рыданиями. И чтобы покойному мужу не в чём было её упрекнуть — раз уж вы, римляне, верите, что лемур умершего некоторое время пребывает рядом с его телом. Так что она повела себя как нельзя более достойно.

— Но толпа снаружи — совсем другое дело. Фульвия хотела всколыхнуть, взбудоражить толпу — так же, как будоражил толпу её муж. Вряд ли она добилась бы этого, стоя рядом с телом молчаливая и бесчувственная, как истукан.

— То есть, по-твоему, это было специально сыграно?

— Специально — да. Сыграно — ни в коем случае. Она просто выбрала наиболее правильное время и место, чтобы дать выход обуревавшему её горю.

Я покачал головой.

— Не уверен, что в ваших словах есть какой-то смысл. Обмозгую-ка я лучше, что там замышляли политиканы в первой комнате.

Бетесда и Диана разом пожали плечами в знак того, что предмет нисколько их не занимает.

— Политики обычно слишком примитивны, чтобы их замыслы были интересны, — заявила Бетесда. — Само собой, я могу ошибаться насчёт Клавдии и Фульвии. Ведь я там не была и могу судить только с твоих слов.

Я поднял бровь.

— Неужели я такой уж никудышный наблюдатель? Меня, если ты помнишь, называют Сыщиком.

— Весь фокус в том, — продолжила жена, пропустив моё замечание мимо ушей, — что никогда нельзя ручаться, что у человека на уме. Особенно когда речь идёт о таких женщинах, как Фульвия и Клавдия — они ведь не какие-нибудь простушки. Кто может знать, что они на самом деле думают, чувствуют? И чего хотят? — Бетесда обменялась долгим взглядом с Дианой, и обе поднесли ложки ко рту, но тут же опустили их, потому что вошёл Белбо.

Много лет светловолосый великан был моим телохранителем и не однажды спасал мне жизнь. Годы не убавили ему силы, но лишили молниеносности. Оставаясь силён, как бык, он сделался так же неповоротлив; преданный, как верный пёс, давно уже не годился для преследования дичи. Я по-прежнему готов был доверить ему свою жизнь — и доверял, позволяя брить меня по утрам; но уже не полагался на его защиту на Форуме, где попадаются люди с кинжалами. Что прикажете делать с телохранителем верным и надёжным, но пережившим свою полезность? Читал Белбо по слогам, знал лишь простейшее сложение, а писать и вовсе не умел. Не умел толком ни плотничать, ни ухаживать за садом. Не считая выполнения случайных поручений, требующих большой силы — скажем, поднести мешки с зерном или передвинуть шкаф — Белбо служил теперь лишь привратником. Работа его заключалась главным образом в том, чтобы большую часть дня сидеть на солнышке в атриуме, и вполне отвечала его уравновешенному и флегматичному характеру. Белбо обладал той медлительной натурой, которую людям нередко случается принимать за тупость. А ведь это ошибка. Белбо медлителен, но вовсе не туп. Верно, что он улыбается шутке, когда остальные уже отсмеялись; и почти никогда не выходит из себя — даже если его намеренно оскорбляют; и никогда не выказывает страха. Он всегда спокоен, всегда невозмутим. Но не туп. Просто такой у него характер.

Однако на этот раз вид у Белбо был встревоженный.

— Что случилось, Белбо?

— Там на улице, перед самым входом, хозяин. Я подумал, что тебе лучше взглянуть.

Едва выйдя в атриум, я сразу же услышал смутно доносящийся с улицы шум — выкрики и топот множества ног. Всё это смахивало на уличный бунт. Я торопливо прошёл в переднюю. Белбо отодвинул маленькую панель в двери и посторонился, пропуская меня к крошечному отверстию.

Мимо двигалась толпа — справа налево. Все были одеты в чёрное. Слышались крики, но разобрать слов в общем шуме я не мог.

— Да кто все эти люди Белбо? Что вообще творится?

Внезапно от толпы отделилась фигура. Какой-то человек подбежал к двери и прокричал прямо в глазок.

— Мы сожжём его! Дотла спалим, вот увидишь!

Он ударил в дверь кулаками — раз, другой. Я невольно отпрянул, чувствуя, как бешено заколотилось сердце. Хотя между нами была надёжная дверь, от безумной, зловещей усмешки кричащего меня продрал мороз. Справившись с собой, я осторожно выглянул опять, но уже не увидел его лица — так же внезапно человек бросился назад и скрылся в толпе.

— Аидова бездна, да что тут творится?

— Я бы не советовал выходить из дому, чтобы узнать, — серьёзно отвечал Белбо.

Несколько мгновений я размышлял.

— Поднимемся на крышу и оттуда всё увидим. Принеси лестницу.

Вскоре я уже осторожно устраивался на покатой черепичной крыше. Отсюда была видна не только улица, но и Форум с его храмами и площадками, приютившимися в долине между Капитолийским и Палатинским холмами. Внизу непрерывным потоком двигались люди. Одни шли по улице, другие срезали путь вниз по склону, который назывался Спуском и вёл на Форум, оканчиваясь в узком пространстве между Домом весталок и храмом Кастора и Поллукса. У многих были палки и дубинки. У некоторых я даже заметил кинжалы — они, не скрываясь, потрясали ими, хотя закон запрещал ношение оружия в городской черте. И хотя уже давно рассвело, было немало народу с факелами, и пламя колебалось в холодном воздухе.

Постепенно поток людей иссяк, но очень скоро за ним последовал другой, ещё более многочисленный. Медленно двигались плакальщики. Странная это была похоронная процессия — без актёров, изображающих умершего, чтобы поднять настроение живым; без восковых изображений его предков, вынутых из своих ниш в передней, дабы воочию лицезреть, как их родич присоединяется к ним по ту сторону бытия. И где наёмные плакальщицы, вопящие и рвущие на себе волосы? И почему на улице вообще не видно ни одной женщины?

Но музыка была — музыка множества рожков, флейт и бубнов, от которой у меня сразу же заныли зубы. И был покойник.

Тело Клодия покоилось на похоронных носилках, покрытых свисавшей с них чёрной тканью. Его не обмыли и не одели — он по-прежнему был наг, не считая прикрытых куском ткани чресл, и по-прежнему весь в крови.

От похоронной процессии то и дело отделялись небольшие группы, устремляясь по Спуску, чтобы скорее попасть на Форум; но большая часть двигалась мимо моего дома по улице, идущей по гребню Палатинского холма.

Я понял: они намеренно обходили Палантин, чтобы дать возможность обитателям аристократических домов, друзьям и врагам Клодия, его сторонникам и противникам в последний раз взглянуть на человека, внесшего столько сумятицы в размеренное существование республики.

Ещё несколько домов — и они окажутся прямо перед входом в дом того, кто был самым непримиримым врагом Клодия в сенате и в суде. Клодий был ярым поборником интересов черни — бедноты, рядовых воинов, вольноотпущенников. Цицерон не менее яростно отстаивал интересы тех, кто гордо именовал себя «лучшими людьми». Похоронная процессия казалось вполне спокойной; но в предшествующей толпе я заметил немало народу с кинжалами и факелами.

Встревожившись, я стал всматриваться в дом Цицерона. Деревья и другие дома позволяли видеть лишь часть стены и крыши, но я заметил, что окна наглухо закрыты ставнями, а на крыше устроились двое — точь-в-точь, как мы с Белбо, сидя на черепичном скате и наблюдая за происходящим на улице. В косых лучах утреннего солнца я без труда разглядел силуэт Цицерона. За его спиной замерла чуть более худощавая фигура — его верный секретарь Тирон. Тирон вытянул руку, желая убедиться, что его господин не слишком наклонился. Некоторое время оба оставались неподвижны, точно застыв в холодном утреннем воздухе. Затем Цицерон, выпрямившись, опёрся о плечо Тирона. Сблизив головы, оба стали взволнованно совещаться. По их позам, по тому, как оба подались назад, стараясь видеть и при этом остаться незамеченными, я понял, что похоронная процессия как раз проходит мимо их дома. Звуки рожков и флейт сделались пронзительнее; бой бубнов — быстрее и громче. Захваченный зрелищем внизу, Цицерон и Тирон совершенно не замечали, что я наблюдаю за ними.

Видимо, поравнявшись с домом Цицерона, процессия остановилась. Я видел, как Цицерон несколько раз вытягивал шею, и тут же подавался назад, как испуганный тетерев. Нетрудно было представить, что он сейчас чувствует. Он боялся даже на миг отвести глаза от процессии и в то же время прекрасно понимал, что если снизу его заметят, то мгновенно озверевшая толпа кинется штурмовать дом. Громко дудели рожки, пронзительно свистели флейты, глухо стучали бубны.

Наконец процессия двинулась дальше, и музыка стала затихать. Цицерон и Тирон выпрямились с явным облегчением. Потом знаменитый оратор вдруг передёрнулся и схватился за живот, всегда бывший для него ахиллесовой пятой. Видимо, съеденный завтрак восстал против него. Согнувшись, Цицерон стал медленно пробираться вверх по крыше. Тирон неотступно следовал за ним. Случайно оглянувшись, секретарь увидел нас с Белбо, тронул господина за рукав и что-то ему сказал. Цицерон обернулся. Я поднял руку в знак приветствия. Тирон помахал в ответ. Цицерон несколько мгновений простоял неподвижно; затем продолжил карабкаться вверх по черепичному скату и исчез за гребнем.

Внизу тем временем по двое и по трое пробегали одетые в чёрное люди, видимо, торопящиеся догнать траурный кортеж. Большинство бежали по Спуску, чтобы сократить путь на Форум. Я стал разглядывать Форум, пытаясь узнать, куда это все так торопятся; но видел по большей части лишь крыши, да ещё время от времени мелькание крошечных на таком расстоянии фигурок людей, бегущих между зданиями. Насколько я мог судить, все они собирались перед курией Гостилия, где проходили собрания сената — на дальнем конце Форума, там, где крутой каменистый склон Капитолийского холма образует естественную стену.

Мне была видна лишь часть пространства перед курией; но я вполне мог разглядеть и широкие мраморные ступени, ведущие к бронзовым дверям, сейчас наглухо закрытым; и Ростру — трибуну, с которой ораторы произносят свои речи. На всём пространстве между Рострой и мраморной лестницей сгрудились одетые в чёрное люди.

Стихшая было погребальная музыка зазвучала с новой силой, ещё более пронзительная и нестройная, чем прежде.

А потом её заглушил рёв толпы. Носилки с телом достигли Форума. Минуту спустя я увидел, как их внесли на Ростру и установили наклонно, чтобы все могли видеть тело — как на ступенях дома Клодия прошлой ночью. С такого расстояния оно выглядело совсем крошечным. Тем поразительнее было зрелище нагой плоти среди толпы одетых в чёрное людей и множества мраморных статуй.

Какой-то человек поднялся на Ростру и обратился к толпе с речью. До меня долетало лишь неясное эхо его слов; зато я хорошо видел, как он, жестикулируя, расхаживает взад и вперёд, то указывая на тело, то потрясая кулаками. В какой-то момент толпа взревела. С этой минуты рёв становился то громче, то тише, но уже не утихал.

— Что тут такое, папа?

Я повернул голову.

— Диана! Сейчас же спускайся! Если мама узнает, что ты здесь…

— Мама знает. Она держала мне лестницу. Но думаю, сюда она не поднимется. Побоится.

— И правильно сделает.

— А сам-то ты не боишься? По-моему, пожилой человек вроде тебя скорее может потерять равновесие, чем я.

— Как у меня может быть такая дерзкая дочь?

— И вовсе я не дерзкая. Мне просто интересно. Это похоже на осаду Трои, верно?

— Трои?

— Как Юпитер, когда он наблюдает с горы Ида за сражением. Они все кажутся такими маленькими. Если смотреть на них так, начинаешь чувствовать себя… богом.

— В самом деле? Юпитер мог метать молнии и посылать крылатых вестников. И слышал всё, что говорят внизу. А я только вижу, как они мельтешат. Непохоже это на бога. Скорее наоборот. Начинаешь чувствовать себя совершенно беспомощным.

— Ты можешь спуститься к ним.

— Я не самоубийца. Никто не знает, что взбредёт…

— Смотри, папа!

Точно озеро, разливающееся в половодье, чёрная толпа, которая до сих пор заполняла площадку перед Рострой, волна за волной стала подниматься на ступени и террасы окружающих храмов и общественных зданий.

— Смотри, курия! Сенат!

Чёрная волна хлынула вверх по ступеням курии и ударила в высокие бронзовые двери. Двери, запертые изнутри, устояли; но скоро до меня донеслись глухие, тяжёлые, повторяющиеся удары. Похоже было, толпа пыталась взломать двери с помощью импровизированного тарана.

— Не может быть! — сказал я. — Это же неслыханно! Да что они себе…

Меня прервал торжествующий рёв толпы — двери поддались. Я снова глянул на Ростру. Оратор всё ещё говорил, расхаживая и яростно жестикулируя; но носилок с телом уже не было видно. Куда они могли подеваться?

Я стал искать их взглядом — и нашёл. Похоронные носилки со свисающей чёрной тканью и нагим телом рывками двигались поверх толпы к ступеням курии — похоже, люди передавала их над головами. Мне вдруг показалось, что передо мной колония чёрных муравьёв, а Клодий — их царица. Почувствовав, что голова вот-вот пойдёт кругом, я одной рукой торопливо опёрся о плечо Дианы, а другой что было сил вцепился в черепицу.

Достигнув подножия лестницы, носилки на миг остановились, а затем накренились назад и двинулись вверх. Снова раздался рёв — победоносный и горестный одновременно.

Достигнув верхней площадки, носилки вновь замерли. Затем их установили вертикально, и рядом появился размахивающий факелом человек. Он явно произносил речь, хотя непонятно было, как его услышат в таком шуме. И хотя на таком расстоянии я не мог разглядеть его лица, но готов был поклясться, что это Секст Клелий — тот самый ближайший помощник Клодия, его правая рука, который прошлой ночью ратовал за бунт и расправу с Милоном.

Всё ещё размахивая факелом, Секст исчез в здании курии. Следом внесли носилки.

— Да что им в голову взбрело?

— Помните, что кричал тип, который колотил в наши двери, — откликнулся Белбо. — Мы сожжём его. Дотла спалим, вот увидите.

— Не может быть. Тот тип просто взбесился и орал, что в голову взбредёт. И потом, он наверняка имел в виду дом Милона. В крайнем случай Цицерона. Не могут же они…

Порой невозможное, если высказать его вслух, начинает казаться возможным. Я напряжённо уставился на крышу курии, пытаясь представить, что сейчас там, внутри вытворяет Секст Клелий. Не станет же он…

В воздухе появились струйки дыма. Первые, слабые, они пробивались из наглухо закрытых ставнями окон здания сената.

— Папа…

— Да, да, Диана, вижу. Похоже, они решили сжечь тело прямо в курии. Сумасшедшие. Малейшая неосторожность…

— Они непохожи на осторожных, — негромко сказал Белбо.

Из окон вырвались языки пламени. Вспыхивали ставни. Повалил густой чёрный дым — сперва из окон, затем из открытых дверей. Из курии выбежал Секст Клелий, победоносно размахивая факелом. При виде его толпа смолкла на миг, явно поражённая случившимся, а затем испустила рёв, который наверняка был слышен до самых Бовилл.

В доме Цицерона его уж точно услышали. Краем глаза я заметил движение у них на крыше. Цицерон вернулся — вместе с Тироном. Оба стояли во весь рост, уже не скрываясь. Тирон закрыл лицо руками. Секретарь плакал. Сколько счастливых часов провёл он в этом здании, переписывая речи своего господина по изобретённой им системе скорописи, отдавая распоряжения писцам, наблюдая за великой карьерой великого человека, которой сам столь немало способствовал? Рабы бывают очень сентиментальны.

Цицерон же не плакал. Скрестив на груди руки, сомкнув губы, он угрюмо смотрел на разыгрывающуюся внизу оргию уничтожения.

— Смотри! — Диана указала на Цицерона. — Смотри, папа! Вот так, наверно, выглядел Юпитер, когда смотрел на уничтожение Трои.

Зная Цицерона дольше и лучше, чем моя дочь, я был убеждён, что совершенно ничего божественного в нём нет, и уже собирался сказать это Диане, когда вмешался Белбо.

— Точно, — сказал он. — Совсем как Юпитер.

Их слова заставили меня поглядеть на Цицерона ещё раз. Моя дочь и мой раб были правы. Стоя на крыше, угрюмо созерцая, как толпа уничтожает здание, где заседал сенат Рима, Цицерон очень походил на Юпитера, когда тот наблюдал с горы Ида за безумной вознёй смертных вокруг обречённой Трои.





Глава 4


Холодный порывистый ветер раздувал пламя, и скоро всё здание курии было охвачено огнём. И приплясывающие на ступенях со смехом уворачивались, когда ветер швырял в их сторону золу и пепел.

Потом огонь стал распространяться к югу, на табулярий. Те, кто находился там, бежали заблаговременно, когда толпа только показалась на Форуме. Всё же теперь из дверей выскочили несколько остававшихся до последнего в здании писцов с охапками документов. Уворачиваясь от гоняющейся за ними с улюлюканьем толпы, они петляли, спотыкались, падали, роняли свою ношу. Восковые таблички рассыпались, как игральные кости; свитки разворачивались и трепетали на ветру, как флажки.

Внезапно ветер переменился, и огонь перекинулся на базилику Порция — одно из великолепнейших зданий Форума, выстроенное сто тридцать лет назад. То была старейшая базилика во всей республике, с широким проходом между двумя рядами колонн, завершающимся полукруглым выступом с двумя боковыми приделами, каждый со своей колоннадой. По её образцу строились теперь здания во всей Италии и в провинциях. В базилике Порция самые состоятельные банкиры Рима хранили свои архивы.

Менее чем за час огонь превратил всё это великолепие в кучу дымящихся обломков.

Позднее я узнал, что именно банкиры, в отчаянной попытке спасти свои архивы, организовали тушение пожара. Действуя из чистого корыстолюбия, они, пожалуй, спасли Рим от гибели в огне, отрядив на борьбу с пожаром множество рабов и вольноотпущенников. Цепочки людей с вёдрами протянулись от Форума через скотный рынок и дальше до самого Тибра. Наполняя вёдра из реки, люди передавали их по цепочке, заливали пламя и, пустые, передавали обратно. Я видел, как из толпы пляшущих то и дело выбегали по нескольку человек и принимались забрасывать пожарных камнями. То тут, то там возникали потасовки. Скоро банкиры прислали вооружённых охранников, и те стали отгонять бунтовщиков.

Этот день запомнился сплошным безумием. Рим был как в бреду или в пьяном угаре. Предав тело обожаемого лидера, а заодно и курию Гостилия погребальному костру, клодиане устроили пышные поминки. Не знаю уж, придумали они это заранее или позднее, когда зрелище огня, дыма и торжество успеха разожгли их аппетит; но к полудню перед дымящимся зданием курии были установлены покрытые чёрными скатертями столы, и начался пир. И пока люди с вёдрами отчаянно пытались отстоять от огня базилику Порция, клодиане ели и пили в честь своего погибшего главаря. Постепенно на Форум стали собираться немощные и убогие со всего Рима — сперва робко; затем, заметив, что их не прогоняют, всё смелее и смелее. Угощение прибывало в изобилии: горшки с чёрными кровяными колбасами и горшки с чёрными бобами, и множество караваев чёрного хлеба — ели лишь чёрное, как надлежит на поминках, и запивали кроваво-красным вином из множества кувшинов. А перепуганные, растерянные горожане — те, кто не имел возможности наблюдать за происходящим с крыши собственного дома — кружили вокруг Форума, выглядывали из-за углов, смотрели со стен — некоторые с яростью, некоторые с удивлением, некоторые с ужасом, некоторые в восторге.

Я провёл большую часть дня на крыше, глядя, что творится на Форуме. Цицерон тоже почти всё время находился на крыше, время от времени исчезая лишь затем, чтобы вскоре опять появиться с каким-нибудь важным гостем. Некоторые гости были в сенаторских тогах. Они смотрели, качали головами с выражением отвращения и ужаса; затем снова исчезали внизу. Похоже, в доме Цицерона весь день шло важное совещание.

Приходил Эко. Я отругал его, сказав, что это чистейшее безумие — выходить из дому в такой день. С их дома на Эсквилине Форума не было видно, и Эко, услышав, что курию сожгли, решил, что это, должно быть, только слухи. Поднявшись ко мне на крышу, он некоторое время смотрел на то, что осталось от здания сената, и на пирующую толпу. Затем он поспешил домой, к жене и детям.

Даже Бетесда превозмогла страх высоты и ненадолго присоединилась ко мне, чтобы взглянуть, из-за чего весь переполох. Чтобы поддразнить её, я сказал, что это зрелище, наверно, пробудило в ней тоску по родной Александрии, чьи жители славятся привычкой бунтовать по малейшему поводу. Она даже не улыбнулась. Да и мне собственная шутка показалась совсем не смешной.

Борьба с огнём и пир продолжались ещё долго после наступления темноты.

Ближе к вечеру Белбо принёс мне миску горячего супа и снова спустился вниз. Чуть позже Диана присоединилась ко мне со своей миской супа. Вдвоём мы сидели и смотрели, как постепенно темнеет небо. В любое время года сумерки — лучшее время дня в Риме. На небе зажглись звёзды. Теперь, когда темнота скрыла обугленное дерево и почерневшие камни, и пожар почти утих, мелькание крошечных огоньков внизу было бы даже уютным, если бы не дым от сгоревшей базилики Порция и сенатских архивов.

Доев суп, Диана отставила миску и поплотнее запахнула наброшенное на плечи одеяло.

— Папа, а как погиб Клодий?

— Думаю, умер от ран. Ты ведь не хочешь, чтобы я опять рассказывал, в каком виде его привезли?

— Нет, я не об этом. Как это вообще случилось?

— Не знаю. И думаю, никто не знает — кроме убийц, конечно. Вчера ночью никто не мог мне толком ничего сказать. Клавдия говорит, что была вроде как стычка на Аппиевой дороге поблизости от Бовилл — там, где у Клодия вилла. Клодий и его люди и не поладили с Милоном и его людьми, и Клодию не повезло.

— Но почему они стали биться?

— Клодий и Милон были давние враги.

— Почему?

— Почему вообще становятся врагами? Враждуют обычно, если не могут чего-то поделить.

— Женщину?

— Иногда. А иногда мальчика. А иногда отцовскую любовь. Или наследство. Или участок земли. В нашем случае два человека не поделили власть.

— А они не могли договориться, кто кем будет командовать?

— Видимо, нет. Власть, Диана — это такая вещь, которую очень трудно поделить. И бывает, что двоим, рвущимся к власти, тесно на земле. Чтобы один продолжал жить, другому приходится умереть. Это то, что мы, римляне, называем политикой. — Я улыбнулся, но улыбка вышла совсем не весёлая.

— Ты ведь терпеть не можешь политику, да, папа?

— Хотел бы я так думать.

— Но мне казалось…

— Я похож на человека, который кричит, что терпеть не может театра, и при этом не пропускает ни единой пьесы. Он уверяет, что ходит в театр лишь за компанию, но знает назубок всего Теренция.[4]

— Значит, в душе ты любишь политику.

— Нет, не люблю. Но политика — она как воздух, которым мы дышим; а мне совсем не хочется перестать дышать. Можешь назвать это иначе: политика — болезнь римлян, и я подвержен ей не меньше других.

— Как это?

— Бывают народы со своими, особенными болезнями. Помнишь, Метон рассказывал о галльском племени, где все рождаются глухими на одно ухо? А мама говорит, что где-то на Ниле есть деревня, где у людей появляется сыпь, как только рядом оказывается кошка. Я сам как-то читал, что в Испании люди страдают от болезни зубов, и единственное исцеление от этой болезни — пить собственную мочу.

— Папа! — скривилась Диана.

— Недуги бывают не только телесные. Афиняне привержены к искусству; без него они делаются раздражительными и страдают несварением желудка. Александрийцы живут ради торговли — они продали бы дыхание девственницы, если бы сумели закупорить его в сосуд. Про парфян говорят, что они помешаны на чистокровных скакунах, и род идёт войной на род, чтобы отбить племенного жеребца. А недуг римлян — политика, и рано или поздно им заражается каждый. В наше время он не минует даже женщин. Болезнь эта подкрадывается исподволь, и лекарства от неё нет. Разные люди болеют по-разному: некоторые переносят её тяжело, некоторые совершенно не замечают. Одного она калечит на всю жизнь, другого убивает, а третий наоборот, делается здоровее и сильнее.

— Так это хорошо или плохо?

— Это наша жизнь, Диана. Жизнь Рима. А хорошо это для Рима или плохо, полезно или вредно — я не знаю. Политика помогла нам покорить мир. Но последнее время я начинаю задумываться: а не она ли нас погубит? — Я снова взглянул на Форум, но уже не как Юпитер с горы Ида, а как Плутон на царство мёртвых.

Диана откинулась назад и легла на черепицу, глядя в небо. Голова её покоилась на густых чёрных, как вороново крыло, волосах, как на подушке. В тёмных глазах отражались огоньки звёзд.

— Мне нравится, когда ты разговариваешь со мной так, папа.

— Как «так»?

— Как с Метоном, пока он не ушёл на войну. — Она повернулась на бок и, опершись на локоть, взглянула мне в лицо. — Думаешь, будет что-то ужасное?

— Думаю, люди Клодия и его близкие считают, что самое ужасное уже произошло.

— Я имею в виду для нас. Нам что-то угрожает?

— Пока я могу что-то сделать, с нами всё будет хорошо. — Я коснулся её лица, погладил по волосам.

— Но становится всё хуже и хуже — ведь так вы с Эко всегда говорите, когда рассуждаете о политике? А теперь, когда Клодия убили, курию сожгли, стало совсем плохо. Думаешь, может что-то случиться?

— Что-нибудь всегда может случиться — где-нибудь, с кем-нибудь. Единственное, что тут можно сделать — молить Фортуну о милости и надеяться, что она внемлет твоим мольбам. И завидев политика, сразу же сворачивать в другую сторону.

— Я серьёзно, папа. Может случиться так, что всё рухнет — для нас, для всех?

Что я мог ей ответить? В памяти всплыла сцена из времён молодости: бесчисленные ряды насаженных на пики голов на Форуме. Враги диктатора Суллы, молчаливые свидетели его победы. Власти поклялись, что впредь такое не повторится. С тех пор прошло тридцать лет.

— Я не могу видеть будущего.

— Но ты знаешь прошлое и потому понимаешь, что случилось между Клодием и Милоном. Объясни мне. Если я тоже пойму, мне не будет так страшно.

— Хорошо. Только начать придётся издалека — с Цезаря и Помпея. Ты ведь знаешь, кто это такие?

— Конечно. Гай Юлий Цезарь командует армией, в которой служит Метон. Он величайший полководец со времён самого Александра Великого.

Я улыбнулся.

— Так говорит Метон. Думаю, Помпей с ним бы не согласился.

— Помпей уничтожил пиратов и завоевал Восток.

— Да, — кивнул я, — и назвал себя Магн — Великий. Совсем как Александр. Как я сейчас сказал, порой, когда два человека хотят одного и того же…

— Ты хочешь сказать, что и Цезарь, и Помпей оба хотят быть Александром Великим?

— Да, пожалуй, можно и так сказать. А двух Александров Великих быть не может. Мир для этого слишком тесен.

— Но разве оба они не служат сенату и народу Рима?

— Формально да. Свои должности и позволение набирать армию они получили от сената и войны вели именем сената. Но иногда слуги становятся сильнее хозяев. Пока что спасение республики состоит в том, чтобы два полководца сдерживали друг друга — ни один из них не может стать сильнее другого из опасения, что тот воспротивится. Кроме того, было ещё одно обстоятельство, которое гарантировало равновесие.

— Что Помпей женился на дочери Цезаря?

— Да, на Юлии. Думаю, они и правда любили друг друга. И этот брак примирил соперников. Для такого патриция, как Цезарь, узы родства — это всё. К тому же в своё время соперников было трое. Был ещё и Марк Красс.

— Тот, чьим рабом когда-то был Метон? Это ведь Красс разбил восставших рабов, которыми командовал Спартак, да?

— Верно. Но при всём при том он не был блестящим полководцем. Зато сумел нажить огромное состояние. Стал самым богатым человеком в мире. Красс, Цезарь и Помпей заключили союз, который назвали триумвират. На какое-то время это помогло. Стол, у которого три ножки, устойчив.

— Но стол, у которого две ножки…

— Рано или поздно упадёт. Красс погиб на востоке, в Парфии прошлой весной. Он возомнил себя равным Александру Великому и пытался доказать это всему миру, завоевав те самые земли, которые в своё время завоевал Александр. Конница парфян разбила его наголову. Они убили его самого, его сына, и сорок тысяч римских солдат вместе с ними. Парфяне отрубили Крассу голову и поднесли своему царю. Так что один сдерживающий фактор долой.

— И из троих осталось двое.

— Но, по крайней мере, это были двое породнённых. А потом Юлия умерла при родах, и с её смертью распалась всякая связь между ними. Теперь ничто не мешает им схватиться друг с другом. Рим замер, как ёж, который смотрит, как в небе кружат два орла, готовые биться за то, кто из них первым схватит его, чтобы съесть.

— Никогда ещё не слышала, чтобы Рим сравнивали с ежом. — Диана снова запрокинула голову, глядя на звёзды. — А есть созвездие ежа, папа?

— Не думаю.

— Ладно, про Цезаря и Помпея Великого я поняла. Но как это связано с Клодием и Милоном?

— Цезарь и Помпей — орлы, кружащие высоко в небе, над горами и морями. Клодий и Милон — волки, рыщущие по земле. Они бьются за Рим — не за земли, что под властью Рима, а за сам город. Их поле боя — не далёкие горы и моря, а римские холмы и берега Тибра. Они не сражаются в битвах, а устраивают бунты на Форуме. Воюют не с варварами за землю, а друг с другом за должности — потворствуя, запугивая, подкупая тех, кто имеет право голосовать, устраивая проволочки, добиваясь отсрочки выборов, пускаясь на любые уловки, лишь бы обойти друг друга.

— Милон отстаивает интересы родовитых, давно разбогатевших семей, наиболее консервативной части сенаторов — всех тех, кто называет себя «лучшими людьми». Эти лучшие люди поддерживают Помпея, так что не удивительно, что в Риме Милона считают его союзником.

— А вот Клодий, несмотря на то, что сам из патрициев, всегда опирался на плебеев. В армии он подбил солдат на мятеж против командира, который был не кем иным, как мужем его родной сестры. Когда его избрали трибуном, он пообещал провести закон о бесплатной раздаче казённого хлеба и сдержал обещание, добившись для этого присоединения Кипра. Клодий защищал интересы простых воинов, крестьян, городской бедноты. А они в ответ поддерживали его на выборах — порой своими голосами, а чаще кулаками. Чернь любила его. А «лучшие люди», соответственно, ненавидели.

— И вот тут мы возвращаемся к Цезарю — ещё одному патрицию, стремящемуся заручиться поддержкой простых людей. Время от времени он и Клодий оказывались на одной стороне и оказывали друг другу услуги, большей частью за спиной избирателей и сената. Ничего удивительно, что их стали считать союзниками — Цезарь и Клодий против Помпея и Милона. Два великих полководца воюют за власть Рима над миром; а дома у каждого есть свой, не столь великий союзник, каждый со своей бандой, готовой воевать за власть в самом Риме.

— Как в Илиаде, — заметила Диана. — Боги держат сторону смертных: один бог за Гектора, другой — за Ахиллеса. А у Гектора и Ахиллеса у каждого своя армия.

— Я так понимаю, ты стала читать Гомера.

— Надо же мне работать над своим греческим. Мама мне помогает.

— Разве мама умеет читать по-гречески?

— Нет, но зато умеет говорить. Она следит за моим произношением.

— Понятно. Аналогия не совсем точна; но если я могу сравнить Рим с ежом, то почему бы тебе не сравнить главарей уличных ватаг с Гектором и Ахиллесом? Кстати, это будет по-своему правильно. Боги ведь в конце концов лишили Гектора покровительства, помнишь? Так пал дом Приама, а вместе с ним и Троя. Боги непостоянны, как любой союзник; в конце концов, всё упирается в политические соображения. Политические союзы зыбки, как песок под ногами. Верность проскальзывает сквозь пальцы.

— И тогда кто-то гибнет.

— Да. И обычно потом гибнут ещё многие.

— И горят дома.

— И горят дома.

Мы помолчали, глядя на Форум.

— Цезари и Помпей, Клодий и Милон, — задумчиво сказала Диана. — И всё-таки, папа, как могло дойти до такого? До поджога курии?

Я сдержал вздох. Ничего не поделаешь, молодым кажется, что на любой вопрос есть ответ — простой, ясный, единственно верный.

— Ты же знаешь, как проводятся выборы — по крайней мере, как они должны проводиться. Все граждане Рима собираются на Марсовом поле и голосуют за кандидатов на ту или иную магистратуру. Голосование проводится под открытым небом, поэтому выборы устраивают летом, когда не холодно. Для выборов на каждую из должностей отводится свой день. Самые главные — это два консула. Затем идут преторы, эдилы, квесторы и так далее — все сроком на год. У всех свои полномочия и свои обязанности.

— С началом января избранные заступают на должности. По истечении года их сменяют, и они возвращаются к частной жизни или становятся наместниками в провинциях. Так заведено с тех времён, когда римляне изгнали царей и провозгласили республику.

— Теперь этот порядок нарушился. У нас нет ни консулов, ни преторов, ни квесторов, ни эдилов — никого. Уже середина января, а республикой всё ещё некому управлять.

— А трибуны? — спросила Диана.

Я помедлил, подыскивая ответ. Аидова бездна, до чего же сложна наша римская система.

— Вообще-то трибуны не управляют. Они защищают слабых от сильных; бедных от богатых. Их должность была учреждена в те времена, когда лишь патриции могли занимать государственные посты. Плебеи потребовали, чтобы у них тоже были свои представители, и добились своего. Теперь магистратуры открыты и для патрициев, и для плебеев; но трибуном по-прежнему может быть только плебей. Ежегодно специальное собрание, в котором имеют право участвовать одни лишь плебеи, избирает десять трибунов. Клодий тоже побывал трибуном; в этой-то должности он и добился и изгнания Цицерона, и принятия закона о бесплатных раздачах хлеба из казённых запасов.

— Но как же Клодий мог стать трибуном, если он, как ты говоришь, был из патрициев?

— Да смешного просто. Договорился с каким-то плебеем, и тот его усыновил. Правда, этот плебей по возрасту сам годился Клодию в сыновья, но формально придраться было не к чему: Клодий перешёл из патрицианского сословия в плебейское. Он был изворотлив, наш друг Клодий, и отличался талантом обходить затруднения — даже его враги признавали это. А уж на должности трибуна он развернулся вовсю. Она ведь просто создана для того, чьё призвание — мутить народ. Ручаюсь, сейчас там, — я кивнул на Форум, — найдётся пара-тройка трибунов, которые из кожи вон лезут, разжигая речами толпу. Как бы то ни было, выборы трибунов в этот год действительно прошли без помех. А вот остальным повезло меньше.

— Почему?

— Потому что Милон добивался должности консула, а Клодий — претора. Милон защищал интересы «лучших людей», Клодий — плебеев. Если бы их обоих избрали, каждый стал бы ставить другому палки в колёса. Милон рубил бы на корню любой законопроект Клодия; а Клодий, в свою очередь, срывал бы все планы Милона.

— Каждый был бы для другого костью в горле, — заметила Диана.

— Именно. Поэтому каждый из кожи вон лез, чтобы не допустить избрания другого. При этом оба пользовались сильной поддержкой своих избирателей, и на выборах победили бы без проблем. Так что всякий раз, когда назначался день выборов, случалось что-то такое, что мешало их проведению. Назначается день — авгур усматривает в полёте птиц неблагоприятное знамение — выборы переносятся. Назначается новый день — обнаруживается принятый в незапамятные времена закон, что именно в этот день выборы проводить нельзя. После долгих дебатов назначают новый день — и с утра на Марсовом поле вспыхивают беспорядки. И так до бесконечности. В нашей республике с выборами давно уже не всё благополучно — затеваются иски и тяжбы, чтобы не допустить избрания неугодных или сместить их до срока; подкуп и запугивание избирателей процветают махровым цветом. Но то, что творится последний год — это уже просто хаос. Республика, которая не в состоянии даже обеспечить проведение выборов, не много стоит.

Будто в подтверждение моих слов, базилика Порция вспыхнула с новой силой, как куча хвороста. Похоже, огонь добрался до кладовой, где хранилось масло для светильников. Мгновение спустя в лицо мне ударило волна жара. Пирующие разразились победоносными криками.

Цепочки людей с вёдрами быстро потянулась сторону нового очага пожара. Словно гигантские змеи, извергающие из пасти воду, пытались погасить пламя.

Я обернулся к Диане.

— Так что сама видишь, ничего удивительного, если Милон в конце концов и убил Клодия. Иначе и кончиться не могло. Разве что Клодий убил бы Милона.

Диана задумчиво кивнула.

Вскоре Бетесда позвала её из сада. Приближалось время ужина, и Диана спустилась, чтобы помочь матери накрывать на стол. Похоже, мои ответы её устроили; но в глубине души я понимал, что на главные её вопросы так и не ответил.

Нам что-то угрожает?

Думаешь, с нами что-то может случиться?

Вспышка пламени в базилике Порция вызвала среди клодиан заметное оживление. Пир закончился. На Ростру опять поднялись ораторы. До меня донеслось пение толпы.

Потом началось что-то странное. Один за другим клодиане подымались по почерневшим ступеням к дымящимся развалинам курии. Обратно они спускались с горящими факелами. Они зажигали факелы от очищающего огня, которому предали останки Клодия. Я подумал, что они унесут их домой, чтобы сохранить частицу священного огня в своих домашних очагах; но скоро понял, что ошибся.

Клодиане потянулась по направлению к Палатину. Благодаря свету факелов следить за ними было нетрудно. Огненные ручейки бежали между храмами и выливались на площади, возвращаясь тем же путём, каким пришли. Некоторые огоньки подымались по Спуску, другие огибали холм и исчезали из поля зрения, направляясь, видимо, к западному склону Палатина. От множества факелов было так светло, что я ясно видел Цицерона и Тирона, стоящих на своей крыше спиной ко мне, сблизив головы.

Поднявшиеся по Спуску сворачивали на запад, удаляясь от моего дома и приближаясь к дому Цицерона. У меня перехватило дыхание. Я видел, как напряжённо застыл Цицерон. Но огоньки продолжали двигаться дальше. Идя по улице, огибающей Палатин, они на противоположном склоне холма непременно встретятся с остальными. Чей дом в той части города?

Милона.

Я понял: клодиане собираются предать дом Милона тому самому огню, который обратил кровавые останки их вождя в пепел. А заодно предать огню и самого Милона — если у него хватило духу вернуться в Рим.

— Папа! — позвала Диана снизу. — Мама зовёт ужинать.

— Сейчас, Диана.

Дом Милона был далеко для бросающих камни; и достаточно близко для огня, который под порывами ветра станет перекидываться с крыши на крышу. Если подожгут дом Милона, пожар, чего доброго, охватит весь Палатин…

Может, нам всем перейти в к Эко? Эсквилин далеко; огонь туда не дойдёт. Но кто же станет тушить наш дом, если он загорится? Да и удастся ли нам благополучно добраться до дома Эко? Идти через Субуру в такую ночь, когда на улицах полно головорезов…

— Папа, ты идёшь? Что там?

Несколько отставших бегом поднялись по Спуску, обогнули дом Цицерона и скрылись за поворотом улицы.

— Иду.

Я в последний раз взглянул в направлении дома Милона. Мне показалось, что оттуда доносятся вопли и лязг металла, но разобрать что-то на таком расстоянии было совершенно невозможно.

— Папа?

Я шагнул к лестнице и поставил ногу на первую ступеньку.

То был невесёлый ужин. Мне кусок не лез в горло. Дождавшись, когда Бетесда и Диана пойдут спать, я снова поднялся на крышу; но сколько ни всматривался в направлении дома Милона, огня так и не увидел. На всякий случай перед тем, как спуститься, я позвал Белбо. Всю ночь мы сменяли друг друга — один спал под тёплыми одеялами на широкой скамье в саду, пока другой оставался на крыше, всматриваясь в ночное небо, чтобы вовремя заметить гибельный свет.

В конце концов небо заполыхало — но совсем с другой стороны. Над Римом занимался день. Ночь миновала, а мой дом остался невредим.

Поднявшись на крышу, я снова взглянул на Форум. В неярком утреннем свете он выглядел размытым, как смазанная картина. Холодный ветер принёс запах обугленного дерева и обгоревшего камня — всего, что осталось от здания римского сената, которое по воле толпы послужило погребальным костром для её кумира.





Глава 5


— И нарвались на град стрел. — Эко потянулся и душераздирающе зевнул — прошлой ночью он тоже спал лишь урывками. — По крайней мере, так говорят в городе. Они-то, наверно, рассчитывали, что в доме если кто и будет, то лишь слуги. Думали, ворвутся, слуг перебьют, дом разграбят и сожгут — всё без помех. Не тут-то было. На крыше их поджидал отряд лучников. Лучники не промахивались и стрел не жалели, так что управились быстро. Пара-тройка самых ретивых остались лежать, утыканные стрелами, как ёж иглами, а остальные пустились наутёк.

Мы сидели вдвоём в моём саду на складных стульях напротив статуи Минервы, греясь в лучах полуденного зимнего солнца.

— Но после этого они хотя бы угомонились? Сжечь курию, наесться до отвала, наслушаться речей — думаю, вполне достаточно для одного дня.

— Видимо, для них оказалось не достаточно. Потому что, спустившись с Палатина, они двинули через Субуру к воротам и оттуда в город мёртвых.

— Что им могло понадобиться на кладбище? Или лемуров они боятся меньше, чем стрел?

— К гробницам и могилам они не подходили. Направились прямиком в рощу Либитины. Завалились в её храм всей толпой.

— А в храме-то они что забыли? Объявить о прибытии Клодия в мир мёртвых — дело его родных. А звать либитинариев было уже поздно — Клодия успели сжечь, не заботясь при этом о религиозных формальностях.

— Клодий тут ни при чём, папа. Если помнишь, именно в храме Либитины хранятся фаски, когда в республике почему-то нет консулов. Ну, знаешь, эти прутья и секиры, которые несут ликторы перед консулами на процессиях и церемониях.

— Знаки консульской власти. — Я кивнул. — Теперь понимаю.

— Именно. Надо же их где-то хранить, когда в республике нет консулов, вот их и хранят в храме богини мёртвых — не знаю уж, почему. В общем, они забрали фаски и побежали назад в город — искать тех, кто выставлял свою кандидатуру на выборах консула. Соперников Милона.

— Публия Гипсея и Квинта Сципиона.

— Клодий, конечно же, поддерживал обоих. Сначала толпа отправилась к дому Сципиона и стала призывать его выйти и принять фаски.

— Без всяких выборов? Просто потому, что его выкликнула толпа?

— Да, вот так просто. Как бы то ни было, ничего у них не вышло. Сципион носу из дому не высунул.

— Наверняка до смерти перепугался. Ничего удивительного. Этой ночью до смерти перепугались все.

— Та же история повторилась перед домом Гипсея. Крики, призывы принять фаски, но кандидат даже дверей не открыл. И тогда кто-то подал идею предложить фаски Помпею.

— Но Помпей же проконсул, управляет Испанией. А проконсул не может претендовать на должность консула. Помпей командует войсками и по букве закона даже не может находиться в пределах Рима. Потому-то он и живёт на своей загородной вилле.

— Значит, буква закона их не интересует. Как бы то ни было, вся толпа опять валит из Рима — на этот раз через Родниковые ворота по Фламиниевой дороге, заявляется на виллу Помпея и стоит перед воротами, размахивая факелами, подымая фаски и призывая Помпея объявить себя консулом. А некоторые так даже и диктатором.

Я вскинул голову, поражённый.

— Они что, совсем рехнулись? Да половины из них ещё на свете не было, когда в Риме последний раз был диктатор.

— А теперь многие в Риме считают, что пришло время опять назначить диктатора. Надеются, что он наведёт порядок.

— Они понятия не имеют, о чём говорят. При диктатуре станет только хуже. И потом, я в жизни не поверю, что их главари надумали предложить Помпею консульство. Клодий и Помпей терпеть не могли друг друга. Вдобавок, Помпей никогда не был популяром.

— Тем не менее, он популярен в народе. Великий полководец, завоеватель Востока, Помпей Магн.

— Всё равно не сходится. Те, кто надоумил толпу сжечь курию, в жизни не захотят над собой диктатора — тем более такого реакционера, как Помпей. — Я покачал головой. — Одно из двух: либо это была совсем другая толпа, либо в какой-то момент туда затесались ораторы из числа людей Помпея и перехватили инициативу.

— По-твоему, это Помпей подстроил? — поднял бровь Эко. — Думаешь, он метит в диктаторы?

— Скорее уж ищет шанса публично отклонить такое предложение. Многие в сенате всерьёз подозревают, что Помпей не прочь стать диктатором — особенно сторонники Цезаря. И самый лучший способ развеять их подозрения — это чтобы ему предложили, а он отказался.

— Вообще-то он не отказывался. Как и Гипсей и Сципион, он просто не стал выходить из дому.

Пока мы разговаривали, тень успела переместиться в мою сторону. Почувствовав, что стало холоднее, я передвинул стул, чтобы оставаться на солнце.

— А что слышно насчёт Милона?

— Идёт слух, что он тайно вернулся в Рим и забаррикадировался в своём доме. Мол, потому на крыше и стоят лучники — часть его охраны. Но с таким же успехом он мог поручить им охранять дом в своё отсутствие — особенно если замышлял убить Клодия. Понимал, что сторонники Клодия захотят сжечь дом, вот и позаботился об его охране. А некоторые считают, что он удалился в добровольное изгнание — в Массилию или куда-нибудь ещё.

— Вполне возможно, — заметил я. — Консульства ему теперь не видать, как своих ушей, даже если удастся провести выборы — да и когда их ещё удастся провести. А без консульства Милон конченный человек. Чтобы привлечь избирателей на свою сторону, он истратил уйму денег на устройство гладиаторских боёв и прочих зрелищ; а ведь он далеко не так богат, как Помпей, Цезарь или тот же Клодий. Он поставил на консульство всё, а теперь у него не осталось никаких шансов. Так что изгнание для него и вправду единственный достойный выход.

— Но зачем же ему было убивать Клодия, если это значило загубить собственное будущее?

Голос исходил от статуи Минервы. Я поднял голову. Богиня-девственница возвышалась перед нами с копьём, чьё остриё смотрело в небо, в одной руке и щитом в другой. На плече её сидела сова, а у ног свернулась змея. Тень от шлема падала на глаза. В свете полуденного зимнего солнца краски выглядели на удивление естественно, и лицо казалось живым. На мгновение мне показалось, что сама богиня вступила в нашу беседу.

В следующий миг наваждение развеялось — из тени портика шагнула Диана. Она прислонилась к пьедесталу и положила ладонь на змею.

— Хороший вопрос, Диана, — кивнул я. — Зачем Милону было убивать Клодия, если это навлекло на него такую ярость и свело на нет все шансы на избрание?

— Мало ли, — пожал плечами Эко. — Может, не ожидал, что дело примет такой оборот. Или всё вышло случайно. Или же это Клодий напал, а Милон лишь защищался.

— Можно, я посижу тут с вами? — не дожидаясь ответа, Диана придвинула себе складной стул и уселась. — Брр! — она поёжилась и плотнее запахнула плащ. — А холодно.

— Здесь солнце, сейчас согреешься.

— И это ещё не всё, — продолжал Эко. — Поговаривают, что Милон задумал государственный переворот, и убийство Клодия — это только начало. Мол, у него по всему Риму склады оружия — у тех лучников на крыше стрел, должно быть, и вправду хватило бы на целую армию, если они сумели отразить натиск такой толпы; и теперь Милон рыщет по всей округе, собирая войско, чтобы вести его на Рим.

— Новый Катилина? — удивился я.

— Вроде того. Только на этот раз Цицерон будет сторонником, а не врагом.

— Цицерон последний, кто станет поддерживать любую затею, которая хоть отдалённо напоминает переворот — даже если это затея его доброго друга Милона. Хотя в такое время ручаться нельзя ни за что.

— И ещё одно. Вчера, пока толпа хозяйничала на Форуме, сенаторы-патриции собрались где-то здесь на Палатине и назначили интеррекса.

— Я правильно понял? Интеррекса, который назначается, если республика почему-либо осталась без консулов? Скажем, если оба консула умерли или убиты до конца года…

— Или если год начался, а выборы не состоялись. Да, всё верно.

Перехватив непонимающий взгляд Дианы, я объяснил.

— Интеррекс — это, по сути, временная магистратура. Он назначается сенаторами-патрициями и должен управлять республикой и обеспечить проведение выборов. Через пять дней его сменяют, назначают нового и так далее — пока не будет избран постоянный магистрат. Интеррекса сменяют каждые пять дней для того, чтобы он не успевал слишком уж свыкнуться с должностью. Вообще-то, сенату следовало сделать это ещё в начале января, когда истёк срок пребывания в должности прежних консулов; но тут уж постарались сторонники Гипсея и Сципиона. Они были уверены, что на выборах всех обойдёт Милон, вот и препятствовали назначению интеррекса как могли. Нет интеррекса — нет выборов. Что ж, теперь выборы состоятся, и прекратятся эти дурацкие разговоры о назначении диктатора.

— Во всяком случае, не в ближайшие пять дней. Ты забыл, папа: первый интеррекс не может провести выборы. Только начиная со второго.

— Это точно?

— Точно. Считается, что первые пять дней уходят на то, чтобы все успели поостыть.

Диана кивнула.

— Да уж, раньше курия точно не остынет.

Эко был прав: первый интеррекс не имел права проводить выборы. Но сторонники Гипсея и Сципиона не желали ждать. Решив, что опасаться Милона больше нечего, они двинулись к дому интеррекса Марка Лепида и заявились туда ещё прежде, чем его жена Гостилия, женщина строгих правил и несгибаемого характера, закончила расставлять в передней ткацкие станки, как того требовал от супруги интеррекса старинный обычай. Происхождение и смысл этого обычая не вполне ясны: возможно, станки символизируют, что интеррекс сплетает воедино нити будущего республики. Как бы там ни было, перед домом Лепида собралась толпа, и когда новоиспечённый интеррекс вышел к ней, потребовала, чтобы выборы состоялись немедленно. Лепид, ссылаясь на закон, объяснил, что это невозможно. Собравшиеся продолжали настаивать. Тогда Лепид, патриций старой закалки, разъяснил им, куда они должны засунуть себе свои требования — внятно, чётко и так дословно, что у самых отпетых запылали уши. После чего ушёл в дом и захлопнул дверь.

Толпа не стала бросать камни и выламывать двери; но окружила дом, никого не впуская и не выпуская. Чтобы не замёрзнуть, собравшиеся развели костры; чтобы не скучать — пустили по кругу мехи с вином и принялись распевать предвыборные куплеты — в большинстве своём непристойные песенки про жену Милона Фаусту, известную тем, что она изменяла своему мужу направо и налево. По мере того, как мехи пустели, витиеватые куплеты становились слишком сложными для исполнения и в конце концов сменились скандированием: «Вы-бо-ры! Вы-бо-ры! Вы-бо-ры!»

Формальный глава республики стал узником в собственном доме.

Во время смуты каждый становится узником в собственном доме. Когда произвол и кровопролитие творятся на улицах даже средь бела дня, что делать разумному человеку: спрятаться в своей скорлупе или же шагнуть навстречу опасности и искать пути прекратить беспорядки?

На моей памяти Рим знавал времена и похуже — вспомнить хоть гражданскую войну, обернувшуюся диктатурой Суллы; но в те годы я был молод и следовал инстинкту юности, когда жажда приключений заглушает опасения за свою жизнь. Сам теперь поражаюсь, сколь мало сознавал я тогда грозившую мне опасность — и вовсе не от того, что был как-то особенно храбр или глуп. Просто молод.

Вместе с молодостью ушла и беспечность. Насмотревшись за все эти годы на смерти, страдания и сломанные судьбы, испытав кое-что и на собственной шкуре, я больше не желал лезть на рожон. С каждым годом жизнь — и не только собственная — делалась всё более ценной, а её нити казались всё менее прочными. Я больше не желал рисковать — ни собой, ни другими.

Но в эту зиму риска было не избежать. Сидеть дома и ни во что не вмешиваться казалось недопустимым. Волнения на улицах вызвали волнение в сердце почти каждого в Риме, и я не стал исключением. Республика была тяжело больна. Возможно, она умирала, и судороги её были агонией. Смотреть на эти судороги было невыносимо; не смотреть — невозможно.

Однажды я уже пытался покончить с политикой. Устав от помпезности и лживых обещаний лидеров, от глупости и легковерия их сторонников, насмотревшись на высокомерную мстительность победителей и мелочное кляузничество побеждённых, и решил покинуть Рим и переселился на ферму в Этрурии, убеждённый, что навсегда распрощался с Городом.

Из этого ничего не вышло. Я оказался вовлечён в политику более чем когда-либо. Я был подобен кормчему, который, прокладывая сложный, извилистый курс, дабы избежать водоворота, вдруг обнаруживает, что угодил в другой, ещё более сильный. История с Катилиной и его загадкой заставила меня склониться перед неумолимостью мойр.

Моя судьба — Рим. А судьба Рима вновь была в руках политиков.

Поэтому когда в тот же день, после ухода Эко, ко мне пришёл посетитель, я позволил ему уговорить себя.

Посетитель был мой давний знакомый. Настолько давний, что Белбо не знал его. Я велел Белбо впускать в дом лишь тех, кого он знал в лицо; поэтому, выглянув в глазок и увидев незнакомца, он позвал меня из кабинета.

Я, в свою очередь, выглянул в глазок и увидел человека среднего роста и чуть постарше средних лет. У него было открытое, красивое лицо, губы красивой формы, греческий нос и тёмные вьющие волосы, слегка тронутые сединой у висков. Гордая осанка, которую, пожалуй, можно было даже назвать надменной, выдавала учёного человека, философа. Молодой, по-мальчишески наивный раб, впервые появившийся на пороге моего дома тридцать лет назад, превратился в солидного человека, исполненного чувства собственного достоинства.

Давно же мы не встречались лицом к лицу. Вернее, видел-то я его как раз довольно часто, но всегда лишь издалека — как вчера, когда они с Цицероном наблюдали с крыши, что творится на Форуме. Он был последним, чьего появления я мог ожидать в своём доме.

Закрыв глазок, я жестом велел Белбо снять засов.

— Тирон!

— Гордиан! — он склонил голову и улыбнулся. За его спиной стояли телохранители. Я насчитал десятерых. Многовато — ведь дом Цицерона буквально в двух шагах. С другой стороны, в эти дни любой вышедший из дома Цицерона рисковал быть разорванным в клочья.

Сделав телохранителям знак оставаться снаружи, Тирон шагнул в дом. Белбо закрыл за ним дверь. Я провёл Тирона в свой кабинет и предложил стул у жаровни, поближе к теплу; но Тирон не стал садиться. Вместо этого он двинулся по кабинету, рассматривая свитки в углублениях стен и висящую напротив окна картину, изображающую сад.

— Вижу, Гордиан, жаловаться на судьбу тебе не приходится.

— Что верно, то верно.

— Я помню твой прежний, запущенный дом на Эсквилине, и сад, весь заросший сорняком.

— Теперь там живёт мой сын Эко. Дом и сад ты бы не узнал: жена Эко навела там идеальный порядок.

— Как летит время! Подумать только, у тебя уже взрослый сын, живущий своим домом.

— Да у меня уже и внуки есть.

— Да, я слышал, что ты уже дедушка.

— Где же ты, интересно, мог это слышать?

Лёгкая улыбка тронула его губы.

— Ты сильно удивишься, если я скажу, что в доме Цицерона о тебе говорят время от времени?

— Если что-то хорошее — да, удивлюсь. Особенно после суда над Марком Целием.

— Зря ты так, Гордиан. Цицерон на тебя зла не держит. Он не злопамятен.

— Да неужели.

— Конечно, он безжалостен к личным врагам и врагам республики; но ты ведь ни тот и ни другой. Цицерону порой трудно тебя понять; но он прекрасно знает, что ты человек порядочный и достойный, пусть даже вы с ним иногда расходитесь во мнении. Порядочный и достойный, — повторил он с ударением. — Как и сам Цицерон. И если между вами иной раз бывают разногласия, то это потому, что одни и те же вещи вы видите в разном свете. Достойные люди не могут во всём соглашаться.

Я сдержал вздох. Тирон всегда был предан Цицерону душой и телом. Доказывать верному секретарю, что как адвокат его господин начисто лишён совести; что ему наплевать на правду, если только правда эта ему не на руку; напоминать обо всех, погубленных им в интересах «лучших людей» было бы пустой тратой времени. Лучше перевести разговор на другой предмет.

— Почему ты не сядешь? И сними свой плащ, Белбо повесит его в передней. Тебе же в нём жарко.

— Да, я сяду. Последнее время я стал быстро уставать. И плащ, пожалуй, можно снять. Здесь тепло. Приходится следить за тем, чтобы не простудиться.

Я едва слушал, потому что когда Тирон скинул тяжёлый зимний плащ, увидел на нём вместо туники, которую надлежит носить рабу, римскую тогу. Тирон был одет, как римский гражданин! Я глянул на его руку. Конечно же. На пальце темнело железное кольцо — такое же, как у меня.

— Тирон! Когда это случилось?

— Что? — Тирон проследил за моим взглядом. — А, это. — Он пошевелил пальцами, словно ещё не успел привыкнуть к кольцу. — Перемена статуса. В моём случае простая формальность. Я служу тому же человеку, выполняю ту же работу. Само собой, теперь я могу владеть имуществом…

— Тирон, ты больше не раб! Ты свободный человек!

— Да, свободный. — Он выглядел почти смущённым.

— Много же Цицерону понадобилось времени. Мы ведь говорили об этом в самый первый день, помнишь?

— Не припомню. — На щеках его проступил слабый румянец, и лишь тут я заметил, как же он бледен.

— Тирон, что ты сейчас говорил — насчёт того, что стал быстро уставать и должен следить, чтобы не простудиться? С тобой всё в порядке?

— Да. — Перехватив мой недоверчивый взгляд, он признался. — Я был болен, но это было в прошлом году. Тяжело болен, по правде сказать. Вообще, у меня были проблемы со здоровьем последние несколько лет. — Он слабо улыбнулся. — Думаю, потому Цицерон и дал мне свободу. В прошлом году, когда я болел. Испугался, что если не сделает этого сейчас, то потом может быть слишком поздно. Но теперь мне уже лучше. Хотелось бы идти на поправку быстрее, но по крайней мере, я уже хожу без палки. Врачи говорят, что всё будет в порядке.

Я присмотрелся повнимательнее. То, что я принял за надменность выражения, было впалостью щёк. Мелькнула мысль, что Тирону должно быть не меньше пятидесяти. Выглядел он ничуть не моложе. Седины в тёмных вьющихся волосах было больше, чем показалось мне с первого взгляда, и на макушке волосы заметно поредели. В глубине глаз до сих пор горели искорки мальчишеского энтузиазма; но в свете от жаровни глаза блестели, как у того, кто перенёс тяжёлый недуг. И в то же время он выглядел, как человек, который в ладу с собой и со всем миром и доволен своим местом в этой жизни. А собственно, почему бы и нет. Юный раб, который много лет назад постучался в мой дом по поручению своего никому не известного господина, сделался свободным гражданином, правой рукой величайшего из живущих ораторов. Путешествуя вместе с Цицероном, он повидал мир и встречал великих людей. В консульство Цицерона он помогал ему управлять республикой. Он был знаменит и сам по себе — тем, что разработал систему скорописи, позволявшей записывать речь говорящего со скоростью её произнесения; и теперь любой писарь в сенате обязан был владеть скорописью Тирона.

— Тирон, зачем ты пришёл?

— По поручению Цицерона, разумеется.

— Он мог бы придти и сам.

— Цицерон предпочитает не выходить из дому.

— Я тоже. Что ему могло от меня понадобиться?

— Он скажет тебе сам.

— Он не может думать, что я соглашусь ему помочь.

— Ты ведь даже не знаешь, чего он хочет.

— Да чего бы ни хотел. За то, что когда-то он помог мне доказать своё право на то имение в Этрурии, я расплатился с ним с лихвой. С тех пор, скажу тебе откровенно, Цицерон падал в моём мнении всё ниже и ниже. О, я прекрасно понимаю, что моё мнение для него ровным счётом ничего значит; но оно значит для меня. У меня, знаешь ли, свои принципы, пусть даже и не слишком возвышенные. И я не собираюсь бежать стремглав на зов Цицерона просто потому, что я ему понадобился.

Тирон выслушал меня, не меняя выражения лица. Почему-то меня это огорчило. Я ждал, что он нахмурится, покачает головой или начнёт спорить, но он лишь сказал.

— Ты неправ. Гордиан. Ты неверно судишь о Цицероне. О нём многие неверно судят. Раньше я не понимал, как такое может быть. Потом понял. Это ведь я работаю и нахожусь рядом с ним всё время с самого начала его карьеры. Я понимаю каждую его мысль, каждый нюанс. Другим повезло меньше. — Он спокойно взглянул мне в лицо. — Пойдём?

Я едва не рассмеялся.

— Тирон, да ты меня слушал?

Его лицо стало суровым.

— Я видел тебя вчера, когда ты смотрел с крыши, как горят здания на Форуме. Что ты тогда чувствовал? Что это ужасно, верно? А вот те, кто это устроил, так не думали. Они плясали от счастья. Говори о Цицероне, что хочешь, но когда доходит до главного, вы с ним на одной стороне. Ты знаешь, что этой ночью они пытались сжечь дом Милона?

— Слышал.

— Запросто мог загореться весь Палатин. Ты понимаешь, что на месте этой комнаты, в которой мы сидим, сейчас могло быть пепелище?

Я внимательно посмотрел на него и вздохнул.

— А ты и вправду больше не раб, Тирон. Ты рассуждаешь, как свободный человек, и запугиваешь, как римлянин.

Тирон едва не прикусил губу, сдерживая улыбку.

— Я теперь и есть римлянин, Гордиан. Такой же, как ты.

— И как Цицерон?

Тирон, не сдержавшись, улыбнулся.

— Ну, может, не совсем такой, как Цицерон.

— Что ему от меня нужно?

— В городе пожар. Я не про Форум сейчас. Другой, более опасный пожар. Он грозит уничтожить всё, что нам дорого. И Цицерон хочет, чтобы ты помог передавать вёдра с водой. Ты ведь понимаешь, о чём я. — Он подался ко мне, и лицо его стало серьёзным. — Есть люди, которые поджигают. И есть те, кто тушит пожары. Мы оба с тобой знаем, к какой категории ты принадлежишь. И что с того, что тебе не нравится человек, которому ты передаешь вёдра? Главное — потушить пожар.

Я подозвал стоявшего в углу Белбо.

— Принеси наши плащи. И скажи Бетесде, что я ухожу по делу.

Тирон улыбнулся.

Едва мы шагнули за порог, ждавшие у дверей телохранители окружили нас плотным кольцом. Но предосторожность оказалась излишней: на всём коротком пути к дому Цицерона мы не встретили ни души. Даже окна в домах были наглухо закрыты ставнями.

Бывать в новом доме Цицерона мне не ещё не доводилось. Прежний дом был сожжён без малого пять лет назад — в тот год Клодию удалось добиться изгнания Цицерона, и клодиане отпраздновали таким образом победу своего лидера. Я видел пожар со своей крыши. Когда же, ввернувшись из изгнания шестнадцать месяцев спустя, Цицерон надумал выстроить на месте сожжённого дома новый, Клодий стал чинить ему препоны, как только мог, заявляя, что земля конфискована республикой и предназначена для религиозных целей. Цицерон же утверждал, что конфискация была незаконной, и что имело место вопиющее нарушение прав римского гражданина. Словом, оба проявили себя в полном блеске ораторского искусства. То была одна из самых горячих и одна из самых неприглядных их полемик. Победа осталось за Цицероном, и дом был отстроен.

Что ж, подумал я, переступая порог, этому дому Клодий угрожать уже не будет.

Тирон провёл меня через переднюю в атриум и, попросив подождать, скрылся в проходе слева. Было довольно холодно. На небе собрались тучи, заслонившие солнце.

Почти тотчас же справа послышались голоса. Первый прозвучал неразборчиво. Зато второй я узнал сразу же. То был голос Цицерона.

— Что если мы объявим, что это Клодий устроил засаду?

— Да яйца Юпитера! Кто теперь в это поверит? Лучше уж…

Этот голос я тоже узнал. Красавчик Марк Целий, неистовый протеже Цицерона. В следующий миг все трое шагнули в атриум. Завидев меня, Целий смолк на полуслове. Одновременно с противоположной стороны появился Тирон. При виде патрона лицо его приняло виноватое выражение. Цицерон метнул на Тирона быстрый взгляд, явно недовольный, что секретарь оставил гостя одного. Уж не услышал ли я чего-то такого, что не предназначалось для моих ушей?

— Гордиан согласился придти, — сказа Тирон. — Я пошёл в кабинет сказать тебе…

— Но меня не застал. — Звучный голос оратора заполнил атриум. Мясистое лицо хозяина дома расплылось во вкрадчивой улыбке. — Во время ходьбы мне лучше думается. Чем сложнее проблема, тем больше приходится ходить. Кабинет для этого слишком тесен. Пока тебя не было, Тирон, мы отшагали по дому не меньше мили. — Он сделал шаг навстречу. — Гордиан, я рад вновь приветствовать тебя в своём доме. Марка Целия ты, конечно же, знаешь.

Я, конечно же, знал. Целий всегда держал нос по ветру. Начинал он как ученик Цицерона; затем принял — или сделал вид, что принял — сторону его злейшего врага Катилины. Именно тогда нас столкнула судьба. Со временем извилистые пути политика привели его в лагерь сторонников Клодия, где он попал в объятия — кое-кто говорил «в сети» — его сестры Клавдии. Разрыв с ней и ссора с её братом вышли Целию боком. Его обвинили в убийстве. Тогда судьба и столкнула нас вторично — Клавдия наняла меня для сбора улик в пользу обвинения. Спас Целия Цицерон, взявшийся защищать своего блудного ученика и выступивший на суде с блестящей речью. Теперь Целий, скрестив руки на груди, насмешливо смотрел на меня. Очевидно, он опять стал верным протеже своего наставника. Похоже, он не держал на меня зла за то, что я помогал его врагам — мстительность была не в его характере; на такие мелочи он не разменивался. Острый язык, красота и обаяние стяжали ему популярность, и в прошлом году его выбрали трибуном — следовательно, сейчас он был одним из немногих должностных лиц в республике.

— Не уверен, знаешь ли ты моего второго друга. — Цицерон жестом указал на другого своего гостя, который до сих пор держался чуть позади, глядя на меня с явной неприязнью. Он был коренаст, широкоплеч, крепко сбит. Тога делала его ещё ниже. Короткие, толстые пальцы; круглое лицо с глубоко посаженными глазами, кустистыми бровями, толстым носом и маленьким ртом. Тень от бороды скрывала нижнюю половину лица, так что казалось, что у него челюсть вымазана сажей. Грубое сложение, грубые черты. Ничего удивительного, что он терпеть не мог высокого, стройного, идеально сложенного Клодия с его непринуждённой элегантностью. Они были полной противоположностью друг другу. Трудно сыскать более непохожих людей.

Милон всё-таки был в Риме.





Глава 6


— Кто же не знает Тита Анния Милона. Но ты прав. Цицерон: я никогда не встречался с ним лично.

— Что ж, познакомьтесь. Милон, это Гордиан, которого ещё называют Сыщик — человек весьма незаурядный. Мы познакомились, когда я вёл своё первое дело — в защиту Секста Росция. Ты, конечно же, читал мою защитительную речь. Её читали все; но мало кто знает, какую роль сыграл в этом деле Гордиан. Тридцать лет, подумать только!

— С тех пор наши пути пересекались время от времени, — сухо сказал я.

— Да, верно. И наши отношения всегда были… — Знаменитый оратор замялся, подыскивая слово.

— Занятными? — подсказал я. — Именно. Но что же мы стоим тут на холоде. Пойдёмте в мой кабинет. Путь в кабинет, находившийся в задней части дома, лежал через центральный сад и холл, что дало мне возможность получить некоторое представление о новом доме своего соседа. Мебель, драпировки, картины, мозаика — всё впечатляло; ничего более изысканного мне не доводилось видеть даже в доме Клодия. Слов нет, размерами и убранством дом Цицерона заметно уступал роскошному особняку бывшего трибуна; но именно это и делало его куда приятнее. Что ж, Цицерон всегда отличался безупречным вкусом. Денег, чтобы этот вкус удовлетворять, у него хватало все годы; но за последнее время он явно особенно преуспел и теперь мог позволить себе не просто поддерживать статус. Чтобы выложить фонтан мозаикой, покрытой золотой пылью, или повесить на стене своего кабинета картину, подписанную самой Иайей из Цизицен, или хранить на столе под совершенно прозрачным стеклом — которое само по себе, несомненно, стоило баснословных денег — подлинный свиток «Диалогов» Платона с поправками, сделанными рукою автора — для этого недостаточно быть просто состоятельным человеком. Для этого надо быть очень богатым человеком.

Римский закон запрещает адвокатам брать плату за свои услуги — считается, что защита должна быть бесплатной. Тем не менее, успешные адвокаты в Риме, как правило, богатые люди. Просто вознаграждение они получают не деньгами, а ценными подарками или возможностью выгодно поместить деньги. Цицерон был одним из лучших адвокатов и знал, как добиться расположения «лучших людей», так что красивых, ценных, редких вещей в его доме хватало. Оставалось лишь гадать, какие сокровища были разграблены или погибли в огне, когда сторонники Клодия сожгли прежний дом.

В маленьком кабинете было тепло. По знаку хозяина раб придвинул кресла ближе к жаровне. Ещё прежде, чем мы сели, появился другой раб с большим кувшином и серебряными чашами. Вместо того чтобы встать, по обыкновению, поблизости, Тирон занял один из стульев. Теперь он был не раб Цицерона, а его доверенное лицо и полноправный соотечественник. Всё же я заметил, что на коленях он держит вощёную дощечку, а в руке острую палочку для письма.

Цицерон осторожно отпил из чаши. Тирон последовал его примеру. Я пригубил вино. Оно было хорошо нагрето и хорошо разбавлено — Цицерон всегда отличался умеренностью в еде и питье. Но не таков был Марк Целий — по крайней мере, в те годы, когда я его знал. Перехватив мой взгляд, он подчёркнуто последовал примеру наставника — сжал губы и едва коснулся напитка. Это придало ему вид до крайности самодовольный, и у меня мелькнуло подозрение, что он попросту передразнивает своего учителя.

Зато Милон не стал деликатничать. Он залпом осушил свою чашу и тут же протянул её рабу, чтобы тот налил ещё.

— Мне показалось, Гордиан, что ты удивился, узнав Милона. Ты ведь не ждал, что он окажется здесь, не так ли?

— Сказать по правде, я думал, что он уже на полпути к Массилии.

— Пожал хвост и кинулся наутёк? Ты совсем не знаешь моего друга Милона, если считаешь его таким трусом.

— Полагаю, это была бы не трусость, а элементарный здравый смысл. Как бы то ни было, по городу ходят слухи, что Милон бежал в Массилию.

Милон насупился, но промолчал.

— Вот видишь, — заговорил молчавший до сих пор Целий. — Что я тебе говорил? Гордиан и его сын слышат всё. От их слуха не ускользнёт малейший шёпот в Риме.

Цицерон кивнул.

— А что ещё говорят?

— Поговаривают, что Милон тайком вернулся в город прошлой ночью и забаррикадировался в своём доме. Что он был там, когда толпа явилась поджечь дом.

— Значит, его считают не трусом, а безумцем. Вот уж нет. Милон провёл эту ночь под моим кровом и под надёжной защитой. Что ещё?

— Что он задумал заговор против республики. Сначала убил Клодия, а теперь собирает войско, чтобы идти на Рим. Что его сообщники устроили по всему городу склады оружия и серы, чтобы поджигать дома.

— Достаточно. Сам видишь, что всё это просто дурацкие сплетни. Милон спокойно сидит у меня дома, а не призывает чернь на улицах к мятежу. Разве у меня в доме пахнет серой и смолой? Заговор против республики, подумать только! Государственный переворот! Да во всё Риме нет более преданного республиканца, чем Тит Анний Милон! Подумать только, какую клевету он вынужден терпеть, какому риску вынужден подвергать себя…

Клевета и риск явно легли тяжёлым бременем на Милона, который допил вторую чашу и теперь хмуро смотрел на меня.

Я обвёл взглядом кабинет с его многочисленными свитками в углублениях, с картиной Иайи, изображающей сцену из «Одиссеи», с бесценным свитком Платона под драгоценным стеклом.

— Ты и сам рискуешь, Цицерон. Знай эта толпа, что ты прячешь Милона в своём доме…

— Хочешь сказать, что они однажды уже сожгли мой дом? Но это стало возможным лишь потому, что Клодий сумел выжить меня из Рима. Если бы я был здесь, то не допустил бы этого. И не допущу впредь, пока ещё в силах защищать то, что принадлежит мне. Кстати, и ты рискуешь, Гордиан. Я слышал, у тебя теперь тоже замечательный дом. Семья. Подумай о них — и вспомни, как эта чернь вчера мчалась на Форум, точно свора собак, и плясала от радости, когда курия горела. А знаешь, как Секст Клелий поджёг курию? Разломал скамьи сенаторов и сложил из обломков погребальный костёр для своего обожаемого Клодия. А поджигал куском пергамента, оторванным от свитка. Неслыханное святотатство! Кощунство! Они точно такие же, каким был их убитый вожак — ни уважения к республике, ни понятия об элементарной человеческой порядочности! Никчёмное отребье из дармоедов и вольноотпущенников! Говорю тебе, Гордиан: они угроза для любого порядочного человека.

Цицерон откинулся на спинку кресла и перевёл дух.

— Сейчас для нас главное, что у них хватило дурости сжечь курию. Пока они этого не сделали, преимущество было на их стороне — все жалели беднягу Клодия. О, это было отлично придумано — пронести нагое тело по всему Палатину, выставить напоказ все его раны. Ловкий ход. Должен признать, как адвокат я восхищаюсь. Будь у меня возможность притащить в суд изрубленный, исколотый, окровавленный труп и сунуть его под нос судьям — поверь мне, Гордиан, я не колебался бы ни единого мига. Шок и сочувствие — это две трети успеха. Но они перегнули палку.

Целий качнул свою чашу.

— Они отвели жар от Милона и развели костёр у себя под ногами.

— Отлично! — Цицерон отсалютовал ему чашей. — Отлично сказано, такой точный, изысканный оборот! Метафорически — и в то же время буквально! «Отвели жар от Милона и развели костёр у себя под ногами». Замечательно!

Даже Милон слабо улыбнулся и поднял чашу в знак одобрения. В конце концов, ведь и он был оратором и умел ценить точный оборот.

— Ты сказал, что прошлую ночь Милон провёл здесь? — спросил я Цицерона.

— Да. Пока толпа таскала тело Клодия по всему Палатину, Милон ждал за городом. Из осторожности, а не из страха. Прислушивался, приглядывался, выжидал — как полководец, разведывающий местность прежде, чем двинуть вперёд войска.

— Как только я увидел, что эти глупцы устроили пожар, то тотчас же дал ему знать. Послал вестника с сообщением, что если он желает вернуться в Рим, то лучше сделать это незаметно и ни в коем случае не приближаться к своему дому. Больше я ничего не сказал, но Милон увидел путь и ступил на него немедля. Тит Анний Милон, я никогда не встречал человека храбрее. — Говоря так, он смотрел прямо в лицо тому, кому адресовал эту последнюю фразу. Кто-нибудь поскромнее от такого взгляда покраснел бы, но Милон лишь выпятил челюсть и вскинул голову. Хоть он и не выглядел героем — по крайней мере, таким, каких мы привыкли видеть запечатлёнными в мраморе и бронзе — но принять внушительную позу явно умел.

— Я никогда не покину Рим в годину его несчастья, — сказал он с патетической ноткой в голосе. — Я вернулся спасти наш город!

— Отлично! — одобрительно воскликнул Целий. — Тирон, запиши фразу. Это надо будет использовать.

Я было принял слова Целия за насмешку, и насмешку довольно грубую; но Милон, подавшись к Целию, спросил его:

— А может, лучше будет «я ни на день не покидал Рима»?

— Нет, нет; так как ты сказал раньше — в самый раз. Тирон, ты записал?

Тирон поднял голову от дощечки и кивнул.

Тут только я сообразил, что тут нечто большее, чем намерение узнать от меня городские слухи.

— Вы что, составляете речь?

— Ещё нет, — отвечал Цицерон. — Пока что мы работам над основами. Гордиан, в твоих силах оказать нам неоценимую помощь.

— Я совсем не уверен, что хочу вам помогать.

— А я думаю, что хочешь. — Знаменитый оратор бросил на меня взгляд, несомненно, хорошо знакомый Целию и всем остальным, кто когда-либо был его учеником или протеже. Взгляд этот ясно говорил: смотри же, не подведи меня. — Взгляни на нас. Мы все четверо сидим в моём кабинете, не имея возможности шагу ступить из дому иначе, чем под охраной целой армии гладиаторов. У нас есть храброе, решительное сердце — Милон. Красноречивый язык — Целий. Умелая рука, чтобы записывать — Тирон. И смею сказать, холодная голова — я сам. Но ни глаз, ни ушей. А без них невозможно знать настроение на улицах. Кто-то должен смотреть и слушать. В такое время малейший просчёт может оказаться…

Цицерон не произнёс слова «роковым» — это означало бы накликать беду; но все поняли. Мы все очень хорошо знали, что бывает, когда на человека обращается гнев толпы.

— Всё, что мне от тебя нужно, Гордиан — это в некоторых случаях знать твоё мнение. Вот, к примеру, выборы консулов. Похоже, они в конце концов состоятся. Сильно люди настроены против Милона?

Я уставился на него, не веря собственным ушам.

— Ну же, Гордиан. Вопрос достаточно простой. Каковы шансы Милона — лучше, чем прежде, или хуже?

— Ты всерьёз спрашиваешь?

Милон нервно постучал пустой чашкой по подлокотнику.

— Он хочет сказать, что дело безнадёжное.

— Ты это имел в виду, Гордиан? — серьёзно спросил Цицерон.

Я кашлянул.

— Кто-то убил Клодия. И судя по всему, убивал долго и жестоко — я видел тело.

— Видел тело? Где? — резко спросил Милон.

Я колебался, не зная, стоит ли рассказывать ему, что побывал в доме Клодия; но тут на выручку мне неожиданно пришёл Цицерон.

— Да точно так же, как и я — с крыши своего дома. Говорю же тебе, Милон: они носили его по всему Палатину.

— Верно. С крыши. — В конце концов, это не было ложью в полном смысле этого слова. — Его все видели. А кто не видел, тот слышал.

— И что говорят?

— О чём именно?

— О том, как погиб Клодий. Кто мог его убить.

Что ж, если Цицерон хочет прикинуться дурачком, то почему бы мне и не подыграть ему.

— Все уверены, что Клодия убил Милон. Или же люди Милона.

— Где?

— На Аппиевой дороге, недалеко от Бовилл.

— И как именно?

Я прикинул.

— Судя по ранам, на него набросились с кинжалами. — Я вспомнил колотую рану на правом плече. — Возможно, сначала бросили копьё. А под конец задушили.

— Похоже, тебе было виднее, чем мне, — заметил Цицерон.

— Я просто привык замечать малейшие детали.

— А что-нибудь о том, как всё произошло, ты слышал?

— Нет, ничего.

Целий энергично кивнул.

— Ручаюсь, большинство не слышало. Да и кто мог рассказать?

Милон двинул челюстью взад-вперёд, побарабанил пальцами по подлокотнику.

— И всё же слухи прорастают, как сорняки в трещине. Если в нашей истории будет хоть малейшая щель, они мигом найдут, чем её заполнить.

— А каковы слухи, Гордиан? — продолжал Цицерон. — Стычка, засада, случайное столкновение?

— Да слухов-то хватает, и самых разных. Засада, битва, убийца-одиночка, предатель в свите самого Клодия…

Целий поднял бровь.

— Думаю, тут есть возможности. — Он откинулся на спинку кресла и протянул свою чашу рабу, который поторопился наполнить её. — Пока люди не знают, чему верить, у нас есть возможность подать свою версию. Но времени терять нельзя. Сплетни имеют обыкновение затвердевать в умах, как цементный раствор. После этого их можно лишь выдалбливать. Надо успеть залить им в уши свою версию, пока другие версии не затвердели.

— Пожар на Форуме тоже нам на руку, — заметил Цицерон. — Он наверняка охладил кое-какие горячие головы. Немало тех, кто поначалу были настроены против Милона, должны теперь прислушаться к голосу разума. Только безумцы способны держать сторону этих пироманьяков. — Он устало вздохнул. — Не понимаю, почему смерть Клодия вызвала такую бурю. Ладно бы ещё горстка его подпевал — но целая толпа?! Любому мало-мальски разумному человеку должно быть ясно, что Рим только выиграл от смерти этого мерзавца. Если мы открыто скажем: «Да это Милон убил Клодия», — не значит ли это, по существу, объявить Милона героем, спасителем Рима? — И Цицерон вопросительно посмотрел на меня.

Я осторожно ответил:

— За всех не скажу; но думаю, в Риме найдётся немало людей, которые просто устали от всего этого хаоса и будут рады восстановлению порядка.

— Именно. И разве не Клодий был причиной хаоса? Разве не он стоял за беспорядками, разве не он вечно мутил и подстрекал народ? Избавившись от Клодия, мы наполовину избавились от хаоса. Тирон, запиши: избавившись от Клодия…

— Нет, так не годится, — покачал головой Целий. — Ты заходишь слишком далеко. Это уже звучит так, будто ты оправдываешь убийство. Даже тем, кто рад, что Клодий отправился на тот свет, обстоятельства его смерти кажутся подозрительными. Ты не можешь представить Милона защитником закона и порядка, если при этом гордо заявляешь, что он нарушил закон, совершив убийство.

Цицерон поднял палец.

— Всё изменится, если люди узнают, что Милон попал в засаду, и ему ничего не оставалось, кроме как защищаться.

— А это была засада на Милона? — спросил я, переводя взгляд с одного на другого.

Тирон, торопливо царапающий палочкой по дощечке, не поднял головы. Остальные смотрели на меня задумчиво. Лицо Цицерона посветлело.

— Как ты думаешь. Гордиан, мог Клодий устроить на Аппиевой дороге засаду, чтобы убить Милона?

Я пожал плечами.

— Весь Рим знает, что они ненавидели друг друга.

Целий смотрел на меня скептически.

— Но разве не будет столь же вероятным предположить, что это Милон подстроил ловушку Клодию? Что скажешь, Гордиан?

Я почувствовал себя свидетелем под перекрёстным допросом.

— Либо тот, либо другой. Не могли же они оба устроить засаду друг на друга.

— А если ни тот и ни другой? — задумчиво произнёс Цицерон. — Что, если вообще не было никакой засады? И встретились они на Аппиевой дороге совершенно случайно. Разве это так уж невероятно?

— Почему же невероятно — это вполне возможно. Но люди каждый день встречаются на дорогах — без того, чтобы кого-то из них при этом убили.

— Что верно, то верно, — рассмеялся Целий.

— Но бывают действительно непредвиденные случайности. — Цицерон соединил подушечки пальцев. — Не всегда же человек успевает уследить за своими рабами; в особенности если рабы эти — гладиаторы, тренированные на то, чтобы защищать его, реагируя при малейшем признаке опасности. Тирон, отметь, что Милону следует освободить кое-кого из своих рабов, которых иначе могут вынудить давать показания под пыткой. Вольноотпущенник не раб; его пытать нельзя. В худшем случае…

— Если дойдёт до суда, ты хочешь сказать? — спросил я.

Милон крякнул. Цицерон снова пошевелил пальцами.

— Я убеждён, что Милон ещё может стать консулом. Он вполне достоин этого за свою службу республике. Но следует подготовиться и к худшему развитию событий.

— Ты имеешь в виду, к суду за убийство. Чем могут повредить Милону показания его рабов?

Цицерон немного поразмыслил.

— Ты прав, Гордиан. Если Милон станет тянуть с их освобождением слишком долго, это будет плохо выглядеть. Чем раньше, тем лучше.

— И представить их освобождение как награду за верную службу. — Вставил Целий. — Они же спасли ему жизнь.

— А они его спасали? — спросил я.

Целий глянул на меня, как на недоумка.

— Это то, что мы собираемся сказать.

Я начал терять терпение.

— Вы всё время говорите о том, что могло бы быть. О том, чему поверят и чему нет; насколько правдоподобно будет выглядеть та или иная версия. Вы могли бы с таким же успехом сочинять комедию для театра.

— Лучше сочинять комедию, чем трагедию, — парировал Целий.

— Мы адвокаты, Гордиан, — мягко сказал Цицерон. — Это наша работа. Как бы это объяснить… Мы с тобой по-разному смотрим на вещи. Ты считаешь, что правда ценна сама по себе. Но это иллюзия, Гордиан! Поиск правды — занятие для греческих философов, у которых в этом мире нет других дел. Мы римляне, Гордиан, мы миром правим. Без нас наступит хаос.

Он задумчиво посмотрел на меня и, видя, что я всё ещё не убеждён, продолжал.

— Ближайшие дни и месяцы будут решающими для всего, что есть в этом городе честного и достойного. Ты сам видел, что творилось вчера; видел разгул слепой страсти к разрушению и осквернению. Можешь ты представить себя в этой толпе? Сомневаюсь. Понимаешь, во что превратится Рим, если подобные люди прорвутся к власти? В кошмар наяву. Суди сам, на чьей ты стороне.

Я оглядел всех по очереди — Цицерона, решительного и непреклонного; Тирона, склонившегося над вощеной табличкой; Целия, сосредоточенного и всё же готового в любой момент улыбнуться; и Милона, который выпятил челюсть, как упрямый мальчишка, которому не терпится пустить в ход кулаки.

— А что в действительности произошло на Аппиевой дороге? — спросил я.

Они лишь молча смотрели на меня. Затем Цицерон мягко перевёл разговор на другую тему, а через некоторое время учтиво, деликатно, неумолимо дал мне понять, что мой визит подошёл к концу.

Я ушёл из его дома, так ничего толком и не узнав; не узнав даже, зачем, собственно, он меня звал. Цицерон и сам, казалось, не знал, что ему от меня нужно; просто прощупывал, выясняя, можно ли будет поставить меня на службу… Кому? Или чему? Я мог лишь гадать, кто стоит за его спиной и какое место отведено мне в их планах.





Глава 7


Осада дома интеррекса Лепида продолжалась и на другой день. И на третий. И на четвёртый. Приверженцы Сципиона и Гипсея требовали немедленных выборов консула.

На Форуме с утра до вечера толпился народ. Люди приходили поглазеть на обгорелые развалины курии. Одни шумно горевали, другие шумно радовались. Одни возлагали к почерневшим ступеням цветы, дабы почтить память Клодия; другие эти цветы разбрасывали и топтали. Перебранки не прекращались; драки вспыхивали то и дело.

Храмы и банкирские конторы на Форуме стояли закрытые. Религиозные церемонии не справлялись; деловая жизнь в Риме замерла.

Тем не менее, повседневная жизнь продолжалась. Каждое утро Бетесда посылала наших рабынь на рынок за продуктами. Времени теперь, правда, на покупки уходило больше обычного, потому что в город приезжало меньше торговцев; но возвращались женщины неизменно с полными корзинами. Белбо, посланный принести пару обуви, которую я отдал починить в день перед убийством Клодия, рассказал, что в квартале сапожников работают как обычно. Простые люди занимались повседневными делами, зарабатывая на хлеб насущный.

И всё же страх ощущался повсюду. Рим был подобен заблудившемуся в ночи путнику, продвигающемуся вперёд на ощупь, то и дело замирая и оглядываясь в ожидании чего-то ужасного.

Эко приходил каждый день. Я рассказал ему, что был у Цицерона.

— Они все попросту рехнулись, если думают, что Милон может пройти на выборах, — заявил он, выслушав мой рассказ. — Но в одном Цицерон прав: с сожжением курии клодиане перегнули палку. Это отпугнуло всех мало-мальски зажиточных людей. Убийство — гнусность; но пожары просто наводят смертельный ужас.

— И всё же огонь считается символом очищения — возразил я.

— На похоронах. Или же в поэмах. Но когда начинают сжигать здания, огонь может означать лишь одно: уничтожение всех без разбора. Он несёт гибель, не различая, кто прав, кто виноват. Идея очищения республики звучит возвышено лишь в речах ораторов. Едва начинают гореть дома гибнуть люди, как всякая поэзия живо исчезает. Когда реформаторы принимаются чинить произвол, люди отшатываются от них.

— То есть любой, кому есть, что терять, предпочтёт нынешнее положение вещей любым переменам.

— Именно. По-другому просто быть не может.

— Но разве это не значит, что у Милона есть шанс пройти на выборах?

— Он не пройдёт. На нём убийство Клодия. Оно компрометирует его, как ни кинь.

— Ну, об убийстве нам, по сути, ничего не известно. — Я потёр подбородок. — А как насчёт Гипсея и Сципиона? Разве они так уж чисты? Клодий поддерживал их, а клодиан теперь боятся.

— Боятся, верно; но Гипсея и Сципиона с сожжением курии никто не связывает.

— Но чернь-то они мутят не хуже Клодия. Это ведь их сторонники держат в осаде интеррекса. Значит, для людей зажиточных они ничем не лучше Клодия.

— Если не Милон, ни Гипсей и ни Сципион… — Эко смотрел на меня задумчиво, — значит, остаётся только…

— Даже не произноси этого вслух!

Но он произнёс.

— Только Помпей.

На Помпея в те дни уповали многие, в том числе его давний союзник Милон.

На пятый и последний день пребывания Марка Лепида на должности интеррекса трое наиболее радикальных трибунов устроили на Форуме контио. Мы с Эко решили пойти.

Контио — народное собрание под открытым небом. При всей своей внешней неформальности это государственное установление с довольно строгими правилами. Выступать имеют право далеко не все, говорить можно лишь на определённую тему и так далее. Самое важное, что не всякая магистратура даёт право на созыв такого народного собрания. Чаще всего контио проводят консулы либо народные трибуны. В эту зиму консулов в республике не было, но трибуны были — десятеро, как обычно. Со дня убийства Клодия кое-кто из них трудился без устали.

Похороны Клодия — вернее, сборище на Форуме, созванное для восхвалений покойного и предания тела огню — тоже начиналось как контио. Созвали его трибуны Квинт Помпей Руф и Мунатий Планк. Обоих я видел в доме Клодия в ночь, когда стало известно об убийстве. Но следующее утро оба возглавили похоронную процессию. Это их речи воспламенили толпу. С начала года Квинт Помпей и Мунатий Планк всячески препятствовали назначению интеррекса, тем самым делая невозможным проведение выборов именно в то время, когда по всем приметам победил бы Милон.

Контио, созванное на пятый день пребывания Лепида в должности интеррекса, собрало огромную толпу. Когда утром Эко пришёл к нам и объявил, что намерен пойти, я поначалу наотрез отказался сопровождать его, заявив, что отправляться на Форум в такое время, пусть даже и с телохранителями — чистейшее безрассудство. Но притягательная сила Форума слишком велика, чтобы устоять. Если не считать короткого визита к Цицерону, последние четыре дня я практически не выходил из дому и теперь чувствовал себя, как зверь в клетке. Есть в нас, римлянах, что-то такое, что в час ликования или в решительную годину неумолимо тянет нас влиться в толпу сограждан и вместе с ними слушать, как другие наши сограждане произносят речи под открытым небом, на виду у людей и богов.

Эко настоял, чтобы мы протолкались в первые ряды. Оба мы были в тогах, как и надлежит римлянину на Форуме; телохранители же наши носили туники и плащи. Так в любой толпе сразу видно, кто гражданин, а кто его раб.

Оказалось, что к Квинту Помпею и Мунатию Планку присоединился ещё и Гай Саллюстий — тот самый молодой трибун, утверждавший той памятной ночью в доме Клодия, что лишь покойный умел контролировать толпу, и предупреждавший о возможной резне. Видимо, с той ночи он смирился с намерениями Клелия и занялся подстрекательством наравне со своими коллегами. Все трое, казалось, горячо спорили между собой, и каждый обращался за сочувствием к слушателям.

Обстоятельства случившегося на Аппиевой дороге не обсуждались. То, что Милон и его люди умышленно убили Клодия, преподносилось, как данность. Меня эти бездоказательные утверждения начинали порядком бесить; но толпа принимала их как должное. Обсуждалось, что теперь делать. Все три оратора сходились в том, что самым лучшим будет немедленно устроить выборы консула. Когда Гипсос и Сципион займут должности, найти управу на Милона будет нетрудно.

— А если Милон и вправду собирает армию? — выкрикнул из толпы.

— Если он действительно задумал мятеж, — отвечал Саллюстий, — тем более необходимо выбрать консулов, чтобы подготовиться к защите города.

— А если у него сообщники здесь, в Риме? — прокричал другой голос. — Говорят же, что у него по всему городу тайные склады оружия. Они могут перерезать нам глотки, пока мы будем спать. И поджечь наши дома…

— Ха! Да не вам, клодианам, обвинять других в поджогах — после всего, что вы устроили!

Это были опасные слова. Сразу же вспыхнула потасовка, и хотя дрались достаточно далеко, телохранители немедленно сомкнулись вокруг нас плотным кольцом. Ораторы же словно не замечали беспорядков.

— Нам известно, — продолжал Саллюстий, — что Милон вернулся в Рим.

Человек, стоящий настолько близко, что я чувствовал запах чеснока от его дыхания, прокричал, приложив руки ко рту.

— У этой бесстыжей свиньи хватило наглости вернуться в Рим после убийства Клодия! Наверняка он был у себя дома, когда мы отправились навестить его с факелами! Мне ли не знать, я получил стрелу в плечо! — И он раскрыл тогу у горла, чтобы все могли видеть повязку.

— Доблестный гражданин! — Саллюстий вскинул руку в приветственном жесте. Толпа ответила одобрительными выкриками, среди которых, впрочем, я расслышал один-два презрительных смешка тех, кто стоял поблизости от раненого. — Но где бы ни скрылся Милон сразу после убийства, мы точно знаем, что со вчерашнего дня он в Риме, потому что вчера он покинул своё убежище и явился к Помпею Магну на его виллу на холме Пинчио.

Толпа снова зашумела. Известно было, что из всех претендентов на консульство Помпей поддерживал Гипсея, который служил под его началом на Востоке. С другой стороны, Милон в своё время был его союзником, а вот Клодий нередко оказывался противником. Возможно ли, чтобы Помпей счёл нужным взять убийцу под свою защиту? Слишком многое для Милона будет зависеть от того, как он поступит. Поддержка Великого дорогого стоит; отсутствие же её… Саллюстий улыбнулся, глядя на взволнованную толпу, и выдержав паузу, провозгласил:

— Знайте же, что Великий даже не пожелал его видеть!

Толпа снова взорвалась восторженными криками.

— Более того: Помпей через третьих лиц передал негодяю просьбу никогда больше не наносить ему визитов, дабы он, Помпей, впредь был избавлен от неловкости закрывать перед Милоном двери своего дома. Вероломство Милона столь отвратительно, что Великий не желает запятнать себя, дыша одним воздухом с убийцей!

Вперёд шагнул Мунатий Планк. Он обратился к Саллюстию так, словно просто беседовал с ним; но говорил при этом звучно, как опытный оратор.

— Представляю, как оскорбился на это Милон.

— Думаю, оскорбился не на шутку, — согласился Саллюстий. — А уж мы знаем, что Милон не из тех, кто прощает обиды.

Лицо Планка приняло выражение испуга. Стоя вплотную к платформе, я отлично видел, что он откровенно играет роль.

— Что ты хочешь сказать, Саллюстий? Неужели ты считаешь, что Помпея могут…

В ответ Саллюстий подчёркнуто устало пожал плечами — так, чтобы его движение было заметно даже стоящим в задних рядах.

— Мы уже убедились, что этот негодяй не остановится ни перед чем, лишь бы захватить власть. Клодий стал первой жертвой. И если Милон решит, что Помпей встал у него на пути…

Послышались выкрики.

— Нет!

— Не может быть!

— Милон не посмеет!

— Не посмеет? — заговорил до сих пор молчавший Квинт Помпей. Все взоры мгновенно обратились к нему. Он тоже был из рода Помпеев, потому его слова приобретали особое значение. — Я скажу вам, что думаю. Это из-за Милона на Форуме впервые был зажжён погребальный костёр. И если на Капитолийском холме появится гробница, это тоже будет из-за Милона!

Намёк получился прозрачнее некуда. Кто как не Помпей может быть удостоен гробницы на Капитолийском холме, среди самых священных храмов?

Гневный рёв толпы заглушил явно довольных таким эффектом ораторов. Люди в ярости потрясали кулаками. Неужели Милон задумал убить Помпея? Ни один из трибунов не привёл ни малейших доказательств; но толпе хватило одного лишь предположения, чтобы прийти в неистовство.

Выкрики тех, кто стоял ближе к платформе, докатывались до задних рядов, повторялись там, эхом возвращались назад. Всё слилось в единый, оглушительный рёв, в котором уже невозможно было ничего разобрать. Потом кто-то бросил клич, другие подхватили, и очень скоро он заглушил рёв толпы — тот самый клич, что уже пятый день слышался перед домом Марка Лепида.

— Вы-бо-ры! Вы-бо-ры! Вы-бо-ры!

В какой-то момент толпа начала двигаться. Было совершенно непонятно почему — стоя перед платформой, я мог поклясться, что ни один из трибунов не призывал двигаться к дому Лепида, и не слышал, чтобы кто-то в толпе выкрикнул такой призыв. Со стороны виднее, и наблюдай я за происходящим с крыши своего дома, то может, и понял бы, что за сила движет толпой. А может, и нет. Что заставляет роящихся пчёл лететь в одном направлении? Или мошек в стае?

Как бы то ни было, народное собрание окончательно превратилось в толпу, и толпа эта двинулась по направлению к Палатину. Некоторое время мы с Эко вынужденно двигались в общем потоке, как щепки, подхваченные течением. Меня теснили и толкали во всех сторон. Я стиснул зубы. Но то, что раздражало меня, у окружающих вызывало смех и радостные возгласы. Все были разгорячены, точно перебрали вина.

Мало-помалу нам всё же удалось выбраться из общего потока. Толпа продолжала своё движение без нас. Я глянул на Эко. Мой сын, казалось, заразился общим возбуждением.

— В чём дело, папа? — спросил он, широко улыбаясь и переводя дыхание. — Не хочешь принять участие в народном шествии к дому интеррекса?

— Не дури, Эко. Там может начаться всё что угодно. Я отправляюсь домой. И тебе советую сделать то же самое.

Остаток дня я провёл на крыше, каждую минуту ожидая увидеть дым над домом Лепида. Дыма я не увидел, но слышал шум, как будто там происходила стычка.

Ближе к вечеру поднявшийся северный ветер нагнал тяжёлые тучи. Когда с неба упали первые холодные капли, в саду появилась Бетесда.

— Сейчас же спускайся! — потребовала она, уперев руки в бока.

Я послушно стал спускаться, но на середине лестницы замер. Ослепительная молния прорезала небо. Юпитер моргнул, как говорят авгуры. Последовал удар грома — такой сильный, что сама земля, казалось, содрогнулась. Дождь полил, как из ведра. Весь дрожа, я торопливо спустился и велел Белбо зажечь жаровню в моём кабинете.

Я едва успел согреть озябшие руки, как в кабинет опять вошёл Белбо и доложил о посетителе.

— Тот же, что приходил в прошлый раз, — сообщил он. — Человек Цицерона.

— Проводи его сюда.

— А телохранители?

— Эти пусть ждут под дождём.

В следующую минуту в комнату вошёл Тирон, откинул капюшон и закашлялся, прикрывая рот ладонью. Его плотный шерстяной плащ весь намок.

— Цицерон не должен был посылать тебя в такую погоду, Тирон — заметил я. — Ты же нездоров.

— Ну, тут два шага. И потом, он считает, что ты мне симпатизируешь.

— И что если он пошлёт за мной кого-то другого, я могу заартачиться?

Тирон улыбнулся.

— Так ты пойдёшь?

— Разве нам не следует сперва завести светский разговор о погоде?

Тирон возвёл очи горе.

— Громы и молнии. Знамения и предвестия.

— Можно подумать, ты веришь в знамения.

— А разве не все верят?

— Ну же, Тирон, не хитри, тебе это не идёт. Только лишь потому, что твой господин — бывший господин, я хотел сказать — из политических соображений притворяется, что разделяет всеобщее суеверие…

— Ты и вправду презираешь Цицерона от всей души?

Я вздохнул.

— Не больше и не меньше, чем всех, ему подобных.

— Ему подобных?

— Политиков.

— Думаю, что всё же больше. Думаю, было время, когда ты считал его не таким, как остальные — и был разочарован.

— Возможно.

— И теперь ты ждёшь от политиков лишь самого худшего, так что они уже не могут тебя подвести.

Я лишь пожал плечами.

— А может, тебя подводят твои собственные неоправданные ожидания, Гордиан? Неужели ты всерьёз считаешь, что можно перейти грязную улицу, не запачкав при этом ног? Цицерон не может идти по воздуху. Никто не может.

— Цицерон не просто переходит грязную улицу. Он горстями подбирает эту грязь и забрасывает всех, кто стоит у него не пути. Он ставит подножки всем, кто ему мешает. Он рукоплещет, когда они падают лицом в грязь! А потом умывает руки в ближайшем фонтане и как ни в чём не бывало делает вид, что они так и были чистыми.

Тирон невесело улыбнулся.

— Что ж, Цицерон порой слишком уверен в своей правоте.

— Самодовольный, точнее сказать.

— Что есть, то есть. Я пытаюсь приглушить это, когда записываю его речи. Но заметь, Гордиан: все согласны, что скромность — добродетель; и всё же тот, кто расхваливает себя, неизменно вызывает уважение. Считается, что если человек о себе высокого мнения — значит, у него есть к тому основания. А если такой человек начинает забрасывать кого-то грязью, к нему прислушиваются. Понимают, что у него есть основания и для этого.

— Тебе нет нужды уверять меня, что Цицерон знает, как манипулировать слушателями.

— Гордиан, это вопросы всего лишь стиля, а не содержания. Я знаю, некоторые черты в характере Цицерона претят тебе. Думаешь, мне не претят? Думаешь, я никогда не устаю от его самоуверенности, проводя с ним по многу часов каждый день? Иногда он меня просто бесит! И всё же за всю свою жизнь я никогда не встречал человека более порядочного, более достойного восхищения. А когда касается главного, вы с ним на одной стороне…

— Тирон, тебе нет нужды уговаривать меня. Я только ждал паузы в нашей беседе, чтобы послать Белбо за своим плащом… а вот и он. — Белбо набросил плащ мне на плечи. Я запахнулся поплотнее. — С утра похолодало.

— Будем надеяться, что ливень не прекратится, — ответил Тирон. — В дождь трудно поджигать дома. Огонь быстро гаснет. Вот мы и поговорили о погоде. Теперь пойдём?

Цицерона мы застали в его кабинете погружённого в разговор с Марком Целием. Заслышав шаги, он поднял голову и, заметив, что я оглядываю кабинет, сказал:

— Милона здесь нет, он вернулся в свой дом. Хочет показать, что никого и ничего не боится. Да и кого ему бояться? Народ его любит.

— В самом деле?

— А как же им любить его после того, как он избавил мир от этого негодяя? «Железные путы набросив тирану»…

— «Своими руками его задушил»[5], - договорил я цитату из Энния Квинта. — Так это правда?

— Что именно?

Я вспомнил тонкий след на шее Клодия. Его либо задушили верёвкой, либо удерживали, либо тащили.

— Что Милон задушил его своими руками?

Цицерон пожал плечами.

— Меня там не было, откуда же мне знать? Хотя идея неплоха. Милон очень силён, как и его легендарный тёзка. Думаю, ему вполне по силам задушить человека. Ты как считаешь, Целий?

— Задушить? — задумчиво переспросил Целий. — Что ж, удушье… Думаю, оно заставит людей забыть про кровь, отвлечёт внимание от этих зияющих ран. Да, пожалуй, такая версия мне по душе. Клодия задушили. Это не так ужасно, никакого кровавого месива. При мысли, что кого-то искромсали мечами и кинжалами, людей воротит. А вот «задушить голыми руками» — это уже героично, это ближе к подвигу. Задушить, как дикого зверя. Клодий — дикий, опасный зверь. Лучше бы по возможности избегать слишком уж натуралистических деталей; но если дойдёт до обсуждения, когда и как произошло убийство…

— Я пришёл не для того, чтобы слушать, как вы двое перебрасываетесь идеями, — вмешался я.

Целий лишь улыбнулся.

— Но как нам иначе узнать, какие идеи держатся в воздухе, а какие падают, как камни?

— У вас будет время заняться этим, когда я уйду.

Тирон скорчил неодобрительную мину, шокированный моей грубостью.

— Почему ты тогда согласился придти, Гордиан? — спросил Цицерон. — Я-то думал, Тирону удалось своим красноречием привлечь тебя на нашу сторону.

— Привлечь на вашу сторону? Помнится, ты говорил, что мы и так на одной стороне.

Цицерон заложил руки за голову на затылке и улыбнулся.

— Мы на одной стороне. Просто ты этого пока не понял.

— Не будь таким самоуверенным, Цицерон. Ты просил меня придти, и вот я здесь. Зачем? — Я шагнул к жаровне и протянул руки над огнём. — Да просто потому, что сейчас вечер, холодно, темно, и меня, как и всех, тянет к теплу и свету. Я пришёл из чисто эгоистических соображений. Мне нужен свет. Любой проблеск, который поможет увидеть, что нас ждёт. Знание, что подобно огню, осветит путь. А в твоём доме этот огонь горит в полную силу. Только сейчас он почему-то даёт больше дыма, чем света.

Цицерон добродушно пожал плечами.

— Что ж, раз так, надеюсь, и ты не откажешься пролить свет на кое-какие детали.

— Возможно.

— Ты был на сегодняшнем контио.

— Верно. Как ты узнал?

— Тебя там видели.

— Как ты узнал?

Цицерон махнул рукой, давая понять, что это совершенно не важно.

— Слухом земля полнится, Гордиан.

— Надо понимать, у тебя повсюду шпионы?

— Скажем так, мало что случается на Палатине без того, чтобы я почти сразу же об этом не узнал. Но мои люди могут проникнуть не везде. Есть места, где им лучше не показываться.

— Например, на контио, которое трое трибунов — верных сторонников покойного Клодия созвали, чтобы взбаламутить толпу?

— Трое?

— Квинт Помпей, Планк, Саллюстий.

— Саллюстий тоже? — Цицерон задумчиво потёр подбородок. — Уж он-то должен был одуматься.

— Плохо дело, — заметил Целий. — Саллюстий осторожный малый, и если он решился подстрекать к бунту вместе с остальными…

— Они не подстрекали к бунту. Контио закончилось шествием к дому Лепида.

— Шествие? — Цицерон поднялся я заходил по кабинету. Он вдруг показался мне очень усталым. — Может, поначалу это и было шествие, но к дому Лепида заявилась толпа погромщиков. Тебя ведь не было там, Гордиан?

— Конечно, нет. Я вернулся домой и хорошенько запер дверь.

— Тогда слушай. Весь этот сброд двинул на Палатин и присоединился к тем, что последние дни держали в кольце дом Лепида. Все вместе они стали выламывать дверь — булыжниками, которые выворотили из мостовой, и всем, что под руку попадётся. И взломали. Сломали замок, разнесли в щепки засов — слышишь, Гордиан? Вспомни об этом в следующий раз, когда запрёшь вечером двери своего дома и ляжешь спать, уверенный, что уж до тебя-то не доберутся. Никакая дверь, никакой замок никакой засов не бывают достаточно надёжны, когда в твой дом ломится чернь. Это был погром, Гордиан, самый настоящий погром. Они перевернул бюсты предков Лепида, разнесли в щепки мебель, сломали ткацкие станки — как видишь, они не страдают излишним почтением ни к древним римским традициям, ни к добродетельным римлянкам, которые эти традиции свято соблюдают. Женщины разбежались с криками ужаса.

— По всей вероятности, они намеревались схватить Лепида и принудить его тут же на месте провести выборы. А уж за каких кандидатов стали бы голосовать, долго гадать не надо. Гипсос и Сципион, известные приспешники Клодия. Как будто такие выборы могут иметь силу. Да смилуются над Римом боги в тот день, когда высших должностных лиц в республике станут выбирать по прихоти уличного отребья!

Цицерон перевёл дух и потёр лоб.

— К счастью, Милон был начеку. Милон всегда начеку. Он предвидел, что в последний день пребывания Лепида в должности случится что-то подобное, и собрал своих людей на боковой улице. Когда толпа стала ломиться в дом, люди Милона напали на них с тыла. Там было самое настоящее сражение, и крови пролилось немало. Но этого сброда хватило ненадолго. Они горазды только погромы учинять, а сражаться лицом к лицу — не их стихия. Лепида с его женой и дочерьми люди Милона обнаружили на верхнем этаже. Они там заперлись в комнате и были готовы перерезать себе вены. Можешь себе представить? Римский интеррекс собирался покончить с собой, чтобы не быть растерзанным толпой рабов и вольноотпущенников. Женщины его дома готовы были умереть, лишь бы избежать надругательства. Говорю тебе, Гордиан: в самые худшие времена, в страшные годы гражданской войны республика не знала такого позора! И кто же спас республику от позора? Милон! Разве такая мудрость и решительность не заслуживают признания и награды? Если есть человек, достойный быть консулом…

Всё это звучало совершенно искренне — и ужас перед возможной судьбой интеррекса, и преклонение перед дальновидностью и самоотверженностью Милона… Не вздумай купиться, одёрнул я себя; не забывай: он оратор, превосходный оратор; убеждать и зажигать, вызывать сочувствие и привлекать на свою сторону — его профессия, а уж таланта и опыта ему не занимать, так что не принимай его речи за чистую монету.

Я прочистил горло.

— А это правда — насчёт Помпея?

Цицерон поглядел на меня с недоумением. Целий удивлённо поднял бровь.

— Помпей тоже уже успел стать угрозой для республики? Поэтому Милон собирается убрать его, как убрал Клодия — «задушить голыми руками»? Не удивительно, что Помпей не пустил его на порог своей виллы.

— Где ты это услыхал — на сегодняшнем контио? — нахмурился Цицерон.

Я кивнул.

— Это-то всех и взбаламутило. Они объявили, что Милон явился на виллу к Помпею, а тот не пожелал его видеть. Потому, мол, что опасается за свою жизнь, и не без оснований.

— Что?! — ужаснулся Цицерон. Или сделал вид, что ужаснулся.

— Вот точные слова Квинта Помпея: «Из-за Милона на Форуме впервые был зажжён погребальный костёр. И если на Капитолийском холме появится гробница, это тоже будет из-за Милона!»

— Бред! — Уж это явно вырвалось, а не было отрепетировано заранее. — Эти провокаторы могут сказать что угодно — а глупцы им верят! Да и чего ещё ждать от контио, состоящего из банды отборных клодиан и слегка разбавленного просто сочувствующими?

— Мне так не показалось — что на этом контио были сплошь клодиане. Не забывай, я был там. И насколько могу судить по возгласам, далеко не все в это поверили. Люди пришли послушать, что скажут трибуны.

— И то, что сказали трибуны, подействовало.

— Более чем — судя по тому, что ты мне сейчас рассказал. Так значит, насчёт Милона и Помпея — это всё ложь?

— Конечно же, ложь!

— Ну, не совсем, — заметил Целий, спокойно глядя на своего взволнованного наставника. — Милон действительно отправился на виллу к Помпею. Зачем? Дело в том, Гордиан, что Милон человек простой — говоря «простой», а имею в виду прямой и бесхитростный — такой, какими мы привыкли считать своих славных предков. Памятуя о многочисленных услугах, оказанных им Помпею в прошлом, он полагал, что Помпей не откажет ему в поддержке теперь, когда он в таком тяжёлом положении. Что ж, Милон ошибался. Значит, трибуны знают, что Великий не пожелал с ним разговаривать?

Я кивнул.

— Саллюстий так и сказал: «Помпей через третьих лиц передал негодяю просьбу никогда больше не наносить ему визитов, дабы он, Помпей, впредь был избавлен от неловкости закрывать перед Милоном двери своего дома».

— У тебя всегда была отличная память на слова, — негромко заметил Цицерон.

— Что верно, то верно, — согласился Целий. — При такой памяти даже скоропись Тирона ни к чему. Но как же Саллюстий и остальные пронюхали об ответе Помпея? Ответ был в письме, посланном тайно. К тому же не Милону, а сюда.

— Видимо, Помпей далеко не так тактичен, каким пытается казаться, — ответил Цицерон. — Чего же проще: шепнуть кому-нибудь словечко, тот передаст другому, другой третьему — и так пока не дойдёт до трибунов. Помпей не лучше и не хуже других; он пробует почву.

— А о других письмах что они говорили? — снова обратился ко мне Целий.

— Они вообще не говорили про письма. Только что Милон заявился на виллу Помпея, а Помпей дал ему от ворот поворот.

— Тогда, возможно, огласка и вправду исходит не от Помпея, — задумчиво сказал Целий. — Видишь ли, Гордиан, для Милона стало полнейшей неожиданностью, что Помпей не пожелал его видеть. Когда же Помпей ещё и написал ему, что не желает больше иметь с ним никаких дел, Милон в ответ тоже послал ему письмо с предложением…

— Целий! — предостерегающе произнёс Цицерон.

— А, какой смысл? С таким же успехом мы можем говорить с Гордианом начистоту, — пожал плечами Целий. — Так вот, Милон заявил, что готов снять свою кандидатуру, если Помпей того пожелает. «Одно твоё слово, Помпей Магн, и ради блага Рима я пожертвую своим честолюбием». Разумеется, на самом деле Милон напрашивался на косвенную поддержку; на что-нибудь типа «нет, нет, гражданин; политические соображения не позволяют мне принимать тебя в своём доме; но, конечно же, ты ни в коем случае не должен снимать свою кандидатуру». Но ответ оказался совсем другим.

— И что Помпей ему ответил?

— Гней Помпей Великий слишком велик, чтобы считаться с честолюбием какого-то там Милона. Его ответ был холоден, как дождь, который льёт сейчас над Римом: «Не мне указывать, кто может претендовать на должность, а кто нет. Я никогда не позволю себе навязывать своё мнение римскому народу. Народ способен вынести решение и без моего совета». Видимо, Помпей считает, что пребывает над схваткой.

— А ведь Милон много лет оказывал ему услуги — и немалые. — Цицерон покачал головой. — Теперь Милон попал в беду, зато Клодия можно больше не опасаться — и всё, Помпей спешит отмежеваться от Милона!

— Ну, Помпея-то можно будет привлечь на нашу сторону, если удастся объяснить ему, что это в его интересах, — заметил Целий.

— Рассчитывать на это мы не можем. Милону придётся действовать, полагаясь лишь на себя.

— Согласен, — решительно кивнул Целий. — К завтрашнему утру весь Рим будет знать, кто спас Лепида и его близких. Это сразу же зачтётся в пользу Милона: Милон встал на защиту закона и традиций от разнузданной толпы. К тому же не следует недооценивать неприязнь мирных граждан, которую навлекли на себя клодиане сожжением курии. В общем, думаю, публика завтра у нас будет доброжелательная.

— Завтра? — насторожился я.

— Завтра на Форуме состоится ещё одно контио, — с улыбкой сообщил Целий. — Только созову его уже я. Обязательно приходи, Гордиан. Мы противопоставим их огню свой.

— Не в буквальном смысле, надеюсь?

В ответ Целий рассмеялся.





Глава 8


Когда на следующее утро Эко пришёл к нам, его буквально распирало от новостей.

— Ты слышал, что было в доме Лепида вчера, после контио?

— Да, я знаю.

— Настоящее побоище. Говорят, там всё было в крови. Бюсты предков разбиты так, что не склеить. Ритуальная пряжа спутана. Зато теперь Лепид навсегда войдёт в историю, как интеррекс, который устоял перед натиском толпы. Он получил свои пять дней славы.

— Нам здорово повезло, что Милон поджидал их у дома Лепида, а не привёл свою маленькую личную армию на контио. Что если бы побоище началось прямо на Форуме? Я уже старый человек, Эко. В мои годы от толпы уже не больно-то и удерёшь.

— Никто не заставлял тебя идти на контио, папа.

— Да уж, — проворчал я.

— Тебе что, мои телохранители кажутся слабоватыми?

Я решил переменить тему.

— По идее, сегодня сенаторы-патриции должны назначить нового интеррекса.

— Да, ходят слухи, что они то ли должны собраться, то ли уже собрались. Никто не знает, где именно — возможно, где-то за городом. Место, где проводится собрание, держится в тайне. Боятся нового нападения или осады. У нового интеррекса будет право провести выборы; но при теперешней неразберихе, когда никто ни с кем не может договориться, вряд ли в ближайшие пять дней у республики появятся консулы. Да, насчёт «договориться»: сегодня опять будет контио, только на этот раз его созывает не…

— Не отличающийся столь радикальными взглядами Марк Целий.

— Да, и я слышал…

— Что сам Милон выступит с речью.

Эко искоса глянул на меня.

— Папа, для человека, который бывает на Форуме лишь тогда, когда я его туда вытаскиваю, ты на удивление хорошо осведомлён. Нутром чую, ты снова перемолвился словечком-другим с Цицероном. Ну-ка, расскажи.

Я рассказал, не упуская ничего. Вывод, сделанный Эко, был для меня несколько неожиданным.

— Помпей ведёт себя, как последний подонок.

— Не знаю, не знаю.

— Да он же просто нож ему в спину воткнул! После того, как они были союзниками столько лет…

— Ну, знаешь ли, всякие досадные мелочи вроде убийства способны испортить даже самые тёплые отношения. Если Милон и вправду убил Клодия — как ты думаешь, насколько хватит у Помпея чувства долга перед бывшим союзником?

Эко бросил на меня заинтересованный взгляд.

— Почему ты так говоришь?

— Как «так»?

— Ты сказал сейчас: «Если Милон и вправду убил Клодия».

— Ну да, сказал.

— Не понимаю, почему ты защищаешь Помпея. Возьмём, к примеру, Цицерона. Вот он как поддерживал Милона, так и поддерживает. Это союзник, я понимаю.

— Ну, на пристрастия Цицерона такие мелочи, как убийство, никогда не влияли.

— Наверно, это потому, что у них так много общего.

— У Цицерона с Милоном? — Я подумал о Цицероне, который и в молодости не мог похвастаться богатырским здоровьем, а к зрелости нажил болезнь желудка; который отличался хитростью и расчётливостью и всегда был себе на уме; обладал утончённым, изысканным вкусом. Потом подумал о Милоне — крепком, здоровом, как бык, с грубоватой прямотой, которую не смягчили ни деньги, ни образование. — Что между ними общего?

— Они оба новички. Причём самые выдающиеся среди новичков, разве нет? Две самые яркие звёзды на политическом небосклоне. Вернее, будут две — если Милон всё же умудрится добиться консульства.

Что верно, то верно. Цицерон был первый из своего рода, кто получил магистратуру. Разумеется, он происходил из семьи вполне и даже весьма зажиточной; но никто из его предков не занимал государственных должностей. Получив в тридцать лет должность квестора, Цицерон стал тем, кого на политическом жаргоне называют новым человеком, или новичком — что уже само по себе было большим достижением. Однако Цицерон на этом не остановился. От квестора к эдилу, от эдила к претору, от претора к консулу — высшей должности в республике. Как правило, консулами становятся лишь те, чьи предки уже занимали некогда этот пост. Стремясь укрепить своё положение, нобили пускаются на любые ухищрения, лишь бы не допустить к консульству тех, кто не принадлежит к их кругу. Вопреки всему Цицерон прошёл на выборах. За последние несколько десятилетий это был первый случай, когда новичок получил консульство.

Милон также был новичком. И если он станет консулом, это будет второй новичок после Цицерона, добившийся высшей должности в республике.

— Что ж, Эко, ты прав. Думаю, они ощущают себя членами весьма элитного общества, состоящего из них двоих. Они сумели возвыситься над своим происхождением…

— И теперь могут поглядывать свысока на таких, как мы с тобой.

— И при этом оба они чужаки среди знатных, привилегированных семей, чьим отпрыскам на роду занимать высокое положение…

— Вроде их общего врага Клодия.

— Или Помпея, — кивнул я. — Или Цезаря.

— И это даже лучше, что Цицерон и Милон так не похожи внешне. Каждый из них — второе я другого.

— Второе я? Неотделимое от первого, ты хочешь сказать? Что ж, Цицерон действительно твёрдо решил не отрекаться от Милона, даже рискуя вызвать недовольство толпы. Или Помпея, если уж на то пошло.

— Как многим он готов рисковать — вот в чём вопрос.

За своё решение пойти на созванное Целием контио мне некого винить, кроме себя.

Народу собралось даже больше, чем вчера. Известие о том, что у дома Лепида произошло настоящее сражение, заставило множество людей покинуть свои дома и отправиться на Форум. Как я уже говорил, в час беды инстинкт велит римлянам собраться вместе и внимать речам предводителей.

Благодаря телохранителям, расчищавшим нам путь, мы сумели пробиться к самой платформе. Я всматривался в лица окружающих, пытаясь угадать настроение толпы. Насколько я мог судить, сегодня на Форуме собрались люди зажиточные. Я заметил нескольких, одетых в тоги из дорогой шерсти; таких сопровождали телохранители и клиенты.

Подтолкнув меня локтем, Эко незаметно указал на одного из таких богачей, стоящего в нескольких шагах.

— Торговец, — тихонько сказал он.

— Банкир, — возразил я — просто так, из духа противоречия.

— Сторонник Милона?

— Скорее, противник Клодия. И больше разозлён сожжением Порциевой базилики, чем Гостилиевой курии.

Эко кивнул.

— На сторону Милона его привлекает то, что Милон спас Лепида.

— Должно быть, надеется, что кто-то сделает для него то же самое, если толпа нападёт на его дом.

— По-твоему, он думает, что Милон — это тот, кто ему нужен?

— Может, он затем и пришёл сюда, чтобы определиться.

Большинство же собравшихся, судя по одежде, отличались куда более скромным достатком — лавочники, ремесленники, а то и просто свободнорожденные работники чужих мастерских. Один такой стоял совсем рядом — хмурого вида человек в явно поношенной тоге, сопровождаемый одним-единственным рабом.

— Похоже, в случае чего этому терять меньше, чем нашему гипотетическому банкиру.

— В случае чего, у него и останется меньше. Пожар в его инсуле сделает его нищим.

— Ну, голодать-то ему не придётся. Стараниями Клодия ему гарантирован кусок хлеба.

— Такие люди ждут от государства не столько дарового хлеба, сколько порядка и стабильности. В стабильности и порядке он заинтересован не меньше нашего гипотетического банкира.

— Думаешь, он за этим сюда пришёл? За стабильностью и порядком?

— В конце концов, почему бы и нет?

— А вот мы сейчас узнаем. — И потянув меня за руку, Эко направился к объекту нашего спора — к вящему изумлению наших телохранителей, вынужденных с трудом пробиваться за нами.

— Гражданин, — обратился к нему Эко, — мы, кажется, знакомы?

Человек внимательно посмотрел на него.

— Нет, не думаю.

— А мне кажется, вечерами мы сиживаем в одной таверне.

— В «Трёх дельфинах»?

— Да. Уютное местечко. Помнится, как-то раз мы славно подшутили над тем странным малым, что там работает.

— Гай его зовут. — Хмурое лицо прояснилось. — Да уж, он парень с придурью.

— Ну и, конечно… — Эко поднёс ладони к груди, изображая пышные женский бюст.

— Дочка трактирщика. — Человек широко ухмыльнулся. — Младшенькая. Про которую отец думает, что она всё ещё девственница.

Эко тихонько толкнул меня ногой. Рыбка была на крючке. Расположить к себе незнакомца — трюк, которому Эко научился у меня, и теперь любит прихвастнуть перед наставником своим умением. Я заметил, как он бросил быстрый взгляд на руки с загрубевшими, потрескавшимися пальцами и въевшейся под ногти красной краской.

— А ты всё ещё работаешь в красильне?

— А где же ещё? Мою и крашу, мою и крашу, изо дня в день, вот уже двадцать лет — в старой красильне на улице Суконщиков.

— А это правда?

— Что правда?

— Ну, что говорят? — Эко заговорщически понизил голос. — Сколько люди Милона тебе заплатили?

Суконщик колебался. Он посмотрел на Эко, потом бросил недоверчивый взгляд на меня.

— Этого не бойся, — успокоил его Эко. — Он мой старый приятель. И немой к тому же.

Я незаметно пнул Эко ногой. То была наша старая шутка — это Эко когда-то был немым, а не я. Теперь же мой приёмный сын лишил меня возможности вставить хоть слово.

— Так сколько тебе заплатили?

— Думаю, столько же, сколько всем.

— А всё-таки?

— По мне, так вполне достаточно. — Красильщик хлопнул по спрятанному в складках тоги кошельку, издавшему приглушённый звяк. — Обещали ещё больше, если проголосую за него на выборах. А тебе?

— Сотню сестерциев.

— Что? Сотню? А мне лишь половину!

— Сотню на двоих. — Эко кивнул на меня.

— А, тогда ладно, — успокоился было красильщик, но тут же снова нахмурился. — Но если он немой и даже кричать в поддержку не может, зачем платить ему столько же, сколько…

— Так-то оно так, но сам посуди: у каждого из нас по двое рабов, а они ребята крепкие и горластые; лёгкие у них — будь здоров. А у тебя лишь один раб. Так что даже при том, что мой друг немой, получается, что у нас пять голосов, а у тебя только два.

— Ну, разве что так.

— А как тебе вообще всё это? — Эко жестом обвёл Форум и тяжело вздохнул — дескать, до чего дошло.

— Да как всегда, разве что ещё хуже. — Суконщик передёрнул плечами. — Раньше очерняли, теперь стали просто убивать. Пусть бы уже перебили друг друга, а то от них одни несчастья. Эти великие как друг с другом сцепятся — жди беды.

Эко понимающе кивнул.

— Выходит, ты не очень-то высокого мнения о Милоне?

Собеседник презрительно хмыкнул.

— Скажешь тоже, высокого! Положим, он чуть получше некоторых, иначе меня бы здесь не было. Вот на контио, созванное клодианами, я бы ни за какие деньги не пошёл. Этот Клодий был похотливее мартовского кота! С сестрой родной трахался! А ещё про него говорят, что юнцом он спал со стариками за деньги. Не зря же про него поют: «Сперва отдался сам, а после брал сестру». Ещё я слыхал…

— И всё-таки это Клодий провёл закон о бесплатной раздаче хлеба для римских граждан.

— Закон? — с неожиданной яростью переспросил красильщик. — О да, добрый Клодий сделал так, чтобы римские граждане бесплатно получали хлеб. А знаешь, кому он поручил составлять списки граждан, которым этот хлеб полагается? Сексту Клелию! Да, да, ты не ослышался. Первейшему своему приспешнику — тому самому, что поджёг курию! А уж Клелий взятки берёт обеими руками. Так что не говори мне про этот закон. Очередной трюк Клодия, чтобы захватить власть, если хочешь знать моё мнение. Не закон, а одно сплошное вымогательство.

— Вымогательство?

— А что же ещё? Ты же знаешь, как это работает.

— Нет, не знаю. Расскажи.

— Ладно, слушай. Скажем, Секст Клелий уговаривает кого-то, чтобы тот отпустил на волю половину своих рабов. Рабы становятся вольноотпущенниками, но по-прежнему работают на своего господина и живут в его доме — куда же им деваться? Только теперь они имеют право на бесплатное получение казённого хлеба наравне со свободнорожденными. И выходит, что кормит их уже не их хозяин, а казна! Зато за Клодия они готовы в огонь и в воду! Они запугивают и бьют его противников, как только могут. Ни одно контио не обходится без того, чтобы они не учинили беспорядки. И им дают право голоса! Говорю тебе, я свободнорождённый, и меня зло берёт видеть, как какой-нибудь вчерашний раб получает те же привилегии, что и я. Бесплатная раздача хлеба! Клодий со своими помощниками трубили на всех углах, как Клодий позаботился, чтобы в тяжёлые времена нам не приходилось голодать. На самом деле он думал лишь о том, чтобы вербовать себе сторонников. Окружить себя сворой голосующих за него подпевал, да ещё содержать эту свору за счёт республики. Хороший лицемер был этот Клодий, вот что. И это ещё не всё! Я слыхал, он собирался добиться для отпущенников новых привилегий. Он поставил бы своих головорезов заправлять всем — и тогда конец нашей республике! Мы получили бы царя Клодия, рубящего голову любому, кто посмеет её поднять; а его банда держала бы нас в страхе. Это счастье, что его прикончили. Милон сделал доброе дело, и почему бы мне не выкрикнуть слово-другое в его поддержку.

— Особенно, если от этого кое-что зазвенит в кошельке?

— А почему бы и нет?

— И правда, почему бы и нет? Ладно, гражданин, увидимся в «Трёх утках».

— В «Трёх дельфинах», ты хотел сказать.

— Верно. — Эко широко улыбнулся и шагнул в сторону, увлекая меня за собой.

— Ну что, папа? Признай, ведь я был прав?

— Нет. Прав был я. Наш знакомец пришёл сюда, чтобы поддержать закон и порядок.

— Какой ещё порядок — его просто-напросто подкупили. Так же, как и три четверти всей этой толпы, если не больше. Да я своими глазами видел, как помощники Милона раздают деньги — утром, когда шёл через Форум по дороге к тебе. Хоть обижайся, что нам с тобой ничего не предложили.

— Нас махинаторы знают как неподкупных, Эко.

— Разве что. Милону это контио влетит в кругленькую сумму.

— И всё же я прав.

— Насчёт чего?

— Насчёт этого красильщика. Он пришёл сюда, потому что он за закон и порядок.

— И за деньги.

— И за деньги. Одно другому не мешает.





Глава 9


Вскоре появились Целий с Милоном, в сопровождении многочисленной свиты. Люди в толпе поднимались на цыпочки и вытягивали шеи, чтобы увидеть Милона. Слышались приветственные выкрики. Ничего удивительного: В конце концов, к счастью или на горе, Милон был героем дня; к тому же это было его первое появление на людях со дня убийства на Аппиевой дороге. Все взгляды были устремлены на него. Все ждали, что он скажет. Без подкупа или с подкупом, но сторонников у Милона хватало. Он очень долго добивался консульства и, стремясь приобрести поддержку простых людей, истратил целое состояние на устройство игр и разного рода зрелищ. А Рим любит политиков, знающих толк в зрелищах и увеселениях. Без этого политик немыслим. Эдилу, например, прямо вменяется в обязанность устраивать во время праздников за свой счёт развлечения для народа. Кроме того, зрелища и игры нередко устраивают частные лица — якобы для того, чтобы почтить умершего родственника; на самом же деле с целью заручиться расположением граждан перед тем, как выставлять свою кандидатуру на очередных выборах. Как правило, на выборах проходит тот, кому удаётся переплюнуть соперников размахом конных состязаний, театральных представлений и сражений гладиаторов. И никто даже не задумывается, что это, по сути, просто подкуп избирателей — такой же, как прямая раздача денег. Впрочем, в наши дни и прямая раздача денег никого не смущает.

Марк Целий поднялся на платформу и подал знак к началу собрания. Толпа стихла.

— Достойные граждане Рима!

Глубокий звучный голос наверняка был слышен даже в самых задних рядах. Целий был превосходным оратором. В юности он прошёл школу у Марка Красса и Цицерона и оказался самым талантливым их учеником, в совершенстве овладев умением составлять речи и искусством управлять своим голосом, который заставлял разноситься над толпой. Но секрет его успеха был даже не в этом. С годами у Целия выработался свой, неповторимый стиль, исполненный тонкого сарказма. Стиль этот стал образом для подражания для нового поколения. Иной раз и старшие, стремясь усилить эффект от своих речей, пытались подражать ему. Впрочем, им это не шло на пользу, ибо речи их приобретали оттенок грубости и бесцеремонности, что лишь отвращало слушателей. Целию же каким-то непостижимым образом удавалось с одинаковой лёгкостью очаровывать и разношёрстную толпу, и утончённых собеседников в личном разговоре; разве что в речах, обращённых к толпе, не было той иронии, что сквозила в каждом слове в личной беседе. Он, как никто другой, умел выдавать в публичном собрании самые непристойные двусмысленности и бесстыдные намёки и выглядеть при этом не злонамеренным или вульгарным, а тонким и остроумным. Это делало его непревзойдённым оратором. Правда, возмущать народ на контио было не его стихией. Коньком Целия были выступления в суде, особенно в роли обвинителя: там он мог сколько душе угодно изливать сарказм на съёжившуюся жертву в присутствии судей — утончённых, образованных людей, знающих толк в искусной, витиеватой игре словами и самим не чуждых красноречия. Всё же и тут, перед толпой он держался с обычной непринуждённой уверенностью.

— Достойные граждане Рима! Рядом со мной вы видите человека, которого все знаете — Тита Анния Милона. Последние дни его имя у всех на устах. Вы отходили ко сну, задаваясь вопросом, что он за человек, и просыпались с мыслью, куда он подевался. И ежедневно, ежечасно, задавали себе тот же самый вопрос, который задаёте в эту минуту: когда же наконец прекратится это безумие?

— Что ж, для того мы и собрались здесь, чтобы услышать ответы. Не завтра или когда-нибудь ещё, а здесь и сейчас. Прежде всего, нам больше незачем гадать, куда подевался Милон — вот он, перед вами — гордый, с высоко поднятой головой, в самом сердце города, которому так долго и преданно служил. Вы наверняка слышали лживые толки о том, что Милон бежал из Рима, покинув его навсегда. Вижу, многие кивают. Вы слышали. Вздор! Подумайте о том, что вы любите больше всего на свете. Представьте, что у вас хотят это отнять. Или вынуждают покинуть — раз и навсегда. Неужели вы бы согласились? Да ни за что! Даже если бы вам пришлось умереть. Даже если бы, — тут Целий понизил голос, — вам пришлось бы убить.

— Самое дорогое для Милона — это Рим. Милон никогда его не оставит.

— Что возвращает нас к первому вопросу: что он за человек, Тит Анний Мило? Об этом судите сами — после того, как выслушаете его. Потому что сегодня Милон сам будет говорить за себя. Закон разрешает ему говорить, ибо мы собрались ради того, чтобы выслушать его; и я, трибун, созвавший это собрание, требую, чтобы он говорил. Я говорю «требую», так как Милон здесь не по своей воле. Я привёл его силой. Вы ошибаетесь, если думаете, что он с большой охотой покинул свой дом и оправился в город, где жаждущие его смерти смутьяны готовы разорвать его на куски. Милон отважен, но не глуп. Нет, он здесь лишь потому, что я настоял на его появлении; потому что я, трибун, потребовал, чтобы он предстал перед вами.

— Третий вопрос, что тяжёлым бременем лежит на душе каждого из нас и, подобно дыму от сожжённой курии, не даёт нам вздохнуть свободно: когда же будет покончено с этим безумием? Увы, не прежде, чем обстоятельства смерти Клодия будут доподлинно выяснены. Лишь когда история с его убийством останется в прошлом вместе с ним самим, мир и спокойствие вернутся в наш город.

— Как погиб Клодий, кто и почему убил его? Его друзья утверждают, что он был убит злодейски и без всякой причины. Виновным они объявляют Милона и клеветнически утверждают, будто он замышляет новое убийство — на этот раз человека куда более важного и почитаемого, нежели Клодий.

— Что ж, давайте привлечём Тита Анния Милона к суду. Да, вы не ослышались. Не судьи из сенаторов и высших должностных лиц — вы, народ, граждане Рима, будете судить Тита Анния Милона здесь и сейчас, ибо вы больше всего пострадали от беспорядков последних дней. Я взываю к вам и полагаюсь на ваше суждение, потому что пришёл сюда не восхвалять Милона, а судить. И если вы сочтёте его убийцей, замышляющим новые убийства — изгоните его, и пусть зловещий слух станет правдой. Изгоните Милона из города, который он любит всем сердцем — и пусть живёт остаток дней своих в глуши среди варваров!

При этих его словах раздались протестующие выкрики, почти тотчас же слившиеся в единый негодующий хор. Целий явно не пожалел денег, подмазывая присутствующих — недаром же одним из первых голос подал наш недавний собеседник красильщик. Впрочем, важный господин, который показался мне банкиром, тоже кричал, не жалея голоса, да ещё жестами приказывал своим рабам, чтобы и они не молчали. Ведь не могли же такого явно состоятельного человека подкупить суммой в какие-то пятьдесят сестерциев?

Изобразив на лице полнейшее смятение, Целий поднял руку, призывая к тишине.

— Сограждане! Я понимаю ваши чувства. Вы любите Милона так же, как Милон любит наш город. И всё же мы должны призвать его к ответу и быть беспристрастными в своём решении. Сейчас не время давать волю чувствам. Я прошу вас сдержать своё одобрение и негодование. Это не предвыборный митинг, а народное собрание, созванное в час бедствия; разбирательство происшествия, которое ввергло наш город в смуту. О том, что произойдёт здесь и сейчас, будут говорить на всех семи холмах и далеко за стенами Рима. Те, кто не могут сегодня быть здесь, малые и великие равно, узнают о вашем суждении. Помните об этом!

— Думаешь, он намекает на Помпея? — шепнул Эко мне на ухо.

Целий шагнул в сторону.

— Милон, выйди к народу!

Милон не заставил себя ждать. Он шагнул вперёд совершенно так, как сказал о нём в своей речи Целий — гордо, с высоко поднятой головой. Ни малейших признаков подавленности, удручённости, чувства вины — ни поникших плеч, ни бегающего взгляда. Я заметил, что на нём другая тога, не та, в которой я видел его в доме Целия; причём складки расположены таким образом, чтобы придать его приземистой фигуре как можно больше достоинства. Борода была аккуратно подстрижена, и подбородок, обычно скрытый в её тени, казался таким белым, что у меня мелькнула мысль, уж не воспользовался ли Милон пудрой своей жены.

Принято, чтобы являясь на суд, обвиняемый стремился придать себе как можно более смиренный вид — носил самую скромную, лучше явно поношенную тогу; ходил старческой, шаркающей походкой; чтобы нечёсаные волосы были всклокочены, а давно нестриженная борода клочковатой. Судьи ждут, что своим несчастным видом обвиняемый попытается пробудить в них сочувствие. Милон явно не считал нужным пускаться на подобные уловки. Он походил не на обвиняемого, которому предстоит оправдываться, а на кандидата, ведущего предвыборную кампанию. Явиться в таком виде на суд — пусть даже самозваный, не имеющий юридической силы — было открытым вызовом. Такое поведение пришлось по душе собравшимся. Вопреки недавним увещеваниям Целия, толпа разразилась приветственными криками.

Придав лицу суровое выражение, Целий поднял руку, требуя тишины.

— Граждане, должен ли я напомнить вам, ради чего мы собрались? Дадим же Титу Аннию Милону возможность объяснить свои действия.

Он отошёл к самому краю платформы, чтобы дать Милону как можно больше пространства, ибо Милон принадлежал к той ораторской школе, которая использует оживлённую жестикуляцию. Как оратор он во многом был полной противоположностью Целию. Его коронным номером была не тонкая острота, смысл которой раскрывался лишь позднее в речи; и не изящная недосказанность, прикрывающая разящее, как кинжал, обвинение — Милон представлял направление, которое Цицерон как-то в шутку назвал стилем молотка и ярма: «Сначала вбиваешь слова молотком, как гвозди, а потом впрягаешь метафоры в ярмо и гонишь на рынок».

Но не любому дано быть Цицероном или Целием; каждый оратор должен найти свой стиль. Милон избрал свои стилем серьёзное упорство, граничащее с тупым пренебрежением к любым помехам. Такая манера подходила ему как нельзя лучше. В то утро, расхаживая по платформе, сопровождая свою речь энергичными взмахами руки, он производил впечатление искренности и прямоты, доходящей до бесцеремонности; хотя я прекрасно знал, что каждый жест и каждое слово были тщательно выбраны и многократно отрепетированы в кабинете Цицерона.

— Сограждане! Мой друг Марк Целий совершенно прав: с угрожающим нашему городу безумием будет покончено не прежде, чем станут известны настоящие обстоятельства убийства Публия Клодия. Не знаю, что вы слышали о том, как он погиб — могу лишь представить чудовищные измышления и гнусную клевету, направленную против меня и моих верных слуг, рисковавших жизнью для того, чтобы меня спасти. И я не их тех, кто умеет произносить длинные витиеватые речи. Моя речь будет короткой. Скажу лишь то, что знаю сам.

— Девять дней назад я выехал из Рима и направился по Аппиевой дороге в свой родной город Ланувиум. Возможно, вы слышали, что там я занимаю должность — в прошлом году мои земляки выбрали меня своим «диктатором» — так у нас называется глава городского управления. Должность не требует постоянного присутствия в городе; но всё же время от времени мне приходится туда ездить. В тот раз я должен был объявить, какая из жриц возглавит традиционные празднества в честь Юноны, которые состоятся в следующем месяце. Юнона издавна считается покровительницей нашего города, традиция празднования восходит к тем временам, когда Ланувиум ещё не был завоёван Римом, и праздник этот — самое важное событие года. Обычно приглашают римских консулов, и я собирался приехать через месяц на праздник в родном городе именно в этом качестве — ведь к тому времени выборы состоялись бы, и я уже был бы консулом!

Последние слова были встречены восторженным рёвом. Милон самодовольно улыбнулся и вздёрнул подбородок.

— С утра я был на заседании сената, которое закончилось около четвёртого часа дня. Затем вернулся домой, чтобы переодеться для поездки. Моя жена ехала со мной. Я хотел выехать сразу же: до Ланувиума восемнадцать миль, и если выехать пораньше, то можно без особой спешки добраться к вечеру. Но со всеми приготовлениями моей жены в последнюю минуту — знаете, как это обычно бывает с жёнами — мы тронулись в путь, когда уже давно перевалило за полдень. По настоянию моей жены мы ехали в открытом экипаже, закутавшись в зимние плащи. Я предпочёл бы отправиться налегке, но жена пожелала взять с собою горничных и мальчишек-прислужников, так что у нас была многочисленная свита.

— Как все вы знаете, Аппиева дорога идёт на юг, прямая как полёт стрелы и плоская, как стол, до самой горы Альба. Лишь тогда дорога начинает идти на подъём, и начинаются повороты. Там есть несколько богатых вилл. В лесу, недалеко от дороги, находится вилла Помпея. Чуть дальше — вилла Клодия. Мне следовало бы помнить об этом и быть осторожнее.

— Клодий, наверно, знал, что в тот день я поеду в Ланувиум — да я и не делал из этого секрета; и знал, что со мной будет жена, а с женой слуги и служанки, так что передвигаться мы будем медленно. Мне рассказывали, как несколькими днями ранее Клодий публично заявлял, что убьёт меня, и очень скоро. «Мы не сумеем лишить Милона консульства, но мы можем лишить его жизни», — вот его слова. В тот день он собирался исполнить свою угрозу — в безлюдном заброшенном месте на Аппиевой дороге.

— Потом я узнал, что он тайно выехал из Рима днём раньше. Он, наверно, по всей дороге расставил своих людей, чтобы они сообщили о моём приближении. Для засады он выбрал место, где дорога идёт на подъём — это давало ему преимущество. Я ехал в гору в тяжёлой, неповоротливой повозке, к тому же обременённый замедлявшей движение свитой из горничных и слуг своей жены; а он поджидал меня верхом, с отрядом своих головорезов, спрятавшись за деревьями.

— Всё случилось около одиннадцатого часа дня. Солнце уже начало скрываться за деревьями. Вдруг — со всех сторон крики и кровь. Будь я птицей, смотрящей на всё с высоты полёта, я мог бы рассказать, как всё произошло. Но я сидел в повозке рядом с женой и ничего толком не успел понять. Для меня всё началось внезапно, как гром среди ясного неба. Я только успел увидеть, что какие-то люди с мечами загораживают нам дорогу. Мой возница стали на них кричать. Они стащили его и зарубили тут же у меня на глазах! Я сбросил плащ, выхватил меч и спрыгнул с повозки. Клянусь Геркулесом, моя жена кричала так, что у меня до сих пор в ушах звенит! Те, кто убил возничего, набросились на меня, но оказались трусами и быстро кинулись бежать. Бежали, как зайцы! — в подтверждение своих Милон сделал несколько широких взмахов, имитируя выпады мечом. Совсем не трудно было представить, как он обращает противников в бегство.

— Я слышал, как люди Клодия атакуют моих телохранителей сзади. А потом увидел и самого Клодия. Он видел верхом и обернулся на крик Фаусты. Меня он не видел — меня скрывала повозка. Но он, должно быть, заметил рядом с Фаустой мой плащ, который я сбросил, прежде чем спрыгнуть с повозки, и, наверно, подумал, что это я лежу в плаще, мёртвый; потому что закричал своим сообщникам: «Вот он! Милон мёртв! Мы с ним разделались!»

— Должен сказать, граждане, что это довольно жутко: слышать, как твой враг радостно орёт о твоей смерти. Мои телохранители, пытавшиеся пробиться ко мне на помощь, услыхали его. Можно ли винить их за то, что случилось потом? Они защищались, это верно; но сражались столь яростно ещё и потому, что думали, будто их господина убили, и госпоже их угрожает смертельная опасность. Они прорвались к самому Клодию. Когда бой кончился, он был мёртв. Я не приказывал его убивать. Я не видел, как всё случилось. Разве мои рабы виноваты? Нет, нет и нет! Каждый на моём месте пожелал бы, чтобы его рабы поступили так же. Разве я не прав?

Толпа отозвалась единодушным одобрительным рёвом. Особенно усердствовал банкир.

Ободрённый поддержкой, Милон закричал.

— Это Клодий напал на меня! — Лицо его побагровело, на шее вздулись жилы. — Это он устроил на меня засаду! И если бы не мои телохранители, это я был бы убит! — он несколько раз со всей силой ткнул себя пальцем в грудь. — И сегодня все обвиняли бы Клодия. Клодия называли бы убийцей; про Клодия говорили бы, что он плетёт заговоры против… — Милон остановился и перевёл дух. Не следовало вслух упоминать Великого. — Но у него ничего не вышло. Клодий поплатился жизнью за свою подлость. Он погиб по собственной вине — так почему же я должен отвечать за его смерть?

Слова его вызвали новую бурю восторгов. Милон сжал кулаки и, приподнявшись на цыпочки, закричал во всю силу могучих лёгких, перекрывая шум.

— Мне не в чём себя винить! И мне не жаль, что так вышло! Я не стану говорить пустые слова утешения для его вдовы и детей! И уж конечно, не для его развратной сестрицы! Смерть Клодия — величайшее благодеяние, которые боги могли оказать Риму! Даже задуши я Клодия собственными руками, я не постыдился бы в этом признаться! Даже если бы я специально подстерёг его, напал сзади и вонзил ему меч в спину, то гордился бы тем, что сделал!

Целий, всё время стоявший сзади, быстро шагнул вперёд и вскинул руку, призывая к тишине. Другую руку он положил Милону на плечо. Милон попытался стряхнуть её, но Целий сжал ему плечо так, что Милон дёрнулся и метнул на трибуна яростный взгляд.

— Ого, похоже, Милон вышел за рамки отрепетированного, — тихо сказал я Эко.

Толпа не желал умолкать. Тут и там запели предвыборные куплеты, будто дело происходило на предвыборном митинге. Громче всего звучали ходившие в Риме вирши про Клодия и его сестру:

— Маленький мальчик Клодий девочкой был для старших. Клодий большой игрушкой стал для свой сестрички!

Эти слова повторялись снова и снова, прерываемые взрывами хохота. В общем хоре я различил голос красильщика. Несколькими шагами дальше банкир горланил: «Бесплатное зерно, бесплатное зерно, это просто из задницы Клодия дерьмо!» — и его рабы вторили ему.

Глядя на всё это, Милон зашёлся в приступе безудержного смеха. Лицо его побагровело ещё больше, и я даже испугался, что его сейчас хватит удар. Он походил на человека, который долго находился в напряжении, когда все мышцы натянуты, как струна. Теперь струна лопнула, и Милон смеялся и смеялся, пока по щекам его не потекли слёзы. Его трясло, и казалось, он вот-вот упадёт.

Целий уже не призывал к порядку. Задумчиво и немного ошарашено смотрел он на горланящую толпу, точно говоря: это не совсем то, на что я рассчитывал; но что есть, то есть…

Я обернулся к Эко, желая узнать, что он обо всём этом думает; но судя по его виду, мой обычно невозмутимый сын был не меньше моего поражён этим зрелищем всеобщего безумия. Глумиться над умершим — всё равно что дразнить богов. В безудержном веселье толпы было что-то жуткое, точно в балансировании на самом краю пропасти.

В какой-то миг к нестройному оглушительному пению примешался другой звук, более похожий на крик, нежели на смех. По толпе прошла дрожь. Множества голов повернулось в недоумении, пытаясь определить, откуда доносится этот новый шум — и недоумение сменилось паникой.

Что там говорил Милон о засаде на Аппиевой дороге? Всё началось внезапно, как гром среди ясного неба — со всех сторон крики и кровь — будь я птицей, смотрящей на всё с высоты полёта, я мог бы рассказать, как всё произошло…

Так это и началось — внезапно, как гром среди ясного неба — когда толпа клодиан с мечами и ножами, точно вторгшееся в город неприятельское войско, хлынула на Форум и набросилась на участников контио.

Хоть я и никогда не был воином, мне довелось участвовать в битве. Я был рядом со своим сыном Метоном, когда он сражался в рядах армии Катилины при Пистории в год консульства Цицерона. Я держал меч и видел, как римские граждане убивают римских граждан. Я знаю, что такое битва. Знаю, как она выглядит, как звучит, как пахнет. То, что началось на Форуме, битвой не было. Это была бойня.

Лишь позднее, задним числом, я смог осмыслить происходящее. Во время самой бойни все мысли были заняты одним: как спастись.

Потом некоторые говорили, что нападение было стихийным, что сторонники Клодия, прослышав, как Милон рассказывает о какой-то якобы засаде, ринулись на Форум, дабы на деле показать ему, что такое внезапная атака. Другие же утверждали, что клодиане с самого начала собирались отомстить Милону за гибель своего лидера и лишь выжидали, когда он появится на публике. Как бы то ни было, действовали клодиане организованно. На Форум они ворвались со всех сторон одновременно и были хорошо вооружены: мечами, ножами, дубинами, принесёнными в мешках камнями. К тому же у многих были факелы. Оказавшись в кольце, люди в панике сгрудились в кучу. Началась давка, и было столько же шансов быть растоптанным теми, кто пытается спастись, сколько остаться валяющимся со вспоротым брюхом, размозжённой головой или перерезанным горлом.

Разумеется, не все, кто явился в тот день на контио, были беззащитны. Вопреки закону, запрещающему носить оружие в пределах города, многие пришли с оружием, которое прятали под одеждой; у многих были вооружённые телохранители. А немало сторонников Милона сами не раз участвовали в вооружённых столкновениях соперничающих банд и обладали не меньшим опытом уличных боёв и стычек. Но на стороне клодиан был, прежде всего, фактор внезапности; и кроме того, численный перевес. По крайней мере, так потом утверждали избитые и израненные сторонники Милона — те, кому удалось унести ноги. По их утверждениям, у помощников Клодия теперь целая армия из рабов и вольноотпущенников, которые, в благодарность за бесплатные раздачи зерна и другие законы, принятые по настоянию Клодия, служат им верой и правдой. Это неслыханное преступление, говорили сторонники Милона: рабы и вольноотпущенники напали на мирное собрание римских граждан, обсуждавших государственные дела. Что же станет с республикой, вопрошали они, если этот сброд станет господствовать на улицах?

Но рассуждения и оправдания были потом. А в момент нападения никто не считал голов.

Мы с Эко уловили опасность ещё прежде, нападавшие ворвались на Форум. Я хотел схватить его за руку и почувствовал, как он схватил за руку меня. Его телохранители мгновенно сомкнулись вокруг так, что мы очутились за их спинами, и схватились за скрытые под одеждой кинжалы. Эко прокричал мне на ухо.

— Держись рядом со мной! Что бы ни случилось!

Легко сказать, подумал я, чувствуя, как меня толкают со всех сторон. Нас дёргало то туда, то сюда, как дёргает оружейник звенья кольчуги, испытывая её на прочность. Казалось, меня захлёстывают волны. Охваченная страхом толпа жестка и неподатлива; она сопротивляется, выталкивает тебя, она барахтается, спасая, как и ты, за свою жизнь.

Шум был неимоверный — ругань, крики, стоны, проклятья, пронзительные вопли и удушливый хрип. Тот самый красильщик со своим рабом внезапно оказался совсем рядом. Он кричал, ни к кому не обращаясь: «Я так и знал! Я так и знал!»

Внезапно прямо передо мной толпу разметало в разные стороны, и я увидел нападающих. С безумными глазами, с занесёнными кинжалами они неслись навстречу — оскалив зубы, подвывая на бегу, как собаки. Эко с телохранителями куда-то исчезли; толпа за моей спиной была подобна каменной стене. Я не мог вжаться в неё, как не мог бы вжаться в камень.

— Этот! — заорал тот, кто бежал первым, указывая на меня кинжалом. — Вот он!

И кинулся на меня.

Я стиснул зубы, борясь с желанием отвернуться. Давным-давно я решил, что не стану одним из тех, кто умер от удара в спину; и теперь заставил себя смотреть прямо в глаза человеку, который занёс надо мной нож. Но взгляд его был устремлён на что-то, находящееся за моей спиной.

В следующий миг он пронёсся мимо. Нож его рассёк воздух на волосок от моего уха. Остальные промчались следом, отпихнув меня с дороги. Боковым зрением я видел, как кинжалы их взметнулись вверх, словно птицы, вытягивающие к небу длинные шеи.

Я вжался в толпу, желая раствориться в ней, не видеть того, что происходит. Но неодолимая сила заставила меня смотреть.

Кинжалы подымались и опускались, снова и снова. Навстречу им подымались другие кинжалы. Из ран ударяли струи крови. Я увидел человека, которого счёл банкиром. Это на него кинулись клодиане. Его телохранители были мертвы. Их окровавленные тела валялись буквально у него под ногами, мешая ему обратиться в бегство. Убийца кружили вокруг, как коршуны; ножи их мелькали, подобно разящим клювам. Снова и снова они вонзали в него свои кинжалы. Он ещё извивался под ударами, раскрыв рот в беззвучном крике, а жадные руки уже срывали с его шеи серебряную цепь, выдергивали кошель из-под тоги.

Потом убийцы оставили его и кинулись дальше. Он почему-то всё не падал — стоял в окровавленной тоге, глядя перед собой широко раскрытыми глазами. Внезапно один из нападавших кинулся назад и быстро, аккуратно, точно раб, заботящийся о драгоценностях господина, схватил его за руку и снял с пальца золотой перстень.

Он мог бы удовольствоваться этим, но решил, раз уж вернулся, добить жертву. Шагнув всё ещё молча глядящему перед собой банкиру, мародёр занёс кинжал, перехватив его обеими руками. Я сжался, словно удар предназначался мне.

Как опустился кинжал, я уже не увидел. Сильная рука схватила меня и рывком развернула. Я оказался лицом к лицу с высоким и широкоплечим молодым человеком. Смотрел он решительно и грозно. Краем глаза я заметил блеск и понял, что у него кинжал.

За свои без малого шестьдесят лет мне пару раз приходилось смотреть в лицо смерти. Ощущение в такой момент всегда одно. Что, глупец, мелькает в голове — ибо почему-то кажется, что именно этот случай можно было предвидеть и избежать его — доигрался? Вот и пришёл твой конец. Богам надоело наблюдать за мелкими перипетиями твоей жизни. Ты им больше неинтересен, и сейчас они задуют тебя, как пламя коптящего светильника…

Потом я слышу отцовский голос и вижу мамино лицо, которое никак не могу вспомнить в обычной жизни, потому что моя мама умерла, когда я был ещё совсем маленьким. А в такие моменты оно встаёт перед моими глазами совершенно ясно, и я понимаю, что отец был прав, когда говорил, что мама была очень красива…

Видно, какой-то частицей я всё же чувствовал, что ещё не пришёл мой час, потому что ничуть не удивился, когда схвативший меня выдохнул с облегчением.

— Хвала Юпитеру! Пошли, хозяин вне себя!

Молодой человек был Давус, один из телохранителей моего сына. Я был в таком смятении, что в первый момент даже не узнал его.

Эко с остальными телохранителями укрылся в пристройке к заднему фасаду ближайшего храма. Собственно, это не было укрытие в полном смысле слова — пристройка была открытой с обеих сторон, и в любой момент нас могли обнаружить. Всё же в случае чего обороняться здесь будет легче, чем на открытом пространстве Форума.

— Папа! Благодарение богам, Давус тебя нашёл!

— Боги здесь ни при чём. Давуса благодари. — Я улыбнулся молодому силачу, и тот улыбнулся в ответ. — Что теперь?

Эко выглянул наружу. Шум того, что творилось на Форуме, эхом отдавался от глухих стен. Кроме этих стен, видеть было нечего.

— Думаю, нам лучше остаться здесь. Если придётся защищаться, это лучше, чем ничего. Хотя и ненамного.

— А может, лучше пробираться домой?

— К тебе или ко мне?

— Ко мне ближе. Но для этого придётся пробиваться через Форум, а там-то, пожалуй, сейчас опаснее всего. Думаю, вся орава двинет именно в том направлении, к дому Милона. — Подумав о Бетесде и Диане, оставшихся дома с единственным защитником — Белбо, я похолодел.

— Тогда ко мне, папа?

— Нет. Я должен быть с Бетесдой и Дианой.

Эко кивнул. Шум вроде бы не усиливался, хотя сказать с уверенностью было трудно. Внезапно из-за угла выскочили двое. Мы поспешно отступили в тень.

Судя по простым туникам, это были рабы. Из-за угла они выбежали с такой быстротой, что столкнулись на бегу и едва не свалились оба. Тот, что повыше, указал на пристройку.

— Сюда. Здесь можно спрятаться.

Второй, коренастый и плотный, молча кинулся в укрытие, оттолкнув товарища. Эти двое походили на нерадивых рабов из комедии Плавта — с той лишь разницей, что удирали не от хозяйской взбучки, а от толпы головорезов.

— Яйца Юпитера! — сказал высокий, пытаясь не отстать. — Милон! Совершенно незачем толкаться.

— Незачем орать моё имя во всё горло, болван! Живее, пока нас не увидели.

Милон забежал внутрь прежде, чем успел заметить нас — и остановился, как вкопанный, увидев направленные ему в грудь острия четырёх кинжалов, когда четверо наших телохранителей выросли перед ним стеной. Бежавший следом Целий налетел на него сзади. Милон невольно шагнул вперёд и едва не напоролся на ближайший нож. Целий, углядев кинжалы, попятился, напряжённо всматриваясь в полумрак.

Милон оглядел нас и остановил взгляд на мне.

— Гордиан? Это ты? Человек Цицерона?

— Я действительно Гордиан, хотя я не человек Цицерона. А вот ты — Милон; хотя по твоему виду этого и не скажешь. Куда ты девал свою тогу?

— Шутишь? Там на Форуме сейчас убивают всех, кто в тоге. Головорезы из рабов и воров убивают и грабят каждого римского гражданина. Я сразу же сбросил тогу. Благодарения Юпитеру, под ней у меня была туника.

— Ты и кольцо гражданина снял, — заметил я, глянув на его руки.

— Ну, снял.

— Вижу, и Марк Целий последовал твоему мудрому примеру. — Внезапно меня разобрал смех. Подумать только, двое самых значительных людей в Риме притворяются рабами и ведут себя, как рабы!

— Прекрати смеяться! — нервно сказал Милон.

— Извини. Это уже нервы. — Я никак не мог остановиться. Глядя на меня, Эко и рабы тоже стали смеяться. Даже Целий, со своей вечной готовностью усмотреть юмор ситуации, присоединился к нашему смеху.

— А куда подевались твои люди? Твои телохранители? — с трудом спросил я.

— Перебиты. Разбежались. Кто знает?

— Думаю, это не они? — Из за угла показались несколько человек с ножами, и весёлость мою как рукой сняло.

— Юпитеровы яйца! — простонал Целий. Они с Милоном опрометью кинулись к противоположному выходу. Мы с Эко последовали за ними; телохранители бежали последними, прикрывая нас. Услышав лязг, я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как один из преследователей упал, зажимая рану на груди там, где его ударил Давус. Зрелище раненого товарища поубавило головорезам пыла, и они кинулись бежать.

Целий и Милон тем временем исчезли. Мы шестеро очутились на краю площади. Вокруг валялись раненые и убитые. Из дверей храма Кастора и Поллукса валил дым. Рядом, на крыше храма весталок, собрались жрицы во главе с верховной весталкой и смотрели на происходящее внизу с ужасом и отвращением.

— Сюда! — Я указал на вымощенный проход между двумя храмами. Проход вёл к подножию Палатина и началу Спуска. Перед нами бежали люди, словно жители захваченного города, спасающиеся от грабежей. Мне показалось, что я углядел Милона и Целия — они неслись сломя голову далеко впереди, расталкивая всех, кто попадался на пути.

До вершины Спуска я добегал, задыхаясь и хватая ртом воздух. Заметив это, Эко сделал знак телохранителям. Они подхватили меня под руки и последние несколько шагов буквально несли. Мы кинулись через улицу к моему дому.

Внезапно из соседнего дома выскочили несколько человек с оружием. Из кулака того, кто бежал впереди всех, свисали нити жемчуга и серебряная цепочка. В другой руке окровавленный кинжал. Дверь дома, откуда они выбежали, болталась на одной петле.

— Эй! — закричал он, завидев нас. Даже на расстоянии в нос мне ударил смешанный запах чеснока и вина. Сочетание известное: чеснок для силы — старый гладиаторский трюк; вино для храбрости. У него было красное лицо и светло-голубые глаза. — Вы его видели?

— Кого? — спросил я, делая знак телохранителям, чтобы они продолжали двигаться, далеко обходя бандитов.

— Да Милона, кого же ещё? Мы ищем его по всем домам. А когда найдём, повесим на кресте за убийство Клодия.

— Вы, значит, Милона там искали? — саркастически спросил Эко, глядя на зажатые в кулаке бандита драгоценности. От насмешки в его голосе я весь сжался.

— А, это? — верзила поднял кулак. — А кто говорит, что за справедливость надо сражаться бесплатно? Мы заслуживаем награды уж не меньше, чем богатые заслуживают драгоценности. — Лицо его исказилось, и я подумал, что он сейчас кинется на нас. Но он лишь разжал кулак и швырнул свою добычу к нашим ногам. Звякнуло, ударившись о булыжник, серебро; лопнула нитка жемчужного ожерелья, белые и розовые шарики запрыгали, отскакивая от мостовой, как градинки. Его товарищи стали кричать на него, но он лишь ответил:

— А пусть! Там, куда мы идём, будет больше! — и зашагал дальше по улице, удаляясь от нас. Остальные последовали за ним. У меня бешено заколотилось сердце. Если они двигаются в противоположном направлении, значит, в моём доме уже побывали…

Голова закружилась, перед глазами поплыли пятна. Я стиснул зубы. Возможность собственной смерти вызывала в душе, наряду с естественным страхом, ироническое смирение; при мысли о том, что с моими женой и дочерью случилось непоправимое, меня охватил ужас.

Эко понял меня без слов и крепко взял за руку. К дому мы подбежали, боясь увидеть дым. Но дыма не было. Лишь двустворчатые двери стояли распахнутые. Замок был сломан. Разломанный на куски засов валялся на пороге.

После яркого дневного света передняя показалась совсем тёмной. Я кинулся вперёд, тут же споткнулся обо что-то большое и твёрдое и упал. Эко и Давус помогли мне подняться.

— Папа… — сказал Эко, но я не стал его слушать.

— Бетесда! Диана!

Никакого ответа. Я заглядывал в одну комнату за другой. Везде полнейший разгром, стулья и лежанки перевёрнуты, шкафчики тоже перевёрнуты и валяются на боку с распахнутыми дверцами; содержимое их вывалилось на пол.

В нашей с Бетесдой спальне кровать была перевёрнута, перина вспорота и пух летал по комнате. Перед туалетным столиком Бетесды блестела тёмная лужа. Кровь? Я уже готов бы разрыдаться, но тут заметил валяющиеся рядом осколки разбитого кувшина и понял, что это вылилась жидкая мазь.

И ни души в доме — ни в остальных комнатах, ни в кухне.

— А где рабыни?

Оставалась комната Дианы. Её шкаф стоял раскрытый, одежда разбросана по полу. Маленькой серебряная шкатулки, где она держала свои украшения, нигде не было видно.

— Диана! Снова позвал я.

Тишина.

Я вбежал в свой кабинет. Свитки валялись на полу. Наверно, погромщики вытащили их из углублений, ища спрятанные драгоценности. По крайней мере, самих свитков они не повредили — оставили свёрнутыми и даже лент на них не развязали. Мои письменные принадлежности были на месте. Ну да, зачем грабителям свитки и стилосы?

Уловив вонь, я двинулся на запах. Кто из грабителей справил нужду в моём кабинете и подтёрся куском пергамента. Зажимая нос, я осторожно поднял испачканный пергамент, пытаясь определить, что это за свиток, и разобрал:

«Отец, какое горе на нас свалилось! Скорблю о тебе больше, чем о мёртвых!»

Бедная Антигона! Бедный Эврипид!

Я вышел в сад. Бронзовая статуя Минервы, унаследованная мною вместе с домом от дорогого моего друга Луция Клавдия — его и моя гордость и предмет зависти самого Цицерона — была свалена с пьедестала. Возможно, грабители решили, что под ней внутри пьедестала спрятано что-нибудь ценное, а может, ими двигала страсть к разрушению. Бронза должна была выдержать удар при падении; но в статуе, вероятно, был какой-то незаметный изъян. Богиня-девственница, богиня мудрости валялась на земле, расколовшаяся надвое.

— Папа!

— Что, Эко? Нашёл?

— Нет. Не Бетесду с Дианой. Но в передней… Ты сам должен видеть.

— Видеть что?

Прежде чем он ответил, голос сверху позвал:

— Папа! Эко!

Задрав голову, я увидел на крыше Диану. Горло моё сжалось, и я едва не всхлипнул от облегчения.

— Диана… Диана! Как же ты сюда забралась?

— Да по садовой лестнице, как же ещё. А потом мы втянули её наверх. И всё время сидели тихо и не показывались.

— Мама с тобой?

— Да. И она совсем не испугалась высоты. И рабыни тоже. Это я догадалась.

— Молодец. — На глаза навернулись слёзы, и лицо Дианы расплылось.

— Я даже успела взять свои драгоценности. — Диана с гордостью продемонстрировала свою серебряную шкатулку.

— Очень хорошо. Позови теперь маму. — Мне не терпелось убедиться, что с Бетесдой всё в порядке. — И Белбо позови.

— Папа, — тихо шепнул Эко мне на ухо. — Там, в передней.

— Что?

— Идём. — И взял меня за руку.

То большое и твёрдое, обо что я споткнулся, когда вбежал в дом, было человеческим телом. Рабы Эко перетащили его туда, где светлее, и перевернули его на спину.

На лице, всегда таком добродушном и дружелюбном, застыли напряжение и злость. Правая рука сжимала окровавленный кинжал. Туника спереди вся спереди была забрызгана кровью.

Он умер прямо у порога, загораживая дверной проём, не пуская нападавших. Кровь на его кинжале красноречиво свидетельствовала, что хотя бы одного он ранил. На нём самом ран было больше.

Слёзы, которые я так долго сдерживал, которые едва показались, когда я увидел Диану живой и невредимой, хлынули теперь потоком. Простой, добрый человек, который двадцать пять лет был моим товарищем, делил со мной опасности, защищал моих близких и не однажды спасал мою жизнь; которого словно освещало изнутри ровное, спокойное, неугасимое пламя, безжизненно лежал у моих ног.

Белбо был мёртв.

Конец первой части





Часть 2. Дорога





Глава 10


Так начался кошмар, который длился много дней. Убийства, грабежи и поджоги не прекращались ни днём, ни ночью.

Город горел. Долина между семью холмами была вся затянута дымом от множества поджогов и случайных пожаров. Отряды рабов и нанятых вольноотпущенников, грязных от сажи и копоти, метались от одного пожара к другому, пытаясь отстоять дома от огня. По ночам слышались крики, вопли о помощи и лязг оружия. По городу носились самые ужасные слухи: об убийствах, о надругательствах над женщинами; о мужчинах, подвешенных за ноги, забитых насмерть и оставленных висеть для устрашения; о детях, оставленных в горящих домах и сгоревших заживо…

На другой день после побоища на Форуме мы с Эко предприняли вынужденную вылазку — надо было похоронить Белбо. Путь наш лежал за городские стены, в некрополь. Двое моих домашних рабов тащили тележку с телом, мы следовали за ними, а по бокам шли телохранители Эко. Несколько раз нам встречались шайки грабителей, но они не обращали на нас никакого внимания — должно быть, слишком торопились грабить живых, чтобы отвлекаться на мёртвеца. Так что до рощи Либитины мы добрались благополучно.

Служители богини мёртвых работали в эти дни без устали. Белбо наскоро возложили на погребальный костёр вместе с ещё несколькими телами убитых, а потом сгребли то, что осталось, в общую яму. Таков был итог жизни добродушного здоровяка.

После долгих споров было решено, что Менения с детьми переберутся к нам. Оборонять один дом легче, чем два; а я был убеждён, что оборонять мой дом легче, чем дом Эко. Новый замок и засов мы поставили в тот же день и дверь укрепили. Правда, беспорядки на Палантине не прекращались, но и на Эсквелине дело обстояло немногим лучше; к тому же, оттуда было рукой подать до Субуры, где царил уже совершеннейший произвол. Вдобавок, мой дом уже подвергся разграблению, и у грабителей не было никаких причин заявляться туда снова. Вот почему Эко в конце концов согласился со мной и, оставив домашнюю прислугу охранять свой дом на Эсквилине, сам с женой, детьми и охранниками перебрался ко мне.

Как обычно бывает, ощущение опасности объединило всех. Обстановка не оставляла места для домашних раздоров. Бетесда, Диана и Менения работали с утра до вечера, приводя в порядок дом, выясняя, что нужно починить; составляя список вещей, которые надо будет купить взамен украденных или приведенных в негодность; а главное, заботясь, чтобы все в доме были сыты. Закупка продуктов была самым важным делом и самым трудным, так как большинство рынков в городе закрылись, а на тех двух-трёх, что продолжали работать, торговля шла лишь несколько часов в день, причём невозможно было узнать заранее, когда именно появятся торговцы с товаром. Словом, у всех в доме дел хватало. Даже семилетние Тит и Титания, дети Эко, изо всех сил помогали старшим и вообще вели себя не по годам разумно.

Теперь, когда в доме были телохранители, на душе у меня стало спокойнее; да и присутствие Эко придавало уверенности. Все же тягостное чувство не покидало меня. Разграбленный дом служил постоянным напоминанием о нашей уязвимости. Выходя в сад, я всякий раз натыкался взглядом на валяющуюся на земле расколотую статую Минервы; выходя в переднюю, всякий раз вспоминал, как, вбежав с улицы, споткнулся о мёртвого Белбо.

Со смертью Белбо в окружающем мире образовалась пустота. Несколько раз я привычно звал его прежде, чем успевал вспомнить, что его больше нет. Он был рядом изо дня в день столько лет, что я привык к нему, как к воздуху. О воздухе ведь не задумываешься — лишь ощутив его нехватку, понимаешь, насколько он нужен.

Дни проходили за днями, сменялись интеррексы, а выборов всё не было, и не было никакой надежды, что они состоятся. Да и какие могли быть выборы в таком хаосе? Всё сильнее звучали голоса, что Риму снова нужен диктатор. Иной раз при этом называли Цезаря; чаще же в диктаторы прочили Помпея, словно само звучание имени Великого обладало силой восстановить закон и порядок.

Сильнее всего томила неопределённость. Тщетно я ждал появления Тирона. Теперь я был бы рад, если бы Цицерон прислал за мной; рад был бы узнать, что он замышляет со своей кликой, что намерен предпринять среди охвативших город беспорядков. Но не было больше никаких приглашений и никаких тайных встреч с Милоном и Целием.

Когда же в моём доме всё-таки появился посланец, он был не от Цицерона.

Однажды холодным и ясным февральским утром я сидел один в своём кабинете. Эко отправился к себе домой, узнать, как обстоят дела. Женщины были заняты по хозяйству. Несмотря на холод, я распахнул ставни, чтобы проветрить комнату и впустить дневной свет. Гарь рассеялась, ощущался лишь слабый запах дыма. Должно быть, большинство пожаров либо догорели, либо были потушены.

Размышления мои прервало появление Давуса, доложившего о прибытии носилок, которые сопровождал отряд телохранителей.

— Носилки ждут перед дверью, — сообщил Давус. — А один раб хочет тебя видеть. Говорит, он с поручением.

— Носилки, говоришь?

— Да. И очень богатые.

— А занавески у них, часом, не в бело-красную полоску?

— Верно. — Давус удивлённо приподнял брови, до боли напомнив мне Белбо. Внешне Давус совершенно не походил на него — темноволосый, более смуглый, и куда красивее, чем Белбо был даже в молодости — но такой же высокий и широкоплечий и такой же добродушный и жизнерадостный. — По-моему, я эти носилки недавно видел.

— Возможно, перед домом Клодия в ту ночь, когда стало известно о его смерти.

— Да, пожалуй.

— Что ж, проводи этого раба сюда.

Вошедший был таким же, как и все рабы Клодии: молодым, хорошо сложенным, с безупречными чертами ухоженного лица и мускулистой шеей. Даже не скажи мне Давус о носилках перед домом, я сразу понял бы, кто прислал его: едва он вошёл, на меня пахнуло аралией и крокусовым маслом. Этот раб, должно быть, пользовался особой милостью своей госпожи, если так явно пах её любимыми благовониями. Да и держался он весьма самоуверенно: войдя, окинул кабинет оценивающим взглядом, словно явился сюда не исполнить поручение своей хозяйки, а купить дом.

— Так что же понадобилось от меня Клодии, молодой человек? — спросил я.

Он поглядел на меня с сомнением, словно желая сказать «вот уж не знаю», а потом улыбнулся.

— Она просит тебя сопровождать её в её носилках.

— Она думает, что я стану разъезжать по городу, когда на улицах такое творится?

— Если ты опасаешься за свою безопасность, тебе не о чём беспокоиться. Где ещё ты будешь защищён надёжнее? — И раб бросил выразительный взгляд на распахнутое окно, из которого была отлично видна валяющаяся на земле разбитая статуя Минервы. Взгляд этот красноречиво говорил: уж точно не здесь.

После короткого размышления я признал, что он, пожалуй, прав. Бесчинствуют на улицах клодиане, а они отлично знают носилки сестры своего обожаемого лидера и нападать уж точно не станут. К тому же у неё хорошая охрана — наверняка из лучших в Риме гладиаторов. Разве что мы нарвёмся по дороге на толпу сторонников Милона, у которых чешутся руки.

С другой стороны, учитывая обстановку — насилие на улицах, враждующие банды, развязавшие в Риме самую настоящую гражданскую войну, угрозу анархии — вряд ли было сейчас разумным становиться на сторону Клодии. Эко, наверняка воспротивился бы. Но Эко рядом не было, а я устал прятаться в своём доме, устал быть пассивным зрителем того, как город погружается в хаос. Раньше, когда Цицерон посвящал меня в свои планы, сознание, что я знаю больше, чем другие, давало мне ощущение контроля над происходящим — пусть даже это ощущение было обманчивым. Теперь же я чувствовал, что меня уносит течением, над которым я не властен. Неведение и беспомощность пугали сильнее, чем сознание реальной опасности, которую хотя бы знаешь. Встреча с Клодией сулила сведения для посвящённых, и устоять перед таким искушением я не мог.

Клодия тут ни при чём, твёрдо сказал я себе. И то, что ты будешь сидеть в её носилках совсем рядом, окутанный ароматом её благовоний, ощущая тепло её тела…

— Давус, передай госпоже, что меня вызвали по делу. Ненадолго. Если я всё же задержусь, то сообщу.

— Ты уходишь, господин?

— Да.

— Мне лучше пойти с тобой.

— Ты вряд ли понадобишься, — сказал раб Клодии, смерив Давуса пренебрежительным взглядом. Наверно, в сравнении с рыжеволосыми великанами Клодии Давус показался ему недомерком.

— Он прав, Давус, — сказал я. — Мне будет спокойнее, если ты останешься присматривать за домом.

Я последовал за рабом на улицу. Завидев меня, рыжеволосые телохранители у носилок выпрямились и застыли. При свете зимнего солнца красно-белые полосы занавесок слепили глаза. Ветра почти не было, в воздухе ощущалось лишь легчайшее дуновение; но драгоценная ткань была так тонка и невесома, что занавески чуть колыхались, отчего казалось, что полосы шевелятся, словно змеи. При моём приближении один из носильщиков быстро подставил к входу деревянный брусок, служивший ступенькой. Прежде чем я успел коснуться занавесок, они разошлись, и раздвинувшая их рабыня указала мне на сидение рядом со своей госпожой.

Мир перестал существовать для меня, когда я увидел глаза Клодии, её необыкновенные глаза. Катул в одной из своих любовных поэм писал, что они сияют, как изумруды; Цицерон, в одной из речей, едва не погубивших Клодию, сказал, что её глаза сверкают опасно, как два острия. Эти глаза могли соблазнить или привести в смятение. Сейчас они были полны слёз — совсем как в ту ночь в доме Клодия. Было легко поверить, что она не переставала плакать с того мига, как узнала о смерти брата.

Завидев меня, Клодия отвернула лицо. При других обстоятельствах я решил бы, что она хочет продемонстрировать свой безупречный профиль. Чёрные густые волосы были распущены в знак траура, чёрной была её стола, чёрными были подушки. Чернота поглощала её, и только лицо и шея белели в темноте.

Я сел рядом. По-прежнему глядя в сторону, она коснулась моей руки.

— Спасибо, Гордиан. Я боялась, что ты не захочешь придти.

— Чего же, по-твоему, я мог испугаться? Смутьянов на улицах?

— Нет, твоей александрийской жены. — Её губы тронула тень улыбки.

— А куда мы едем?

— В дом Публия. — Улыбка застыла. — Наверно, теперь надо говорить «в дом Фульвии».

— Зачем?

— Помнишь, в ту ночь я сказала, что мы, возможно, обратимся к тебе. И я была права. Фульвия хочет тебя видеть.

— С чего вдруг? Помнится, в тот раз твоя невестка была не слишком рада моему присутствию.

— Ну, Фульвия — женщина практичная. Она решила, что ты ей нужен.

— Зачем же я ей понадобился?

— Она сама тебе скажет. А я прошу только об одном: если узнаешь, как погиб мой брат, расскажи мне. — Клодия обратила ко мне взгляд и порывисто сжала мою руку. — Ты ведь веришь в правду, Гордиан. Тебе важно знать правду. Мне тоже. Если я буду знать, кто и почему убил Публия, может, я смогу перестать плакать. — Она снова слабо улыбнулась и выпустила мою руку. — Мы приехали.

— Уже? — Носильщики двигались так плавно, что я едва замечал, что нас несут.

— Да. Я подожду здесь, а потом отвезу тебя домой.

Рабыня раздвинула занавески. На земле меня ожидала услужливо подставленная ступенька. На площадке перед домом Клодия в этот раз не было никого, лишь несколько гладиаторов охраняли террасы и вход. Один из охранников Клодии проводил меня вверх по лестнице ко входу. Тяжёлые бронзовые двери распахнулись передо мной, как по волшебству.

За дверью ждал другой раб. Он провёл меня через множество залов и галерей вверх по лестнице в комнату, где я в прошлый раз не был. Комната была угловая, и в распахнутые окна, выходящие на две стороны, открывался вид на крыши Палатина и на Капитолийский холм с его величественными храмами. Выкрашенные в ярко-зелёный цвет стены были разрисованы белыми и голубыми геометрическими фигурами в греческом стиле. То была просторная комната, полная света и воздуха.

На стуле у окна восседала Семпрония, набросив на плечи красное одеяло. Волосы, всё ещё не уложенные в причёску из-за траура, сегодня, однако, были стянуты на затылке и спадали сзади, почти касаясь пола. Взгляд, которым она меня встретила, был так же холоден, как февральский день за окном.

Фульвия стояла на фоне окна. Из-за бьющего в глаза яркого света я в первый миг увидел лишь тёмный силуэт, но тут она шагнула к матери, и я смог разглядеть её лицо. Моё первое впечатление полностью подтвердилось. Моложе Клодии лет на десять и не красавица; но и не из тёх, кого можно назвать невзрачной. Что-то в выражении её глаз наводило на мысль, что эта женщина себе на уме.

Фульвия села на другой стул рядом с матерью. Больше никаких сидений в комнате не было, так что мне пришлось стоять.

— Клодия говорит, ты умный человек, — сказала Фульвия вместо приветствия, окидывая меня оценивающим взглядом. — Думаю, ей виднее.

Я лишь пожал плечами, не зная, считать ли это комплиментом или оскорблением.

— Мне известно, что последнее время ты бываешь у Цицерона. — Она не сводила с меня взгляда.

— Последнее время — нет.

— Я имею в виду, с тех пор, как убили моего мужа.

— Да, я бывал у него несколько раз. Откуда ты знаешь?

— Скажем так, я унаследовала глаза и уши моего мужа.

И переняла его непроницаемость. Даже сейчас, глядя на Фульвию, я не мог с уверенностью сказать, был ли её горестный вопль в ту ночь работой на публику, или же она действительно на миг позволила своему горю вырваться наружу. В поведении сидящей передо мной молодой женщины не чувствовалось никакой скорби. О, разумеется, она была одета в чёрное; но тем её траур и исчерпывался. Клодия с её припухшими, покрасневшими глазами и распущенными волосами куда больше походила на безутешную вдову. А Фульвия… Фульвия, скорее, напоминала наследницу, которая, не проливая понапрасну слёз, принимает на себя управление имуществом усопшего.

— Не пытайся разгадать мои планы, — сказала Фульвия, — перехватив мой взгляд. — Я не собираюсь разгадывать твои. Меня не интересуют твои дела с Цицероном. И мне не нужно от тебя ничего такого, что нарушило бы твои обязательства по отношению к нему или к Милону. — Я протестующе поднял ладонь, собираясь возразить, но она продолжала, не замечая моего жеста. — То, что Милон убил моего мужа, известно и так. Тебя я прошу узнать другое.

— Что же?

Впервые с начала разговора Фульвия замялась. На лбу пролегла морщинка, губы едва уловимо дрогнули.

— Есть один человек — он был другом моего мужа. Он и мой друг… давний друг. Он предлагает помочь мне… в том, чтобы добиться суда над Милоном. И мне его помощь нужна. Вот только…

— Только что?

— Я не уверена, что могу ему доверять.

— Как его зовут?

— Марк Антоний. — Она подняла бровь. — Ты знаешь его?

— Нет.

— Но ты сейчас так посмотрел…

— Я слышал о нём. Один из приближённых Цезаря… да теперь припоминаю. Я встретил его в ту самую ночь, когда шёл от твоего дома. Он ещё сказал, что знает моего сына. Мы перекинулись несколькими словами.

— Только несколькими?

— Он спросил, правда ли, что говорят. Про Публия Клодия. Я сказал, что да, правда.

Семпрония шевельнулась на стуле, плотнее запахнувшись в одеяло. Неужели у Фульвии тоже когда-нибудь будут такие же жёсткие черты?

— И что же он?

— Его лица я разглядеть не мог — было темно. Но голос у него был грустный. Он сказал что-то вроде: «Бедный Публий. Значит, он мёртв, к худу это или к добру». Потом он пошёл дальше.

Фульвия повернула голову и стала смотреть в окно на Капитолийский холм вдали.

— Он был здесь, — заговорила Семпрония. — Но Фульвия не смогла его принять… она никого не принимала. Он поговорил с мужчинами в большой комнате и ушёл. Итак, мы точно знаем, что в ту ночь Антоний был в Риме.

— Да, — сказал Фульвия, всё ещё глядя в окно. — Но где он был в день перед этим?

— Ты подозреваешь, что он замешан в убийстве твоего мужа?

Вместо Фульвии ответила Семпрония.

— Да года не прошло с тех пор, как он пытался убить Публия своими руками!

— Мама преувеличивает, — сказала Фульвия, отведя взгляд от окна.

— Это называется преувеличивать?

— О чём это вы? — спросил я.

— Неужели ты ничего не слышал? — спросила Фульвия. — Я-то думала, что эта история облетела весь Рим — такая соблазнительная сплетня. Очевидно, раз в кои-то веки люди придержали языки. Впрочем, там была всего лишь случайная перепалка между двумя старыми друзьями.

— Если бы Антоний тогда его догнал, перепалкой бы не кончилось! — убеждённо заявила Семпрония.

— А что произошло?

— Дело было на Марсовом поле в прошлом году, — стала рассказывать Фульвия. — В один из тех дней, когда выборы должны были состояться, и их потом в очередной раз отложили. Мне рассказывали, что всё было, как обычно: кандидаты ораторствовали перед народом, какие-то люди совали избирателям деньги, кое-где препирались, было несколько драк — ну, тебе лучше знать. Я хочу сказать, ты ведь мужчина, ходишь на выборы и знаешь, что там обычно творится. Возможно, ты даже был на Марсовом поле в тот самый день.

— Не был. Последний раз я ходил на выборы десять лет назад — в тот год, когда Катилина добивался консульства.

— Ты голосовал за Катилину? — с внезапным интересом спросила Семпрония.

— Нет. За одного человека, называвшего себя Немо. Совершенно безголовый был человек.

Женщины смотрели на меня непонимающе.

— Это длинная история. В общем, неважно. Нет, я не был в тот день на Марсовом поле; но могу представить себе, что там творилось. Так что же произошло?

— Антоний и мой муж заспорили. Сперва по-дружески; потом слово за слово — и началась ссора. Публий никогда не уточнял, кто из них что сказал.

— Зато мы отлично знаем, чем дело кончилось, — заявила Семпрония презрительно и в то же время с удовольствием. — Антоний выхватил меч и гнал Публия через всё Марсово поле, от края и до края.

— А где же были телохранители твоего мужа? — спросил я у Фульвии.

— Те самые телохранители, что сопровождали в тот день? Понятия не имею. Зато отлично знаю, где они теперь. В каменоломнях. — Её глаза блеснули, на какой-то миг сделав её очень похожей на мать. — Как бы то ни было, с Публием тогда ничего не случилось.

— Не считая унижения. Забиться в чулан под лестницей на каком-то кишащем крысами складе — словно удирающий от порки раб в какой-нибудь третьеразрядной комедии…

— Хватит, мама.

Взгляды их встретились. Я почти физически ощутил напряжение между ними. Именно в таких случаях говорят «нашла коса на камень». Наконец, Семпрония отвела взгляд и как-то поникла. Фульвия, защищавшая честь покойного мужа, села ещё прямее. Да, весёлая, должно быть, семейная жизнь была у Клодия — с такой женой, такой тёщей и ещё сестрицей в придачу. Не удивительно, что он был уверен в своей способности управлять Римом. Уж если он в своём доме мог управляться…

— А из-за чего они, собственно, тогда поссорились?

— Я же сказала: я не знаю.

— Но есть же у тебя какие-то предположения.

Фульвия снова устремила взгляд в окно. Она всё время то уносилась мыслями куда-то, то внезапно брала инициативу разговора в свои руки. Может, это трюк такой, чтобы сбить меня с толку? Или у неё вообще такой характер? Или всему виной шок, вызванный потерей мужа?

— Тебе незачем отвлекаться на такие подробности, Гордиан. Всё, что от тебя требуется — выяснить, замешан ли Антоний в том, что произошло на Аппиевой дороге.

— Прежде я хотел бы выяснить, что именно произошло на Аппиевой дороге.

— Значит, ты берёшься за моё поручение?

— Я должен подумать.

— Когда ты дашь ответ?

Я потёр подбородок.

— Завтра.

Фульвия кинула.

— Хорошо.

— А сейчас расскажи мне как можно точнее, что произошло в тот день. Мне нужно в точности знать, что делал Клодий с того момента, как выехал из Рима; кто мог знать, когда и куда он едет; как началась стычка; кто потом привёз тело.

Фульвия вздохнула.

— Прежде всего, то, что болтают о засаде — выдумки. Разве что засаду устроил Милон. Во всяком случае, его люди напали первыми, причём без всякой причины. А что они потом устроили на нашей загородной вилле, как обращались с нашими слугами…

Разговор продолжался примерно ещё час. Дом Фульвии я покинул, так и не решив пока, возьмусь ли за её поручение, хотя названная ею сумма была весьма заманчива — особенно учитывая, сколько всего надо будет купить взамен поломанного или украденного грабителями. И во что обойдётся починка статуи Минервы. К тому же, мне нужен новый телохранитель — и лучше не один. Странная вещь: чем богаче я становлюсь, тем больше денег уходит на жизнь. Вернее, даже не на жизнь, а на то, чтобы просто оставаться в живых. Так что предложение Фульвии было соблазнительным уже в силу насущной необходимости. Кроме того, оно давало повод заняться расследованием убийства, которое ввергло Рим в пучину бунта и повлёкло за собой смерть близкого мне человека. С другой стороны, не следовало забывать об опасности. Бетесда скажет, что я сошёл с ума. То же самое наверняка скажет и Эко, прежде чем станет настаивать на том, чтобы разделить опасность со мной.

Обо всём этом я думал в носилках Клодии по дороге домой. Впрочем, мысли занимали меня не настолько, чтобы не замечать аромата её благовоний и не чувствовать тепла её ноги, касающейся моей.

— Так ты согласился? — спросила она.

— Я ещё не решил.

Носилки остановились перед моим домом. Я поднялся, собираясь выходить, но Клодия остановила меня, сжав мою ладонь.

— Если согласишься, расскажи мне всё, что сумеешь узнать. Хорошо, Гордиан? Для меня это очень важно.

Был шестой час дня. Приближалось время обеда. Чувствуя, что проголодался, я сразу же направился в кухню, но ждавший в передней Давус сказал, что Эко вернулся и ждёт меня. Судя по виду молодого телохранителя, он получил суровый выговор за то, что отпустил меня одного.

Оказалось, в кабинете меня ждал не только Эко, но и Бетесда.

— Где ты был, муж мой?

— Разве Давус тебе не сказал? Я уходил по делу.

У Бетесды дрогнули ноздри. Я с внезапным смущением поднёс руку к лицу, принюхался к рукаву и ощутил слабый аромат аралии и крокусового масла.

— Клодия, — уверенно заявила Бетесда. — Так я и знала. Давус сказал, что её носилки были тут.

— Что ей было нужно, папа? — Эко смотрел на меня с не меньшим укором, чем Бетесда.

— Вообще-то, если уж на то пошло, — начал было я, но тут в дверях появился Давус.

— Посетитель, господин, — доложил он. — Говорит, что его зовут Тирон.

Как в той этрусской поговорке: целый месяц с неба ни капли, потом вдруг льёт, как из ведра.

— А что ещё он говорит?

— Что Марк Туллий Цицерон приглашает тебя на обед.

— А также и Эко, разумеется, — сказал Тирон, выглянув из-за плеча Давуса.

Подумать только, что стало со скромным, воспитанным рабом? Разве раньше Тирон позволил бы себе так бесцеремонно расхаживать по дому гражданина? Сделавшись вольноотпущенником, он стал наглядным подтверждением давно известной истины, что граждане Рима утратили хорошие манеры.

— По правде сказать, я проголодался, — сказал Эко, потирая живот.

— И я умираю от голода, — кивнул я.

Бетесда скрестила руки на груди, но промолчала. При всём её властном характере до Фульвии или Семпронии моей жене, хвала богам, было далеко.

Тут уж мне, можно сказать, повезло.





Глава 11


Подходя к дому Цицерона, я заметил на крыше вооружённых охранников. Охранники встретили нас у входа; ещё больше их было в передней. Можно подумать я пришёл не в дом мирного гражданина, а в ставку командующего армией.

Ставни в триклинии были закрыты, чтобы не пропускать холода, и лишь из сада пробивался тусклый свет зимнего дня. Пламя светильников согревало воздух. Цицерон и Целий уже возлежали на кушетке у стола. Тирон указал нам на другую кушетку, которая была достаточно длинна, чтобы вместить нас троих.

Вид у Целия, по обыкновению, был самодовольный — что, по обыкновению, привело меня в крайнее раздражение.

— Вижу, Марк Целий, с нашей последней встречи ты прошёл путь из низов к верхам.

Он взглянул на меня с ленивым любопытством.

— Сегодня ты выглядишь полноправным римским гражданином. Тогда в пристройке за храмом я принял вас с Милоном рабов, которые удирают от взбучки.

Цицерон и Тирон нахмурились. Эко неуверенно глядел на меня. У Целия сделалось равнодушное лицо, а потом он вдруг разразился смехом.

— Отлично сказано, Гордиан. Жаль, мне это в голову не пришло. «Целий прошёл путь из низов к верхам». — Он погрозил мне пальцем. — Если кто-то из моих соперников-трибунов использует против меня такое выражение, я буду знать, что это ты пишешь речи для моих политических противников.

— Гордиан не станет этого делать, — сказал Цицерон, не сводя с меня пристального взгляда. — Но давайте же обедать, а то я слышу, как бурчит у вас в животах. Ничем особенным я, правда, угостить вас не могу: мой повар жалуется, что последнее время стало невозможно купить продукты. Но нет худа без добра: простая пища полезнее для здоровья.

Все годы, что я знал его, Цицерон страдал болезнью желудка.

Впрочем, вопреки его словам, обед был весьма изысканным. Рыбный суп с клёцками и последовавшая за ним завёрнутая в виноградные листья жареная курятина с тминным соусом были выше всяких похвал. С годами Цицерон выучился не пренебрегать теми удовольствиями, которые может позволить себе человек его положения.

Всё же ел он умеренно и осторожно, внимательно разглядывая каждую ложку супа и каждый ломтик мяса, прежде чем отправить его в рот — словно хотел на глаз определить, какой кусок может вызвать приступ давней болезни.

— И кстати, Гордиан — заговорил Цицерон, — раз уж мы заговорили о верхах и низах. Многие сочли бы, что тот, кто в наши дни принимает предложение некоей небезызвестной дамы и разъезжает с ней в её носилках, скатывается вниз.

— Это как же? В носилках ездят, а не скатываются.

— Смотря кто сопровождает вышеупомянутую даму в её носилках, — со смехом сказал Целий.

Цицерон хитро взглянул на него.

— Довольно-таки двусмысленное замечание, мой друг — учитывая историю твоих собственных взаимоотношений с вышеупомянутой дамой. И твою роль, в том, что она…

— Докатилась! — выпалил Целий, едва не поперхнувшись — так торопился он произнести это слово раньше Цицерона. Похоже, это была их излюбленная игра — состязаться в остроумии, избрав мишенью для острот кого-нибудь из своих противников.

— Вы говорите о моей сегодняшней посетительнице? — спросил я.

— О той даме, что увезла тебя из дому, — уточнил Целий.

— Откуда ты знаешь, кто у меня бывает, Цицерон? Не хотелось бы думать, что за мной самим и за моим домом следят.

— Что ты, Гордиан, вовсе нет. — Цицерон положил ложку. — Но ведь мы живём на одной улице, а ко мне с утра до вечера ходят посетители; кроме того, я и сам посылаю своих рабов с поручениями. Все они знают носилки этой дамы; да и кто их не знает? Согласись, было бы довольно странно, если бы её носилки добрых полчаса простояли перед твоим домом, и никто бы их не заметил. Я просто удивился, что ты уехал с ней, только и всего. Следить за тобой я никого не посылал — иначе знал бы, куда ты ездил.

— Но ты бы не отказался узнать?

— Только если ты не откажешься сказать мне.

— Ладно, раз уж вам это так интересно. Эта дама… А, в конце концов, к чему ухищрения. У дамы есть имя, так почему бы его не назвать. Я действительно уезжал из дому в носилках Клодии; но это не она хотела меня видеть.

— Жаль, — обронил Целий.

— Тебе лучше знать. — Я сам удивился собственной резкости. — Клодия приезжала, чтобы отвезти меня к вдове своего брата.

— Вот как, — ответил Цицерон без малейшего удивления. Может, он солгал, и кто-то из его людей действительно проследил за носилками? — Надеюсь, с моей стороны не будет нескромным спросить, что для чего ты понадобился Фульвии?

— Чтобы разобраться в одном личном деле. Ничего особенно интересного.

— Что-то не верится, — сказал Цицерон.

— Думаешь, она хочет, чтобы я занялся расследованием обстоятельств смерти её мужа? Но они и так всем известны. Клодий устроил засаду на Милона на Аппиевой дороге, но судьба обернулась против него, и он погиб в стычке от руки одного из телохранителей Милона. Сам Милон поведал правду всему честному народу на Форуме. Спроси Целия. Он был там и слышал эту историю собственными ушами не хуже нас с Эко. Хотя закончить рассказа Милону и не дали. — Говоря это, я смотрел прямо в лицо Целию. Вид у того был совершенно невозмутимый. — Нет, о Милоне она не говорила. Лишь упомянула его друга, Марка Антония.

— Антоний — друг Милона? — недоумённо переспросил Цицерон. — Сомневаюсь, что они вообще знают друг друга.

Я взглянул на Целия, но у него был такой же недоумевающий вид. Ни тонкой, но многозначительной улыбки, ни скрытой насмешки в глазах.

— Значит, я ошибся. Перепутал имена. Со мной это бывает последнее время — возраст, должно быть. Слишком много имён пришлось узнать за все эти годы. Я начинаю думать, что наша память подобна восковой табличке: записываешь на ней все имена, которые узнаёшь, и места остаётся всё меньше, так что писать приходится всё мельче, пока буквы не сливаются и не становятся совершенно неразличимыми. Правда, у некоторых хорошая память на имена. Или же они держат рабов, приученных всё запоминать. А тебе не случается путать имена, Цицерон? Ты ведь лишь немногим моложе меня.

— Твоя правда, — отвечал Цицерон. — Вот у Тирона замечательная память. Сколько раз без него я сел бы в лужу в какой-нибудь захолустной дыре, где избиратели смертельно обижаются, если не помнишь их родословную со времён царя Нумы!

Это была шутка политика. Мы все рассмеялись, но Целий буквально зашёлся смехом.

— А причём, собственно, Марк Антоний? — спросил Цицерон.

Я пожал плечами.

— Да ни причём. Говорю же, Фульвия упомянула о нём случайно. Так ты говоришь, он и Милон не друзья. А как насчёт тебя самого? Тебе он друг?

Цицерон поглядел задумчиво.

— Он мне не враг — если ты это имеешь в виду.

— То есть?

— Между нами нет вражды — по крайней мере, с моей стороны.

Целий возвёл очи горе.

— Да будет тебе ходить вокруг да около, Цицерон. Ясно же, что Гордиан хочет навести справки об Антонии. Я, правда, представления не имею, для чего ему это понадобилось; но не вижу причин темнить. Гордиан твой гость, он делит с тобой трапезу; так почему бы и не рассказать ему всё, что его интересует? В конце концов, нам, возможно, когда-нибудь понадобится от него ответная любезность.

Мгновение Цицерон, казалось, колебался, а затем развёл ладони — дескать, будь по-твоему.

— Ладно. Гордиан, что ты знаешь о Марке Антонии?

— Почти ничего. Только то, что он один из ближайших помощников Цезаря и недавно вернулся из Галлии добиваться магистратуры.

— Должности квестора, — уточнил Целий. — И наверняка пройдёт — пусть только состоятся выборы.

— И какую же политику он намерен проводить?

— Само собой, он во всём поддерживает Цезаря, — отвечал Цицерон. — Помимо этого, его единственная политическая программа — делать карьеру.

— Прямо скажем, он такой один, — пошутил я. Цицерон и Целий даже не улыбнулись. Тирон нахмурился, оскорбившись за своего бывшего господина. Эко, сохраняя бесстрастное выражение, едва заметно покачал головой, видимо, удивляясь моей непочтительности.

— Я слышал, в армии его любят, — сказал я. — По крайней мере, так рассказывал мой сын Метон.

— Да, он популярен. Умеет найти общий язык со всеми, — заметил Цицерон без особого одобрения. — Главным образом тем, что несмотря на знатное происхождение, не гнушается принимать участие в попойках и кутежах простых воинов. Он с детства был такой. Мальчишкой водился с рабами своей матери и с вольноотпущенниками. Всегда любил возиться в грязи. Был привержен к простым, грубым развлечениям. Правда, надо сказать, обстоятельства поначалу не слишком ему благоприятствовали.

— А можно подробнее?

— Хорошо. Только начинать придётся с его деда. — Ну, ещё бы, подумал я; не бывает так, чтобы рассказ о карьере римлянина знатного происхождения начался просто с его появления на свет. — Во времена моей юности он был весьма заметной фигурой. Я хорошо знал его — он был один из моих учителей риторики и, пожалуй, лучший оратор своего времени. Речи его были великолепны. Разили, как гром. Правда, он никогда не публиковал их. Говорил, что это глупо, ибо даёт противникам возможность уличить тебя в том, что ты изменил своим взглядам. — Цицерон, всегда заботившийся, чтобы его речи были опубликованы, издал печальный смешок.

— А не было какого-то скандала, связанного весталкой? — спросил Целий.

— Тебе непременно нужен скандал?

— Да! А если скандала нет, я его выдумаю!

— Что ж, ты прав. В своё время против Марка Антония Оратора действительно выдвигали обвинение в изнасиловании весталки, но на суде был он полностью оправдан и сделал впоследствии блестящую карьеру, став консулом, затем цензором, а затем будучи избранным в коллегию авгуров. Он одним из первых выступил в поход против сицилийских пиратов. Разбил их наголову и получил триумф. Сенат разрешил ему украсить Ростру носами захваченных кораблей и даже принял постановление о том, чтобы воздвигнуть ему статую на Форуме.

— Статую? — переспросил Эко. — Никогда не видел на Форуме такой статуи.

— Это потому, что её потом убрали — после того, как его казнили. Это было во время гражданской войны. Я до сих пор помню его голову на пике на Форуме — она потом долго снилась мне в кошмарах. Увидеть голову своего учителя, насаженную на пику… Увы, даже самому мудрому политику случается ошибиться; а в те времена любая ошибка могла стать роковой.

— Почти как сейчас, — тихонько сказал Целий.

Я заметил, как Эко отложил кусок курятины.

— Как бы то ни было, — продолжил Цицерон, — дед Марка Антония сделал блестящую карьеру, даже если она и закончилась так бесславно. Марк Антоний никогда его не видел деда — тот был казнён ещё до его рождения.

С отцом Марка Антония совсем другая история. То был красавец, щедрый к друзьям, любимец в своём кругу — и при этом совершенно никудышный полководец. Как и его отец, он выступил в поход против сицилийских пиратов, получив империй от сената. Собрал огромные средства, снарядил сильный флот — и растерял его в стычках по всему морю от Испании до Крита. Когда же он заключил с пиратами унизительный для Рима мир, это стало последней каплей. Сенат объявил переговоры недействительными. Отец Антония умер на Крите — говорят, сраженный стыдом. Антонию тогда было — сколько, Целий? То ли одиннадцать, то ли двенадцать.

— Что было дальше, знают все, — кивнул Целий. — Сенат стал искать другого человека, способного справиться с пиратами, и дело было поручено Помпею, который и обрушился на них, подобно волне прилива. Сам он с тех пор всегда находился на гребне волны.

— Но ты уводишь нас от темы, — сказал Цицерон. — Гордиана интересует не Помпей, а Марк Антоний. Что ж, Антоний не Помпей; но Цезарь считает его вполне способным. Не знаю уж, какие у него способности; но, видимо, в этом отношении он пошёл в деда. А характером он в отца: весёлый, необузданный, шумливый, а главное — опрометчивый. Правда, тут, возможно, сказалось влияние его отчима.

— Отчима?

— Что ж, не вина Антония, что второе замужество его матери оказалось столь неудачным. Она-то сама, наверно, считала, что это удачный брак: Публий Корнелий Лентул происходил из патрицианской семьи и успел побывать консулом.

— Лентул? — переспросил я. — То есть, отчимом Антония был…

— Да, Лентул, — с отвращением сказал Цицерон. — Лентул, прозванный Ноги, потому что он задрал тогу, оголяя ноги, как мальчишка перед поркой, когда сенат обвинил его в растрате. Лентул, отличавшийся таким распутством, что его в конце концов изгнали из сената — и сумевший после этого всеми правдами и неправдами пробиться на должность претора. Он вбил себе в голову, что ему суждено стать диктатором — один шарлатан нагадал ему по каким-то туманным виршам в Сивиллиных книгах — и связался с шайкой Катилины. Чем это кончилось, мы все знаем.

Ещё бы. Год консульства Цицерона тем и запомнился — разоблачением так называемого заговора Катилины и жестокой расправой с его участниками. Стараниями Цицерона Лентула и остальных казнили даже без суда. «Лучшие люди» провозгласили Цицерона спасителем республики; популяры назвали убийцей. Расплата настигла его четыре года спустя, когда Клодий добился принятия закона, по которому тот, кто без суда отдал приказ казнить римского гражданина, подлежал изгнанию как убийца. Подпавший под действие этого закона Цицерон провёл в изгнании шестнадцать месяцев, прежде чем сенат разрешил ему вернуться. Теперь он снова был одним из самых влиятельных людей в Риме, а Клодий был мёртв.

— Десять лет, подумать только, — тихо сказал я.

— И все эти годы у Антония на меня зуб. Он так и не смирился с тем, что его отчим должен был умереть. Антонию было тогда двадцать лет. Пылкие молодые люди иной раз упорно не желают внимать доводам рассудка. Они могут лелеять обиду много лет. — Цицерон испустил тяжкий вздох — то ли собственные размышления навеяли ему грусть, то ли давняя болезнь желудка дала о себе знать. — Я слышал, он даже утверждает, будто я отказался выдать его матери тело казнённого Лентула. Якобы его мать вынуждена была обратиться к моей жене и умолять её о заступничестве. Наглая, вздорная ложь! Я лично проследил, чтобы все казнённые получили достойное погребение. — Цицерон скривился и, приложив руку к животу, принялся разглядывать остатки еды на столе, точно пытаясь определить, какое именно блюдо вызвало приступ давней болезни.

Итак, дед Антония, отец Антония, отчим Антоний — все они побывали на вершине успеха, и все были низринуты с неё. Наш мир подобен диску, что вращается с бешеной скоростью: сила выносит людей на самый край, и они срываются в пустоту. Большинство исчезает навсегда; некоторым удаётся ухватиться за край и опять пробраться к центру. Бывают и такие, которые пробиваются снова и снова. И Цицерон, и Целий оба принадлежали к породе таких редких счастливчиков.

— Ладно, о корнях Антония я теперь знаю. А как насчёт него самого?

— Он связался с дурной компанией. Попал в окружение Клодия. Клодий любил собирать вокруг себя таких вот юнцов, а у Антония были все необходимые задатки для того, чтобы войти в его круг: радикальные политические взгляды, привычка жить на широкую ногу, грандиозные амбиции и ни гроша за душой. Его отец оставил какое-то наследство, но оно было до такой степени обременено долгами, что Антоний счёл за лучшее отказаться от него. Формально он вступил во взрослую жизнь банкротом. Его друг Гай Курион оплатил его долги — вернее сказать, отец Гая оплатил. Антоний и Гай были в те годы неразлучны; верные товарищи по кутежам и попойкам. Столь неразлучны, что про их тесную дружбу ходили самые непристойные слухи. Старика чуть удар не хватил, когда кредиторы Антония предъявили ему счета. Он пришёл ко мне за советом. Что я мог ему посоветовать? Вручить, стиснув зубы, подателю сего указанную сумму и запретить сыну впредь даже близко подходить к Антонию. Так что когда Антоний в следующий раз пришёл к Гаю, перед ним просто захлопнули дверь. Как ты думаешь, что сделал Антоний? Влез на крышу и через люк пробрался прямо в спальню Гая. Ни дать ни взять — настойчивый поклонник!

Цицерон от души рассмеялся. Целий присоединился к нему. Впрочем, веселье Цицерона длилось недолго: он оборвал свой смех и, болезненно скривившись, опять приложил руку к животу.

— Свои финансовые проблемы Антоний решил, женившись на некоей Фадии, дочери богатого вольноотпущенника. Вольноотпущенника! Во времена моей молодости аристократ, павший так низко, смело мог считать себя конченым человеком; но юнцы из компании Антония, надо думать, аплодировали ему за то, что он посмел бросить вызов общественной морали, а заодно и отхватил богатое приданое. По крайней мере, женившись, он выбросил из головы Куриона. Я слышал, они с Фадией прижили нескольких детей. Потом она умерла. Антоний с тех пор побывал в Греции, где учился красноречию, был на военной службе в Иудее и Сирии, затем в Египте, где подавил восстание против тамошнего царя Птолемея, в конце концов примкнул к Цезарю и отправился с ним в Галлию. Теперь он один из наиболее доверенных его помощников. Наверно, он и вправду проявил себя, если Цезарь счёл его подходящим для магистратуры и послал в Рим добиваться должности квестора. Да, и несколько лет назад он женился снова — на этот раз на своей родственнице, Антонии.

Рабы принялись убирать со стола, а я тем временем обдумал услышанное. Семпрония рассказывала, что Антоний гнался за Клодием с мечом через всё Марсово поле. Но по словам Цицерона, Антоний принадлежал к числу друзей Клодия.

— Значит, — спросил я, выждав, пока рабы, принеся кувшины с вином и водой, оставят нас, — Клодий и Антоний были друзьями?

— Угу. Именно были, — подтвердил Целий, в силу возраста и благодаря обширным контактам лучше осведомлённый обо всех скандальных происшествия в радикальных политических кругах. — Пока между ними не случилось маленькое недоразумение из-за Фульвии.

— Как это?

— Да уж так. Антоний не учёл, что Фульвия — жена Клодия. Или же не предал этому значения. Решил, что доступ открыт и путь свободен. — Быстрым движением языка Целий слизнул каплю вина в уголке губ.

— То есть…

— О, сам Антоний, скорее всего, не придавал этому большого значения. Что для него маленькое приключение с Фульвией на фоне его первой любви Куриона, двух браков и бесчисленных девок? Так, мимолётная интрижка. Но Клодий был в ярости, когда узнал. Ему всегда не много надо было, чтобы выйти из себя; к тому же, они с Фульвией как раз недавно поженились. Шесть лет назад это было. Дружбе Клодия и Антония пришёл конец. А потом Антоний отправился в Грецию и Иудею, так что их разделяло море. А позднее — много очень высоких гор, когда Антоний вместе с Цезарем отправился в Галлию. Они больше никогда не встречались.

— А в прошлом году на Марсовом поле?

— Вот ты о чём? — Целий рассмеялся, откинув голову. — Ума не приложу, как я мог забыть? Помнишь, Цицерон, я тебе рассказывал. В прошлом году, в один из тех дней, когда выборы должны были состояться, и их в очередной раз перенесли. Антония и Клодия угораздило столкнуться нос к носу. Между ними произошла ссора, Антоний выхватил меч — неустрашимый покоритель галлов — и Клодий бросился бежать, вопя от страха. Ну, раз уж Клодий пустился наутёк, как заяц, Антоний повёл себя, как охотничий пёс — кинулся следом. Правда, лично я думаю, что ухвати он Клодия, то мигом обнаружил бы, что заяц превратился в хорька, и драпал бы в свою Галлию с покусанным носом, поджав хвост и скуля от боли.

— А из-за чего они в тот раз сцепились? Из-за Фульвии? Всё-таки шесть лет…

— Кто знает? — Целий пожал плечами. Антоний вспыльчив и злопамятен, да и Клодий был не лучше.

— А с чего вообще зашла речь об Антонии? — спросил Цицерон.

— Фульвия, наверно, была настроена на ностальгический лад, когда призвала к себе Гордиана, — предположил Целий. — Она что, рассказывала обо всех своих бывших любовниках?

— Нет, — отвечал я. — Ни она, ни Клодия.

Улыбка застыла на губах у Целия. Цицерон смотрел на своего ученика без малейшего сочувствия. Я поднялся с кушетки.

— Благодарю за трапезу, Марк Цицерон. Она была великолепна. Как раз для середины дня: не слишком лёгка и не слишком тяжела. Как и наша беседа. Теперь мне и моему сыну пора идти.

— А правда, с чего ты завёл речь об Антонии? — спросил Эко, когда мы шли к нашему дому.

— Это из-за Антония Фульвия обратилась ко мне. Он предложил ей помощь в том, чтобы привлечь Милона к суду и добиться обвинительного приговора. Фульвия хотела бы принять его помощь; но не уверена, может ли ему доверять. Она подозревает, что он каким-то образом замешан в убийстве её мужа. Или же это её мать Семпрония подозревает Антония, а Фульвия хочет доказать матери, что он тут ни причём.

— А она сказала тебе, что он её бывший любовник?

— Нет. И то, что так говорят Цицерон и Целий, вовсе не значит, что между нею и Антонием действительно что-то было.

— А про Марсово поле рассказала?

— Да.

Эко кивнул, а затем вдруг рассмеялся.

— А ловко ты выудил из них всё, что тебе нужно.

— Это не я выудил — это они меня на удочку поймали. И теперь убеждены, что за их крохи сведений об Антонии я обязан им до конца дней своих. Я уже сейчас думаю, а не сболтнул ли им лишнего.

— Ну, знаешь, ты тоже ведёшь себя с ними довольно вызывающе — просто оскорбляешь их прямо в лицо!

— А им нравится.

— Как это может нравиться?

— Странно, конечно; но бывают люди, которым это действительно нравится. Да и не оскорбляет их то, что я говорю — так, задевает, да и то слегка. Я подкалываю их, они подкалывают меня. Ничто из того, что я могу им сказать, их по-настоящему не заденет. Это не жало пчелы, а лишь укус комара — вызывает лёгкий зуд, а почесаться иной раз приятно. Мне не дано ранить словами так, как Цицерон. Случалось мне видеть, как он парой-тройкой острых слов просто оставлял от человека пустое место.

Разговаривая так, мы подошли к дому. Открыл нам Давус. По выражению его лица я сразу же понял, что что-то случилось. Но не успел он и рта раскрыть, как громовой голос произнёс.

— Наконец-то вернулся хозяин!

Я сразу же решил, что шагнувший из-за спины Давуса громадный детина — бывший легионер, а то и вовсе гладиатор, хотя его серая туника была богато расшита, а поверх неё накинут добротный зелёный плащ. Нос, явно сломанный в своё время — возможно, даже не один раз; громадные руки — его кулаки должны быть размером с голову младенца; уродливое, как у младенца, лицо и совершенно лысая голова. У него был вид человека, которого даже в трущобах Субуры не осмелятся задеть.

— К вам посетитель, — запоздало сказал Давус.

— Вижу. И кто прислал тебя… гражданин? — добавил я, заметив на его пальце железное кольцо, и решив про себя, что он, должно быть, чей-то вольноотпущенник.

— Великий, — коротко бросил он. Его голос напоминал шум гальки в быстром потоке.

— То есть…

— То есть Великий. Так я его называю, и так он хочет, чтобы его называли.

— Ясно. И что же Великий…

— Великий хочет, чтобы ты оказал ему честь быть его гостем при первой возможности.

— Сейчас?

— Если только ты не можешь отправиться к нему ещё раньше.

— Давус!

— Да, господин.

— Передай госпоже, что я снова ухожу по делу. Вернее всего, на этот раз я буду за городом.

— Мне пойти с тобой, господин?

Я вопросительно взглянул на великана, которого про себя прозвал Детское Лицо. Тот улыбнулся.

— У меня тут целая армия телохранителей.

— Где же они?

— Ждут возле Спуска. Я подумал, что незачем беспокоить твоих соседей, загромождая улицу.

— Ты осмотрительнее некоторых посетителей, что побывали у меня сегодня.

— Благодарю.

— Эко, ты со мной?

— Конечно, папа. — Эко, так же, как и я, никогда прежде не разговаривал с Великим.

— Идём, — кивнул я Детскому Лицу, внезапно почувствовав, что меня замутило, и прекрасно зная, что повар Цицерона в этом не виноват.

В третий раз за день я вышел из дому, вспоминая старую этрусскую пословицу.

Только это был уже не ливень, а потоп.





Глава 12


Закон запрещает командующему армией находиться в Риме. Помпей считался командующим, хотя армия его находилась в Испании, а сам он жил на своей вилле на холме Пинчио недалеко от Родниковых ворот[6], сочтя за лучшее поручить командование своим верным помощникам, дабы в это тревожное время не удаляться от Рима и следить за политическим кризисом. Всё же в Риме Помпей появиться не мог, поэтому Рим шёл к Помпею — как толпа клодиан в ночь после поджога курии; как Милон, тщетно пытавшийся заручиться его поддержкой; как мы с Эко в этот холодный февральский день.

Поджидавшие у начала Спуска телохранители сомкнулись вокруг нас черепахой. Мы спустились на Форум, пересекли его и вышли через Родниковые ворота. Формально Рим оканчивался за городскими стенами; на самом же деле застройка тянулась и за городской чертой. По мере того, как мы продвигались по Фламиниевой дороге, здания становились всё меньше и попадались всё реже, и довольно скоро мы оказались на открытом пространстве. Слева виднелись палатки для голосования; впереди справа — высокие ворота, охраняемые двумя стражниками, поспешившими открыть их при нашем приближении.

По вымощенной дорожке, петляющей между садовыми террасами, выглядевшими убого и неприветливо в это время года, мы двинулись вверх по склону. Тут и там сквозь голые ветви виднелись каменные и бронзовые скульптуры. Маленький пруд украшала скульптура лебедя — возможно, то был Юпитер, явившийся Леде. Другая скульптура изображала мальчика-раба — присев на низкую стену, он вытаскивал из ноги занозу. Выкрашен он был столь искусно, что я принял бы его за живого ребёнка, не будь он совершенно наг в этот холодный день. Чуть выше по склону в каменной нише я заметил статую Приапа, бога садов и полей, покровителя всего растущего; он сладострастно улыбался, а конец его стоящего, размером с него самого, фаллоса блестел, отполированный множеством прикосновений.

Наконец мы подошли к самой вилле и очутились перед двустворчатыми, окованными бронзой дверями, которые охраняли вооружённые гладиаторы. Здесь Детское Лицо велел нам ждать, а сам вошёл в дом.

Эко потянул меня за рукав. Я обернулся спросить, в чём дело, но понял всё без слов: от открывшегося вида захватывало дух. Дорожка, по которой мы поднялись, и сама Фламиниева дорога были скрыты за деревьями; но Марсово поле лежало перед нами, как на ладони. Некогда служившее местом военных учений, состязаний атлетов и народных собраний, оно уже на моей памяти было почти целиком застроено дешёвыми доходными домами и складами. Над всем возвышался грандиозный комплекс, построенный Помпеем два года назад, в его консульство: залы для собраний, галереи, сады и первый в Риме постоянный театр. А ещё дальше, словно локтевой сгиб гигантской руки — излучина Тибра, дальний берег которого с утопающими в садах виллами был почти полностью скрыт густым речным туманом. Там была и вилла Клодии, где, как говорят, юноши из высшего общества плавали нагими ради развлечения хозяйки. Пейзаж напоминал картину, выполненную в зимних тонах: ржаво-красном, серо-зелёном, ослепительно белом и ярко-голубом.

Эко снова потянул меня за рукав и кивком указал на юг. Здание виллы скрывало город: видны были лишь храмы на Капитолийском холме и то, что находилось за ним; где-то совсем далеко, должно быть, на Авентине, столб дыма подымался в небо, подобно высоченной мраморной колонне. Разглядеть, что творится у её подножия, с такого расстояния было невозможно.

Что должен был чувствовать человек, изо дня в день глядя на Рим сверху вниз? Делался ли он отстранённым, равнодушным к судьбам людей там, внизу? Или же напротив, ежедневное зрелище горящего города заставляло его острее чувствовать гибельность хаоса?

Размышления мои были прерваны тяжёлым лязгом открывающихся дверей. На пороге появился Детское Лицо. Вид у него был довольно хмурый.

— Великий ждёт вас.

Наверно, предстоящая встреча с Помпеем совершенно выбила меня из колеи, потому что позднее, когда Бетесда расспрашивала меня об убранстве дома, я, как ни старался, ничего не мог вспомнить. В памяти осталось лишь ощущение страшной сухости во рту и чувство, будто сердце вот-вот выскочит из груди.

Мы прошли через переднюю и атриум, поднялись по винтовой лестнице и очутились в угловой комнате с множеством окон и балконом, находившейся, по-видимому, в юго-западной части дома. Ставни были распахнуты, занавески раздвинуты, так что весь город был как на ладони. К столбу дыма на Капитолии добавились ещё два, левее и ближе: горело то ли на Эсквилине, то ли в Субуре. Помпей стоял у окна спиной к нам и глядел на город — высокий, широкоплечий, несколько огрузневший, с непокорной густой шевелюрой. На нём был просторный плащ изумрудно зелёного цвета; пальцы заложенных за спину рук нервно сжимались и разжимались.

Заслышав наши шаги, он обернулся. Детское Лицо тихонько шагнул в угол и замер там. Через окно, выходящее на балкон, я заметил тень ещё одного телохранителя.

Помпей был ровесник Цицерона — следовательно, несколькими годами моложе меня. Я мимоходом позавидовал отсутствию у него морщин — и порадовался, что у меня нет такого тройного подбородка. Мелькнула мысль, что Помпей, должно быть, из тех, кто начинает много есть, когда нервничает. Пока командование действующей армией не оставляло ему времени для рефлексий, он был в форме. Теперь же, уединившись на своей вилле и приняв на себя такой груз ответственности, он и сам огрузнел.

Впрочем, в тот момент мне было не до каламбуров. Сейчас мне предстояло иметь дело не с Клодией или Фульвией, которые, при всей своей загадочности и изворотливости были уязвимы просто потому, что были женщинами; и не с Цицероном или Целием, которых я хорошо знал и позволял себе поддразнивать, не заходя, впрочем, слишком далеко. Мне предстояло иметь дело с Помпеем.

Когда он был молод, поэты воспевали его красоту. Благодаря густым вьющимся волосам, широкому разлёту бровей и орлиному носу молодого полководца назвали новым Александром ещё прежде, чем он проявил себя на деле, подтвердив справедливость таких восхвалений. В молодости ему было свойственно безмятежное, чуточку мечтательное выражение, точно сознание того, что ему суждено стать великим, наполняло его уверенностью и при этом делало несколько отчуждённым. Единственным недостатком его лица была, пожалуй, некоторая излишняя округлость щёк и полнота губ. В зависимости от освещения это можно было принять либо за признак чувственности, либо за обычную приятную полноту, спутницу молодости и несокрушимого здоровья.

С годами в лице его добавилось округлости, орлиный нос сделался мясистым. Буйные локоны он остриг, как и подобает человеку зрелого возраста. Улыбка стала менее чувственной, более самодовольной. Словно с обретением величия и власти Помпей, решив, что теперь уже не так нуждается в привлекательной внешности, сбросил наряд располагающей к себе юности.

До сих пор я видел Помпея лишь издалека, произносящим речи в суде или на Марсовом поле; видел на Форуме, где он появлялся в сопровождении свиты военных и гражданских помощников, каждого из которых, в свою очередь, сопровождала его собственная свита из тех, кто искал милостей Великого через его приближённых. Но глаз издалека не разглядишь; а теперь Помпей стоял передо мной, глядя мне прямо в глаза, отчего мысли мои начали порядком мешаться. Неизвестно почему, я вдруг вспомнил его знаменитую фразу, сказанную им во времена юности, когда Сулла послал его на Сицилию, дабы Помпей изгнал оттуда его врагов, и жители вольного города Мессаны стали утверждать, что в силу древних соглашений, заключённых между ними и Римом, они не в юрисдикции последнего. Помпей сказал тогда: «Не надо читать нам законы. У нас есть мечи».

— Ты Гордиан Сыщик, а это твой приёмный сын Эко. — Помпей кивнул и улыбнулся, явно довольный, что помнит даже такие мелочи без подсказки раба. — Мы ведь раньше не встречались?

— Нет, Великий.

Последовало молчание, тягостное для меня, но не для Помпея, который неторопливо расхаживал взад-вперёд, всё ещё заложив руки за спину. Наконец он снова заговорил.

— Вижу, у тебя выдался хлопотный день.

— Хлопотный день?

— С утра к тебе заявляется Клодия и увозит тебя в своих носиках. Ты наносишь визит Фульвии; полагаю, что там не обошлось и без Семпронии. Едва ты успеваешь вернуться домой, за тобой заходит Цицеронов вольноотпущенник и уводит тебя и твоего сына в дом своего патрона, где ты ведёшь длительную застольную беседу с Цицероном и Целием. Милона там не было?

Я открыл было рот, чтобы ответить, но оказалось, что вопрос обращён не ко мне.

— Нет, Великий, — отозвался Детское Лицо, отрицательно качнув головой. — Милон с утра не покидал дома.

Помпей кивнул и снова устремил взгляд на меня.

— Но ты встречался с Милоном в доме Цицерона.

Фраза, хоть и лишённая вопросительных интонаций, всё же требовала если не ответа, то хотя бы признания факта.

— Да.

— И как ты его нашёл?

— Я не искал его.

— Я не об этом. Он всё такой же?

— Я не знаю, какой он обычно.

— Он всегда гордился своей силой; потому и взял себе имя Милон — как у легендарного силача, Милона Кротонского. Так как он сейчас выглядит?

— Я бы сказал, он держится.

— А настрой?

— Не могу судить. Мы с ним почти не разговаривали.

— Но ты человек наблюдательный и должен был что-то заметить — по его виду, по голосу.

— Он в ярости и в то же время растерян. Как будто у него почву выбили из-под ног. Но вряд ли ты нуждаешься во мне, чтобы узнать это.

— Верно, не нуждаюсь. — Улыбка Помпея была начисто лишена всякой иронии; он просто был доволен, что я не стал отнимать у него времени пустыми рассуждениями. — А что нужно было Клодии? — Заметив моё колебание, он нахмурился. — Только не говори, что это не моё дело. Моё. Всё, что происходит сейчас в Риме, моё дело. Так что же она хотела?

— Отвезти меня к Фульвии.

— А Фульвия чего хотела?

— Но уж конфиденциальная просьба вдовы, только недавно схоронившей мужа…

— Сыщик, не испытывай моего терпения.

— Один человек обратился к ней, — осторожно ответил я, подыскивая слова. — Предложил помощь. Она не знает, можно ли ему доверять.

— Но не толпятся же прямо сейчас соискатели у её дверей.

— Нет, это не жених, — ответил я, хотя, если верить словам Целия, Антоний был её любовником в своё время.

— Ладно, — отозвался Помпей с полным равнодушием, — не буду тебя расспрашивать: личные дела Фульвии меня пока не интересуют. Так ты берёшься за её поручение?

— Я не решил ещё.

— Возможно, я мог бы помочь тебе. Кто знает? У меня могут быть нужные тебе сведения.

Я подумал, что это маловероятно. Марк Антоний был человек Цезаря, а не Помпея.

— Ты предлагаешь мне помощь, Великий?

— Возможно. Я человек разумный. Если я дам тебе то, что тебе нужно, ты охотнее дашь мне то, что нужно мне.

— А что тебе нужно от меня, Великий?

— Об этом чуть позже. Так ты хочешь что-то узнать?

Решив, что вреда не будет, я спросил:

— Что ты можешь рассказать мне о Марке Антонии?

— Правой руке Цезаря? Знаю, что его отец получил от сената империй на то, чтобы очистить море от пиратов, и с треском провалил всё дело, так что сенат перепоручил это мне. Знаю, что отчим его впутался в заговор Катилины и был казнён вместе с остальными по требованию Цицерона. Знаю, что Антоний начал с того, что отправился по моим стопам на Восток и провоевал там несколько лет, прежде чем примкнул к Цезарю. Что ещё можно о нём сказать?

— Возможно, ничего.

— Клянусь Геркулесом, это что, он метит Фульвии в мужья? Не вижу, как это ему удастся. Он уже женат — на своей родственнице Антонии; а это не та женитьба, которую будет легко расторгнуть. В любом случае, Фульвии лучше держаться от него подальше. Клодий был вожаком отребья и хорошим вымогателем, но деньги в семью приносить не забывал — вон какой роскошный дом они купили. Антоний из другого теста: что добудет, спустит до нитки, а потом только что не себя самого закладывает, лишь бы получить в долг. Все, кто вокруг Цезаря, такие. Плохо они кончат. Надеюсь, прежде, чем разорят республику. — Он умолк и приподнял бровь, несколько удивлённый, что сказал больше, чем собирался.

— А Цицерон что сказал по поводу твоего визита к Фульвии? — спросил он прежним требовательным тоном.

— Он был заинтересован — как и ты, Великий.

— А он за всем эти не стоит? Нет? Я подумал, может, он решил сделать тебя своим шпионом. Это так похоже на него. Шпионская сеть, неподписанные письма, послания, закодированные каким-то шифром, придуманным для него Тироном; платные осведомители; один соглядатай следит за другим. Это у него от отсутствия военного таланта. Умей Цицерон воевать, он был бы совсем другим человеком. Больше дела, меньше разглагольствований. Так ты не шпион Цицерона, Сыщик? — И он снова пристально посмотрел мне в глаза.

— Нет, Великий.

— Возможно, ты шпионишь для него, сам не подозревая.

Такое предположение меня неприятно удивило.

— Думаю, за столько-то лет я узнал все его трюки.

— В самом деле? — Помпей поднял бровь. — Хотел бы я сказать о себе то же самое. А Целий? Он почему на стороне Милона? Ему какой интерес его защищать?

— Целий держит сторону Цицерона, а Цицерон держит сторону Милона.

— Выходит, Целий — человек Милона?

— Я вообще не уверен, что Целия можно назвать чьим-то человеком.

— Что верно, то верно. А сам Милон?

— Он в ярости…

— «И в то же время растерян; как будто у него почву выбили из-под ног». Это я уже слышал. Но сам ты что о нём думаешь?

— Трудно судить. Я и видел-то его в первый раз.

— Вы никогда раньше не встречались?

— Нет.

— Но Клодия ты знал.

— Я бы этого не сказал. Его сестра однажды наняла меня — это было несколько лет назад.

— Когда обвиняла Целия в убийстве. — Помпей кивнул. — Я выступил на суде в его защиту, если помнишь.

— Так получилось, что я пропустил твою защитительную речь, Великий.

— Речь была так себе. Да это и к лучшему. Особо стараться не стоило: всё равно любая речь померкла бы сравнении с той, что произнёс Цицерон в защиту Целия — или, может, правильнее будет сказать, против Клодии? Значит, Сыщик, ты никогда не был на стороне Клодия?

— Никогда не был; и я не на его стороне сейчас.

— Но ты и не за Милона?

— Нет.

Он поглядел на меня испытывающим взглядом, а затем обратился к молчавшему до сих пор Эко.

— А ты?

Мой сын прочистил горло.

— Я помогал отцу, когда он работал для Клодии, и был с ним у Цицерона сегодня. Но ни Клодия, ни Милона я никогда не видел.

— А сам ты на чьей стороне?

— Своего отца — и только.

— Преданный сын — самый верный сторонник. А как насчёт другого сына — того, что в Галлии? Неужели он не сделал свою родню цезарианцами?

— Мой сын Метон предан своему командиру, как и надлежит солдату. Не считая этого, наша семья никогда не была сторонниками Цезаря.

Помпей поглядел на меня с интересом.

— Скажи, Сыщик, как тебе удаётся вести свой корабль, ни за кем не следуя, и не быть выброшенным на скалы?

— Я думаю, Великий, что если бы решил последовать чужим курсом, то был бы выброшен на скалы давным-давно.

— Значит, ты всегда сам был своим кормчим? Ты знаешь о путеводных звёздах что-то такое, чего не знают другие? Или плывёшь наугад?

— Не более и не менее наугад, чем любой другой человек. Возможно, это звёзды направляют нас.

— А, мне знакомо это чувство. Ты веришь в свою судьбу.

— Разве что в очень незначительную.

— Думаю, лучше незначительная, чем никакой. — Великий качнул головой, словно мысль об отсутствии у кого-то судьбы, пусть даже незначительной, далась ему с трудом. — Судьба странная штука. Вспомнить хоть Клодия. Вот итог его жизни: свалился мёртвым в пыли на великой дороге, построенной его предком. Символично, как в греческой трагедии. Что до Милона, то для него в самый раз будет угодить в ловушку и быть съеденным заживо.

— Не понимаю, Великий.

— Как легендарный Милон Кротонский.

— С его смертью связана какая-то легенда? О знаменитых атлетах прошлого я мало что знаю.

— В самом деле? Но Милона невозможно понять, не зная о его легендарном тёзке. По имени, которое человек берёт себе сам, можно судить, что он о себе думает, а подчас даже и о том, какова его цель в жизни. Впрочем, человеку, называющему себя Сыщик, нет нужды объяснять такие вещи.

— Ты прав… Великий.

На лице Помпея не дрогнул ни один мускул.

— Что ж, я расскажу вам о Милоне Кротонском. Давайте-ка выйдем на балкон. Сейчас солнце, и там теплее. Я прикажу принести подогретого вина. Вы какое вино больше любите — албанское или фалернское? Сам я предпочитаю албанское — у него послевкусие суше…

Мы сидели на балконе, выходящем на юго-запад, потягивали вино десятилетней выдержки и смотрели на город. Пожар на Авентине был потушен или прекратился сам, и лишь лёгкий дым вился над холмом высоко в небе. Но за это время возник новый пожар. Дым был густой, угольно-чёрный. Горело далеко слева, у Верхних ворот[7].

— В молодости наш Милон был выдающимся атлетом. — Помпей задумчиво качнул чашу. — Или говорит, что был: после третьей чаши он начинает хвастаться своими атлетическими подвигами не хуже ветерана, хвастающегося подвигами на поле боя. Он одержал множество побед — по большей части, в состязаниях по борьбе. Не знаю уж, какие состязания в этом Ланувиуме, но Милон всегда оказывался сильнейшим, быстрейшим и самым стойким. Силён, как бык. Да и упрям, как бык. Таков наш Милон. А уж статью своей гордится — точно какой-нибудь грек. Хотя по греческим меркам он не вышел ростом и слишком широк в кости. Но форму всегда поддерживал. Мне случалось видеть его голым в термах. Живот плоский, как стена, плечи — как камни для катапульт, а уж между ягодиц он мог бы орех расколоть! — Помпей издал хриплый смешок и стоявший на другом конце балкона охранник, до которого долетало каждое слово, рассмеялся в ответ. Я понял, что мы с Эко удостоились особого доверия Великого: он разговаривал с нами запросто, как с помощниками где-нибудь на привале.

— Так что ничего удивительного, что когда Тит Анний стал подыскивать себе имя погромче, он остановил свой выбор на Милоне. Помните ту письменную работу о Милоне из Кротона, которую нас заставляли выполнять школьниками?

Мне это ровным счётом ни о чём не говорило; но Эко, всё же ходивший к учителю дольше, чем я, произнёс нарочито заученным тоном.

— К следующему уроку напишите рассказ о Милоне из Кротона, который для тренировки каждый день носил на плечах телёнка, пока телёнок этот со временем не вырастал и не превращался в быка; и объясните, какой урок надлежит извлечь из этой истории.

— Нам надлежит усвоить следующее, — подхватил Помпей. — По мере того, как мальчик, вырастая, превращается в мужчину, возрастают и его обязанности. И по примеру Милона из Кротона, мужчине подобает не стряхивать их, но напротив, продолжать нести, стиснув зубы и сдерживая стон. — И оба, мой сын и Помпей, рассмеялись с оттенком ностальгии.

— Уверен, что нашему Милону в своё время тоже пришлось писать такой рассказ. И похоже, этот урок крепко втемяшился ему в голову.

Помпей отхлебнул из своей чаши, нахмурился, подозвал раба и послал его за управляющим.

— Это наше лучшее албанское? Оно выдохлось и никуда не годится. Пусть принесут фалернского. На чём я остановился? Ах, да; Милон из Кротона был сильнейшим. Легенда гласит, что он мог держать в кулаке спелый гранат так крепко, что никому не удавалось разжать ему пальцы; и при этом так осторожно, что гранат не терял ни единой капли сока. Он мог стоять на намазанном оливковом маслом шаре так устойчиво, что никому не удавалось его столкнуть. Он повязывал себе лоб, задерживал дыхание, напрягал вены на лбу — и они вздувались так, что повязка лопалась. Хотел бы я это увидеть.

— Однажды в Олимпии, когда Милон вышел, чтобы получить лавровый венок за победу в борьбе, ему случилось оступиться; он шлёпнулся на спину, и какие-то досужие остряки в толпе стали кричать, что он недостоин награды, раз уж даже на ногах удержаться не может. «Поражение засчитывают за три падения, — отвечал Милон, — а я пока что упал лишь один раз. Кто из вас возьмётся свалить меня на землю ещё дважды?» Насмешники живо умолкли.

— Он получил двенадцать лавровых венков: шесть на олимпийских играх и шесть на дельфийских. Когда между кротонцами и сибаритами началась война, Милон вместо шлема стал носить все свои двенадцать венков — этого было достаточно, чтобы смягчить любой удар. По примеру Геркулеса, он набрасывал на плечи львиную шкуру, а единственным оружием ему служила дубина. Так он вёл соотечественников в битву. Под его предводительством они разгромили врага. В благодарность они решили воздвигнуть ему статую. Милон сам пронёс её через весь город и установил на пьедестале.

— В Кротоне находилась школа знаменитого философа Пифагора. Давно замечено, что противоположности тянутся друг к другу, и Пифагор с Милоном подружились — мыслитель и атлет. Дружба с Милоном спасла Пифагору жизнь, да и не ему одному. Однажды, когда Пифагор с учениками обедали в общей зале, началось землетрясение, и одна колонна не выдержала. Они бы все погибли, но к счастью, в тот день с ними обедал Милон. Он схватил колонну и удерживал потолок, пока Пифагор и остальные не выбрались из залы, а затем выскочил сам прежде, чем потолок рухнул.

— Так что, Сыщик, сам видишь, что подвиги Милона Кротонского могут служить довольно прозрачной аллегорией на то, каким видит себя наш Милон. Непобедимым бойцом, чей кулак никому не разжать; которого не столкнуть, какой бы скользкой ни была земля под ногами. Близким другом человека, известного своей мудростью. Без колебаний бросающимся навстречу опасности ради друзей. Несущим тяжёлое бремя без единой жалобы. Способным, собравшись с силами, задержать дыхание и напрячься так, чтобы вздулись жилы на лбу. Идущим в бой, набросив на плечи львиную шкуру — или, как в случае с нашим Милоном, приняв имя того, кого взял за образец для подражания. Готовым водрузить свою статую на пьедестал. Свалить его с ног невозможно… но он может поскользнуться сам и шлёпнуться на спину при всём честном народе.

Потягивая фалернское, я обдумывал услышанное. Поднявшийся лёгкий ветерок отклонял столбы дыма, рвал их вершины в клочья, разносил дым над городом…

— А как он погиб, Милон Кротонский?

— Как это говорится в старой пословице? Сила хороша, если распоряжаться ею с умом. Милон погиб, когда неумно применил свою силу. Однажды он пустился в дальний путь пешком, заблудился в лесу и ближе к вечеру набрёл на вырубку. Лесорубы уже ушли. Милон увидел огромную колоду с глубоким разломом по всей длине. В разлом были вставлены железные клинья. Видно, лесорубы пытались разрубить колоду надвое, но не управились до вечера и решили закончить работу на следующий день. Милон решил разломать колоду. Придя утром и обнаружив, что он один разломал её голыми руками, лесорубы будут поражены. Исполненные благодарности, они прославят его; и это станет его очередным великим деянием. Он стал засовывать пальцы в разлом всё глубже и глубже, пока не упёрся ладонями в его края, а потом изо всей силы надавил в разные стороны. Разлом расширился, клинья выпали — и половинки тотчас сомкнулись, зажав Милону руки. Он попался, как в капкан. И хотя ноги его оставались свободны, он не мог двинуться с места — колода была слишком тяжёлой.

— Наступила ночь, и лесные звери вышли на охоту. Они почуяли запах страха, запах беспомощности. Запах этот привёл их на вырубку. Поначалу они лишь боязливо кусали Милона и тотчас отбегали; но обнаружив, что он совершенно неспособен защищаться, набросились на него и стали рвать в клочья. Они разорвали его заживо и сожрали. Утром лесорубы обнаружили то, что осталось от Милона Кротонского. — Помпей отхлебнул из чаши. — Думаю, мне не надо проводить аналогию с той ситуацией, в которую попал наш Милон?

— Не надо, Великий. Но ты многое знаешь об обоих Милонах.

— Историй о Милоне Кротонском я ещё мальчишкой наслушался от отца. Что до Тита Анния Милона, но мы с ним в своё время были союзниками.

— Были? Так вы не союзники больше?

— Так же, как и с Клодием, — продолжал Помпей, словно не слыша моих слов. Так же, как и с Цезарем. Впрочем, насколько я могу судить, с Цезарем мы и сейчас союзники.

— Не понимаю, Великий. Насколько ты можешь судить?

— Есть вещи, которые под силу понять лишь Паркам. Ну, а сам ты, Сыщик? Кто твои союзники, кому ты служишь? Ты кажешься мне человеком, который вхож во все лагеря, но не принадлежит ни к одному.

— Да, похоже на то.

— Это делает тебя человеком необычным. И ценным.

— Не вижу, чем.

— Я намерен поручить тебе работу.

Трудно описать, что я почувствовал, услышав эти слова. Возбуждение; настороженность и какую-то пустоту в желудке.

— Если я смогу.

— Я хочу, чтобы побывал на месте убийства Клодия. Возьми с собой сына, если хочешь. Осмотрись там. Поговори с местными, расспроси их. Может, тебе удастся что-то выяснить. Если тебя не зря прозвали Сыщиком, ты, возможно, сумеешь что-нибудь откопать.

— Но почему я, Великий? У тебя наверняка достаточно подходящих людей.

— Людей достаточно. Но нет ни одного такого, который был бы вхож и к Фульвии, и к Цицерону. Как я уже сказал, ты человек необычный.

— Мойры отвели мне странную роль.

— Не тебе одному. Мы все склоняемся перед волей Мойр. — Он медленно тянул вино, глядя на меня в упор. — Объясню тебе кое-что, Сыщик. Как полководец, я не знал поражений. Шёл от победы к победе, от триумфа к триумфу, не делая ошибок, не ведая сомнений. Мог бы действовать хоть с закрытыми глазами. К войне у меня дар. Но политика — совершенно другое дело. К выходу на Форум я готовлюсь, как к сражению. Разрабатываю план, выстраиваю войска — а потом всё начинает идти совсем не по плану, и в один прекрасный миг я обнаруживаю, что нахожусь неизвестно где, причём совершенно не понятно, как это получилось. Я словно слепну и глохну. Юлия всегда говорила, что у меня плохие советники. Может, оно и так. На войне всё просто: твои войска тут, враг там, а тот, кого ты спрашиваешь, либо отвечает правду, либо он не доживает до следующего дня. Но здесь, в Риме, всё вокруг тонет во мраке, а не во мраке, так в тумане; и в сердце тебе может быть нацелен десяток кинжалов, а ты даже не будешь этого знать; а твои так называемые советники говорят тебе не то, что есть на самом деле, а то, что ты, по их мнению, будешь рад услышать. Я даже не стану рассказывать, сколько раз, следуя тропою, обозначенной честь по чести на карте, упирался в глухую каменную стену. Довольно! Никаких больше ложных советов, никакого угодливого вранья, никаких белых пятен на карте. Отныне я должен знать всё. Местность вокруг, местоположение противника, его передвижения. Каждый шаг до мельчайших деталей. И прежде всего я должен знать, что произошло на Аппиевой дороге. Досконально. Ты понял меня, Сыщик?

— Да, Великий.

— Могу я тебе верить?

Я лишь молча смотрел на него, не зная, могу ли я верить Помпею.

— Можешь не отвечать, — сказал он. — Чутьё полководца говорит, что ты не обманешь. Итак, берёшься ты за эту работу?

Фульвия уже поручила мне выяснить обстоятельства смерти Клодия. Теперь такое же поручение хочет дать мне Помпей. Чувствуя на себе пристальный взгляд Эко, я глубоко вдохнул и ответил.

— Я поеду к месту убийства Клодия и выясню всё, что сумею, об обстоятельствах его смерти.

— Отлично. Думаю, договориться об условиях нам будет нетрудно. Я хорошо плачу за оказанные мне услуги. Что до ночлега, то у меня в той части Аппиевой дороги вилла — недалеко от виллы Клодия. На расстоянии какого-нибудь броска камня от места, где его убили. Вы можете жить там.

Он отхлебнул вина и глянул на город.

— Через день-два я сам уеду из Рима. А когда вернусь, живо положу конец этому вздору.

— Вздору, Великий?

— Всем этим беспорядкам. — Он жестом указал на столбы дыма над городом.

— Но как, Великий?

Помпей хитро глянул на меня.

— Что ж, думаю, вреда не будет, если я тебе скажу. Завтра на Марсовом поле собирается сенат — в портике построенного мною театра.

— Не в самом Риме?

— Именно. Так я смогу присутствовать на заседании. Пусть никто не сможет сказать, что Помпей ставит себя выше закона! Сам понимаешь, у сената накопилось много нерешённых дел. Ожидается множество предложений. Одно из них, конечно же, о восстановлении курии. Что ж, здание сената должно быть восстановлено; тут не может быть двух мнений. Я предложу поручить это шурину Милона, Фаусту Сулле. Пусть никто не сможет сказать, что Помпей настроен протии родственников Милона! К тому же, такое решение напрашивается само собой: именно отец Фауста Сулла в своё время перестроил Гостилиеву курию. Таким образом, сенат почтит память диктатора Суллы и его деяния. Большинство римлян шарахаются от слова диктатор. Они забывают, как важен закон, позволяющий в случае необходимости, когда того требуют обстоятельства, вручить верховную власть одному человеку.

Он снова отхлебнул вина и стал смотреть на столбы дыма над городом, словно мог рассеять их одной лишь силой взгляда.

— Будет внесено и ещё одно предложение, более важное: объявить чрезвычайное положение и издать ультимативный декрет. Ты знаешь, Сыщик, что это значит?

— Да, — отвечал я, вспоминая, когда сенат издавал такой декрет в последний раз. В год консульства Цицерона. Цицерон тогда потребовал чрезвычайных полномочий для подавления заговора Катилины. — Ультимативный декрет уполномочивает консулов принимать любые меры ради спасения республики.

— Проще говоря, это военное положение.

— Да, но у нас же нет консулов.

— Именно. Для наведения порядка необходимо войско, но как набрать его, когда некому им командовать? Что ж, войско возглавит не консул, только и всего. К счастью, после двух консульств и командования войсками в Испании у меня достаточно опыта для того, чтобы набрать армию здесь, в Италии и с её помощью живо навести порядок в Риме. Чисто формальное затруднение, если вдуматься.

— И сенат согласится?

— А что им останется? Разумеется, сторонники Цезаря при поддержке особо закоренелых консерваторов вроде Катона начнут возмущаться. Они подымут шум, станут кричать, что это крайняя мера; но ничего другого предложить не смогут. Если же они станут упорствовать, я сумею уговорить их. Ведь самое главное — это прекратить бесчинства и навести порядок. И если для этого требуется слегка изменить закон — значит, будем менять закон.

Он оторвал взгляд от города, дым над которым упорно не желал рассеиваться, и посмотрел мне в лицо.

— Что ж, Сыщик, поговорим о твоём вознаграждении?





Глава 13


Аппиева дорога неизменно приветствует вступившего на неё путника запахом рыбы и звуком падающих капель. Запах исходит от рыбного рынка у самых городских стен сразу за Капенскими воротами[8]. Сюда привозят свой улов рыбаки со всего Тибра и из самой Остии, где с побережья. Ряд за рядом висят на крючьях крупные рыбины, стоят корзины с устрицами, осьминогами, кальмарами. Повсюду снуют рабы, рабыни и хозяйки, пришедшие за покупками; от крика торговцев, наперебой расхваливающих свой товар, звенит в ушах…

Странно было видеть рынок безлюдным и тихим. Правда; ещё только-только начинало светать; но всё равно пустые торговые ряды производили гнетущее впечатление. К тому же Бетесда говорила, что на Капенском рынке давно уже нет никакой торговли. Видать, напуганные беспорядками рыбаки, точно стая мелкой рыбёшки, метнулись прочь от Рима. Но рыбный запах никуда не делся; он намертво въелся в камни мостовой, будто под ней текла река или разлилось море.

Каплет же из водопровода, сооружённого двести шестьдесят лет назад тем самым Аппием Клавдием Цеком, который построил и Аппиеву дорогу. Достигнув города, водопровод идёт по стене — настоящее чудо строительного искусства, имеющее лишь один дефект: у Капенских ворот он протекает. В тёплое время года каменная арка ворот, словно потолок грота, покрыта влажным зелёным мхом, с которого падают капли. Зимой мох чернеет, а порой, когда особенно холодно, вода замерзает, и мох покрывается тонкой ледяной корочкой.

Но сейчас утро выдалось не слишком холодное, и с арки капало, хотя и медленнее, чем летом. Одна такая капля, особенно крупная и особенно холодная, сорвалась с арки как раз в тот миг, когда мы проходили под ней, упала мне за шиворот и пробежала по всей спине. Меня обожгло холодом. Я непроизвольно дёрнулся и, должно быть, охнул, потому что Эко схватил меня за руку, а у Давуса сделалось испуганное лицо.

Причину тревоги Давуса понять было нетрудно: мой испуг и шараханье в начале пути парень наверняка счёл дурным предзнаменованием. Менее суеверный Эко испугался, что меня схватила судорога. Но тут ему самому на нос шлёпнулась здоровенная капля. Мой сын растеряно заморгал. Сообразив, в чём дело, Давус задрал голову и уже открыл было рот, чтобы рассмеяться, но тут ещё одна капля попала ему точно между глаз.

— Ну, вот; теперь Капенские ворота окропили нас всех. Это добрый знак. — Последнее я сказал, чтобы успокоить Давуса.

— А где эта конюшня Помпея? — недоумённо спросил Эко. — В жизни не замечал тут никакой конюшни.

Я огляделся. Слева виднелась роща, где среди белых камней текли ручьи, и скрывалось святилище Эгерии[9]. Никакой конюшни в священной роще, конечно же, быть не могло. Я посмотрел направо.

— Должно быть, вон то строение. Больше нечему. Неудивительно, что мы его раньше не замечали: тут же всё заслоняла эта развешенная рыба. Смотрите, дверь открыта и внутри горит свет. Там наверняка кто-то есть. Пошли.

Узкая тропинка между двумя рядами кипарисов привела нас прямо к входу в длинное приземистое строение, прячущееся в тени городской стены. Едва я шагнул через порог, как в нос мне ударил запах навоза и сена, показавшийся приятным после запах рыбы. Я сделал ещё шаг и едва не наткнулся на вилы, нацеленные мне в горло.

— Кто такие? Что нужно? — В другой руке конюх держал светильник. Пламя бросало свет на худое лицо со впалыми щеками.

— Мы от твоего господина, — ответил я. — Я думал, ты ждёшь нас.

— Может, и жду. Как тебя звать?

— Сыщик.

— Тогда ладно. — Человек опустил вилы. — Приходится быть осторожным. Сами понимаете, здесь неспокойно последнее время. Тут отличные лошади, там, — конюх кивнул на дверь, — отчаявшиеся люди — и как вы думаете, с кого взыщут, если какая из лошадей будет украдена? С меня, с кого же ещё! А кони здесь знатные, говорю вам. Мой господин знает толк в лошадях. Хотя человеку невоенному этого не понять. Господин держит здесь лошадей на случай, если ему захочется съездить на свою виллу — на ту, что по дороге, дальше к югу. Идите за мной. Осторожнее, не споткнитесь. Хозяин разрешил вам выбирать. Сколько вас, трое? У меня есть то, что вам нужно. Три чёрных коня, все трое — как смоль; ни единой белой шерстинки. На вашем месте я бы их и взял.

Я взглянул на коней, о которых он говорил, и протянув руку, коснулся ближайшего. Животное выгнуло длинную стройную шею и скосило на меня большие блестящие глаза.

— Они что, самые быстрые?

— Может, самые; а может, и не самые, — передёрнул плечами конюх. — Но их труднее заметить в темноте; а значит, вас, если решитесь ехать, когда стемнеет. Есть о чём подумать в такое время, верно?

Он говорил правду. Каждый из трёх коней был угольно чёрным и даже в свете масляной лампы становился неразличим, стоило ему чуть податься назад. Я решил последовать совету конюха.

Мы вывели коней к выходу. Давус сел на коня с видимым трудом. Похоже было, в седло он садился впервые.

— Ты никогда не ездил верхом? — спросил я.

— Нет, господин.

Эко крякнул с досады — не на Давуса, а на себя; за то, что не догадался спросить у него раньше. Как может защитить тебя всадник, не умеющий даже управляться со своим конём? Вообще-то, это мне следовало выяснить, умеет ли Давус ездить верхом — формально он был моим телохранителем; но за столько лет я так привык к своему Белбо, что мне и в голову не пришло, что телохранитель может этого не уметь.

— Ты что же, совсем не знаешь, как обращаться с лошадьми?

— Нет, господин. Мне никогда не случалось и близко подходить к лошадям. — Давус сидел опасливо, точно на шатком столе.

— Значит, сегодня научишься ездить.

А завтра ты едва сможешь держаться на ногах, мысленно добавил я. Какой толк от телохранителя с потёртостями от седла и одеревеневшими ногами?

Конь Давуса фыркнул. Давус вздрогнул и покрепче ухватил поводья. Конюх широко ухмыльнулся.

— Да не бойся ты, парень! Говорю тебе, эти самые лучшие. Приучены думать за седока. Боевые лошади. Они не испугаются и не понесут, что бы ни случилось. Поумнее иного раба будут. А уж до чего послушные — господин даже женщинам разрешает на них ездить.

Эти слова Давус явно воспринял как вызов, потому что выпрямился и принял более уверенный вид.

Мы пустили коней шагом. Торопиться было некуда. Эко по-прежнему выглядел удручённым. Я думал, это из-за Давуса, но тут Эко заговорил.

— Думаешь, это была хорошая идея — пустить чужих людей в свой дом?

— Они люди Помпея. Ты считаешь, им не стоит верить?

— Наверно, ты прав.

— У нас не было выбора. Ну, не то, чтобы совсем не было…

Выбор и вправду был. Помпей предложил, чтобы на время нашего с Эко отсутствия Бетесда, Диана и Менения с детьми, а также те слуги, которых они пожелают взять с собой, переселились в принадлежащий семейству Помпеев дом в Каринах[10], на западном склоне Эсквилина. Там они были бы под надёжной защитой; к тому же дом находился как раз между моим домом и домом Эко. Но такая идея мне не понравилась. Отдать семью под защиту Помпея означало отдать семью в его власть, да ещё и совершенно открыто; а я вовсе не собирался вот так с ходу, за здорово живёшь становиться помпеянцем. В то же время о том, чтобы уехать, оставив родных без всякой защиты, не могло быть и речи; тем более, что Эко и слушать не желал о том, чтобы отпустить меня одного. Оставался один выход: просить Помпея, чтобы в счёт причитающегося мне вознаграждения он выделил охрану для моего дома и дома Эко на время нашего отсутствия. Помпей не стал возражать. Ранним утром, прежде чем мы тронулись в путь, его люди явились в мой дом.

— Не нравятся мне их рожи, — задумчиво сказал Эко.

— Так задумано. У них устрашающий вид. Любой грабитель трижды подумает, прежде чем связаться с такими.

— Но насколько они надёжны?

— Помпей говорит, что абсолютно надёжны. А если есть сейчас в Риме человек, поддерживающий дисциплину в своих рядах, то это Помпей.

— Бетесда от этого не в восторге.

— Бетесда от всей этой истории не в восторге. В её доме беспорядок, её муж отправляется невесть куда, и кто знает, что там творится; и в довершение всего, чужие гладиаторы топчутся грязными башмаками по её дому. И всё же могу поспорить, в глубине души она рада иметь охрану. Те головорезы, что разграбили дом и убили Белбо, напугали её сильнее, чем она готова признать. К тому же, помяни моё слово, к нашему возвращению она вышколит этих амбалов так, что они будут снимать башмаки перед тем, как ступить на ковёр, и всякий раз просить позволения, прежде чем сходить уборную.

Эко невольно рассмеялся.

— Да, Помпею впору нанять её муштровать новобранцев! Менения отнеслась ко всему этому разумно, — признал он, помолчав минуту-другую. Его задумчивый вид и грустный голос навели меня на мысль, что этой ночью между ними царили полное взаимопонимание и гармония не только на словах.

— Ну, твоя жена — само благоразумие.

— А Диана…

— Не надо. Я видел, как она поглядывала на кое-кого из этих парней. Не хочу об этом думать.

Давус заёрзал в седле и прочистил горло. Эко продолжал.

— Её уже семнадцать, папа. Пора подумать о её замужестве.

— Пожалуй; но как? Заключение благопристойного брака подразумевает переговоры между родителями жениха и невесты, утрясание имущественных интересов, оповещение друзей — всё, что мы проделали перед тем, как поженились вы с Мененией. Как ты себе это представляешь сейчас, при нынешнем положении вещей?

— Беспорядки закончатся, папа. Рано или поздно жизнь вернётся в нормальную колею. Скорее рано.

— Ты думаешь?

— Жизнь продолжается. Иначе и быть не может.

— Что-то в этот раз я не слишком уверен.

Мы ехали, не встречая ни своём пути ни души — или же, вернее будет сказать, ни единой живой души. Ибо, как обычно бывает на больших дорогах, на выезде из крупных городов, по обеим сторонам тянулись гробницы и склепы, большие и малые. Закон запрещает хоронить в городской черте, поэтому обитель мёртвых начинается сразу же за городскими стенами. Покосившиеся от времени кенотафы со ставшими неразличимыми надписями соседствуют с высеченными совсем недавно из мрамора или известняка изображениями усопших. Наиболее внушительно выглядели усыпальницы Сципионов — рода, чья слава сияла в Риме ещё прежде, чем мой отец родился на свет. Они завоевали Карфаген и положили начало могуществу Рима; теперь они обратились в прах.

Не уступали им и гробницы Клавдиев. В конце концов, Аппиева дорога была их дорогой — или же они считали её своей, раз уж она была выстроена их предком. Поколение за поколением они властвовали в Риме — а потом отправлялись возлежать в своих богато украшенных резьбой гробницах на обочине Аппиевой дороги, точно созерцая ежедневную вереницу путников. Последний присоединился к ним совсем недавно — Публий Клодий, принявший плебейский вариант родового имени. Его смерть на выстроенной его предком дороге была, как справедливо заметил Помпей, превратностью судьбы, одной из тех, что так любят авторы драм и сентиментальные риторики. Возможно, со временем появится и такое задание для школьников: Аппий Клавдий Цек построил Аппиеву дорогу. Двести шестьдесят лет спустя его потомок Публий Клодий был убит на Аппиевой дороге. Сравните жизнь и свершения этих двух Клавдиев и перечислите различия.

Тут же за рядами гробниц высились груды мусора — осколки стекла, черепки разбитой посуды, порванные сандалии и башмаки, куски ржавого железа и засохшей штукатурки. Начало Аппиевой дороги служит Риму не только кладбищем, но и свалкой. Такой большой город, как наш, производит много мусора, и надо же его куда-то девать. Так уж лучше вывезти его за городские стены и свалить в городе мёртвых, чтобы не мешал живым.

По мере того, как мы удалялись от Рима, гробницы и мусорные кучи редели. Последней была гробница Базилиуса. Я никогда не мог дознаться, кто был этот Базилиус, и почему ему соорудили гробницу, не менее роскошную, чем усыпальницы Сципионов и Клавдиев, да ещё на самой вершине невысокого холма, где она возвышалась, подобно небольшому греческому храму. Надписи стёрлись от времени, сделавшись совершенно неразличимыми. Но благодаря своей заметности гробница стала чем-то вроде ориентира. Это форпост городских пороков — или же форпост внешней дикости и беззакония; в зависимости от того, с какой стороны смотреть. Как бы то ни было, гробница Базилиуса притягивает к себе подонков всех мастей. Здесь нередки грабежи и изнасилования. Место издавна пользуется дурной славой, вплоть до того, что отправляющегося по Аппиевой дороге друзья обычно напутствуют словами «будь осторожен, минуя гробницу Базилиуса». Это было предпоследнее, что сказала мне, прощаясь, Бетесда.

Впрочем, в этот ранний час рядом с пресловутой гробницей не было ничего подозрительного, не считая нескольких оборванцев, которые, закутавшись в какое-то тряпьё, спали вповалку у стены. Вокруг валялись кувшины и фляги из-под вина. Может, это и вправду были безобидные пьянчужки, дрыхнущие после попойки, но всё же я насторожился: именно притворяясь пьяными или спящими, разбойники чаще всего и усыпляют бдительность путников.

Помня об этом, я пустил коня рысью, торопясь миновать опасное место. Но чем дальше мы отъезжали, тем сильнее томило меня предчувствие, что мы вовсе не удаляемся от опасности, а приближаемся к ней. Когда я запросил у Помпея охрану для наших семей на время нашего отсутствия, он предложил дать охрану и нам. Я отказался. Его людей наверняка узнали бы. Какой же смысл посылать меня разузнать то, чего не расскажут людям Помпея, если любой сразу же поймёт, что меня прислал Помпей? И потом, рассудил я, на троих здоровых мужчин, верхом и с оружием, которые к тому же спокойно едут по своим делам и никого не трогают, нападут вряд ли.

Последнее, что сказала Бетесда, провожая меня — и я мог бы поклясться, что в глазах её стояли слёзы — было: «Гордиан, ты таки дурень». Я мог лишь надеяться, что она ошибается.

От гробницы Базилиуса до самой горы Альба Аппиева дорога тянется прямая, как стрела, по плоской, как стол, равнине. Местность открыта со всех сторон; виднеющиеся тут и там деревья и дома не заслоняют горизонта. В этот час вокруг царило полнейшее безлюдье: ни путников на дороге, ни рабов на полях — да и что делать на полях в такую пору; лишь кое-где вился над домом дымок от очага. Этот участок — один из самых безопасных на Аппиевой дороге, ибо открытая местность не оставляет ни малейшей возможности для засады.

Постепенно мои тяжёлые предчувствия рассеялись. Свежий воздух, запах земли, тишина и простор, встающее над низкой грядой холмов солнце наполнили меня ощущением небывалой лёгкости. Как хорошо вырваться на время из города со всем его безумием. Эко тоже немного приободрился. И лишь Давус по-прежнему выглядел удручённым.

— В чём дело, Давус? Ты неплохо держишься в седле.

— Да, господин, конь очень послушный. — Но говоря так, Давус покрепче сжал поводья, точно боялся, что конь, услышав его, начнёт брыкаться ему назло.

— Так что же?

— Ничего, господин. Только… — Он обеспокоено поглядел в одну сторону, потом в другую. Заметив его замешательство, я тоже огляделся. Что за угроза могла таиться среди покрытых пожухлой травой бугров мёрзлой земли?

— Во имя Юпитера, Давус! Что ты там видишь такого?

— Ничего, господин.

— Прекрати говорить «ничего»! Что-то же ты увидел!

— В том-то и дело, господин. Я ничего там не вижу. Совсем. Мы едем и едем, и я ничего не вижу.

— У тебя что-то с глазами?

— Нет, нет. Я отлично вижу. Только видеть как будто нечего.

Тут я сообразил, в чём дело, и не удержался от смеха. Недоумённо хмурясь, Эко подъехал поближе.

— В чём дело, папа?

— Наш Давус никогда не бывал за городом, — сказал я. — Верно, Давус?

— Да, господин.

— Сколько тебе лет?

— Девятнадцать, господин.

— Давусу девятнадцать лет, Эко, и он в жизни не садился верхом и не покидал Рима.

Эко тихонько выругался и возвёл очи горе.

— Он недоволен мною, господин, — тихонько сказал Давус.

— Нет, нет. Он переживает за жену, в этом всё дело.

— Значит, ты мною недоволен.

— Да нет же. Забудь, что я над тобой смеялся. Не думай об этом. Сосредоточься на том, чтобы держаться в седле и следить за всей этой пустотой по дороге. Тебе понадобится всё твоё внимание.

Некоторое время мы ехали молча. Из лошадиных ноздрей при каждом выдохе поднимались струйки пара. Я с удовольствием вдохнул полной грудью холодный воздух. Как же здорово на время выбраться из Рима. Ни единого облачка на ярко-голубом небе; тишину нарушает лишь стук копыт наших коней; бурая земля подобна безмятежно дремлющему великану, по которому мы ползём, как мурашки…

— А он был хороший раб?

Голос Давуса вывел меня из задумчивости. Парень сидел нахмуренный, вперив взгляд в шею своего коня.

— Кто?

— Твой прежний телохранитель. Которого убили.

— Белбо. — Я вздохнул. — Его звали Белбо. Да, он был хороший раб. Хороший человек.

— Наверно, он был сильнее, чем я. И сообразительнее.

— Да нет, вряд ли.

— Но он наверняка умел ездить верхом. И не испугался бы поля, на котором ничего нет.

Я поглядел на молодого исполина, сидящего верхом с самым несчастным видом.

— Да ладно, не бери в голову, — сказал я, как можно мягче.

В конце концов, парень ни в чём не виноват. Ни в том, что Белбо больше нет; ни в том, что мы с Эко сваляли такого дурака.





Глава 14


— Ну что, Эко. Солнце уже высоко, утро выдалось что надо — холодное и ясное; на дороге, кроме нас, никого, да и вообще вокруг никого; и — слышишь?

— Ничего не слышу, папа.

— То-то и оно. Ни звука. Даже птица не чирикнет. Тишина и спокойствие. Я чувствую, как ко мне возвращается способность мыслить.

— Можно подумать, она тебя когда-то покидала, — рассмеялся Эко.

— Нет, Эко, я не шучу. Разве ты сам ничего не чувствуешь? Чем дальше мы отъезжаем от Рима, тем больше проясняется у меня в голове — буквально с каждым шагом наших лошадей. Как будто я долго находился во мгле — а теперь она, наконец, стала рассеиваться.

— Эта мгла была дымом от постоянных пожаров, папа.

— Видимая мгла — да. Но была ещё одна, невидимая глазу — мгла всеобщей паники, беспомощности, обмана. Она застилает Рим. Никто не может рассуждать здраво. Люди ведут себя, как безумные, мечутся, забиваются в норы, шарахаются от собственной тени. Словно в дурном сне, когда никак не можешь проснуться. Теперь я начинаю просыпаться. Разве ты сам ничего не чувствуешь?

Мой сын огляделся, вдохнул полной грудью и засмеялся.

— Да!

— Отлично. Может, вместе мы до чего-нибудь и додумаемся.

— Когда же мы приступим к расследованию?

— Сейчас и приступим. Для начала вернёмся на двадцать один день назад.

— Почему именно на двадцать один?

— Потому что ровно двадцать один день назад Клодий выехал из Рима. Я прикинул сегодня ночью.

— А Милон?

— Днём позже — в тот день, когда всё и произошло. Но до этого мы ещё дойдём. Давай начнём с Клодия и постараемся восстановить последовательность событий, используя всё, что мы знаем от Фульвии и Милона. — За всеми перипетиями вчерашнего дня я не успел пересказать Эко в деталях свой разговор с Фульвией. — Итак: около третьего часа дня Клодий выезжает из своего дома на Палатине. Мы-то с тобой выехали куда раньше, до рассвета, то есть до первого часа дня; но для такого человека, как Клодий, и третий час — это ни свет, ни заря.

— Почему? Он что, и вправду был такой развратник, как о нём говорит Цицерон?

— Нет, не поэтому. Просто для такой важной шишки, как Клодий, отъезд из города, пусть даже на день-другой, всегда связан с массой деталей, которые приходится утрясать в последний момент. По словам Фульвии, именно так и обстояло дело в то утро. Значит, в доме суматоха, Клодий отдаёт распоряжения, на скорую руку черкает записки, отсылает их с рабами и так далее. Наконец он выезжает. По дороге, ещё прежде, чем покинуть Палатин, он задерживается, чтобы навестить своего тяжело заболевшего друга, архитектора Кира[11].

— Где-то я слышал это имя. Мы и его будем расспрашивать?

— Нет, его расспросить не получится. Он умер в тот же день, вскоре после визита Клодия. Известный архитектор, был буквально нарасхват. Его услугами пользовались богатые, видные граждане, причём придерживающиеся самых разных убеждений; так что, похоже, Кир находился вне политики. Цицерон в своё время тоже был его заказчиком — когда вернувшись из изгнания, захотел отстроить себе новый дом взамен сожжённого. А Клодий обратился к нему, чтобы перестроить то архитектурное страшилище, что купил у Скавра. Насколько я понял, последние месяцы Кир большую часть времени проводил в доме Клодия, наблюдая за работами, и обедал с его семьёй.

— Выходит, Кир работал и на Цицерона, и на Клодия?

— Думаю, он был истинный художник — слишком талантлив, чтобы примкнуть к какому-то лагерю. Причём Цицерон и Клодий были не только его заказчиками — Кир прибегал к юридическим советам обоих. Он обратился и к тому, и к другому — разумеется, по отдельности — когда почувствовал себя больным и решил составить завещание. И обоих упомянул в этом своём завещании. Кстати, и Цицерон тоже заезжал к нему в тот день, после Клодия, и оставался с ним до самого конца.

— Архитектор с безукоризненным чувством симметрии, — заметил Эко. — Но насчёт «вне политики». Я вот сейчас подумал, каким идеальным осведомителем этот Кир мог быть для Цицерона. Обедает с Клодием — значит, слышит, что говорится у него за столом. Да к тому же, наблюдая за работами, свободно расхаживает по всему дому…

— Я тоже думал об этом. Даже если Кир не шпионил для Цицерона намеренно, в разговоре он вполне мог случайно упомянуть что-то, что услышал в доме Клодия; а наш Цицерон, к тому же, мастер вытягивать из собеседника нужную информацию. Но всё это лишь предположения. У нас нет никаких оснований считать покойного Кира осведомителем, будь то вольным или невольным. Архитектор Кир всего лишь причудливое связующее звено между Клодием и Цицероном; ещё одно доказательство, как тесен на самом деле на Рим. Я упомянул Кира лишь потому, что его имя ещё всплывёт потом; но сам он, скорее всего, не имеет ко всей этой истории никакого отношения.

— Усёк. — Эко лукаво глянул на меня. — Всё равно, папа: не нравится мне этот Кир. Надо будет держать его на примете, живого или мёртвого.

— Что значит присутствие духа!

— Это что-то новое. Никогда раньше я не замечал за тобой привычки каламбурить.

— Это и не каламбур. Продолжим. Клодий наносит последний визит к одру болящего Кира и выезжает на Аппиеву дорогу. Он направляется в Арицию, где у него какое-то дело. Это в пятнадцати милях от Рима — как раз день пути, если ехать верхом. Для тех, кто держит путь дальше на юг, Ариция — место первого ночлега; там есть несколько харчевен и постоялых дворов.

— А зачем он вообще туда поехал?

— Намеревался на следующее утро выступить с речью перед тамошним сенатом. Так говорит Фульвия. По какому поводу, она не знает; не знает и того, было ли присутствие Клодия так уж необходимо. Скорее всего, подошло время ежегодного празднества в честь какого-нибудь местного божества. Не важно. Наши политики любят лишний раз показаться в глубинке. Это льстит самолюбию местных избирателей. Кстати, у Клодия с Фульвией в тех краях имение — вилла недалеко от въезда в город. Заметь: сама Фульвия с мужем почему-то не едет. Уже странно, верно? По слухам, Фульвия была образцовая жена политика, всецело предана интересам мужа. Жёны обычно сопровождают мужей в подобного рода поездках. Пока муж неспешно обсуждает с отцами города судьбы республики, его супруга олицетворяет собою образец добродетельной римской матроны в кругу их жён, обмениваясь с ними кулинарными рецептами или толкуя о рачительном ведении домашнего хозяйства. Ну, или что-то в этом роде. Но Фульвия почему-то остаётся дома.

— А ты спросил её, почему она не поехала?

— Спросил. Она сказала, что осталась, потому что беспокоилась за Кира.

— Он что, был ей близким другом?

— Ну, знаешь, ты видел, что делается в её доме. Представь, что у тебя дома ремонт, а твой архитектор в разгар этого ремонта взял да и слёг с тяжёлой болезнью. Забеспокоишься тут.

— Ясно. А это вообще важно — что она не поехала?

— Может, да; а может, и нет. Давай подумаем: если Клодий действительно собирается устроить засаду на Милона, как будет утверждать сам Милон, он, конечно же, оставляет жену дома. Но тут возникает одно странное обстоятельство: Клодий берёт с собой сына. Мальчику восемь лет. Получается, что предположение, будто Клодий оставил Фульвию дома, дабы не подвергать её опасности, отпадает. Рисковать сыном он тоже не стал бы.

— А Фульвия что говорит?

— Что Клодий собирался представить сына местным лидерам. Собственно, это совершенно нормально для римского политического деятеля — начать выводить сына на публику никогда не рано. К тому же, привести с собой маленького сына — лучший способ показать себя примерным семьянином. Его враги…

— Цицерон и Милон, ты хочешь сказать.

— Изображают его в своих речах похотливым, развратным, растленным типом, который в юности отдавался за деньги, а теперь состоит в кровосмесительной связи с родной сестрой да ещё соблазняет чужих жён и сыновей — что, возможно, соответствует действительности, а возможно, и нет. Всё это не навредит репутации политика в нашем утончённом, пресытившемся Риме; но глубинка — дело другое. Там свято чтут патриархальные добродетели. Поэтому Клодий хочет предстать перед гражданами Ариции образцовым мужем и отцом. И что же может быть вернее, чем обращаясь к ним с речью, держать руку на плече восьмилетнего сына?

— Погоди. — Эко нахмурился. — Но ведь во время стычки сына с ним не было?

— Ты прав, не было; но до стычки мы ещё дойдём. А пока мы говорим об обстоятельствах отъезда Клодия из Рима, упомянем ещё одно: в то утро на Форуме состоялось контио. Созвали его сторонники Клодия — те самые трибуны, что теперь, после его смерти, не перестают мутить толпу. По идее, Клодий должен был присутствовать — тем более что народу собралось очень много. Вместо этого он отбывает в Арицию.

— Человек не может находиться в двух местах одновременно, — пожал плечами Эко.

— Что верно, то верно. Потому Клодию пришлось выбирать. И многие сказали бы, что трудно представить себе Клодия, пренебрегающего возможностью лишний раз воодушевить своих сторонников в Риме ради того, чтобы ублажить заправил в каком-то захолустном городишке. Разве что у него была какая-то тайная причина уехать из города именно в тот день.

— Например, подстеречь на дороге своего заклятого врага?

— Его враги сказали бы именно так. Для нас же это ещё одно странное обстоятельство, которое следует учесть.

— А кто с ним был?

— Трое друзей и довольно большая свита рабов — то ли человек двадцать пять, то ли все тридцать; Фульвия не помнит точно. Большинство пешие, все вооружены.

— Зачем так много?

— Ну, это-то вполне объяснимо. В наши дни такой человек, как Клодий, просто не может выехать за город без надёжной охраны. И в конце концов, телохранителей оказалось даже слишком мало, чтобы спасти его. Но опять же, кое-кто скажет, что раз Клодий отправился в дорогу с таким большим отрядом вооружённых рабов — значит, он замышлял нападение. Это тоже надо учесть.

— Но Клодий наконец-то выбрался из Рима.

— Да. Все дела дома доделаны, Клодий целует на прощание жену, навещает своего умирающего архитектора — и вот он и его свита покидают город через Капенские ворота. Возможно, при этом ему тоже падает за шиворот холодая капля, и он тоже вздрагивает от неожиданности. Четвёртый час дня, и торговля на рыбном рынке в самом разгаре. Рабы и беднота узнают своего лидера и восторженно приветствуют. Недоброжелатели помалкивают — сказать слово против Клодия в такой толпе равносильно самоубийству. Клодий и его друзья берут у кого-то лошадей — наверняка Помпей не единственный, у кого конюшня близ Капенских ворот — и вот они едут по Аппиевой дороге, а за ними следуют вооружённые рабы. Вероятно, по пути Клодий останавливается, чтобы почтить могилы своих прославленных предков — ведь с ним его сын; а какой же нобиль упустит возможность лишний раз подчеркнуть перед сыном величие их рода?

— Гробницу Базилиуса они проезжают без всякой опаски — белым днём да ещё с такой охраной бояться там нечего. Дорога достаточно широка, так что всадники свободно едут в ряд. Держась по правую руку от отца, восьмилетний Публий-младший внимает разговорам взрослых. Отца мальчуган наверняка боготворит: ведь у того есть целый отряд, повинующийся малейшему его приказанию; и такой огромный дом; и огромные толпы народа восторженно приветствуют его и слушают его речи. Подумать только, что завтра всему этому настанет конец!

— Оставив гробницу Базилиуса позади, они оказываются на том самом прямом и плоском участке дороги, по которому мы едем сейчас. Беседа с друзьями помогает Клодию скрасить дорожную скуку; к тому же он указывает сыну на гробницы, по-прежнему изредка попадающиеся вдоль дороги. Когда же эта тема себя исчерпает, он может перейти к рассказу о самой дороге и похваляться ею, как похвалялись все Клавдии с тех самых пор, как она была проложена. Превосходная дорога, верно? Она так широка, что две повозки, запряжённые быками, могут разъехаться свободно, не задев друг друга и даже не замедлив хода. Она вымощена камнями, которые так искусно обтёсаны и уложены, так ладно пригнаны друг к другу, что поверхность дороги совершенно ровная, без единого выступа или впадины. Можно подумать, эту дорогу создали боги — но нет; её построил Аппий Клавдий Цек, твой прапрапра и так далее прадед. Ещё один повод для юного Публия гордиться принадлежностью к такому роду.

— Ехать часа им ещё четыре. Они могли бы без особого труда добраться и быстрее, но из-за пеших телохранителей вынуждены ехать шагом. Что они видят по дороге?

— Ничего! — отозвался молчавший до сих пор Давус. Парень явно освоился в седле и заметно приободрился. Собственный недавний испуг казался ему смешным.

— Вернее сказать, пустынные об эту пору поля, которые тянутся вдоль всей дороги. Изредка картину разнообразят перелески, да поблёскивает в заболоченных низинках вода. Местность плоская, как стол, и откровенно скучная. Слева далеко на горизонте видны горы. Справа местность постепенно, почти незаметно глазу понижается — и так до самого моря. А впереди, вырастающая по мере того, как они приближаются к ней, гора Альба. Что ты можешь сказать про эту гору, Давус?

Давус вгляделся в гору, темнеющую далеко впереди.

— Ох, и высоченная она, должно быть!

Я невольно улыбнулся.

— О нет. Для горы она совсем небольшая. Но на здешней равнине это самый приметный ориентир. У подножия и на склонах приютились несколько небольших городков. Ариция — один из них. Но ещё прежде, там, где дорога только начинает подниматься в гору, есть ещё одно местечко, Бовиллы. Эко, ты много раз проезжал там по дороге в Неаполь. Сколько от Рима до Бовилл?

— Одиннадцать с небольшим миль. Бовиллы чуть дальше одиннадцатого мильного камня.

— И что там, в этих Бовиллах?

— Я ведь только проезжал мимо, папа. Я в жизни там не останавливался.

— Вспомни, Эко. Подумай хорошенько.

Прищурившись, Эко всмотрелся в холмы далеко впереди, точно надеялся разглядеть невидимые отсюда Бовиллы.

— Помнится, там постоялый двор при дороге. И конюшня.

— Верно. Конюшня наверняка была там с самого начала — с тех пор, как закончили мостить участок дороги от Рима до Бовилл. Дорогу-то Аппий Клавдий Цек строил в первую очередь для передвижения легионов — потому она такая прямая и широкая. И Бовиллы были первой станцией, где войсковые курьеры, едущие из Рима, могли сменить лошадей. А уж где конюшня, там и постоялый двор, как же без этого. Что он собой представляет, ты помнишь?

— Дом, каменный, двухэтажный.

— Думаю, на втором этаже есть комната для желающих переночевать — одна на всех; внизу харчевня, а в задней части дома кухня. Что там ещё, кроме постоялого двора и конюшни?

— Ну, кони пасутся, — пожал плечами Эко. — А, да; ещё алтарь Юпитера. На поляне, а вокруг растут дубы. И ручей неподалёку. Место довольно красивое.

— Верно, там растут дубы; и чем выше подымается дорога, тем гуще становятся деревья; так что на вершине уже самый настоящий лес. Думаю, ты никогда не видел леса, Давус?

— Я видел рощи вокруг храмов в Риме.

— Ну, роща рядом с городским храмом — это не совсем то, что лес. Ладно; о Бовиллах пока всё. Больше они ничем не примечательны, не считая того, что именно там Клодий и окончил свои дни. Сама стычка произошла дальше, за Бовиллами; но люди Милона преследовали Клодия до постоялого двора, где он пытался укрыться. По словам Фульвии, сенатор Секст Тедий, который позднее проезжал через Бовиллы в своих носилках, обнаружил Клодия мёртвым на дороге и приказал своим рабам уложить его в носилки и доставить в Рим. Мы с тобой видели тело в доме Фульвии — с ранами и следами удушения. А что дальше? За Бовиллами?

— Дорога поднимается в гору, как ты сказал. Деревья становятся гуще, начинаются заросли. За Бовиллами идут владения состоятельных людей — от дороги то тут, то там отходят частные дороги, ведущие к их виллам; по обеим сторонам таких частных дорог стоят пилоны, а сами виллы почти не видны за деревьями. — Он задумался на секунду. — В последние пару лет там появилось какое-то новое строение, ближе к дороге, чем виллы. Похоже на храм…

— Не храм — Обитель весталок. Это их жилище. Ты прав, его построили лишь недавно. Прежде весталки жили выше по склону. Где-то там находится храм Весты. Мужчинам туда путь заказан. Что дальше?

— По другую сторону дороги тоже есть что-то, связанное с богами. И с женщинами. Не храм — скорее, святилище. А, вспомнил. Алтарь Фауны, Доброй богини.

— Совершенно верно. Отличная память, Эко. Алтарь Фауны, где почитательницы Доброй богини возносят мольбы и приносят дары. Ещё одно местечко, где мужчине делать нечего. Именно там, по словам Фульвии, произошла стычка между Клодием и Милоном — на дороге прямо перед святилищем Фауны. Надо будет осторожненько оглядеться — могли ли там устроить засаду. Но вернёмся к Клодию, который пока не погиб, и спокойно едет в Арицию. Клодий проезжает все те места, о которых мы сейчас говорили. Останавливается он вряд ли: теперь, когда до Ариции так близко, он торопится поскорее добраться до цели своего путешествия. Что дальше?

— Помнится, дальше слева есть ещё одна частная дорога. Там два пилона, довольно внушительного вида. Похоже, дорога ведёт к вилле на самой вершине.

— Именно. Если не ошибаюсь, на этой вилле мы сегодня будем ночевать.

— Это вилла Помпея?

— Судя по указаниям, которые дал мне тот верзила с детским личиком, это она и есть.

Эко присвистнул.

— Представляю, какой оттуда вид!

— Да уж, Помпей явно любит жить там, откуда можно озирать целый мир. Но продолжим. Что дальше?

— Ещё виллы. В том числе вилла Клодия.

— Да, та громадная домина на склоне холма.

— Это там, где вырубили рощу и всё перекопали?

— Именно. По словам Фульвии, в доме целый подземный этаж, так что вилла неприступна, как крепость. Я так понял, этой виллой Клодий гордился больше, чем палатинским дворцом. Мы ещё заглянем туда. А пока отметим, что Клодий у цели. Он заночует на своей вилле, примерно в миле от Ариции. До захода солнца остаётся ещё несколько часов; у Клодия есть время осмотреть свои владения, переговорить с управляющим — в общем, проделать всё то, что проделывают владельцы вилл, приезжая в свои загородные имения. Его повар готовит ужин, на который приглашена местная знать. Всё благопристойно и банально донельзя. Утомлённый поездкой, юный Публий, по всей вероятности, засыпает на обеденном ложе. На следующее утро Клодий отправляется в Арицию, где и произносит перед сенатом запланированную речь. К шестому часу дня или чуть позднее он уже снова на своей вилле. По словам Фульвии, он намеревался выехать в обратный путь не раньше следующего утра.

— У него были ещё какие-то дела в округе?

— Не знаю. Будем сентиментальны и предположим, что Клодий собирался посвятить денёк своему сыну и, скажем, отправиться с ним на прогулку по окрестностям. Но тут как раз прибывает гонец из дому.

— Что за гонец?

— Посланец от Фульвии, принесший печальную весть о смерти архитектора Кира. И просьбу вернуться как можно скорее.

— Его присутствие так уж необходимо?

— Фульвия считает, что да. Видимо, Клодий и Кир были достаточно близкими друзьями, раз уж Кир упомянул его в числе своих наследников. К тому же ремонт в доме на Палатине в самом разгаре, и у Фульвии просто руки опустились, когда архитектор взял да и умер. Ей хочется, чтобы муж был рядом.

— И Клодий всё бросает и мчится на её зов?

— Думаешь, это неправдоподобно?

— Ну, не знаю, папа. Тебе виднее — ты же разговаривал с Фульвией.

— Верно, я с ней разговаривал. И у меня сложилось впечатление, что если она просит о чём-то, мало кто решится отказать ей.

— Даже Клодий?

— Даже Клодий. Не сказал бы, что поверил Фульвии безоговорочно; но в том, что известие от жены заставило Клодия отказаться от намерения провести на вилле ещё одну ночь и немедленно выехать в Рим, ничего неправдоподобного не вижу. В этом случае возможность засады исключается. В то время как Милон ехал по Аппиевой дороге, Клодий должен был мирно прогуливаться с сынишкой вокруг своей виллы. То, что в этот час он тоже оказался на Аппиевой дороге — чистая случайность.

— Кстати, о сынишке. Где он был, если не с отцом?

— Фульвия говорит, что Клодий давно обещал сыну взять его на пару дней за город. Дескать, поэтому, уезжая, он оставил сына на вилле с его наставником.

— И ты веришь, что отец может вот так оставить сына?

— Собственно, почему бы и нет? То есть, нам-то с тобой кажется странным, что Фульвия не велела мужу привезти ребёнка домой; но богатые, наверно, относятся к таким вещам иначе. Думаю, будь у меня большая загородная вилла с множеством рабов, которые заботятся буквально обо всём, я бы спокойно оставил восьмилетнего сына на их попечении. А может, дело и не в этом. Может, мальчишка был сущим наказанием, ныл и капризничал всю дорогу, и Клодий был рад возможности отдохнуть от него денёк-другой.

— Вот это уже лучше, — рассмеялся Эко. — Прочь сентиментальность!

— Конечно, может показаться подозрительным, что он выехал с виллы в сопровождении вооружённой охраны, да ещё оставив сына на вилле, как раз тогда, когда Милон приближался по Аппиевой дороге со стороны Рима. Ещё одно обстоятельство, которое следует иметь в виду.

— Вот мы добрались и до Милона. Его-то каким ветром принесло?

— Ты же слышал его речь на Форуме. Ехал в Ланувиум — это следующий после Ариции город на Аппиевой дороге, в нескольких милях дальше к югу — дабы принять участие в религиозной церемонии. Что характерно: в то утро Милон действительно присутствовал на заседании сената, а потом выехал вместе с женой в сопровождении многочисленной свиты. Он и его жена ехали в повозке. До сих пор, по крайней мере, всё правда. А вот дальше начинается что-то странное. Милон говорит, что выехали они поздно и до Бовилл добрались лишь к одиннадцатому часу дня — а это противоречит словам Фульвии, что Клодий столкнулся с Милоном, возвращаясь в Рим. Любому человеку в здравом уме ясно, что одиннадцать часов дня, да ещё зимой — слишком поздно, чтобы пускаться с пешей свитой в путь длиной в добрых полтора десятка миль. Клодий ни за что не успел бы добраться до Рима до наступления темноты, я ехать ночью рискованно, хотя бы потому, что в темноте человек или конь могут оступиться и переломать ноги. В самом ли деле столкновение произошло незадолго до заката? Фульвия говорит, что тело доставили в носилках в её дом на Палатине в первом часу ночи — то есть, если Милон говорит правду, всего лишь через час или два после боя. Это невозможно. За такое короткое время носильщики просто не успели бы добраться до Рима

— Значит, их показания противоречат друг другу. Фульвия утверждает, что столкновение произошло днём; Милон — что перед самым закатом. Это в самом деле так важно?

— Это значит, что один из них ошибается — или же лжёт.

— Кто бы мог подумать!

— Кроме шуток, Эко; зачем же в этом обманывать? И если Фульвия или Милон лгут о времени столкновения, в чём ещё они могут лгать?

— И ты надеешься найти ответ, просто заезжая во все места, через которые они проезжали, и расспрашивая там людей?

— Я именно и собираюсь попробовать.

Перед нами, вырастая по мере приближения, темнела Альба. За время нашего разговора над ней собрались облака, и теперь верхняя часть горы исчезала в их тени, так что гора словно обрушивалась на землю с высоты зловещей массой. Давус хмурился, охваченный недобрыми предчувствиями.

Он был не единственным в нашей компании, кого томили дурные предчувствия.

Cyrus — римский архитектор, современник Цицерона.





Глава 15


Бовиллы встретили нас дразнящим запахом свежевыпеченного хлеба и жареного мяса. Был только четвёртый час дня, но в харчевне уже вовсю готовили обед.

— Я умираю от голода, — заявил Эко, и в животе у Давуса согласно заурчало.

— Тем лучше. Значит, нам не придётся выдумывать предлог, чтобы зайти, — ответил я и внимательно огляделся.

Двухэтажный каменный дом был явно старой постройки — камень потемнел от времени и непогоды. Земля вокруг была за много лет вытоптана множеством ног. Именно в этом доме пытался укрыться Клодий, спасаясь от Милона и его людей; но они преследовали его, выломали дверь и ворвались внутрь. Фульвия не знала, что произошло дальше. Сенатор Секст Тедий, проезжавший тут позднее в своих носилках, обнаружил Клодия мёртвым на дороге рядом с харчевней и велел рабам взять тело в носилки и доставить в Рим.

Мы спешились, и Давус повёл лошадей к коновязи под деревьями. Там был желоб с водой и скамья, на которую Давус и уселся, привязав коней.

Прежде чем войти внутрь, мы с Эко обошли вокруг дома, внимательно его разглядывая. До больших, забранных ставнями окон верхнего этажа без приставной лестницы не доберёшься. Задние и боковые окна нижнего этажа, заметно меньшие и расположенные, верно, под самым потолком помещения, тоже имели ставни. В них, пожалуй, можно пролезть — но только если тебя подсадят, и если внутри не будет никого, кто сможет помешать. Крытый переход, соединявший дом с пристройкой, где находилась кухня, упирался в заднюю цельнодеревянную дверь. Передняя дверь, тоже цельнодеревянная, была открыта настежь, но так узка, что нам с Эко пришлось входить по одному, да и то боком. Окна по обе стороны от двери были чуть побольше и расположены не так высоко, как остальные окна нижнего этажа. Всё же взрослый человек мог протиснуться в них лишь с большим трудом. Словом, бовилльский постоялый двор хоть и не был крепостью, но выглядел зданием достаточно крепким, чтобы в нём можно было отразить нападение.

И всё же в этот дом сумели вломиться, причём совсем недавно.

— Ты заметил ставни в нижнем этаже? Не такие, как верхние, да, папа? Верхние ставни старые, они совсем потемнели…

— А нижние новые, их поставили совсем недавно. Заметил. И обе двери тоже новые. И на стенах местами свежая штукатурка. Мы-то с тобой хорошо знаем, отчего это получается, что в доме вдруг надо ставить новые двери.

— Как ты думаешь, куда все подевались?

— А кому подеваться-то? Ты же сам видел: кроме нас, на дороге никого. А для местных, которые ходят сюда обедать, слишком рано. — По мере того, как мои глаза привыкли к полумраку, я смог разглядеть помещение. Грубо сколоченные столы и скамьи, в дальнем левом углу ведущая наверх узкая лестница с высокими ступенями, в задней части комнаты прилавок, а за ним — узкий арочный проход. Отодвинутая занавеска позволяла увидеть помещение, служившее кладовой, и дверь — ту самую заднюю дверь, которую мы видели снаружи.

Дверь открылась, и появилась женщина. Тяжело ступая, она подошла к прилавку, на ходу вытирая руки о засалённый фартук. Сразу же запахло свежим хлебом и жареным мясом.

— Мне так и показалось, что кто-то вошёл. — Казалось, женщина смотрит на нас, недобро прищурившись. Потом я сообразил, что её глаза просто не привыкли к полумраку. Она была высокая, крупная, с полными, сильными руками. Приветливое круглое лицо обрамляли рыжие с заметной проседью волосы. — Этот парень с лошадьми — он тоже с вами?

— Да.

— Значит, вас трое?

— Верно, трое. Мы здесь проездом.

— Умирающие от голода путники, — добавил Эко, облокотившись на прилавок.

При этих словах губы женщины тронула улыбка.

— Этому горю мы поможем — если только у вас в кошельке есть чему звенеть. — Эко вынул кошель и легонько тряхнул им. Женщина кивнула. — У меня тут жарятся кролики. Правда, надо немного подождать, но я могу пока что принести хлеба и сыра. — Она поставила на прилавок две кружки и достала с полки в кладовой два кувшина — с вином и с водой.

— Надо бы и тому парню, который присматривает за лошадьми, тоже отнести перекусить. А то я отсюда слышу, как урчит у него в животе.

— Сейчас пошлю одного из своих ребят. Они на кухне, присматривают, чтобы мясо не пригорело. Мой муж с ними, — добавила она, на всякий случай давая понять, что она не одинокая женщина, оставшаяся без мужчин в доме. — А вы едете на юг или на север?

— На юг.

— Стало быть, из Рима. — Женщина щедро разлила вино по кружкам и добавила воды.

— Да, выехали рано утром.

— Ну и как там?

— Ничего хорошего. Мы рады выбраться оттуда.

— Да и здесь хорошего мало, скажу я вам. С того самого дня. — Она тяжело вздохнула и покачала головой.

— А, ну да, это же случилось совсем близко от вас — та стычка дальше по дороге.

Женщина негодующе фыркнула.

— Стычка? Можете называть это стычкой, если хотите; а по мне, так это была самая настоящая битва — видели бы вы, какой тут был разгром, и сколько убитых вокруг валялось. Началось-то оно, может быть, дальше по дороге; а закончилось вот здесь. — Она хлопнула по прилавку тяжёлой ладонью.

— Как это?

— Да уж так. Если только мы говорим об одном и том же. О Клодии, Милоне и всей этой резне.

— А о чём же ещё? В Риме последнее время только об этом и говорят. Правда, толком никто ничего не знает. Так, болтают, кто во что горазд. Точно известно одно: Клодий убит, и убили его на Аппиевой дороге.

Женщина возвела очи горе.

— Уж кажется, кто-нибудь мог бы поинтересоваться, что тут на самом деле случилось — хотя бы ради того, чтобы порадоваться, что это случилось не с ним. Но я заболталась, а вы голодны. Сейчас принесу свежего хлеба, прямо из печи. — И она двинулась к двери.

Эко открыл было рот, чтобы окликнуть её, но я предостерегающе тронул его за руку.

— Ей и так не терпится рассказать всё, — тихонько сказал я, когда дверь за женщиной закрылась. — Не стоит её подгонять, это только всё испортит.

Женщина вернулась, неся в корзинке каравай, от которого поднимался пар, и кусок сыра величиной с хороший кирпич, затем достала с полки в кладовой миску, доверху наполненную оливками, и поставила всё это на прилавок перед нами. Опершись о прилавок локтями, она без малейших вопросов с моей стороны продолжила свой рассказ.

— Эта харчевня принадлежала мужу моей младшей сестры. Марк его звали. Честный работящий человек из честной работящей семьи. Харчевня была их с самого начала, переходила от отца к сыну. Я помню, Марк плакал от радости в тот день, когда моя сестра подарила ему сына. Он был так счастлив, что теперь ему есть, кому передать дело. — Она тяжело вздохнула. — Кто бы знал, что это случится так скоро! Ребёнок ещё совсем малютка. Родных у Марка не осталось. Пока что здесь управляемся мы с мужем, наши сыновья нам помогают, а моя сестра смотрит за своим малышом. Что поделаешь. Держать харчевню при дороге всегда было опасным делом — того и гляди, нападут разбойники или беглые рабы, которые перережут человеку горло и глазом не моргнут. Но Марк был крепкий, здоровый парень и ничего не боялся. А уж харчевне этой отдавал все силы. Всегда, с тех самых пор, как был ещё мальчишкой. Наверно, когда сюда прибежали Клодий и его люди, все в крови и едва дыша от усталости, он даже не подумал, что это может быть опасно. Просто спросил, чем он может помочь. Клодий сказал, чтобы он запер дверь на засов. Он был весь изранен и тут же свалился с ног. Прямо сюда его и уложили. — Женщина снова увесисто хлопнула о прилавок ладонью. Будь наши кружки полны, вино непременно выплеснулось бы.

Я всмотрелся в шероховатую поверхность. Потемневшее от времени дерево было сплошь покрыто пятнами. За долгие годы здесь, должно быть, не раз проливали вино. Но все ли пятна от вина?

— Мой муж говорит, что Марк сглупил, когда впустил их в дом. Что надо было захлопнуть перед ними дверь, и всё тут. Но ему легко говорить. Его здесь не было, когда всё случилось. А моя бедная сестра была. В тот день она оставила ребёнка со мной и пришла прибраться. Она вообще рвалась сюда каждую минуту. Когда появился Клодий со своими людьми, она как раз была наверху — подметала в комнате для постояльцев, вытряхивала одеяла. Она всё видела и рассказала мне. Лучше бы её ребёнок захворал в тот день; тогда она бы осталась с ним дома. Как будто мало того, что она потеряла мужа — его должны были убить у неё на глазах! Бедная моя сестра. Единственное, чем мы можем ей помочь — управляться тут, пока маленький Марк подрастёт и возьмёт дело в свои руки.

Я кивнул.

— Стало быть, стычка — бой — начался на дороге, ближе к Ариции, но убили Клодия тут. А Клодий бывал здесь раньше? Он знал Марка?

— Да как не знать. Клодий заглядывал сюда всякий раз, когда проезжал мимо, по дороге к себе на виллу; и на обратном пути тоже заглядывал. Всегда, бывало, перекинется с Марком парой слов. Да я и сама не раз его видела. Всякий за милю узнал бы в нём человека благородного происхождения — по одежде, по осанке, по манерам. Лошади у него всегда были самые лучшие. И волосы замечательные, и ногти всегда чистые. Не часто встретишь мужчину, который так следит за своими ногтями. А с людьми совсем простой. Такой приветливый. Бывало, всегда обратится к Марку по имени — помнил ведь, как его зовут — и непременно справится, как его сын. Да у него и самого остался сынишка.

— Да, я слышал.

— Конечно, не все его любили. Кое-кто из здешних сильно невзлюбил его — с тех пор, как он стал строить себе виллу.

— Почему?

— Поговаривали, что землю для виллы он заполучил обманом; и к тому же вырубил часть священной рощи Юпитера, да ещё приказал снести дом, где жили весталки. Но он дал весталкам денег, чтобы они могли построить себе другой дом. Новый дом лишь чуть дальше от храма, чем был прежний; так что не понимаю, чем они недовольны. Но я не стану говорить дурно о покойнике; да ещё о таком, чей лемур покинул его тело почти там, где я сейчас стою.

— Значит, муж твоей сестры поддерживал Клодия, хотя кое-кто из ваших соседей и не любил его?

— Да. Думаю, потому Клодий, когда увидел, что ему грозит смертельная опасность, и кинулся сюда. Если бы только он не привёл смерть за собой. Но я не виню мёртвого. Во всём виноват тот, другой.

Достав тряпку, женщина принялась крутить её так, что побелели костяшки пальцев.

— Да, другой. Подонок, из-за которого погиб несчастный Марк. Это его люди гнались за Клодием.

— Ты говоришь про Тита Анния Милона.

Она сделала губами движение, будто хотела сплюнуть, но удержалась.

— Милон он, как же. Взял себе имя какого-то древнего героя и чванится теперь так, будто сам герой. Ну, так здесь он никого не обманет. Тут ему цену знают. Для нас он местный выскочка, который отправился в Рим попытать счастья. Ты знаешь, что он родился в Ланувиуме — это неподалёку отсюда, с другой стороны горы?

— Что-то такое слышал.

— И никакой он не Тит Анний, если хочешь знать. Гай Папий его настоящее имя. Папий, сын Папия из Ланувиума. И можешь мне поверить, ни один из ланувиумских Папиев не сделал ничего такого, о чём стоило бы помнить. Так что гордиться происхождением ему не приходится. Но когда его отец умер, дед усыновил его — дед по матери. Деда звали Тит Анний, и он был родом познатнее. Так что Милон взял оба его имени, прибавил третье, которое выбрал сам — и Гай Папий превратился в Тита Анния Милона. А когда старик умер, Милон унаследовал его деньги и так разбогател. Правда, болтают, что он истратил всё на представления и гладиаторские бои, чтобы улестить избирателей. На что только люди не пойдут, лишь бы пробраться на должность! Но что до нас — он зря старается. Никто из моей родни в жизни не будет голосовать за Милона. Строит из себя благородного, а сам фальшивый насквозь, как все три его имени. Нет уж, пусть пыжится перед кем-нибудь другим.

Женщина перевела дух и принялась энергично тереть тряпкой прилавок, точно надеялась стереть въевшиеся пятна.

— Милон тоже не упускал случая заглянуть сюда, когда ему случалось проезжать мимо. Сразу же заказывал вина для всех присутствующих за свой счёт, заговаривал с каждым, старался показать, какой он свой парень. Просто наш, местный, которому улыбнулась удача. Важная шишка в Риме. Друг Цицерона, союзник Помпея, наш будущий консул. Только зря Милон лез вон из кожи — Клодию он и в подмётки не годился. Клодию стоило появиться — и всё вокруг начинало сиять, словно зажгли десяток свечей. А Милон входил — и становилось противно, как будто тебе дышали в лицо чесноком или перегаром. Все эти его улыбки и шутки были так, напоказ. Просто видно было, как он зубами скрежещет от ярости, что приходится якшаться с простолюдинами. А уж жена его — как, бишь, её…

— Фауста, — подсказал Эко.

— Фауста Корнелия, да. Милон, что называется, удачно женился. Как это получилось, что дочь диктатора Суллы оказалась женой Гая Папия? Деньги и политика; политика и деньги. Такие люди женятся или выходят замуж только по расчёту, разве не так? Что ж, я слышала, что замужество не мешает ей по-прежнему брать любовников напропалую. Говорят, она стала ещё большей потаскухой, чем была при своём первом муже. Ну, так эта Фауста даже не давала себе труда притворяться, будто ей есть до нас дело. Пока её муженёк угощал всех вином и заводил дружескую беседу, она оставалась в повозке. Сидела, прямая, как столб, и смотрела только перед собой — можно подумать, упади её взгляд случайно на меня, и у неё живот разболится! Что она сюда не заходила — это, положим, нормально: знатной даме не пристало входить в харчевню. Фульвия, жена Клодия, тоже всегда оставалась снаружи. Но она хотя бы спускалась с повозки. Можно было видеть, как она сидит на траве под деревьями, играет со своими детьми — в общем, ведёт себя как приличная женщина. Не как эта Фауста, воображавшая, что она слишком хороша, чтобы удостаивать взглядом таких, как я. Но однажды…

Женщина прекратила тереть прилавок и вся затряслась от смеха.

— Природа закомандует — не поспоришь, верно? — сквозь смех с трудом выговорила она. — Однажды — о, ей тогда, наверно, и правда сильно приспичило, раз уж она соизволила прислать сюда рабыню узнать, где у нас уборная. Я велела служанке проводить их — это за конюшней, возле ручья. И что вы думаете? Служанка потом рассказала мне, что наша уборная показалась Фаусте недостаточно чистой. В общем, с чем пришла, с тем и ушла. Можете мне поверить, Милон тогда в два счёта закруглился со своими разговорами, и они убрались восвояси. Думаю, ей пришлось держаться до самого Ланувиума. Но даже на Аппиевой дороге бывают ухабы. Не удивлюсь, если с ней в повозке случилась неприятность. Вы не представляете, какое у Милона сделалось лицо…

Она снова зашлась смехом и не могла остановиться, пока по щекам у неё не потекли слёзы.

— Да что же это я, — сказала она, отсмеявшись и вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Кролики, наверно, уже готовы.

С этими словами женщина вышла через заднюю дверь.

— Похоже, и Клодий, и Милон оба были достаточно известны в этих местах, — сказал Эко.

— И не оставляли людей равнодушными. Ещё бы: местный, сумевший выбиться в люди; и знатный римлянин, обаятельный и щедрый. Такими обычно восхищаются, их уважают…

— Им завидуют, их ненавидят…

— Само собой. Ведь и тот, и другой — политики и не страдают излишней скромностью. Клодий был мастак располагать к себе людей; он умел находить с ними общий язык. А вот Милон, даром что в силу происхождения он должен быть для местных своим, оставался для них чужаком.

— Ну, это хозяйка так говорит. А она явно предубеждена. И потом, все эти разговоры, что Клодий вырубил священную рощу, выселил весталок…

Снова отворилась задняя дверь, и вошла хозяйка с дымящимся блюдом в руках. Следом вошёл верзила с миской, от которой тоже поднимался вкусно пахнущий пар. Появление верзилы заставило меня насторожиться, но тут я разглядел его лицо.

— Давус, почему ты здесь? Ты же должен стеречь лошадей. Не хватало ещё, чтобы их украли, пока мы здесь закусываем. Мне совсем не улыбается топать на своих двоих двенадцать миль до Рима.

— Не беспокойтесь, за вашими лошадьми присматривает мой сын, — сказала хозяйка. — Вы найдёте их в целости и сохранности там же, где оставили, ручаюсь вам. Пусть ваш раб посидит тут, а то небо затянуло тучами, солнца нет, и он, наверно, совсем замёрз. Надо же ему немного согреться. — Она одарила Давуса долгим взглядом. Меня, увы, женщины удостаивали подобными взглядами не часто. Надо же, только потому, что Давусу девятнадцать лет, у него густые чёрные волосы, плечи атлета и профиль греческой статуи…

— Она привела его сюда, чтобы полюбоваться им, — шепнул мне Эко.

— Ну да. Она же ценительница мужской красоты. Иначе почему она обожала Клодия и на дух не выносит Милона.

Женщина поставила перед нами блюдо с жареным кроликом и миску, затем достала ножи и тарелки и снова наполнила наши кружки.

Вообще-то я не очень люблю крольчатину — она слишком жирная, и костей много; но зажарен он был отменно, да и я был слишком голоден, чтобы привередничать. В миске оказалась репа в соусе. Отведав её, я нашёл соус превосходным, о чём не замедлил сообщить хозяйке.

— О, это совсем просто, — отвечала она. — Несколько зёрнышек тмина, зубчик-другой чеснока, ложка мёду, немного уксуса и оливкового масла. Моя мама всегда говорила, что репа требует острой приправы.

— Соус просто замечательный, — похвалил я, ничуть не кривя душой; а затем, сочтя, что настало время вернуть беседу в нужное русло, спросил. — Ты и раньше здесь готовила?

— Да, я иногда приходила помогать; особенно после того, как сестра родила.

— Но в тот день тебя здесь не было?

— Нет, я же сказала. Здесь были только моя сестра — она прибиралась наверху — и Марк.

— А днём раньше Клодий случайно не проезжал через Бовиллы?

— Да, сестра говорила что-то такое. Но в тот раз он не стал останавливаться. Просто проехал мимо со своей свитой. Сестра только заметила, что это он. Рядом ехал его сын и ещё несколько человек. Остальные были пешие.

— А Милон? Он ведь тоже должен был проезжать здесь — днём позже, незадолго до того, как всё и случилось?

— Да, моя сестра хорошо это запомнила. Она вообще до мелочей запомнила тот день — он для неё как кошмар, который никак не можешь забыть. Милон остановился ненадолго, чтобы напоить коней. Сюда ни он сам, ни кто-либо из его людей не зашли. А людей с ним было много. Сестра говорила, что он давно уже отъехал, а свита всё тянулась и тянулась за ним — как какая-нибудь триумфальная процессия в Риме. Он всегда так ездил; в особенности, когда она была с ним.

— Она — это Фауста Корнелия?

— Кто же ещё. Можно подумать, она без десятка слуг и служанок не может ни встать ото сна, ни отойти ко сну. Думаю, что и самому Гаю Папию — или, как ты его называешь, Милону — тоже нравится показываться в Ланувиуме перед друзьями и роднёй с множеством слуг и охраны. Дескать, посмотрите, какая я важная персона! Я и за порог не шагну без сотни прислужников!

— Сотни? Его что, сопровождали сто человек?

Хозяйка пожала плечами.

— Не знаю, сколько их точно было. Говорю же, сама я их не видела. Но сестра рассказывала, что когда они остановились тут, то заняли всё вокруг, как толпа на Форуме; а когда наконец стали отъезжать, то процессия растянулась на всю дорогу и, казалось, конца ей не будет. Марк тогда ещё пошутил: мол, если бы Милон поил своих рабов так же щедро, как своих коней, мы продали бы всё своё вино до последней капли и выручили бы достаточно, чтобы хватило на новую крышу для дома.

— Значит, людей у Милона было больше, чем у Клодия, когда тот проезжал тут днём раньше?

— Намного больше.

— Но с Клодием была лишь охрана, и все с оружием; а по твоим словам, Милона сопровождали лишь слуги да горничные.

— Не только. Милон всегда ездил с большой охраной. Так что кроме слуг и служанок Фаусты, там были ещё и гладиаторы, и не абы какие. Слышал когда-нибудь про Эвдема и Бирру?

— Как не слышать. Они что, тоже в свите Милона?

— С тех самых пор, как он их купил. В его духе: купить двоих самых знаменитых гладиаторов лишь для того, чтобы похваляться ими. Про Эвдема и Бирру даже я слышала; даром что смотреть, как двое людей убивают друг друга, мне ничуть не интереснее, чем любоваться на муху, роющуюся в навозе. Хотя среди гладиаторов бывают и такие, на которых приятно посмотреть. — Она бросила быстрый взгляд на Давуса, который сосредоточенно отдирал зубами мясо от кости. — Но эти Эвдем и Бирра примерно так же красивы, как ослиная задница. Они всегда шли в самом конце. Оба высоченные, как деревья. Громадины ходячие. И всегда где один, там и другой. Мой муж говорит, что они и на арене сражались в паре.

— Да, двое против двоих; а иногда и двое против четверых, — сказал Давус, оторвавшись от своего занятия.

Мы с Эко поглядели на него с удивлением.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

Давус прочистил горло.

— Просто когда я был ещё мальчишкой, мой прежний хозяин иногда водил меня и других ребят смотреть гладиаторские бои. У него у самого было несколько гладиаторов. Он и меня поначалу хотел тренировать для арены, но потом решил, что в гладиаторы я не гожусь — слишком мелкий; и что он выручит больше, продав меня в телохранители. А про Эвдема и Бирру хозяин всегда говорил, что ставить на них — верный выигрыш. Не важно, каким оружием они сражаются — трезубец и сеть, короткий меч, топор, со щитами или без. Они могли запугать одним своим видом: стоило им взглянуть на противника — и он цепенел от страха. Мой прежний хозяин говорил, что других таких устрашающих бойцов не найти в целом свете.

— А в тот день они тоже были с Милоном? — спросил я хозяйку, обмакивая кусок репы в соус.

— Ещё бы им не быть. Они первыми из людей Милона явились сюда. Сестра видела их из окна второго этажа.

— А твоя сестра оставалась наверху всё время?

— Она говорит, что услышала шум и стала спускаться. Она только успела увидеть Клодия и его людей, как муж закричал на неё, чтобы она шла наверх и оставалась там.

— Сколько людей было с Клодием?

— Сестра говорит, что не очень много. Пятеро; может, шестеро. И сам Клодий; он лежал вот тут, на прилавке, держась за плечо и кривясь от боли; и отдавал приказания.

— Что он приказывал?

— Ну, чтобы заперли двери, ставни закрыли и всё такое.

— Значит, он был в сознании, хотя и ранен.

— Ещё как в сознании. Сестра говорит, он вёл себя очень решительно. Всё остальные подчинялись ему; делали, как он велит; но вид у них был при этом…

— Какой же?

— Как у людей, за которыми смерть гонится по пятам, а им больше некуда бежать, вот они и готовятся обернуться и глянуть ей в лицо. Задыхающиеся от усталости, насмерть перепуганные. Когда они услышали, как моя сестра спускается, то просто подскочили от страха и уставились на неё, точно испуганные кролики. Все, кроме Клодия. Сестра говорит, что он повернул голову и улыбнулся ей. Представляете, улыбнулся! Тут Марк закричал, чтобы она возвращалась наверх, и она бегом поднялась назад.

— А что было потом?

— Сестра выглянула в окно, чтобы узнать, кто гонится за Клодием, и увидела, что какой-то человек лежит на дороге, а двое других рубят и колют его своими мечами, ударяют снова и снова; и кругом всё залито кровью. Должно быть, то был человек Клодия, потому что двое других были Эвдем и Бирра; сестра узнала их сразу же. Как духи из царства мёртвых, она говорит, или как чудовища из какого-то древнего придания. А ещё дальше тоже лежали мёртвые; и люди с оружием мчались прямо к харчевне. Много людей, целая армия. Представляю, как сестра перепугалась! Эвдем и Бирра покончили с упавшим и тоже двинулись сюда. Представить — и то страшно. Бедная моя сестрёнка… — Она горестно покачала головой.

Эко отодвинул тарелку с таким видом, точно его слегка замутило. Давус не сводил с женщины глаз, не переставая отдирать зубами мясо от кости.

— А дальше?

— Марк запер на засов двери, закрыл все ставни в нижнем этаже. Люди Милона подбежали к дверям и стали колотить в них — кулаками и рукоятками мечей. Сестра говорит, грохот был ужасный. Она зажала уши; но шум не утихал. Треск ломающегося дерева, лязг мечей, крики и стоны. — Женщина возвела очи горе. — Иногда ночью я не могу заснуть, когда представляю, что довелось пережить моей бедной сестре, когда она пряталась наверху, совершенно одна и беспомощная. В конце концов она собрала все одеяла, какие там были, забилась в угол и навалила их на себя. Она говорит, что совершенно не помнит, как это сделала. Только когда всё утихло, до неё дошло, что она сидит под всей этой кучей одеял, накрывшись с головой, обливаясь потом и при этом трясясь с головы до ног, точно нагая на холодном ветру.

— И сколько времени это продолжалось?

— Кто скажет? Может, несколько мгновений; может, целый час. Наконец сестра решилась выглянуть из-под одеял. В комнате наверху, кроме неё, по-прежнему никого не было. Снизу не доносилось ни звука. Сестра подошла к окну и выглянула наружу. По всей дороге валялись убитые. Но самое странное, что перед домом стояли носилки, а вокруг собрались люди.

— Носилки?

— Да. Не повозка и не закрытый экипаж, а носилки, которые носят рабы. Такие, с занавесками. Когда моя сестра их увидела, они стояли на земле, а рядом стояли носильщики. А над одним из упавших склонились мужчина в тоге сенатора и женщина. Мужчина и женщина что-то говорили.

— Твоя сестра узнала сенатора в лицо?

— Нет; но она узнала носилки. За много лет мы видели их много раз — когда их проносили мимо — то по дороге в Рим, то из Рима. Это носилки сенатора Секста Тедия — у него вилла на горе Альба. Самого сенатора я в лицо никогда не видела — он не из тех, кто заглядывает в придорожные харчевни.

— А склонились они над кем?

— Над Клодием.

— Твоя сестра сумела разглядеть это даже на таком расстоянии?

— Значит, сумела. По крайней мере, она сказала, что это был Клодий.

— Как же он оказался на дороге?

— Кто знает? Может, Эвдем и Бирра выволокли его, как собаки кролика.

Я вспомнил об отметинах на горле мертвеца. Кто знает; может, его и вправду тащили за шею.

Женщина глянула на наши тарелки.

— О, да вы даже не доели! В такой холодный день мужчине надо хорошенько набить брюхо горячей едой, чтобы хватило сил на дорогу. Вот хороший едок! — И она широко улыбнулась Давусу, который как раз высосал мозг из последней косточки и теперь жадно глядел на еду, оставшуюся на наших с Эко тарелках. — Неужели кролик был нехороший?

— Замечательный, — от души уверил я. — Зажарен, как надо. Мы просто слишком много съели твоего замечательного хлеба и сыра. — Я подвинул наши с Эко тарелки Давусу и снова обратился к женщине. — Значит, по всей дороге лежали мёртвые, а сенатор Тедий с женой…

— Не с женой. Он вдовец, а та женщина — его дочь. Она никогда не была замужем и очень привязана к отцу. Других детей у него нет.

— Значит, сенатор Тедий с дочерью стояли на дороге, решая, что делать с Клодием. А куда подевались люди Милона?

— Исчезли. Убрались восвояси. Они ведь сделали, что хотели; так чего же им мешкать? А когда моя несчастная сестра наконец отважилась спуститься сюда — о, я знаю, что она увидела, потому что сама потом видела это своими глазами. Полный разгром. Всё перевёрнуто вверх дном, дверь сорвана с петель, ставни разбиты в щепки. Можно подумать, здесь бесновались фурии. Марк лежал у самой лестницы, он был мёртв. У самой лестницы и весь изрубленный. Он до последнего защищал мою сестру, не пускал их наверх. Сестра даже не помнит, как она добралась до нашего дома — это дальше по дороге. Она едва могла говорить — так она рыдала.

— А Сенатор Тедий со своими людьми?

Женщина передёрнула плечами.

— К тому времени, как мы с мужем добрались сюда, их здесь уже не было. И тела Клодия тоже не было. Потом мы узнали, что сенатор отправил тело в Рим в своих носилках, что целая толпа собралась перед его домом, и костры жгли всю ночь. Несчастная Фульвия! Но я думаю, ей всё-таки легче, чем моей сестре. Тут не было ни соболезнующей толпы, ни костров. Нам и горевать-то особо некогда было. Надо было поскорее приводить здесь всё в порядок. На следующий день мой муж свёз убитых к конюшне. Какой-то человек приехал с виллы Клодия на подводе и забрал их. Кровь с дороги никто не смывал — отсюда до самого алтаря Доброй Богини полно пятен, сами увидите. И если вы думаете, что кто-то счёл нужным возместить нам убытки, вы ошибаетесь. А ведь пришлось ставить новую дверь и ставни. Я сказала мужу, что мы должны подать на Милона в суд; но он считает, что надо подождать, пока станет ясно, откуда в Риме ветер дует, иначе можно нажить себе беды. Как вам это? Честные люди должны терпеть несправедливость и даже пожаловаться не смеют, а Милон ещё и имеет наглость выставлять себя в консулы. Куда только катится этот мир?

Я сочувственно покивал.

— Значит, когда вы с мужем пришли сюда, тут уже никого не было?

— Никого кроме убитых.

— А в котором часу это случилось?

— Ближе к вечеру. Со слов моей сестры, Милон приехал в Бовиллы примерно в девять. Он напоил здесь коней и двинулся дальше. В десятом часу тут появился раненый Клодий со своими людьми, а уж потом — головорезы Милона.

— Значит, в десятом? Не позднее?

— Нет. А почему ты спрашиваешь?

— Просто в Риме говорят столько всякого…

У открытой двери послышался шум множества голосов. Я напрягся, но женщина широко улыбнулась вошедшим.

— Сегодня жареный кролик, если мой нос меня не обманывает, — весело сказал один из них.

— И к нему репа, в фирменном соусе нашей хозяйки! — отозвался другой, принюхиваясь.

Вся компания расселась за столами в углу. Я обратился к женщине.

— Сколько мы должны? — И отсчитывая деньги из кошелька Эко, добавил тихо, чтобы вошедшие не слышали. — Твоя сестра — как она теперь?

— По-моему, она сломлена. Не знаю даже, оправится ли она когда-нибудь от такого удара.

— А можно с ней всё-таки поговорить?

— Поговорить? — нахмурилась хозяйка.

— Да. — Я понизил голос ещё больше. — Извини, что не сказал тебе сразу. Я не знал, могу ли тебе доверять. Теперь вижу, что могу. Я здесь по поручению Фульвии.

Её брови удивлённо взлетели кверху.

— Вдовы Клодия?

— Да. Пожалуйста, говори тихо. Теперь, когда я узнал, как ты относишься к Милону и его жене…

Нас прервал шум.

Компания в углу, которой наскучило ждать, увлечённо скандировала:

— Кролика! Кролика! Кролика!

В такт выкрикам они стучали по столам, то и дело заливаясь добродушным смехом.

— Да погодите, сейчас! Ишь, расшумелись! — прикрикнула хозяйка со строгостью, которую завсегдатаи явно сочли напускной, потому что продолжали.

— Репу! Репу! Репу!

Хозяйка подалась ко мне и заговорила почти шёпотом.

— А, понимаю. Ты здесь, чтобы помешать Милону в его планах.

— Я бы не стал так говорить. Всё, что я могу сказать тебе — это что Фульвия поручила мне детально выяснить обстоятельства смерти её мужа.

Она понимающе кивнула.

— Вот почему мне очень нужно поговорить с твоей сестрой.

— Мне очень жаль, но это невозможно.

— Я понимаю, она сейчас в таком состоянии…

— Не в этом дело. Она уехала.

— Уехала?

— Да, вместе со своим сыном. К нашей тёте в Регий. Мы решили, что ей лучше уехать подальше отсюда на некоторое время.

Я кивнул. Действительно, куда уж дальше. Регий на самой оконечности полуострова.

— Жареный кролик и репа в соусе! Жареный кролик и репа в соусе! — Завсегдатаи и не думали утихомириваться.

Хозяйка пожала плечами.

— Сам видишь, я должна заняться ими. Удачи тебе. Всякий, кто против Милона…

— Жареный кролик и репа в соусе!

— Ещё только один вопрос…

— Да?

— Ты знаешь Марка Антония?

— Нет.

— Уверена?

— Впервые слышу это имя. Должно быть, кто-то нездешний.

— Жареный кролик…

Хозяйка возвела очи горе.

— Пойду задам им корм, пока они тут всё не разнесли. — И улыбнувшись на прощание Давусу, заторопилась на кухню.





Глава 16


— Что теперь? — спросил Эко, когда мы вышли из харчевни. — Я бы не прочь вздремнуть после трапезы.

Давус потянулся и зевнул.

— Глупости. День в самом разгаре, а нам ещё многое надо успеть. Давус, приведи коней.

Мы двинулись дальше по Аппиевой дороге, миновали конюшни, затем уборные, которые Фауста Корнелия некогда сочла недостаточно чистыми.

— Думаешь, жена Милона и вправду такая привереда? — со смехом спросил Эко.

— Не имею чести знать её лично; но наслышан более чем достаточно. Не то, чтобы я интересовался сплетнями; но Бетесда пересказывает их Диане, когда мы собираемся за столом; так что приходится слушать.

— Ну да, понятно. Со мной та же история. Менения вечно пересказывает мне городские сплетни. Не могу же я всякий раз затыкать уши. А раз уж так вышло, расскажи мне, что ты о ней слышал, а я расскажу тебе, что слышал я.

Я рассмеялся. Давус, чуждый иронии, смотрел на нас, как на ненормальных.

— Сплетничают по большей части о её распущенности. Когда её прежний муж, Гай Меммий, назначенный губернатором в какую-то провинцию, отправился к месту назначения, Фауста Корнелия предпочла остаться в Риме. По слухам, она вела себя столь неподобающе, что вернувшись, Меммий тут же с ней развёлся. Вскоре она вышла замуж за Милона.

— А дети у них с Милоном есть?

— Пока нет. Они женаты каких-то два года. Впрочем, насколько я слышал, она слишком увлечена частой сменой любовников, чтобы думать о продолжении рода.

— Бедняга Милон!

— Было б, кого жалеть. Полагаю, хозяйка харчевни права, и эти двое действительно сочетались браком исключительно из финансовых и политических соображений. В конце концов, она дочь Суллы; а это кое-что да значит — в особенности для «лучших людей», с которыми Милон связал жизнь.

— Я вот думаю, каково это — иметь такого отца?

— Вряд ли ты или я можем себе это представить. Она и её брат-близнец Фауст появились на свет, когда Сулла был уже в преклонных годах и, очевидно, преисполнен самодовольства — кто ещё стал бы давать ребёнку имя, означающее «счастливое знамение». И если эта Фауста — распущенная дрянь, тут есть немалая доля вины её папаши, который во всём ей потакал.

— Почему Милон женился на ней, понятно. Но ей-то какой был резон за него выходить?

— Похоже, возможностей у неё оставалось не так уж и много. Меммий с ней развёлся; репутация её была порядком подпорчена. И тут ей подвернулся Милон — восходящая звезда на политическом небосклоне; к тому же только что получивший немалое наследство от деда. Правда, Милон всё тут же и растратил, устраивая игры и зрелища, якобы для того, чтобы почтить дедушкину память; но это не столь важно. Ясно одно: Фауста Корнелия вышла за Милона не для того, чтобы предаваться с ним любви. Для этого у неё есть другие.

— А ты слышал, как Милон застал её с Саллюстием — через день после свадьбы! Его рабы отделали Саллюстия так, что на нём живого места не осталось, и отняли у него все деньги, что при нём были — видимо, в качестве возмещения за причинённый их господину моральный ущерб.

— Слышал; как не слышать. Любопытно, насколько решение Саллюстия принять сторону клодиан продиктовано политическими соображениями, а насколько — желанием отомстить Милону. Потом была ещё эта история о том, как Милон застал Фаусту в постели со своим старым другом Секстом Виллием и в ярости выволок его, вопящего от страха, из комнаты. Но Милон не знал, что в тот раз Фауста принимала двух любовников. Второй успел спрятаться в шкафу. Пока в передней Милон колотил Виллия, он снова забрался к Фаусте в постель, и они предались любовным утехам на славу!

— А она явно любит попадаться в самых пикантных ситуациях, — заметил Эко.

— А может, ей нравится, когда её любовников колотят почём зря.

Давус скривился. Наверно, он никогда раньше не слышал, чтобы так откровенно и бесстыдно перемывали косточки.

— И всё же Милона стоит пожалеть, — сказал Эко. — Он женился на Фаусте ради положения в обществе, а не получил ничего, кроме стыда. Её родной брат — и тот её высмеивает.

— Да, я тоже слышал. Когда Фауста ещё была замужем за Меммием, и Меммий был в провинции, она путалась с двумя любовниками одновременно. Один был мойщик шерсти, а второй носил прозвище Макула — из-за родимого пятна на щеке. И вот Фауст однажды заметил: не понимаю, почему, имея в своём распоряжении личного мойщика, моя сестра не может свести это Пятно!

Даже Давус рассмеялся.

— А вот и алтарь Юпитера, — заметил я, указывая на дубы, окаймлявшие лужайку. — Память не подвела тебя, Эко.

— Может, нам стоит остановиться и сделать что-нибудь благочестивое, дабы искупить наши фривольные речи.

Эко скептик до мозга костей и любит подначивать меня за ту толику религиозности, которую я умудрился сохранить.

— Молитва и небольшое пожертвование не повредят, сын мой. Пока что путешествие наше проходит благополучно, и удача сопутствует нам.

Едва мы спешились, как из-за алтаря появилась небритая личность в латаном-перелатаном плаще. Личность, от которой ощутимо несло вином, назвалась Феликсом, жрецом и хранителем алтаря, и изъявила готовность за весьма умеренную плату помолиться за нас Юпитеру. Эко возвёл глаза к небу, но я жестом велел ему развязать кошель. Вознесённая почтенным жрецом молитва оказалась весьма краткой, к тому же произнёс он её скороговоркой, так что я едва разобрал слова. Впрочем, я больше прислушивался к журчанию ручья, вглядываясь в тенистую глубь между деревьями. Странное дело; место это, расположенное буквально в нескольких шагах от в высшей степени прозаического участка Аппиевой дороги, оставалось укромным; более того, исполненным ощущения святости. Не зря же здесь находился алтарь. Я вообще заметил, что алтари и святилища всегда удивительным образом соответствуют месту, где находятся. По моему глубокому убеждению, не алтарь выбирает место, а наоборот. И эта лужайка вполне соответствовала своему алтарю, каков бы ни был его жрец. В самом воздухе чувствовалось что-то неуловимое и в то же время несомненное; какая-то особенность, которой нет названия и которую, тем не менее, ни с чем не спутаешь.

Короткая молитва подошла к концу, и мы собрались было снова двинуться в путь; но тут жрец тронул меня за руку.

— Вы приезжие? — У него было узкое, хитрое лицо и жёлтые зубы.

— Да, мы едем на юг.

— Знаете, что тут случилось?

— Думаю, много чего — за столько-то лет.

— Нет, я про Клодия с Милоном.

— О, вот ты о чём. Это что, было тут поблизости?

— Поблизости? Неужели вы не слышите, как шуршит листва, потревоженная лемурами мёртвых? Сражение закончилось вон там, в старой харчевне.

— Да, мы сейчас там обедали. Хозяйка рассказывала нам.

Феликс заметно приуныл, но тут же оживился.

— Но она же не показала вам, где начался бой. Хотите посмотреть?

— А оно того стоит?

— Стоит ли? Сами подумайте: когда вы вернётесь в Рим, сможете рассказывать всем друзьям за кружкой вина, что своими глазами видели место, где началось сражение между Милоном и Клодием!

— А с чего ты взял, что мы из Рима?

Феликс лишь поднял бровь, давая понять, что такой сельский житель, как он, римлянина отличит за милю.

— Так хотите посмотреть?

— А ты согласен быть нашим проводником?

— Почему бы нет? Я при алтаре уже двадцать лет и окрестности знаю, как свои пять пальцев, так что лучшего проводника вам не найти. Разумеется, я возьму с вас плату — небольшую, для поддержания алтаря…

— Ты как? — спросил я Эко.

Эко задумчиво потёр подбородок.

— Пожалуй, это и вправду интересно. Думаю, стоит взглянуть — тем более что спешить нам некуда.

— Это не займёт много времени, — поспешил уверить Феликс. — Мне ведь нельзя оставлять алтарь надолго.

Я сделал вид, что размышляю, а затем кивнул.

— Ладно.

Мы пустили коней шагом, стараясь ехать помедленнее, чтобы Феликс мог поспеть за нами. За Бовиллами начинался подъём. Слева от нас поросший деревьями склон уходил вверх, справа — вниз. Но выстроенная Аппием Клавдием дорога оставалась широкой, без единой неровности.

— Значит, в харчевне вы побывали, — сказал наш проводник. — А заметили, что двери и ставни там совсем новые? Видели бы вы, что там тогда было — всё переломано, сорвано, выбито. Как будто человеку выкололи глаза и выбили зубы. И убитые кругом валялись.

— А сам бой ты видел?

— Почти. Я услышал шум в той стороне и сразу же понял, что там дерутся. А потом увидел, как они пробежали — от алтаря виден кусок дороги. Клодий едва на ногах держался — его люди буквально тащили его под руки. Человек пять-шесть с ним было. А чуть позже по дороге протопали Эвдем и Бирра. Эти не торопились, вразвалку шли.

— Ты смог их узнать?

— А как же! Я всегда смотрю гладиаторские бои, когда есть возможность. Само собой, из религиозных соображений. Ведь изначально гладиаторские бои были частью погребального ритуала. Они до сих пор имеют ритуальное значение.

Я не счёл нужным спорить и вместо этого спросил.

— А Эвдем и Бирра были одни? Или там был ещё кто-то?

— Одни, как же! — фыркнул жрец. — Представляю, как Эвдем и Бирра вламываются в харчевню, расправляются с её защитниками — и всё это вдвоём! Легенда, да и только. Нет уж, там была целая армия.

— Так уж и армия?

— Ну, может это я преувеличил. Но людей было много.

— Много — это сколько? Десять человек? Двадцать?

— Пожалуй, больше.

— То есть противников было гораздо больше?

— Да уж.

— А что там творилось, ты видел?

— По правде сказать, сам не видел. Я остался у алтаря; ведь мой долг — охранять его.

— Ну, конечно.

— Но все знают, чем дело кончилось. Этот подонок Клодий был убит. Его людей тоже перебили и вышвырнули трупы на дорогу. И ещё погиб Марк, хозяин той харчевни.

— А Клодий был подонок?

Феликс бросил на меня быстрый взгляд и прищёлкнул языком.

— Я никого не хочу обидеть, гражданин. Ты был его сторонником?

— Нет. Просто та женщина в харчевне говорила о Клодии совсем по-другому. Мне, в общем-то, всё равно.

— Если тебе всё равно, я буду называть Клодия подонком.

— Ты сторонник Милона?

Феликс поднял бровь.

— Я жрец великого Юпитера, и мои помыслы выше ничтожных политических распрей. Но если человек совершает святотатство, гнев богов падёт на него рано или поздно.

— Это ты о том, как Клодий в день празднеств в честь Доброй богини переоделся женщиной и пробрался в дом Цезаря, где в тот год проводилось празднество, чтобы предаться любви с его женой? — Это и впрямь было одно из самых скандальных деяний покойного.

— Вопиющее святотатство, за которое Клодия следовало побить камнями, — отвечал жрец. — Но он сумел выкрутиться, подкупив судей.

— Да уж; человеческое правосудие несовершенно, — кивнул Эко; но от меня не ускользнул насмешливый блеск в его глазах. — Да и правосудие богов, видимо, тоже. Ещё мальчишкой я слышал много раз, что любой мужчина, дерзнувший нарушить запрет и оскорбить своим присутствием Добрую Богиню, будет тут же лишён дара зрения, слуха и речи. Но Клодий почему-то выбрался из дома Цезаря не менее зрячим, слышащим и речистым, чем был, когда пробирался туда. Почему же Добрая Богиня пощадила его? Неужели её обманули женское одеяние и грим? Или же она была очарована Клодием точно так же, как Цезарева жена?

Но жреца не так-то легко было сбить с толку.

— Конечно же, в тот раз она пощадила его — чтобы через десять лет он мог встретить более страшную кончину здесь, в Бовиллах! По-твоему, это случайно, что битва началась прямо перед её святилищем? Говорю тебе, без вмешательства Фауны в его судьбу не обошлось! — Жрец вызывающе глянул на Эко, и продолжал. — К тому же, это не единственное его кощунство и даже не самое худшее. Хотя в Риме вряд ли слышали о том, что он учинил в наших местах. Как вырубил на Альбе рощу Юпитера и выселил весталок из их дома.

— Хозяйка в харчевне что-то рассказывала, — отвечал я. — Но раньше я и правда ни о чём таком не слышал.

Феликс покачал головой.

— Уж кажется, когда человек претендует на магистратуру, о его преступлениях должно стать известно. Но думаю, в Риме готовы были избрать его претором без оглядки на то, что он где-то там осквернил святыни. Я вам расскажу. Всё началось, когда Клодий стал строить себе виллу на горе. Ну, виллу и виллу — их тут много. Но просто виллы, как у всех, Клодию было мало. Он всё достраивал и расширял её, хотел выстроить себе настоящую крепость, ему требовалось для неё всё больше и больше места — пока он, наконец, не подобрался вплотную к тем участкам горы, что испокон веков считались священными: роще Юпитера, храму Весты и жилищу весталок. Каким-то образом Клодий сумел добиться пересмотра земельных границ. Он получил в собственность большую часть священной рощи — и вырубил её, просто вырубил на древесину! Мало того — он выселил весталок из их дома и разобрал его, чтобы из полученного камня пристроить крыло к своей вилле! И забрал старинную мозаику и статуи, чтобы её украсить! Вон там, слева, новый дом весталок — видите, между деревьями? Самого храма Весты он не тронул; но того, что он натворил, хватило с избытком. По-моему, нет большего кощунства, чем повредить священное дерево — а по приказу Клодия их вырубали десятками!

— Но как же он сумел доказать своё право на священные участки?

— Откуда же мне знать? Я всего лишь жрец при алтаре на Аппиевой дороге. Кто знает, скольких Клодий подкупил или запугал? Такие, как он, ни перед чем не останавливаются, лишь бы добиться своего. — Феликс снова с вызовом глянул на Эко. — Ты и теперь будешь сомневаться, что если смерть настигла Клодия именно здесь, то без вмешательства богов тут не обошлось?

— Без вмешательства богов ничего не обходится, — сказал я примирительно. — Даже наша случайная встреча и этот разговор. Так, значит, самой битвы ты не видел? Только как раненый Клодий и его люди бежали к харчевне?

— Зато я её слышал, битву. Крики, удары и лязг. И треск дверей, когда их ломали. Говорю тебе, шум стоял такой, что слышно было аж у алтаря.

— И долго это продолжалось?

— Не могу сказать точно. Мне показалось, недолго. Потом послышались вопли, а затем стало тихо. А ещё потом со стороны Ариции появились носилки того сенатора.

— То есть, Эвдем, Бирра и остальные люди Милона к тому времени уже скрылись.

— Нет. Сперва носилки спустились к харчевне, и прошло немало времени, прежде чем люди Милона двинулись вверх по склону, забрав с собою пленных.

— Пленных? — переспросил я.

— Да. Человек пять или шесть.

— А с чего ты взял, что это пленные?

— А с того, что им связали руки! И выглядели они насмерть перепуганными! И гнали их, как стадо, а Эвдем и Бирра всё время тыкали их мечами в спину, чтобы пошевеливались!

— А кто они были? Люди Клодия?

— Наверно, — передёрнул плечами Феликс. — А кто же ещё?

— Но ты же сказал, что с Клодием было всего пять-шесть человек. Я так понял, что их всех перебили.

— Ну да, вроде. Тогда это, наверно, были те люди Клодия, которые бежали раньше и пытались скрыться в лесу, и их переловили.

— Они были ранены? В крови?

Феликс поглядел на меня с внезапным удивлением.

— А знаешь, нет.

Странно. Фульвия говорила, что из телохранителей её мужа добрая половина обратились в бегство в начале боя. Те, кому удалось спастись, вернулись в Рим — это их я видел в её доме в ту ночь. Остальные были убиты — кто на дороге, кто в харчевне; их тела на следующий день отвезли на виллу Клодия. По словам Фульвии, никто из людей её мужа не пропал. Кто не погиб, тот вернулся. Так кого же увели с собой люди Милона? И если сенатор Тедий с дочерью и правда появились у харчевни задолго до того, как люди Милона убрались восвояси, почему жена убитого хозяина харчевни не видела в окно никого, кроме сенатора с дочерью и их рабов? Внезапно ясная прежде последовательность событий сменилась полнейшей путаницей. Что же видела жена убитого Марка? Её сестра не была непосредственной свидетельницей и могла что-то упустить или напутать; надо бы поговорить с ней самой — жаль, что она в Регии. Регий далеко…

— Вот мы и пришли! — объявил жрец, запыхавшийся от подъёма. — Вот оно, святилище Доброй Богини — видите, справа? Тут всё и началось. Клодий со своими людьми спускались по дороге; а Милон и его люди шли в гору.

Находящееся буквально в нескольких шагах от дороги святилище представляло собой миниатюрный храм в окружении вековых дубов. Что же случилось здесь двадцать дней назад — Клодий и Милон, каждый со своими телохранителями, случайно повстречались здесь — и вместо того, чтобы идти каждый своей дорогой, кинулись друг на друга с оружием? Или Клодий действительно поджидал Милона в засаде и просто не ожидал что у того окажется такая многочисленная охрана? Густой лес по обеим сторонам дороги и довольно крутой склон делали местность просто-таки идеальной для засады, давая возможность затаиться выше по склону и атаковать внезапно. Но кто же, кроме самих сражавшихся, мог видеть, что тут произошло?

— Фелиция!

На зов жреца из-за деревьев, окружающих святилище, шагнула стройная гибкая женщина в белом одеянии. В первый миг она показалась мне совсем юной. Но вот женщина приблизилась — и стало заметно, что она вовсе не так молода. Благодаря тонким чертам лица и лёгкой упругой походке её можно было издалека принять за юную девушку. В молодости она, должно быть, отличалась необычайной красотой; да и теперь ещё оставалась очень красивой.

Улыбаясь, женщина подняла руку в приветственном жесте. Но не успела она и рта раскрыть, как Феликс преградил ей путь.

— Э, нет, Фелиция, — заявил он, уперев руки в бока. — Жди своей очереди. Пока что с этими людьми разговариваю я.

— Конечно-конечно, — с нарочитой поспешностью откликнулась женщина. — Я помню уговор: тебе первому те, кто едет с севера; мне — с юга.

— Вот именно. К тому же, сама видишь, женщин среди них нет, так что в святилище тебе вести некого.

— Да уж вижу. — Фелиция оглядела нас по очереди — мимолётно улыбнулась Эко, задержала взгляд на Давусе, мельком глянула на меня.

— Ладно, Фелиция, мне пора. Оставляю их тебе. — И повернувшись ко мне, жрец без стеснения протянул ладонь.

— Ах, да. Благодарность — на поддержание алтаря. — Я кивнул Эко, и он, развязав кошель, извлёк несколько монет — как всегда, чуточку меньше, чем следовало. Перехватив мой взгляд, Эко добавил монету. Я взял деньги и положил в протянутую ладонь. Жрец спрятал монеты с ловкостью заправского фокусника и, не сказав больше ни единого слова, повернулся и зашагал прочь.





Глава 17


— Значит, Фелиция, — сказал я, невольно улыбаясь в ответ на её улыбку, — ты жрица здешнего алтаря Доброй Богини?

— Я забочусь о том, чтобы проезжающие тут женщины имели возможность обратиться с молитвой к Доброй Богине.

— За определённую плату?

— Лишь нечестивец надеется получить что-то от богов, не давая ничего взамен.

Я кивнул.

— Вижу, ты и твой брат имеете неплохой приработок, знакомя проезжих с местной достопримечательностью.

— Путникам интересно услышать, что здесь было.

— Что верно, то верно.

— А откуда ты знаешь, что Феликс мой брат? Он сказал тебе?

Вот тебе раз. Я-то употребил слово брат, подразумевая, что он тоже жрец и совершенно не подозревая, что они действительно брат и сестра. Выходит, у них тут семейное предприятие по служению богам и заработку на проезжих. Ловко. По-родственному передают друг другу любопытных путников. Ну, и соперничают по-родственному; уж не без этого.

— Думаю, мой брат не преминул также рассказать вам, что когда-то я была проституткой в храме Изиды? — Она вздёрнула подбородок, сделавшись от этого ещё выше. — Что ж, это правда. Я была храмовой проституткой. Но теперь я служу лишь Доброй Богине Фауне. — Казалось, она равно гордится как прежним своим занятием, так и нынешним.

— А в тот день ты тоже была в святилище?

— В день, битвы, ты хочешь сказать? Да, была.

— И видела, как это произошло?

— Видела. — Глаза её были широко открыты — как бывает, борешься со сном или хочешь нагнать страху на маленьких детей. — Милон со своей свитой появился оттуда. — Она махнула по направлению к Бовиллам. — И народу же было в этой свите, скажу я вам!

— Сплошь слуги из тех, что причёсывают и накрашивают хозяйку, насколько я слышал.

— Ну уж нет. Правда, в свите Милона действительно было много рабов, которые готовят господам ванну и стелют постель — слышал бы ты, как они завопили от страха, когда всё началось! Но и телохранителей с оружием тоже хватало. Это была настоящая армия, хоть и небольшая.

— А сам Милон где был?

— Ехал впереди в повозке со своей женой.

— Они останавливались тут?

— У святилища? Нет. Фауста Корнелия никогда тут не останавливается.

— В самом деле? Казалось бы, дочь диктатора Суллы уже в силу своего высокого происхождения должна подавать пример почитания Доброй Богини.

— В Риме — может быть. Но я заметила, что большинство женщин, которые тут останавливаются, из маленьких городов и более скромного происхождения и достатка. Знатные дамы Рима считают ниже своего достоинства возносить мольбы в скромном придорожном святилище. Наверно, своё почитание Доброй Богине они привыкли выражать в более богатой обстановке.

— Это едва ли говорит об их благочестии.

— Не мне судить. — Улыбка не покидала её лица; взгляд оставался безмятежным и ясным. — Но ты хотел послушать о битве. Она началась на этом самом месте, перед святилищем. Я как раз вышла посидеть на ступенях — хотела погреться на солнце; так что всё видела.

— А который был час?

— Примерно девять.

— Ты это точно знаешь?

— Точнее некуда. На поляне позади святилища есть солнечные часы. Я незадолго до того посмотрела на них.

Итак, пока что все свидетели подтверждали слова Фульвии и опровергали заявление Милона, утверждавшего, будто стычка произошла двумя часами позднее, перед самым закатом.

— Дальше.

— Милон со своей свитой подымался в гору от Бовилл, а Клодий со своими людьми спускались к Бовиллам.

— Клодий и его люди шли по дороге? Не появились внезапно из лесу?

— Нет.

— Ты уверена, что это не была засада?

— Уверена. Никакой засады.

— Клодий ехал верхом?

— Да. Клодий и ещё несколько ехали верхом. Остальные были пешие.

— А были среди его людей женщины или дети?

— Нет. Только мужчины.

— С оружием?

— Они выглядели отрядом хорошо обученных бойцов, если ты об этом. А тебя, видно, сильно интересуют такие подробности. До сих пор меня ещё никто так не расспрашивал.

— В самом деле? — Я смотрел на пустынную дорогу. — Значит, ты говоришь, тут они и встретились. И что же, сразу же кинулись друг на друга?

— Нет.

— А что? Сначала принялись оскорблять друг друга?

— Нет, не сначала. Даже наоборот, как только они заметили друг друга, так сразу же смолкли. И как-то насторожились. Можно было видеть, как напряжение расходится по двум отрядам, от едущих во главе до идущих в хвосте — как волны при столкновении на воде. Те, кто был верхом, застыли в сёдлах. Глаз друг с друга не спускали. Я просто чувствовала, как они стиснули зубы. Дорога хоть и широкая, но обоим отрядам пришлось вытянуться гуськом — иначе было не разминуться. Люди Клодия растянулись сильнее, чем люди Милона. И всё равно сталкивались, мешали друг другу. Я слышала, как они ворчат. У меня у самой от напряжения зубы заныли. Ощущение было — ну, такое, будто царапаешь ногтями по засохшей глине. Помню, я внезапно вздохнула и только тогда заметила, что всё это время задерживала дыхание, боясь, что вот-вот случится непоправимое.

— Тем временем Клодий и те его спутники, что были верхом, съехали с дороги и остановились, пропуская других. Как раз напротив святилища, так что мне всё было видно. Милон со своей женой ехали в повозке, всё больше удаляясь. Наконец они разминулись. Клодий снова выехал на дорогу и пустил своего коня шагом позади всех. У меня уже гора с плеч свалилась, и я прошептала благодарственную молитву Доброй Богине, радуясь, что всё обошлось. Но Клодий не мог проехать просто так. Должно быть, злой дух крутился поблизости и подтолкнул его под руку, потому что он обернулся и крикнул что-то двум гладиаторам Милона, которые шли последними.

— Гладиаторам?

— Ну да. Этим знаменитым на весь Рим бойцам — мой брат говорит, что они знамениты.

— Эвдем и Бирра?

— Да, эти двое.

— И что же крикнул Клодий?

Она моргнула.

— Будь я по-прежнему храмовой проституткой, я бы тебе повторила. Но я жрица Доброй Богини.

— А приблизительно?

— «Что приуныл, Бирра? Что, Эвдем слишком редко позволяет тебе чистить свой меч?»

— Понятно. И что тогда?

— Тот, кого он назвал Бирра, обернулся — молниеносно — и бросил в него копьё. Всё случилось мгновенно, я ни за что бы не заметила, если бы не следила. Клодий всё ещё сидел, обернувшись, и смеялся своей шутке, когда копьё ударило его со всей силы.

— Куда?

— Вот сюда. — Она коснулась своего плеча. — Промелькнуло в воздухе — я едва успела заметить. Удар был такой, что Клодий вылетел из седла. Все сразу же закричали, заметались, натыкаясь друг на друга. Я вскочила и забежала внутрь святилища, но продолжала следить, выглядывая и держась в тени, чтобы меня не заметили. Я никогда не видела битвы. Наверно, они все такие: люди кидаются друг на друга, гоняются друг за другом, рубятся мечами, швыряют копья. Девчонкой я, бывало, поглядывала за совокупляющимися в тени храма Изиды. Вот их возню всё это и напоминало. Смешно и гадко. И в то же время страшно. Было отвратительно и страшно смотреть, но я почему-то не могла отвести глаз.

— А Клодий?

— Кто-то выдернул копьё у него из плеча. Ему удалось подняться. Люди Милона теснили его…

— А сам Милон?

— Его нигде не было видно. По крайней мере, во время боя.

— Значит, бой завязался внезапно, пока Милон удалялся во главе своих людей и ничего не видел. Клодий и Милон, каждый со своей свитой, повстречались тут случайно и уже почти разъехались тихо-мирно, когда Клодия дёрнула нелёгкая, и он выкрикнул непристойность в адрес Бирры — и тот в порыве ярости метнул в него копьё.

Фелиция кивнула всё с той же безмятежной улыбкой и отрешённым взглядом. Так, значит, вот как это было? Похабная шутка — ответная ярость — и все как с цепи сорвались?

— Пусть Бирра действовал по собственному почину, но Милон его хозяин и, следовательно, по букве закона виновен, — заметил Эко. — Гражданин должен отвечать за то, что сделал его раб.

— А также за откровенную ложь в народном собрании — сказал я, памятуя весьма красочную и совершенно иную версию происшедшего, которую Милон преподнес собравшимся на созванном Целием контио. Рассказ Фелиции полностью совпадал с тем, что я слышал от Фульвии, а она, в свою очередь, узнала от уцелевших телохранителей мужа. За вычетом одной лишь детали — Фульвия ни словом не упомянула о непристойной шутке Клодия, спровоцировавшей агрессию Бирры. Без этой шутки действия гладиатора, выглядели неспровоцированными и, пожалуй, даже умышленными. Но выходка была вполне в духе Клодия. В конце концов, не могло же Фелиции померещиться. Выдумывать она тоже не стала бы — к чему ей лгать? Должно быть, Фульвия умолчала о подробности, порочащей память её мужа. Или же рабы не рассказали ей — по вполне понятной причине. Впрочем, возможно, они и сами ничего не слышали — процессия порядком растянулась, а Клодий ехал позади всех. В любом случае, рассказ Милона о якобы устроенной Клодием засаде был ложью от начала до конца.

— Что было дальше?

— Дальше всё было очень плохо для Клодия и его людей. Противников оказалось намного больше, и они наседали. Некоторые из людей Клодия были убиты тут же на месте, другие кинулись бежать, и люди Милона погнались за ними. Один из спутников Клодия, из тех, что ехали верхом, крикнул, что поскачет за подмогой, и направил коня назад, вверх по склону, пытаясь прорваться через людей Милона. Наверно, хотел добраться до виллы.

— И прорвался?

— Понятия не имею. Этого я уже не видела.

— А другие всадники? Ты говорила, что с Клодием было несколько верховых.

— Должно быть, их тоже сшибли, потому что вдруг оказалось, что с Клодием остались только пешие, а лошади куда-то пропали.

— Вот, значит, почему до Бовилл они шли пешие.

— И вот почему они вообще бежали в Бовиллы, — заметил Эко. — Путь на виллу преграждали люди Милона. Оставалось либо укрыться в харчевне и обороняться там, либо до последнего сражаться на дороге.

— А Клодий уже был ранен, причём тяжело, — кивнул я и обратился к Фелиции. — Твой брат говорит, что Клодий ковылял с трудом, его приходилось тащить под руки. И всё же до харчевни он и его люди добрались гораздо раньше своих преследователей. Как же им это удалось?

— А никто за ними не гнался, — пояснила Фелиция. — То есть, сразу не погнался. Люди Милона вроде как растерялись, не знали, что делать. Как свора охотничьих собак, потерявших след дичи. Потом появился Милон.

— И что тогда?

— Милон был в ярости. Топал ногами, потрясал кулаками перед лицом Бирры, орал на него. Он походил на безумца, который дразнит медведя. Я даже съёжилась от страха. Наконец он малость успокоился и стал совещаться со своими людьми. Не знаю, что они там решили, но часть своих людей он отрядил в Бовиллы. Довольно большой отряд послал, Бирра с Эвдемом тоже там были. Оставшиеся собрались вокруг Милона. Сам Милон вытащил меч и всё время смотрел в сторону леса, как будто ждал, что оттуда вот-вот кто-то появится.

— Я испугалась уже за себя. Мне вдруг пришло в голову, что сбежавшие люди Клодия, за которыми гонятся рабы Милона, могут явиться сюда и попытаться укрыться здесь, в святилище. Я замерла и сидела тихо, как мышка. Меня никто не заметил.

— А когда появился сенатор Тедий?

— Вскоре после того, как часть людей Милона двинулись в Бовиллы, я заметила спускающиеся с горы в сопровождении нескольких охранников богатые носилки. Их я узнала сразу же, потому что дочь сенатора Тедия часто бывает в святилище.

— В отличие от Фаусты Корнелии, — заметил я.

— Тедия вообще не похожа на теперешних молодых патрицианок, которые мнят о себе невесть что. Порядочная, благочестивая. Такими бывали благородные дамы в старину. Она никогда не проезжает здесь без того, чтобы не остановиться и не принести дара Доброй Богине. Но в тот раз она даже не вышла. Вышел лишь её отец, когда люди Милона остановили носилки. Милон заговорил с ним. Слов я слышать не могла, но судя по жестам, Милон убеждал сенатора вернуться. Только сенатор человек упрямый. Он сел, и носилки продолжили путь к Бовиллам.

— Милон принялся ходить туда-сюда. Он места себе не находил. Фауста слезла с повозки и стала ходить вслед за ним. Он что-то ей сказал, и она ответила. Похоже, они ссорились, но говорили при этом тихо.

— Не знаю, сколько прошло времени. Наконец появились Эвдем и Бирра с пленниками.

— С пленниками, — повторил я. — Твой брат тоже говорил про каких-то пленников. Кто бы это могли быть?

— Люди Клодия, наверно.

— А если не они?

— Тогда не знаю. А почему ты думаешь, что это были не они?

Да потому, что я специально расспрашивал Фульвию, и она утверждала, что никто из людей её мужа не пропал. Все, кто не вернулся, были найдены мёртвыми — на дороге, в лесу, у конюшни в Бовиллах.

— А ты явно неплохо осведомлён о том, что тут случилось, — заметила Фелиция, не дождавшись ответа на свой вопрос. Она хитро смотрела на меня — насколько хитрым можно назвать ясный взгляд при безмятежной улыбке.

— А ты явно не мне первому рассказываешь, что тут случилось, — отвечал я.

— На Аппиевой дороге народу достаточно даже в это смутное время. Люди всегда любопытны.

— Ты что же это, рассказываешь свою историю всем, кто тут проезжает?

— Всем, кто не скупится пожертвовать на святилище. Сама я никогда не была скупой на услуги — ни при прежнем своём занятии, ни при теперешнем.

Я лишь покачал головой. Хоть в этой женщине не было ничего, что заслуживало бы уважения или восхищения, в ней не было и ничего такого, за что её стоило бы презирать или желать ей смерти. При мысли же о том, какой опасности она из глупой жадности, ради нескольких лишних монет подвергла себя, я почувствовал, как кровь стынет у меня в жилах.

— Фелиция, ты хоть представляешь, во что впуталась? Я вообще удивлён, что вы с братом до сих пор живы.

Безмятежная улыбка дрогнула, взгляд утратил лучезарность.

— Ты это о чём?

— Да ты хоть понимаешь, чему стала свидетельницей? Или по-твоему, это ещё одна местная достопримечательность, на которой можно заработать? Пока ты тут за скромное вознаграждение рассказываешь свою занимательную историю всем и каждому, в Риме один очень сильный, очень влиятельный и очень жестокий человек отчаянно борется свою жизнь. Милон утверждает, что Клодий устроил ему засаду.

Фелиция передёрнула плечами.

— А какое мне дело, что говорит Милон? Я лишь рассказала тебе то, что видела собственными глазами.

— И что погубит Милона, если станет известно на суде. Ему тогда прямая дорога в изгнание. Да ещё сильно подорвёт влияние тех, кто его поддерживает — а это всё больше люди знатные и влиятельные, у которых повсюду осведомители и наёмные убийцы; и среди их рабов полно лихих ребят вроде Эвдема и Бирры. Возможно, осведомители Милона уже побывали тут, и лишь милость богов обратила их взгляды в другую сторону. А может, ты и с ними побеседовала так же, как и со мной, и они уже знают, что ты видела и что рассказываешь любому, кто пожелает тебя выслушать? Никудышные же они шпионы, если ты до сих пор жива. Или это к твоему лемуру я сейчас обращаюсь?

Выражение её лица изменилось. Губы сжались в тонкую линию, глаза сузились. Стараясь не подать виду, она выпрямилась и произнесла, тщетно пытаясь придать голосу прежнюю уверенность.

— Я служу Доброй Богине…

— Да неужели ты веришь, что их это остановит? Неужели думаешь, что жреческий сан защитит тебя или твоего брата?

— И ты уверен…

— Что ваши жизни очень скоро окажутся на волоске. Если уже не оказались.

Теперь до неё дошло. Улыбка пропала окончательно, и впервые за всё время разговора её взгляд сфокусировался на мне.

— Кто ты?

— Человек, который хочет знать правду. И не хочет, чтобы с тобой случилось что-нибудь плохое.

Несколько мгновений она молча смотрела на меня.

— И что бы ты мне посоветовал?

— По меньшей мере, перестань рассказывать всем и каждому о том, что видела. И брату своему скажи, чтобы помалкивал. А лучше всего, последуйте примеру птиц.

— То есть?

— Отправляйтесь на юг до конца зимы. — Как вдова хозяина харчевни, подумал я. Возможно, не только скоробь, но и благоразумие повлекли её в Регий. — А если не хотите, можете отправиться в Рим, искать защиты у вдовы Клодия Фульвии. Она, по всей вероятности, потребует ответной услуги; особенно, если дойдёт до суда. Тогда может получиться, что вы окажетесь на проигравшей стороне. Но в любом случае здесь вам оставаться нельзя.

— Но что же станет со святилищем? И на что мне жить?

— Думаю, у тебя найдутся средства прокормить себя.

— Я подумаю над этим. — Мимолётная улыбка тронула её губы. — А пока что последую твоему совету и умолкаю. — И так же беззастенчиво, как до этого её брат, она протянула руку ладонью кверху. Эко поджал губы. Я взял у него кошель, отыскал монету покрупнее и положил на ладонь Фелиции.

— О! — При виде монеты глаза её вновь расширились. — Ты и на деньги щедр не меньше, чем на советы.

— Пусть у тебя будет в отъезде, чем заплатить за кров и хлеб.

— Хорошо. Но за такое вознаграждение ты слишком мало от меня услышал. Хочешь узнать ещё кое-что? Кое-что такое, что я не рассказываю каждому путнику? — Заметив выражение моего лица, она рассмеялась. — О, мне нравится, когда у мужчины делается такое лицо. Когда на лице написаны жадный интерес, внимание. Ладно, слушай. По дороге сюда вы проезжали Обитель весталок — недалеко за Бовиллами, верно?

— Да. Твой брат указал нам.

— Но туда вы не заезжали?

— Нет.

— Раз уж тебе так важно знать правду, стоит поговорить с их старшей. Спроси её о той посетительнице, что явилась к ним после битвы. И о даре, что был предложен и отвергнут.

— А ты не можешь мне сказать?

— Я не вмешиваюсь в дела жриц Весты, а они не вмешиваются в мои. Спроси старшую жрицу, если сумеешь убедить её снизойти до разговора с тобой. Только не говори, что это я тебя надоумила. Ответит она тебе или нет — это уже её дело. Теперь ты узнал достаточно за свои деньги. Мы в расчёте. — И, повернувшись, она направилась к святилищу.

— Фелиция?

— Да? — обернулась она.

— Ещё только один вопрос. Я хотел спросить твоего брата, но забыл. Имя Марк Антоний тебе что-нибудь говорит?

Она отрицательно покачала головой и опять отвернулась, но я снова окликнул её.

— Фелиция!

— Да?

— Пусть хранит тебя Добрая Богиня.





Глава 18


Расставшись с Фелицией, мы повернули назад. Просёлок, ведущий к новому дому весталок, отходил от Аппиевой дороги примерно на полпути от святилища Доброй Богини к алтарю Юпитера и был проложен в лесу совсем недавно, о чём красноречиво свидетельствовали поваленные деревья и свеженасыпанные кучи земли. Узкая извилистая дорога привела нас прямиком к главному входу. Дом тоже был совсем новый; время и непогода ещё не успели оставить следов на его каменных стенах. Он хоть и не шёл ни в какое сравнение с Домом весталок в Риме, но вовсе не производил впечатления убогого. Многие обитатели Палатина гордились бы таким жилищем.

Бытует мнение, что ни один мужчина не имеет права входить в жилище жриц Весты; но это не что иное, как широко распространённое заблуждение. Мне самому однажды довелось побывать в святая святых римского Дома весталок — в их кельях. Это случилось двадцать лет назад, ко мне тогда обратились с просьбой расследовать неслыханное происшествие, повлёкшее за собой судебный процесс над Катилиной и Крассом по обвинению в сожительстве с некоторыми из жриц. Наказание тому, кто посмел осквернить чистоту жрицы Весты — смертная казнь. Но кара самой весталке, нарушившей обет девственности, ещё ужаснее — её хоронят заживо.

Дело, которое мне довелось расследовать, было в высшей степени необычайным. Кстати сказать, и там не обошлось без Клодия. То была одна из его ранних эскапад. В конце концов, общественное мнение пришло к единому выводу, что Клодий попросту оклеветал Катилину и Красса ради каких-то одному ему ведомых целей. Негодование против него было настолько сильным, что на некоторое время ему пришлось уйти в тень. На заре карьеры Клодий имел обыкновение развязывать кампании против влиятельных людей и солидных ведомств; и бывало, что собственные затеи выходили ему боком.

Я не ждал, что на этот раз меня допустят в кельи жриц; но если правила в обители весталок на горе Альба такие же, как у их сестёр в Риме, то в дневное время мужчины должны допускаться в переднюю и в одно-два общих помещения. В конце концов, весталки не затворницы, не смеющие дышать одним воздухом с мужчиной. Приходится же им общаться со жрецами, надзирающими за тем, как они отправляют службу; да и с поставщиками припасов тоже.

Всё же отворившая нам двери дряхлая рабыня с морщинистым лицом воззрилась на нас с Эко так, словно в жизни своей не видела мужчины. Потом я сообразил, что она просто подслеповата от старости. Прожитые годы, видимо, сказались и на её слухе: несколько раз, всё повышая голос, я повторял, что мне необходимо видеть старшую жрицу, а она всё не могла взять в толк, что мне нужно. На шум вышла полная женщина; она тихонько тронула рабыню сзади за плечо и велела ей отойти.

Женщина была одета в простой белый шерстяной плащ, какие обычно носят весталки. Волосы, по обычаю, были коротко острижены; на голове шерстяная повязка, скреплённая спереди металлической застёжкой. Круглое, с правильными чертами лицо явно не знало косметики, но сохраняло ровный оттенок, характерный для женщин, которые большую часть жизни проводят в помещении и которым не приходится трудиться. На вид ей было под семьдесят; видимо, прослужив в храме положенные тридцать лет, она не пожелала покинуть его и, по примеру многих своих сестёр, решила остаться среди весталок до конца дней своих.

— Наша рабыня немного глуховата, — сказала она.

— Я так и подумал. Вот только тебя она расслышала без труда, хотя и стояла к тебе спиной.

— О, ей трудно слышать лишь низкие, мужские голоса. Женские голоса она слышит довольно хорошо, так что нам её глухота не мешает. Но ты сказал, что хочешь видеть старшую жрицу. Какое у тебя к ней дело?

— Это дело довольно деликатное. Я предпочёл бы изложить его старшей жрице.

— Одного утверждения недостаточно, чтобы быть принятым старшей жрицей. — Её усмешка совершенно не вязалась с добродушным выражением круглого лица. — Прежде всего, кто ты и откуда?

— Меня зовут Гордиан, а это мой сын Эко. Ещё с нами раб; он остался во дворе, присматривает за лошадьми. Мы прибыли из Рима.

— И что же привело вас сюда?

— Я всё же предпочёл бы говорить об этом…

— Ты должен понять, Гордиан из Рима, что в последнее время здесь творилось беззаконие. Средь бела дня в нескольких шагах от нашего порога бандиты учинили самую настоящую резню. Кроме того, ими был убит владелец местной харчевни, у которого остались жена и маленький ребёнок. Наши же беды начались намного раньше. Изгнанные из своего дома, вынужденные беспомощно смотреть, как оскверняют и уничтожают священную рощу… Но я не стану докучать тебе рассказами о наших невзгодах. Скажу лишь, что даже в лучшие времена обитательницы этого дома привыкли не слишком доверять мужчинам хотя бы из опасения лишиться чистоты. А уж в такое смутное время осторожность особенно необходима. И должна тебе заметить, Гордиан из Рима, при взгляде на тебя очень трудно представить, что у тебя может быть дело к старшей жрице.

Не часто встретишь женщину, привыкшую ни в чём не уступать мужчине. Это весталка явно не собиралась докладывать обо мне старшей жрице, не убедившись, что у меня действительно есть к ней дело, заслуживающее её внимания. Как же убедить её? Сказать, что обратиться к старшей весталке мне посоветовала Фелиция, я не мог — Фелиция просила не упоминать её имени. Можно было сослаться на другое имя, куда более влиятельное. Правда, я даже здесь, в обители весталок, предпочёл бы не разглашать, что веду расследование по поручению Помпея; но, похоже, другого выхода нет…

— Гордиан, — наморщила лоб весталка, задумчиво глядя перед собой. — Гордиан из Рима. Имя довольно редкое.

— Гордианов в Риме не так уж и много.

— Особенно тех, кто одного с тобой возраста. — Она окинула меня внимательным взглядом. — Это случайно не ты когда-то помог одной весталке по имени Лициния?

— Если ты имеешь в виду, не я ли тот Гордиан, который однажды помог старшей весталке в Риме разобраться с одним неподобающим происшествием, случившимся в их доме — то да, это я.

— «Неподобающим происшествием»? Труп мужчины, обнаруженный в келье весталки — это, по-твоему, всего лишь «неподобающее происшествие»?

— Мне не хотелось вдаваться в подробности.

— Вижу, ты сдержан. Возможно, даже скромен. Это похвально. Редкая черта для мужчины.

— А откуда ты обо всём знаешь? Конечно, про суд над Крассом, Катилиной и весталками было известно всем; но факт обнаружения трупа в Доме весталок держали в тайне.

— Не от меня. Мне известно всё, в том числе и то, что убийцу подослал Клодий, и сделал он это, чтобы оклеветать Катилину. Негодяй уже тогда творил свои злодеяния и выходил сухим из воды.

— А ты в то время служила в римском храме?

— Нет. Я всегда служила здесь, в храме весталок на Альбе.

— И тем не менее, тебе известны все тайны главного Дома весталок?

— Главного? — переспросила она, гневно раздув ноздри.

— Я хотел сказать, дома тех весталок, что служат при центральном храме…

— Ну, если ты полагаешь, будто римский Дом весталок или римский храм Весты значительнее нашего, ты сильно ошибаешься, хоть и зовёшь себя Сыщиком. Орден весталок был основан именно здесь, на горе Альба, в незапамятные времена; и сама Сильвия, мать Ромула, была жрицей нашего храма. Орден весталок в Риме был учреждён много позднее, лишь при царе Нуме Помпилии; и огонь в римском храме был зажжён от нашего огня. О да, Рим затмил нас; государственные мужи поручают свои завещания хранению римских весталок; и римским весталкам принадлежит честь хранить священные реликвии, вывезенные Энеем из Трои. Но орден весталок был основан здесь; и огонь Весты горел в нашем храме, когда ещё и Рима-то никакого не было. «Главный Дом весталок», подумать только!

— Я не хотел обидеть тебя, старшая жрица.

Она бросила на меня быстрый взгляд.

— Почему ты назвал меня старшей жрицей?

— Потому, что ты и есть старшая жрица, разве не так?

Весталка откинула голову, и хотя при её росте ей было трудно поглядеть на меня свысока, у неё получилось.

— Конечно же, я старшая жрица. Благодаря этому я и осведомлена о некоторых секретах старшей весталки Рима. И потому имя Гордиан Сыщик для меня не пустой звук. Мне известно, что человек, носящий это имя, однажды помог спасти честь нашего ордена, не говоря уже о жизни молодой, ни в чём не повинной весталки. Ты сказал, что тебе нужно поговорить со мной? Пойдём. Пусть и твой сын будет с нами. Мы можем поговорить в приёмной. Рабыня будет присутствовать. Если я буду говорить тихо, она ничего не услышит.

Внутренняя отделка поражала откровенной небрежностью. Снаружи выстроенный из камня и дерева дом хоть и не выглядел чудом архитектуры, однако смотрелся вполне достойно; переступив же порог, я с первого взгляда понял, что всё мастерство строителей было направлено исключительно напоказ. В передней, в коридоре, в приёмной, куда жрица привела нас — повсюду стены смыкались под неправильными углами, и грубо наложенные заплаты не могли скрыть оплошностей каменщиков и плотников. Плохо отёсанные плиты пола были пригнаны кое-как, штукатурка бугрилась, точно её наляпал неумелый ребёнок, спешивший поскорее покончить с надоевшим делом.

Проследив за моим взглядом, весталка вздохнула.

— Да, это не наше прежнее жилище. Прежде у нас был древний благородный дом, пропитанный ощущением прошлого. Не тот, конечно же, в котором жила Сильвия; но всё же очень древний, впитавший в себя историю нашего ордена. Несчётное число поколений весталок жили и умирали под его крышей. Он уже сам по себе был священным — той святостью, что приобретается лишь веками. Могли ли наши предшественницы, выбиравшие место для своего жилища, представить, что через много лет после их смерти появится молодчик по имени Клодий, который не успокоится, пока не наложит лапу и на их дом, и на саму землю, на которой этот дом стоит!

— Я слышал об этом от местных.

— Во всей округе не найдётся человека, который не знал бы, что Клодий отобрал у нас дом и вырубил рощу, испокон веков почитавшуюся священной. А хуже всего, что у Клодия нашлось множество сторонников. И не только знатные господа из Рима, у которых здесь виллы, но и здешние землевладельцы, члены сенатов окрестных городов. Просто стыд и позор. Местные святыни ничего не значили для них; ими двигали лишь политические соображения и корысть. Клодий был щедр на обещания и деньги и сумел расположить к себе нужных людей, так что мы оказались бессильны ему помешать, и даже наши сёстры в Риме — в главном, как ты выразился, храме — не смогли нам помочь. Или же не захотели. Кто знает, за какие нити тянули жена Клодия и её мать. Но я сказала больше, чем следует. Это всё стыд и гнев оттого, что посетители видят, до чего мы дожили.

— А этот дом Клодий выстроил вам взамен прежнего?

— О, да. Он соловьём разливался, и я почти поверила. Всё равно выбора у нас не было; так почему бы не поверить, что всё к лучшему? «В этом доме уже нельзя жить, — говорил он, — он просто разваливается на глазах. Я понимаю, у вас с ним многое связано; но в конце концов, это лишь старый ветхий дом. Посмотрите на него хорошенько при дневном свете: все полы в пятнах, повсюду щели, ставни скрипят от старости. Подумайте, как уютно вам будет в новом доме — просторном, светлом, чистом. Постройка целиком за мой счёт, чтобы возместить ущерб за причинённые неудобства». Он только не сказал, что поручит строительство архитектору, не способному отличить стены от колонны; и что строить будут рабы, которым привычнее убирать навоз, чем настилать полы и штукатурить стены. Это халупа, самая настоящая халупа! О, наш старый дом… — Она вздохнула. — Старый, это верно; но выстроенный из хорошего, добротного камня, с надёжной крышей, которая на моей памяти ни разу не протекала. И пол, красиво выложенный из чёрно-белых плиток, пусть они даже кое-где были в пятнах. И мозаика — ах, наша мозаика! Картины и узоры, от которых невозможно было оторвать взгляда! Теперь она, должно быть, украшает полы в уборных на этой его громадной вилле.

— Но как же он сумел завладеть участком, на котором стоял ваш дом, и рощей?

— Всё дело в старых документах. Аппий Клавдий Цек, построивший эту дорогу, получил в собственность довольно большие земельные участки по всей её длине. Тот участок, на котором стоит вилла Клодия — вернее, с которого она начиналась — тоже принадлежал роду Клавдиев с тех самых времён. Надумав расширить виллу, Клодий заявил о своём праве на прилегающие земельные участки — наш дом и часть рощи Юпитера. Он был мастер из ничего состряпать нужный документ, так что в один прекрасный день мы обнаружили, что ничего не можем сделать. И Клодий завладел и домом, и рощей — без малейшего насилия, строго в рамках закона.

— Но относиться к нему лучше вы от этого не стали.

Она смерила меня взглядом.

— Воздержись от тонких намёков, и тогда я тоже постараюсь говорить с тобой по возможности прямо. Но я слишком увлеклась разговором о вещах, которые более интересны мне, нежели вам. Простите, что не предлагаю вам ни еды, ни питья — весталке не подобает угощать мужчин. Мы также останемся стоять, все трое. Но наша свидетельница может сесть. — Она кивнула рабыне и та уселась на табурет в углу. — Ты говорил, что у тебя ко мне дело.

— Да, и я благодарю тебя за то, что уважила мою просьбу…

— Давайте покончим с этим как можно скорее. Чем меньше времени вы проведёте в этих стенах, тем будет лучше. Я уверена, что вы оба меня понимаете.

— Постараюсь не занимать твоего времени. Я слышал, что спустя очень короткое время после того, как Клодий был убит в Бовиллах, к вам явилась посетительница.

Весталка бросила на меня быстрый взгляд, но ничего не ответила.

— Насколько мне известно, — продолжал я, — посетительница пожелала сделать подношение.

— Кто сказал тебе?

— Меня просили не называть имени.

— Ты желаешь сохранить свой секрет и при этом думаешь, что я стану разглашать то, что имеет отношение лишь к нашему ордену?

— Старшая жрица, я никогда бы не стал просить тебя выдать того, кто тебе доверился. Если моя просьба неподобающа, я прошу прощения.

Мгновение она молча смотрела на меня.

— Поскольку ты однажды помог одной из наших сестёр, я скажу тебе то, что ты хочешь узнать. Верно, в тот вечер сюда приходила женщина.

— В котором часу?

— Уже после захода солнца. Начинались сумерки.

— И кто же это был?

— Этого я сказать тебе не могу — не потому, что не хочу выдавать её, а потому, что не знаю. В тот день было холодно; она носила плащ с капюшоном, скрывавшим её лицо. К тому же, как я уже сказала, уже смеркалось.

— Но голос её ты слышала?

— Она говорила медленно, низким голосом и очень тихо, почти шёпотом.

— Как будто пыталась скрыть голос так же, как и лицо?

— У меня мелькнула такая мысль.

— Что ей было нужно?

— Она рассказала, что случилась битва между людьми Клодия и людьми Милона; что Милон жив и невредим, а Клодий мёртв.

— Значит, она только рассказала, что произошло?

— Нет; она ещё передала мне подношение — чрезвычайно щедрое, должна заметить; и попросила вознести за неё молитву Весте.

— Молитву?

— Да, благодарственную молитву.

— За спасение Милона?

— Просьбу свою она выразила по-другому. — Старшая весталка опустила взгляд. — Она хотела возблагодарить богиню за то, что Клодий убит.

— А тебе не показалось странным благодарить богиню за то, что кого-то убили?

— Это достаточно необычно, но ничего запретного тут нет. Некоторые смерти радуют богов.

— Ты приняла её подношение?

— Да.

— И вознесла благодарственную молитву?

— Да. И богиня приняла её ничуть не менее благосклонно, чем любую другую молитву.

Я попытался точно припомнить слова Фелиции. «Спроси о даре, который был предложен и отвергнут».

— Значит, ты приняла её дар.

— Конечно же, приняла. Будь мы достаточно состоятельными, чтобы позволять себе отклонять подобные дары, мы заплатили бы за то, чтобы нам выстроили хороший новый дом, когда Клодий отобрал у нас старый.

— А не было чего-нибудь, что она предлагала, а ты отклонила?

Старшая весталка бросила на меня настороженный взгляд.

— Если ты и так знаешь, зачем спрашиваешь?

— Чтобы узнать то, чего не знаю.

Она ответила не сразу.

— Верно, было. Золотое кольцо Клодия, снятое с убитого. Она представила его как доказательство его смерти и предложила как подношение богине. Доказательство я сочла надёжным, подношение отклонила, поскольку кольцо вряд ли может служить платой. Я сказала той женщине, что будет лучше, если она отблагодарит богиню монетами.

— А где это кольцо теперь?

— Осталось у той женщины. Больше мне ничего не известно. А теперь, думаю…

— Ещё только два вопроса, прошу тебя.

— Хорошо. Первый?

— Ты знакома с женой Милона, Фаустой Корнелией? Могла бы ты узнать её в лицо или по голосу?

Она улыбнулась очевидности моего вопроса.

— Может, и смогла бы; а может, и нет. Мне по должности довольно часто доводится встречаться с жёнами сенаторов и тех, кто занимает важные магистратуры. Узнать её среди множества людей я, пожалуй, не смогла бы, хоть она и показалась бы знакомой. Лицом к лицу я бы её узнала; но только если она не станет надвигать низко капюшон и говорить шёпотом. И последний вопрос?

— Что ты знаешь про Марка Антония?

Она рассмеялась.

— Твой первый вопрос такой очевидный, второй — такой непонятный. Мы что, уже говорим о чём-то совершено другом?

— Поверь, у меня есть причины спрашивать.

— Марк Антоний? — она покачала головой. — Сын того Антония, который не сумел справиться с пиратами?

— Он самый.

— А разве он сейчас не в Галлии? В сущности, я о нём ничего не знаю.

— Похоже, в сущности о нём никто ничего не знает. Старшая жрица, благодарю тебя за то, что уделила мне время.

— Не за что, — мягко сказала она. — Люди должны помнить прошлое и былые услуги.

— Да, верно. И помнили бы ещё лучше, если бы меньше страшились будущего.





Глава 19


— Да уж, женщина-загадка, — задумчиво произнёс Эко, когда мы, снова сев в сёдла, выехали со двора.

— Кто, старшая весталка?

— Нет, я про ту, что явилась сюда с кольцом Клодия.

— Ну, что там загадочного.

— Думаешь, это была Фауста Корнелия?

— А кто же ещё? Вообще-то со стороны Милона это было довольно вульгарно — послать жену в ближайшее святилище похваляться тем, что он сделал. Разве что идея принадлежала самой Фаусте. Это мне кажется более вероятным. Для женщины столь высокого положения у неё несколько своеобразное понятие о том, как благодарить богов за благосклонность. Фауста, вернее всего, хотела искренне возблагодарить Весту за то, что та оберегла её семью — ну, и попутно не удержалась некоторого злорадства.

— Но зачем ей понадобилось скрывать лицо? Стыдливостью она вроде не страдает.

— Ты имеешь в виду её измены мужьям?

— Да. Я же говорил: у неё явно тяга быть застигнутой в самых пикантных ситуациях. Эта Фауста не из стыдливых.

— Возможно, она рассуждала так: если не узнают её, не узнают и о Милоне.

— А смысл? Уже на следующее утро в Риме на всех углах кричали, что Милон убил Клодия.

— Верно; но к весталкам-то она оправилась сразу после боя. Так сказать, с пылу, с жару. Представь: вот только что случилось нечто ошеломляющее, нечто такое, что перевернуло всё вверх дном — и от чего словно гора с плеч свалилась. Есть чему возрадоваться — но есть и чего испугаться. Что скажут в Риме? Чем это им грозит? Может, участие её мужа можно скрыть? Следует соблюдать крайнюю осторожность — но и непременно возблагодарить богов за нежданную удачу. И вот, пока муж размышляет, как быть дальше, Фауста потихоньку отправляется в находящийся поблизости Дом весталок. Она радуется смерти Клодия — но при этом скрывает лицо. Вот и вся разгадка, по-моему.

— Пожалуй, ты прав…

— Мне только интересно, что стало с этим кольцом. По идее, им бы следовало вернуть его вдове с посыльным, не велев ему говорить, кто его прислал. Это было бы хотя бы пристойно. Но я думаю, что оно пылится где-нибудь на полке среди спортивных трофеев Милона в его доме, и он будет доставать его и радоваться победе над давним врагом всякий раз, когда выпьет лишку.

— Но ведь это улика. В случае чего, она изобличит его с головой.

— Точно так же, как и визит Фаусты в Дом весталок, не догадайся она спрятать лицо и изменить голос. Но кольцо бесследно исчезло, а старшая весталка может сказать лишь то, что некая таинственная женщина явилась к ним в обитель, сделала подношение и просила вознести Весте благодарственную молитву. Фауста Корнелия явно умнее своего мужа.

— Во всяком случае, дурит она его только так.

— Точнее сказать, оставляет в дураках. Но вот и святилище Доброй Богини. Смотри, а Фелиции нигде не видно. Может, она послушалась доброго совета и уже двинулась на юг.

— Скорее решила, что сегодня проезжих больше не будет, и отправилась домой. Куда теперь, папа?

— На виллу Помпея. Я рассчитывал сегодня ещё побывать на вилле Клодия; но вижу, мы не успеем.

— Не успеем. Солнце садится. Думаю, на сегодня мы сделали достаточно.

— Вполне. А узнали даже больше, чем я предполагал. Теперь можно и отдохнуть.

До цели пути мы добрались без труда. Два пилона с высеченной на каждом буквой М — первой буквой имени Магн — отмечали место, где от Аппиевой дороги отходил узкий, извилистый просёлок, ведущий на виллу Помпея — в отличие от просёлка к Дому весталок, хорошо расчищенный, выровненный и ухоженный. Ветви дубов, росших по обеим сторонам, сплетались над ним, образуя сплошной навес, который летом, должно быть, защищал путников от палящего солнца. На полянах и между деревьями виднелись то тут, то там скульптуры животных. Словом, всё это больше походило на парковую аллею, нежели на лесную дорогу.

Сама вилла, находящаяся выше по склону, представляла собой длинное двухэтажное здание, среди серо-зелёных зимних тонов заметное издалека благодаря красной черепичной крыше. Едва мы въехали в ворота, как рядом тотчас появился раб, который помог нам спешиться и повёл наших лошадей в конюшню. Должно быть, другой раб поторопился известить управляющего, ибо ещё прежде, чем последний конь скрылся в конюшне, двери дома отворились, и навстречу нам вышел высокий, статный человек властного вида и с сильной проседью в тёмных волосах. Протянутое мною письмо Помпея он едва удостоил взглядом.

— Всё в порядке, мы вас ждали, — заявил он.

— Откуда же вы знали?

— Несколько дней назад господин прислал раба с письмом, извещавшим о твоём приезде.

— Как же так? Я ведь условился с ним только вчера, да и то под вечер.

Управляющий даже не улыбнулся.

— Мой господин умеет предвидеть поступки других — задолго до того, как этот другой сам решит, как ему поступить.

— Твой господин, похоже, нисколько не сомневался, что я соглашусь работать на него.

— Похоже на то, — кивнул управляющий с видом, яснее слов говорившим: «А куда ты денешься?» — А это кто с тобой?

— Мой сын и наш телохранитель.

— Больше никого? Вы ехали только втроём? — он поглядел на пустую дорогу, точно ожидая ещё кого-то.

— Втроём. Я предпочитаю не привлекать внимания. Чем меньше тебя замечают, тем лучше.

— Но чем больше спутников, тем безопаснее.

— Не всегда, — сказал я, памятуя о Клодии.

— Ну, трое так трое. Я думал, вас будет больше. — Управляющий вздохнул, огорчённый тем, что предвидение его хозяина, в целом верное, оказалось не совсем точным в деталях. — Что ж, тем лучше для вас. Можете, если хотите, спать каждую ночь в другой комнате и есть столько раз в день, сколько душа пожелает. Последнее, похоже, придётся этому особенно по вкусу. — Управляющий кивнул на Давуса и тот ответил вымученной улыбкой, продолжая растирать онемевшее с непривычки от долгой езды верхом седалище.

Хотя в Риме Помпей считался чуждым роскоши и по-военному неприхотливым, обстановка на его вилле была весьма далека от спартанской. Видно, по примеру многих политиков он в городе напускал на себя вид человека непритязательного, позволяя себе расслабиться за городом в личных владениях. А может, бьющая в глаза на каждом шагу роскошь была заведена для гостей. Многие состоятельные граждане держат загородные виллы не для собственного удовольствия, а лишь для приёма и увеселения нужных людей.

Комнаты, где находились бассейны, освещались солнечным светом, проникавшим сквозь застеклённую крышу и ряд расположенных на уровне глаз маленьких окон, сквозь которые я даже увидел отдалённую полоску моря — отсюда, с высоты горы Альба, было видно побережье. Стены и пол были выложены плитками, раскрашенными в серо-голубой и тёмно-зелёный цвета — под цвет далёкого моря. В комнате имелось три бассейна — с горячей, прохладной и холодной водой. Я поочерёдно окунулся во все три, потом ещё раз, потом ещё, с каждым разом чувствуя, как отходят затёкшие от долгой езды верхом мышцы, и спадает усталость. С наступлением сумерек слуга принёс светильники, и на поверхности воды заплясали отражения язычков пламени. Беззубый, дряхлого вида раб, чьи руки оказались неожиданного сильными, сделал нам массаж. Я велел ему сделать массаж и Давусу — парень с непривычки наверняка весь одеревенел ещё больше, чем я, и завтра, наверняка будет передвигаться с трудом. Даже поданные нам полотенца оказались на удивление толстыми, мягкими и нежными. Словом, трудно вообразить более приятный конец утомительного дня.

В столовой нас ждал сытный ужин. От пола шло тепло — столовая, как и комната с бассейнами, обогревалась идущими под полом трубами с горячей водой. Поданные нам блюда были превосходны, особенно пирожки с олениной и луком.

Отведённые нам спальни были расположены прямо над комнатой с бассейнами — весьма рациональная мера, позволяющая максимально использовать тепло от системы отопления. Мебель, судя по стилю, была вывезена с Востока. Выкрашенные в золотистый цвет стулья с красными подушечками с кистями были, пожалуй, слишком роскошны на мой вкус, а узоры на гобеленах, закрывающих дверные проёмы, просто кричащими. Видимо, проведя много лет на Востоке, Помпей перенял у его жителей вычурный цветистый стиль и отовсюду, где завоёвывал для Рима новые провинции или наводил порядок, вывозил богатые трофеи.

На роскошной, под лёгким пологом кровати, сделанной из какого-то незнакомого тёмного дерева, были разбросаны мягкие подушечки и сложены одеяла из мягкой шерсти. Бетесда сочла бы такую кровать слишком прекрасной, чтобы на ней спать. Диана была бы от неё в полном восторге. Я собирался лечь позднее — мне хотелось ещё обсудить с Эко всё, что удалось выяснить сегодня; потому я лишь прилёг, чтобы узнать, насколько кровать удобна — и по видимому, уснул ещё прежде, чем голова моя коснулась подушки, ибо когда я открыл глаза, комната уже была залита светом утреннего солнца.

Я поднялся, чувствуя, как пальцы ног утопают в толстом ковре, и потянувшись, улыбнулся ощущению неожиданной лёгкости во всём теле, с радостью обнаружив, что мои вчерашние опасения, что после целого дня верховой езды я наутро весь буду как деревянный, не оправдались. Утолив жажду холодной ключевой водой из кувшина и воспользовавшись стоявшей у кровати ночной посудиной, я оделся, обулся и через дверь шагнул к свету, который пробивался через занавеси, закрывающие дверной проём в южной стене. Я раздвинул их, вышел на широкий, опоясывающий виллу балкон и остановился, поражённый. Несомненно, из всей роскоши на Помпеевой вилле вид, открывающийся с балкона, заслуживал наибольшего восхищения.

К западу виднелся поросший лесом склон Альбы с проглядывающей тут и там между деревьями широкой лентой Аппиевой дороги. Дальше были холмы, наполовину скрытые туманом, ещё дальше широкая равнина тянулась до самого моря. А над всем этим — голубое, без единого облачка небо. Если погода останется ясной, зрелище заката с этого балкона будет великолепным.

Я прошёл к противоположной, восточной стороне и стал смотреть на притаившееся в лесных зарослях озеро, скрытое от взгляда, если подниматься снизу. Спокойная ровная гладь отражала вершину Альбы. Солнце только-только взошло над горой и, казалось, удерживалось на её пике.

— Ух ты, красота!

От неожиданности я едва не подпрыгнул. Любуясь открывшимся прекрасным видом, я даже не заметил, как Эко вышел из своей комнаты и встал рядом. Заметив мой невольный испуг, сын улыбнулся.

— Не волнуйся, папа. Если уж в этом доме мы не можем чувствовать себя в безопасности, то где же тогда. Красота, — повторил он, медленно поворачивая голову, чтобы ничего не упустить. — У Помпея, похоже, тяга к домам, из которых открывается прекрасный вид — вроде того, как у Фаусты тяга быть застигнутой в самых скандальных ситуациях.

— Как у Клодия, — подхватил я, — расширять свои владения и чинить другим неприятности.

— Причём зачастую одновременно, — вставил Эко.

— У Милона — пробиваться в высшее общество, — продолжал я, — у Цицерона — выигрывать самые безнадёжные судебные дела. Каждый подчиняется своей природе и движется назначенным ему путём.

— А у тебя к чему тяга, папа?

— К разгадыванию чужих мотивов. Занятие порой довольно неблагодарное и неприятное.

— Ну, сейчас-то нам грех жаловаться, — заметил Эко.

— Помпей умеет жить на широкую ногу.

— Я, кажется, начинаю чувствовать тягу к такой жизни.

— Лучше заглуши её. Мы здесь лишнего часа не задержимся. Разве ты не хочешь поскорее вернуться к Менении и детям?

— Ах, папа, если бы Менения умела готовить такие замечательные блюда, как здешний повар, или делать массаж так, как тот дряхлый банщик…

— Ну, Помпей человек богатый и может покупать самых искусных рабов.

— Кстати о рабах, папа. Я сейчас с трудом поднял Давуса с кровати — в буквальном смысле поднял. К твоему сведению, он совершенно не способен передвигаться.

— А, чем больше мышц, тем больнее.

— Это что, старинная этрусская мудрость?

— Сомневаюсь, что существовал хоть один старый мудрый этруск, который не умел бы ездить верхом. Ну да ничего, Давус получит ещё один день верховой езды в качестве лекарства.

— Прежде я не замечал за тобой склонности мучить рабов.

— Считай, это местью молодому и сильному за наступившую старость. Но пора за дело. Для начала давай-ка позавтракаем. Пойдём, посмотрим, что приберёг повар, чтобы исцелить тебя от тоски по Менении.

Мы заморили червячка тёплым свежевыпеченным хлебом с семенами кунжута, щедро сдобренной мёдом овсянкой и яблочным компотом. Давус с трудом приковылял в столовую. Он едва мог сидеть, то и дело морщился и кряхтел от боли, но аппетита ему это совершенно не убавило. Он умял столько же, сколько мы с Эко, вместе взятые.

Я намеревался добираться до виллы Клодия верхом по Аппиевой дороге; но управляющий, узнав о цели нашего пути, посоветовал пойти пешком.

— Так ближе, — пояснил он. — Да и незаметнее. Тропа хорошая, идти по ней легко. День, по всему видать, будет тёплый. В такой день идти через рощу одно удовольствие.

— А что за роща?

— Священная роща Юпитера… вернее, то, что от неё осталось.

— Пожалуй, мы так и сделаем. Пошли, Эко. Что ж, Давус, — обратился я к рабу, — тебе повезло. Тебе не нужно опять ездить верхом — во всяком случае, на ближайшие пару часов.

Давус улыбнулся, и тут же передёрнулся от боли, вставая.

Я не пожалел о том, что последовал совету управляющего. Идти было легко, утро выдалось ясное и тёплое, и вид открывался великолепный. Над нами вздымалась вершина Альбы; далеко внизу простиралась равнина. Озера отсюда не было видно; шум далёкого моря сюда не долетал. Мы вошли в лес; он встретил нас тишиной и отгородил от мира; лишь в редких просветах между стволами проглядывали освещённые косыми лучами утреннего солнца верхушки растущих ниже по склону деревьев и широкая лента Аппиевой дороги.

Я шёл по тропе, вслушиваясь в шорох опавших листьев под ногами, скользя взглядом по испещрённым тенями валунам, любуясь причудливым узором голых ветвей на фоне безоблачного неба. Сколько себя помню, меня всегда манили загородные тишь и спокойствие. Они и теперь оставались притягательны, хотя моя попытка пожить за пределами Рима, в поместье в Этрурии окончилась полнейшей неудачей. С тех пор много воды утекло, и многих не стало.

Идущая под гору тропа вывела нас к развалинам Дома весталок. Среди камней и старого дерева всё ещё можно было по остаткам стен различить очертания отдельных помещений. Все украшения исчезли, за исключением нескольких фрагментов мозаичных полов, повреждённых при снятии и брошенных. Безголовая расколотая мраморная женская статуя, валяющаяся на земле, напомнила мне о Минерве в моём саду. Здешняя богиня, скорее всего, была сброшена с пьедестала не грабителями, а неумелыми рабочими; но рабочих с грабителями роднило то, что служили они тому же человеку. Живой или мёртвый, Клодий сеял вокруг себя разрушение и запустение.

Я немного походил по очерченным обломками стен прямоугольникам — бывшим кельям и столовой, куда меня ни за что не допустили бы, когда дом ещё существовал. Какой запах стоял в этих комнатах, какие звуки раздавались в этих стенах, какие тени ложились на эти полы? Старшая жрица сожалела о навсегда утраченной атмосфере старины. Я ощущал присутствие престарелой весталки, её печаль и горькую насмешку куда сильнее, чем присутствие богини, наверняка покинувшей осквернённое место вместе со своей отбитой и непонятно куда исчезнувшей головой.

Выше по склону проглядывали сквозь деревья белые колонны и крыши круглого храма Весты — её первоначального храма, как сурово напомнила мне старшая весталка. Даже при дневном свете и на таком расстоянии я мог разглядеть никогда не гаснущее пламя по отблеску, которое оно отбрасывало на плавные линии белоснежных мраморных колонн. Храм и роща вокруг него остались нетронутыми. Как ни дерзок был Клодий, но посягнуть на священный огонь Весты он всё же не посмел.

Мы продолжили путь, и постепенно лес вокруг стал меняться — неуловимо, но явственно. Мой сын, скептик до мозга костей, первым отметил это.

— Наверно, дело в том, что в обычных лесах и рощах деревья вырубают, и потом они вырастают опять. А деревья в священных рощах никогда не трогают, и оттого они растут по-другому.

Так это или нет, но деревья, которых никогда не смели коснуться ни топоры, ни огонь, за исключением того, что посылал с неба Юпитер, и правда росли не так, как в обычном лесу. Разница ощущалась буквально во всём — в густоте леса, в наклоне стволов, в толщине покрова опавшей листвы у их подножия; так что очень скоро мы все трое, даже Давус, до вчерашнего дня в жизни не покидавший города, почувствовали, что находимся в роще бога.

Тем сильнее поразила нас картина опустошения. Тропа сделала очередной поворот, мы прошли, пригнувшись, под низко растущей веткой — и очутились на вырубке среди торчащих пней. То была не просека, а именно вырубка — весь склон лежал перед нами обнажённый, лишённый своего извечного зелёного покрова, точно некий гигантский монстр, пожирающий деревья, вволю попировал здесь.

— Это, должно быть, и есть та самая вырубленная роща, — сказал я. — Как там говорил тот жрец, «их вырубали десятками»? Я бы сказал, сотнями.

Эко покачал головой.

— У какого же это лесоруба поднялась рука рубить деревья в священной роще?

— А у какого рабочего поднялась рука сбросить с пьедестала статую Весты и оставить валяться на земле? Клодий нанимал работников из голодающей бедноты Рима. Они не слишком искусны, зато преданы.

— Настолько преданы, что без колебаний оскверняют святыни?

— Ну, к тому времени, как они принялись за дело, это были уже не святыни. Не сомневаюсь, Клодий позаботился о том, чтобы священность этой части рощи и Дома весталок была законным образом отменена, прежде чем стал разорять их.

— Как можно отменить священность? Место либо священно, либо нет.

Я невольно улыбнулся столь неожиданному благочестия своего скептика-сына.

— Ты же знаешь: священно место или нет, решается институтами власти. Некоторые из этих институтов чрезвычайно внимательны к проявлениям божественного присутствия. А для некоторых блеск золота и серебра — большее знамение, нежели сверкание Юпитеровой молнии. Так уж повелось в Риме — по крайней мере, на моей памяти всегда так и было. Думаю, это одна из причин, почему так многие из твоего поколения перестали чтить веру.

Разговор велся на ходу — мне совершенно не хотелось задерживаться среди этого опустошения. Мы пересекли вырубку и очутились перед сплошной стеной деревьев. Я снова ощутил таинственность и покой священной рощи, но лишь на миг. Лес кончился, и мы оказались на открытом пространстве перед виллой Клодия, на строительство которой и пошли вырубленные деревья. Последний ряд, вероятно, был оставлен для того, чтобы скрыть от глаз обитателей виллы опустошение, произведённое её владельцем.

Вилла Клодия, как и его городской дом, имела недостроенный вид: наружная отделка не закончена, фасад в строительных лесах, перед домом тут и там громоздятся груды камней, штабеля досок и кирпича. Но вилла была выстроена с таким размахом, что поражала даже не законченная. Роща Юпитера заставляла затаить дыхание; при взгляде на виллу дыхание перехватывало.

Она возвышалась на крутом склоне — настолько крутом, что я счёл бы его непригодным для строительства. Киру достался сложный заказ, но архитектор с честью вышел из положения, проявив недюжинную смекалку и изобретательность. Вне всяких сомнений, он использовал опоры для придания строению необходимой устойчивости, но они были скрыты каменными стенами. Со стороны всё выглядело так, будто здание каким-то чудом держится на крутом склоне Альбы. Если смотреть снизу, можно было увидеть балкон, идущий по всему верхнему этажу; и я подумал, что вид с него открывается, пожалуй, не хуже, чем с виллы Помпея. И ни окошка в нижнем этаже, ни единого. Снизу проникнуть внутрь совершенно невозможно. А с балкона обитатели виллы могут не только любоваться окрестностями, но и оборонять её, обстреливая нападающих из луков, забрасывая дротиками, поливая смолой…

Вход располагался с противоположной, верхней стороны — здесь над землей подымался лишь тот этаж, который с нижней стороны был верхним. Немало, должно быть, пришлось потрудиться землекопам, чтобы соорудить на крутом склоне широкую ровную площадку, служившую двором. По краям площадки были сложены камни — здесь собирались возводить стену. Видимо, понимая, что вход — самое уязвимое место, Клодий и Кир решили предпринять здесь дополнительные меры защиты.

Ни тому, ни другому не суждено было увидеть исполнение своего замысла.

Мы подошли к тяжёлой двустворчатой дубовой двери. Дерево было украшено искусной резьбой и потемнело от времени. Наверняка ещё одна принадлежность прежнего Дома весталок, которой Клодий нашёл применение.

Я тихонько стукнул в дверь ногой. Тишина. Я постучал громче.

— Да есть тут вообще кто-нибудь? — Эко настороженно оглядел пустой двор, бросил взгляд в сторону конюшни. — Куда все подевались?

— Фульвия сказала, что пока что закрыла виллу.

— Думаешь, тут никого не осталось?

— Ну, это вряд ли. Кто-то должен остаться — как говорится, на хозяйстве. Я так понял, Фульвия отозвала строительных рабочих, поваров и прислугу. Вилла закрыта для приёма гостей. Но кто-то же здесь есть.

Я ещё не успел договорить, как дверь конюшни открылась, и показался мальчишка с большой корзиной, которую нёс в обеих руках. При виде нас он на миг застыл, а потом, выронив корзину, с воплем метнулся назад. Корзина перевернулась, содержимое высыпалось. Я прищурился, стараясь разглядеть, что там такое — пшено или овёс…

Мимо прожужжала оса, едва не задев меня по лицу. По крайней мере, в тот миг мне показалось, что это была оса — крупная и пролетевшая так близко, что я ощутил на лице дуновение. Но тут послышался глухой удар и звук вибрирующего дерева. Я снова обернулся к двери.

Прямо перед моими глазами подрагивало древко вонзившегося в дверь копья.





Глава 20


Я ещё толком испугаться не успел, как Давус рванул с места. При всей своей кажущейся медлительности он обладал реакцией хорошей охотничьей собаки. В мгновение ока он оказался на противоположной стороне двора и вскарабкался на штабель сложенного кирпича. Даже Эко, проворный, как я в молодые годы, лишь растерянно глядел ему вслед, точно бегун, зазевавшийся на старте.

Прежде, чем мы с Эко успели двинуться с места, Давус сиганул вниз. Послышался глухой удар, вопль и крик Давуса.

— Хозяин! Скорее! Он сейчас вырвется!

Эко вышел из оцепенения и сорвался с места. Я последовал за ним. Он обежал штабель с одной стороны, я с другой. Огибая кирпичи, я снова услышал глухой удар, как бывает, когда один человек с разгона врезается в другого. Кто-то тяжело охнул от боли, и во все стороны полетели мелкие камешки. Затем я увидел Давуса, поднимающегося с земли, а чуть дальше — Эко. Мы с Давусом кинулись к нему и увидели, что он стоит, согнувшись и держась за живот, а перед ним лежит навзничь с закрытыми глазами мальчишка на вид не старше десяти лет.

— Да ничего я ему не сделал, — сказал Эко, кое-как переводя дыхание. — Пальцем не тронул. Это он врезался в меня так, что у меня дух перехватило. Чуть с ног меня не сбил. А сам упал и, должно быть, ударился головой…

Мальчишка и правда был невредим, лишь слегка оглушён падением. Придя в себя и увидев над собой троих незнакомцев, он попытался вскочить, но безуспешно, так как Давус стоял над ним, крепко наступив на рукава его туники.

— Не стоит дёргаться, молодой человек, — сказал Эко. — Никуда ты не убежишь.

Мальчик выпятил челюсть и постарался принять независимый вид, но подбородок его дрожал, и взгляд то и дело перебегал с одного лица на другое.

— Мы не сделаем тебе ничего плохого, — мягко заговорил я. — Как тебя зовут?

Мальчик сощурился, глядя на меня. Ему, лежащему, мы трое должны были казаться великанами, особенно Давус. Щурился он наверняка для того, чтобы скрыть страх; ведь если он так точно метнул копьё, значит, глаз у него был острый.

— Меня зовут Мопс, — сказал он наконец. Голос его заметно дрожал.

— А твоего друга? Того мальчика, что вышел из конюшни и закричал, когда увидел нас? Ты ведь потому и бросил копьё — услышал, как он кричит, и испугался за него?

Лицо мальчика немного разгладилось.

— Это Андрокл, он мой младший брат.

— А, твой брат. Ну, понятно. — Я поглядел в сторону конюшни. Дверь, чуть приоткрытая, открылась чуточку шире. — Андрокл, должно быть, тоже за тебя перепугался. Но вам нечего бояться, вам обоим. Говорю же, мы не сделаем вам ничего плохого.

— Тогда зачем вы пришли? — Это прозвучало тонко, даже пискляво, и Давус не удержался от смеха. Мопс покраснел от гнева и задёргался, тщетно пытаясь освободиться. Давус развеселился ещё сильнее.

— Вели своему слону убраться с моих рукавов! — От злости мальчишка наконец-то заговорил уверенно и даже властно.

— Велю, как только ты мне кое-что объяснишь. Почему никто нам не открывает? Куда все подевались?

Мальчишка дёргался и извивался, тщетно пытаясь высвободиться из туники. Он даже попытался лягнуть Давуса, но не достал.

— Как видишь, деваться тебе некуда, — заметил я.

— Может, нам стоит развести небольшой костёр, — предложил Эко. — Поджарим его маленько, что твоего поросёнка, и у него живо язык развяжется.

— Эко, прекрати! Он же принимает твои шуточки за чистую монету! Сдаётся мне, мальчику не так давно довелось увидеть, как с беззащитными людьми творили ужасные вещи. Потому-то он и испугался. Верно, Мопс?

Мопс не ответил, но взгляд его был красноречивей слов.

— Меня зовут Гордиан. Это мой сын, Эко. А этот, как ты его назвал, слон — мой телохранитель Давус. Нас только трое, и мы не замышляем ничего дурного. Мы не тронули твоего брата. Он вышел из конюшни, увидел нас, перепугался, закричал и забежал назад.

— Вот трус! — Мопс скривился с досады. — Вечно чуть что вопит от страха. Тени собственной боится!

— Неправда! — донеслось из конюшни. — Я не боюсь!

— Андрокл, дурень! Что стоишь, беги на мельницу! Разбуди их, скажи, что… — Мопс прикусил язык.

Мы переглянулись. Я приложил палец к губам и, осторожно обошёл кирпичи, стал приблизиться к конюшне так, чтобы меня невозможно было заметить в щель приоткрытой двери. Подойдя вплотную, я настежь распахнул дверь, выбросил вперёд руку и схватил за плечо маленького мальчика. Тот даже не пытался сопротивляться — лишь глядел на меня большими круглыми глазами.

— Не бойся, Андрокл. Ты ведь вовсе не трус, что бы там ни говорил твой брат?

Мальчик кивнул, не сводя с меня взгляда.

— Вот и хорошо. Возьми меня за руку. Вот так, молодец. Теперь пойдём, попробуем втолковать твоему неразумному старшему брату, что к чему.

— Дурачина! — с досадой выдохнул Мопс, узрев братишку. — Теперь они и тебя схватили.

Андрокл посмотрел на меня, потом на Эко, потом на Давуса.

— По-моему, они хорошие, — сказал он. — Не как те, что приходили раньше.

— Да те, скорее всего, их сюда и прислали сюда, осёл ты этакий! Чтобы нас поймать и прикончить! — У Мопса снова сорвался голос, и Давус опять рассмеялся.

— А он смешной, этот слон, — сказал Андрокл, глядя на Давуса снизу вверх.

— Когда они станут резать нас заживо на куски, как Халикора, увидишь, какой он смешной.

Андрокл содрогнулся. Я ободряюще сжал его руку.

— Халикором звали учителя молодого господина? — спросил я.

— Откуда же ты это знаешь, если не они послали тебя? — презрительно бросил Мопс. Присутствие младшего брата придало ему сил, помогая держаться с напускной твёрдостью.

— «Они» — это те, кто убил Халикора?

— А кто же ещё? Слуги Милона! Может, он сам тебя и прислал…

— Нет! — Мой резкий тон заставил его умолкнуть. — Посмотри на меня, Мопс. И ты, Андрокл, тоже. Клянусь вам тенью своего отца, что не служу Милону, и что меня прислал сюда не он.

— А кто? — недоверчиво спросил Мопс.

— Ваша госпожа. Накануне отъезда из Рима я с ней беседовал, и она дала мне поручение. — В конце концов, это была чистая правда, пусть не вся. Совершенно ни к чему было усложнять дело, упоминая Великого.

Мопс несколько успокоился.

— Тебя прислала наша хозяйка?

— Госпожа Фульвия просила меня выяснить некоторые обстоятельства смерти вашего господина. Меня называют Сыщик, и я имею кое-какой опыт в таких делах.

— А вдруг он сумеет найти тех, кто убил Халикора! — предположил Андрокл, глядя на брата широко открытыми глазами.

— Не мели ерунды, дурачина. Что их искать, мы же и так знаем, кто его убил. Мы это сами видели.

— Видели? А ваша госпожа мне этого не говорила. Сказала только, что люди Милона убили Халикора, управляющего и ещё двух рабов. А про вас ничего не говорила.

— Так она же не знает, что мы всё видели, — пояснил Мопс. — Ни одна живая душа не знает.

— Это раньше не знали, а теперь знают! — Андрокл упёр руки в бока и вызывающе смотрел на старшего брата — кто, дескать, теперь дурачина?

— Расскажите мне всё, — сказал я. — Это очень важно. Но сначала расскажите про тех, что на мельнице. Почему ты, Мопс, кричал Андроклу «беги на мельницу и разбудил их»? Кого «их»?

Мопс глядел на меня снизу вверх, закусив губу, явно не зная, как быть. Я почти чувствовал, как напряжённо работает детский ум. В конце концов, мы не причинили его братишке никакого вреда, да и ему самому не угрожали. К тому же я клятвенно заверил, что не служу Милону, и заявил, что выполняю поручение его госпожи, которая для такого мальчика должна быть далёкой, загадочной и всесильной, точно богиня на Олимпе. Да и валяться на земле ему порядком надоело.

— Отпустите меня, и я вам всё расскажу.

— А ты не кинешься бежать? Потому что Давус бросится за тобой — я не смогу удержать его, он как гончая, спущенная с привязи — и тогда уж летать тебе по всему двору, что мячу тряпичному.

Андрокл хихикнул. Мопс залился краской.

— Я не убегу. Убери от меня своего слона!

— Отойди, Давус.

Давус послушно отступил на шаг и стоял, чуть согнув длинные мускулистые ноги, готовый сорваться с места и кинуться вдогонку, если Мопс попытается задать стрекача. Он напоминал одну из тех гигантских кошек, которых привозят в Рим из далёких стран, чтобы стравливать друг с другом на арене — разве что те кошки никогда не улыбаются. Подумать только, а ведь каких-нибудь пару часов назад он не мог шагу ступить, не охнув от боли. Ах, если бы снова стать молодым, чувствовать себя неуязвимым, точно Ахиллес…

Мопс встал, отряхнулся и смерил Давуса с ног до головы уничижительным взглядом. У Давуса хватило такта удержаться от смеха.

— Так что ты спрашивал?

— Про тех, на мельнице.

— Дрыхнут без задних ног, скорее всего. Всю ночь пьют, а утром дрыхнут до полудня, а то и дольше. Вечная история — с тех самых пор, как они сумели сломать дверь в домик, где хранится вино.

— Мопс! — Андрокл осуждающе покачал головой.

— А что? Это чистая правда. Их дело охранять дом, вот пусть и получают по заслугам. А наше дело — управляться в конюшне; мы свою работу на совесть делаем.

— Значит, в доме сейчас никого? — спросил я.

— Ни души. Дом заперт. После того, что тут случилось, госпожа отозвала слуг в Рим. Оставила только людей охранять дом.

— И нас — присматривать за лошадьми, — добавил Андрокл. — Передай ей, что мы свою работу делаем как надо.

— Обязательно передам, — пообещал я.

— А про остальных ничего не говори, — попросил Андрокл. — Я не хочу, чтобы их наказали. — И он стал всхлипывать.

— Перестань, — одёрнул его Мопс. — Это он вспоминает, что слуги Милона сделали с Халикором и управляющим, — пояснил он. — Не глупи, не станет же госпожа резать им пальцы. Высекут их малость, только и всего.

Младший из братьев шмыгнул носом.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я не такой глупый, как ты.

— Андрокл вовсе не глупый, — вмешался Эко, уперев руки в бока. — Он не бросается копьями в людей, которые ничего плохого ему не сделали.

Так похоже на моего сына — вступиться за того, кого шпыняют. Наверно, так он мирит своих детей-двойняшек. Но тут я подумал, что постоянные тычки мальчиков — это способ отвлечься от воспоминаний о том, что сделали с Халикором… даже когда они специально заговаривают о нём. Что же им довелось тогда увидеть?

— Значит, вы были здесь в тот день, когда всё случилось?

— Ну конечно, были. Работали на конюшне, как всегда, — ответил Мопс. — И работы у нас было по горло — со всеми этими сборами перед отъездом нашего господина в Рим.

— А когда он выехал?

— Ближе к вечеру.

— А точнее?

Мопс передёрнул плечами.

— Под вечер.

— В котором часу? В девять или позднее, в одиннадцать?

Андрокл потянул меня за руку.

— В девять, — тихонько сказал он.

— Ты уверен, что было девять?

— Да. За конюшней есть солнечные часы, и после того, как господин со своими слугами уехал, я посмотрел на них, потому что был мне ужасно хотелось есть, и я подумал, как скоро нам дадут пообедать.

— А ваш господин с самого начала собирался уезжать в тот день?

— И вовсе нет, — сказа Мопс прежде, чем его брат успел раскрыть рот. — Он хотел пробыть тут ещё день или два. А уехал он так срочно потому, что госпожа прислала слугу с известием.

— И что за известие?

— Про архитектора Кира. Кир умер, и госпожа хотела, чтобы господин скорее возвращался в Рим.

— Для мальчишки-конюха ты на удивление хорошо осведомлён о господских делах, — ввернул Эко, которому явно нравилось подкалывать Мопса.

— Я не слепой и не глухой. И потом, кто, по-твоему, первым на вилле встречает верхового? Конюх, потому что конюх принимает у него коня, чтобы отвести в конюшню. А конюх здесь я.

— И посланцы, конечно же, тут же докладывают тебе обо всех новостях, — скептически заметил Эко.

— Он сказал: «Лучше прямо сейчас начинай седлать лошадей», — и я спросил: «Почему?» — а он сказал: «Потому что госпожа хочет, чтобы господин сегодня же вернулся в Рим», — а я спросил…

— Ладно, мы поняли, — кивнул Эко.

— Значит, господин получил дурную весть и тотчас выехал вместе со всей своей свитой, — сказал я. — Но я слышал, он привёз с собой сына, Публия Клодия младшего. Публий младший примерно твоего возраста, Андрокл.

— Верно, Публий был здесь, — кивнул Андрокл. — Вместе со своим учителем, Халикором. Халикор заставлял его заниматься почти всё время, но иногда Публий удирал и приходил сюда к нам. Мы сказали ему, что должны работать; но он сказал, что вместе с ним нам можно уходить, и ничего нам за это не будет. И мы уходили поиграть в лес, или на развалины того дома, где раньше жили лесные колдуньи.

— Лесные колдуньи? — недоумённо переспросил Эко.

— Думаю, он имеет в виду весталок, — сказал я. — А когда ваш господин срочно уехал в Рим, Публия он забрал с собой?

— Нет, Публий остался здесь вместе с Халикором; и мы с Мопсом обрадовались, потому что ведь это значило, что он будет приходить играть с нами, и тогда нам не нужно будет так много работать. Правда, Халикор будет недоволен, да и управляющий рассердится, но это не страшно, потому что Публию всегда всё сходило с рук, хоть он и вечно делал, что хотел и никого не слушал.

— Прямо весь в папашу, — тихонько заметил Эко.

— И как только все уехали, — продолжал Андрокл, — Публий пришёл к нам в конюшню…

— У нас работы было невпроворот, — перебил Мопс. — Надо было навести порядок в конюшне. Там ночевали некоторые из слуг, что приехали с хозяином; а за людьми всегда убирать приходится больше, чем за лошадьми.

— Но тут прибежал Публий, — снова вступил Андрокл, — и сказал: «Пойдёмте куда-нибудь». Мопс сказал, что мы должны ещё тут убрать. А Публий ответил: «Убрать вы можете потом, а сейчас помогите мне спрятаться от Халикора, потому что если он меня найдёт, то заставит заниматься». Мы с Мопсом пошептались и решили, что ничего страшного, если мы покажем ему потайной ход. Представляете, Публий о нём ничего не знал, сын самого хозяина!

— Какой ещё потайной ход? — переспросил Эко. — Выдумки, небось.

— Никакие не выдумки! — запротестовал Андрокл. — Это чистая правда!

— Чистая правда, — эхом повторил Мопс — тихо и очень серьёзно. — Про этот ход знали только наш господин и Кир. — Он говорил раздумчиво, скрестив руки на груди. — А теперь — только мы с Андроклом. Ну, и Публий, конечно. Правда, есть ещё и рабы, которые строили этот дом — но кто скажет, где они теперь? Даже управляющий ничего не знал. Готов спорить, что даже госпожа — и та ни о чём не догадывается.

Андрокл недоверчиво хмыкнул; но я подумал, что Мопс, вернее всего, прав. Фульвия ни словом не упоминала ни про какой потайной ход; не говорила она и про этих двух мальчиков. Сказала лишь, что её сыну удалось спрятаться, когда головорезы Милона ворвались на виллу и устроили резню среди рабов. Наверно, мальчик после пережитого замкнулся в себе, а Фульвия не хотела бередить рану. А может, юный Публий унаследовал отцовскую скрытность.

— Значит, вы отвели Публия в потайной ход, чтобы он спрятался там от Халикора. Я бы тоже хотел увидеть этот ход. Конечно, теперь, когда дом заперт…

— Но ведь в том-то и секрет, — живо сказал Андрокл. — Чтобы попасть туда, вовсе не надо заходить в дом. Пойдёмте, я покажу. — И взяв за меня руку, повёл за собой. Мопс с сомнением поглядел на Эко, но всё-таки двинулся за нами — то ли убеждённый примером младшего брата, то ли опасаясь насмешек Давуса.

Андрокл повёл нас вокруг дома и вниз по склону. Мы очутились у нижнего этажа.

Поверху шёл длинный балкон, внизу же была глухая стена. Окна — собственно, не окна даже, а оконца для доступа воздуха и света — находились слишком высоко, чтобы до них можно было добраться; и к тому же были настолько узки, что протиснуться в них не смог бы даже ребёнок. Деревья здесь остались нетронуты; к тому же всё густо заросло кустарником. Сквозь эти-то заросли по едва приметной тропинке Андрокл привёл нас к стене, казавшейся на первый взгляд глухой. Когда же мальчик приложил к ней ладони и нажал, часть стены отошла в сторону. То была панель, открывающаяся настолько, чтобы позволить нам поодиночке протиснуться внутрь. Мне довелось повидать на своём веку немало потайных дверей; но ни разу не видел я двери, столь искусно замаскированной. Большинство так называемых потайных ходов, виденных мною, по сути, не были скрыты. Тайна заключалась в том, что никто, кроме владеющих секретом, не знал, как их открыть. Эта же дверь открывалась на удивление просто, но заметить её было невозможно, если о ней не знать.

За дверью обнаружилась узенькая, ведущая наверх лестница, за ней — длинный узкий коридор, видимо, находившейся в нижней части здания — там, где землекопы врезались в гору. Свет едва пробивался через крошечные отверстия в стенах. Заглядывая в них, я неизменно видел тёмные комнаты без всякой отделки и каких-либо украшений. Большинство комнат вообще были пусты; в некоторых оставались ящики, корзины и грубо сколоченные скамьи — штукатуры и плотники явно не успели довершить здесь свою работу. Подобно дому Клодия на Палантине, вилла строилась с размахом. Что до отверстий в стенах, то они, по всей видимости, предназначались для того, чтобы можно было незаметно наблюдать за находящимися в комнатах.

— Интересно для чего всё это? — спросил Эко.

— Сам видишь, это не просто загородная вилла для отдыха и приёма гостей. Это личная крепость. Неприступная, можно сказать, твердыня. Выстроенная, чтобы хранить в ней своё состояние, держать склад оружия, разместить личную армию гладиаторов…

— Или держать узников?

— Об этом я как-то не подумал. Но ты прав. Не нужно иметь богатую фантазию, чтобы представить себе, как в этих подземельях держат пленников или пытают…

— Может, и в городском доме Клодия полно таких вот потайных ходов.

— Я бы не удивился. Кир был мастер своего дела и знал вкусы заказчика.

Пройдя весь коридор, мы очутились у подножия другой лестницы и поднялись по ней. Сюда сквозь отверстия в стене пробивался солнечный свет. Пройдя ещё несколько коридоров с незаконченными комнатами по обеим сторонам, мы очутились в лабиринте извилистых ходов, расположенном, по-видимому, в верхней, более старой части виллы. Кир не зря славился как искусный архитектор, раз уж измыслил способ соорудить потайной ход в построенном ранее доме. Здесь комнаты были богато обставлены и украшены и имели жилой, обитаемый вид.

И нигде ни души. Тихо и пусто. Даже в такой солнечный день, когда в воздухе уже чувствуется дыхание приближающейся весны, все ставни были наглухо закрыты. Полумрак и неподвижный воздух.

— Вот мы и пришли, — объявил Мопс. — Здесь всё и случилось. Мы трое забрались сюда — я, Андрокл и Публий. Публий сказал, что тут здорово и можно подглядывать за старшими. Смотрел в глазок и всё время хихикал.

Глазок, на который указал Мопс, был расположен на уровне глаз ребёнка. Мне пришлось нагнуться, чтобы заглянуть в него. Пол комнаты находился значительно ниже пола в коридоре, и я видел всё, как на ладони. Комната, представшая моим глазам, явно служила кабинетом и архивом — в стенах были углубления для хранения свитков. Большинство углублений были теперь пусты: свитки валялись по всему полу, вперемешку с восковыми табличками и палочками для письма. Картина напомнила мне мой собственный разгромленный кабинет. На глаза мне попалась опрокинутая чернильница и папирус, залитый чем-то, что походило больше на кровь, нежели на чернила.

— Значит, вы все трое были здесь, — сказал я, оторвавшись от глазка. — Что вы видели?

— Видели управляющего и Халикора. Они говорили про Публия.

— Они ругали его, — добавил Андрокл.

— И что именно они говорили?

— Да много чего, — ответил Мопс. — Говорили, что сладу с ним никакого; особенно теперь, когда его отец уехал. Они препирались. Управляющий говорил, что это Халикор виноват, что Публий пропал: ведь это Халикор за ним недосмотрел. А Халикор отвечал, что он наставник, а не телохранитель; и что его дело учить Публия наукам, а о том, чтобы его охраняли, должен заботиться управляющий. В общем, они орали друг на друга, и каждый сваливал вину на другого.

— Что было дальше?

Даже в полумраке коридора видно было, как на глазах Андрокла заблестели слёзы. Он спрятался за спину старшего брата. Мопс же расправил плечи и угрюмо произнёс.

— Потом где-то закричали. Наверно, за собственными криками управляющий и Халикор ничего не расслышали. Но тут дверь распахнулась, да так резко, что с маху ударила о полку и всё попадало. В комнату ворвались какие-то люди с мечами…

— Мечи были в крови! — добавил Андрокл, выглядывая из-за спины брата.

— А потом появился Милон…

— Откуда ты знаешь, что это был Милон?

— Потому что Халикор, когда увидел его, закричал: «Милон!» Так закричал, как будто за ним явились из царства мёртвых. Я шёпотом спросил Публия: «Кто это — Милон?», — и он шёпотом ответил мне: «Это самый плохой человек в Риме. Хуже него только Цицерон».

— Да уж, Клодий позаботился объяснить сыну, кто ему враг, — заметил Эко.

— Дальше? — спросил я.

— Милон и его люди хлынули в комнату, как рой пчёл. Они прижали Халикора и управляющего с стенке и стали тыкать в них мечами. Милон орал: «Где он? Где Публий Клодий?» «Его здесь нет, — ответил управляющий, — мы не знаем, где он». Услышав это, Милон разъярился ещё пуще и заорал на Халикора: «Ты кто такой?» — и Халикор ответил: «Я только учитель, наставник молодого господина. Мальчик убежал и спрятался от меня». «Заткнись! — рявкнул Милон и сбил его с ног. — Где Публий Клодий?» И они стали колоть управляющего мечами и отрезать Халикору пальцы по кусочкам…

— Было так страшно, — тихонько сказал Андрокл. — Я думал, меня вот-вот стошнит, только нечем было, потому что я ничего не ел. Я был рад, когда управляющего и Халикора выволокли из комнаты. По крайней мере, мы больше не видели, что с ними делают.

— Зато слышали, — сказал Мопс. — Они так ужасно кричали. Мы все заткнули уши. Бедный Публий. Он мог бы крикнуть: «Я здесь!» Может, они тогда не убили бы Халикора.

Я покачал головой.

— Вряд ли. Им нужен был Публий. Если бы они его нашли, зачем им оставлять Халикора в живых?

— А что они собирались сделать с Публием? — спросил Андрокл.

— Может, взяли бы в заложники, — хмуро сказал Эко. — А может, убили бы, как его отца.

— Там было двое, — с содроганием припомнил Мопс. — Громадины, даже больше, чем он. — Мальчик кивнул на Давуса. — Они-то и резали.

Эко глянул на меня.

— Эвдем…

— И Бирра, — договорил я. — Неразлучная парочка. Где один, там и другой.

— Халикор всё время так страшно кричал, — продолжал Мопс. — Наверняка он сказал бы им, где Публий, если бы только знал. Но он не знал, и они резали и резали его по кусочкам.

Андрокл заплакал. Я обнял его за плечи.

— Мы не могли никуда убежать, — снова заговорил Мопс. — Нас бы услышали. Пришлось затаиться и ждать. Потом крики затихли. — Он вздрогнул. — Мы всё ещё боялись выйти. Стояли тихо-тихо, слово сказать боялись. Даже шёпотом. Время от времени я всё-таки поглядывал в глазок, думал, может, управляющий и Халикор вернутся. Но они не возвращались. Андрокл начал ныть, что ему нужно по нужде…

— Не я, а Публий!

— Да какая теперь разница. Ладно, может, и Публий. Я сказал ему, что выходить нельзя, потому что Милон со своими людьми наверно ищет его повсюду. И тут я стал думать: а где же наш господин? Как могло случиться, что Милон посмел явиться сюда и ворваться в дом, а наш господин не придёт и не прогонит его? Тогда-то мы все трое и поняли, что случилось что-то ужасное. Только мне не хотелось ничего говорить, и Андроклу тоже. И Публию. Он всё время молчал. Стало уже совсем темно и так тихо, будто в доме никого не осталось. Нам очень хотелось есть. Я послал Андрокла на кухню раздобыть чего-нибудь…

— А сам пойти побоялся? — спросил Эко.

— Я не боялся. Я остался с Публием, чтобы охранять его. Андрокл вернулся с едой и рассказал, что рабы попрятались в конюшне, что двоих рабов убили и управляющего с Халикором тоже, и что некоторые из телохранителей — те, что были с господином, когда он уехал в Рим — вернулись раненые и рассказывают, что была битва с Милоном и его людьми. Они говорят, что господина ранили, и он бежал в Бовиллы, но теперь его там нет, а все, кто бежал с ним, убиты…

— Публий вёл себя очень храбро, — тихо сказал Андрокл. — Даже не заплакал ни разу. И есть не стал. Разрешил нам с Мопсом съесть всё, что я принёс.

— Мы всю ночь здесь прятались, — добавил Мопс, — хотя тут и было очень холодно. А наутро госпожа прислала людей, чтобы они забрали Публия в Рим. А виллу она закрыла. Отозвала в Рим всех, кроме нас двоих. И прислала новых охранников, чтобы стерегли дом.

— Только они его не стерегут, — сказал Андрокл. — Спят себе до полудня. Пожалуй, они уже и проснулись. И думают, куда это мы подевались.

— А пусть думают, — буркнул Мопс. — Может, они решат, что нас забрали лесные колдуньи. А всё потому, что они дрыхнут, вместо того, чтобы охранять виллу. Представляешь, как они струхнут?

— А про пленников Милона ты что-нибудь знаешь?

— Пленников? — с недоумением переспросил Мопс. — Не было никаких пленников. Милон многих убил, но все, кто остался жив, рано или поздно вернулись. По крайней мере, все, кто с этой виллы.

— Ладно, тут мы всё посмотрели, — сказал я, — пойдёмте.

Мальчики вывели нас наружу. Очутившись на свежем воздухе, я невольно вздохнул с облегчением. Эти узкие потайные коридоры здорово действовали на нервы.

Едва закрыв за собой панель, мы услышали отдаленные крики.

— Мопс! Андрокл!

— Ага, хватились, — заметил Мопс. — Что я говорил?

— А эти горе-сторожа — они в тот день тоже были здесь?

— Нет, они все приехали уже потом — госпожа прислала их из города. Одно название, что охрана. Только и знают, что жаловаться, какая тут скука, и совсем нет женщин, кроме лесных волшебниц; а к тем волшебницам и подходить-то нельзя.

— Ну, тогда с ними и говорить не о чём. А вы их не боитесь? Они вам ничего не сделают?

— Было б кого бояться, — пренебрежительно сказал Мопс, к которому вернулась прежняя бравада. — Трусливая пьянь. Я скажу им, что мы услышали в лесу какой-то странный шум и пошли поглядеть, в чём там дело — и они тут же кинутся в страхе обратно на мельницу.

— Что ж, отлично. Вы только не рассказывайте им, что мы были здесь.

— Да что ж мы, сдурели, что ли. Ещё чего не хватало — про потайной ход им рассказать!

— Именно. А когда я вернусь в Рим, то расскажу вашей госпоже, какие у неё сметливые и храбрые конюхи, и как усердно они ей служат.

Мы простились с мальчиками и снова поднялись на холм, обогнув двор перед входом на виллу, чтобы избежать встречи со сторожами. Пробираясь среди камней и груд строительного мусора, я споткнулся обо что-то, едва не упал и глянул под ноги.

Прямо на меня снизу вверх смотрело лицо Весты. Я споткнулся о голову разбитой статуи, валявшейся на развалинах прежнего Дома весталок. Черты богини были исполнены теплоты и спокойствия, как и надлежало покровительнице семейного очага; но вглядываясь в них, я никак не мог отделаться от ощущения, что в глазах из ляпис-лазури таится едва уловимое торжество, в складках губ кроется злорадство — точно богиня радуется тому, как обошлись парки со смертным, посмевшим оскорбить её и её служительниц.





Глава 21


Мы вернулись на виллу Помпея и пообедали. Теперь было самое время нанести визит сенатору Сексту Тедию, который обнаружил тело убитого и отправил его в своих носилках в Рим.

— Придётся тебе всё-таки прокатиться верхом сегодня, — сказал я Давусу.

— Я уже в порядке, господин, — уверил парень. — Стоило хорошенько пройтись — и всё как рукой сняло.

Снять-то сняло, но взгромождаясь в седло, он не удержался от сдавленного стона.

Путь наш лежал через Арицию, где за день до смерти Клодий произнёс перед отцами города свою последнюю речь. Ариция — первый город на Аппиевой дороге; будучи местом первого ночлега для едущих на юг путников, он больше и значительнее Бовилл; в нём имеется несколько харчевен и постоялых дворов. В остальном же город ничем не примечателен; средь бела дня, когда не ищешь, где бы остановиться на ночь, его можно проехать, едва заметив.

В сравнении с виллой Клодия вилла Секста Тедия не впечатляла. Разумеется, сенатор был человек состоятельный и даже весьма, о чём свидетельствовал обширный земельный участок; да и сам дом был достаточно большим. Несомненно, в нём имелось всё, что должно быть на загородной вилле: в достатке комнат для гостей, зала для общих трапез и собраний; но ни следа того размаха и утончённости, которыми отличались виллы Клодия и Помпея. Ни статуй по сторонам дороги, ни мозаик на веранде, да и светильник над входной дверью был самый простой. В общем, судя по простоте убранства, сенатор происходил из издавна состоятельного рода и, как большинство представителей подобных семей, отличался строгими вкусами в литературе и искусстве, а также крайне консервативными взглядами в политике. Управляющий Помпея говорил, что сенатор — давний сторонник его господина. Помня эти слова и видя отсутствие показной роскоши, я решил, что лучше всего будет действовать напрямик, отбросив всякие ухищрения. Поэтому когда привратник спросил, что у меня за дело, я вручил ему рекомендательное письмо от Помпея и сказал, что мне нужно повидать его господина. Ждать пришлось недолго. Привратник быстро вернулся и сообщив, что его господин согласен нас принять, провёл нас с Эко в кабинет сенатора, где в распахнутые окна открывался вид на Арицию, лежавшую ниже по склону. Было солнечно, но холодновато. Сам хозяин восседал в кресле. Несмотря на преклонный возраст, держался он очень прямо. Единственным послаблением, которое он себе позволил, было наброшенное на колени одеяло. Волосы его были совершенно белые; лишь несколько прядей, сохранивших цвет, указывали, что в молодости он был светловолос. Обветренные лицо и руки свидетельствовали, что когда-то он проводил много времени под открытым небом. И хотя у губ залегли глубокие морщины, я подумал, что сидящий передо мной человек когда-то был красив. Да он и теперь был бы красивым — если бы только немного смягчил выражение лица.

— Ты состоишь на службе у Помпея? — спросил он.

— Меня зовут Гордиан. Я здесь по поручению Великого.

— В этом доме моего соседа называют именем, данным ему при рождении. — Сказано это было без резкости, но внушительно. — Судить о величии человека или о его ничтожности надлежит после его смерти. Пока он жив, за него говорят его дела. — Сенатор бросил на меня проницательный взгляд, и губы его тронуло подобие улыбки. — Мои убеждения на этот счёт прекрасно известны тому, кто тебя прислал; мы много раз беседовали с ним на эту тему за чашей вина — здесь, в этой самой комнате. Гней Помпей знает, что я — республиканец до мозга костей и верю в разумный сенат, а не в великих деятелей. И не будь я убеждён, что Помпей и сам предан сенату, мне бы очень не понравилось, что он ставит себя превыше других, называя себя Магн. Давно ты из Рима?

— Второй день. Мы выехали вчера утром, ещё затемно.

— Значит, ещё до того, как в театре Помпея состоялось заседание сената. Я собирался присутствовать, да нога не позволила. — Сект Тедий с укором взглянул на свою левую ногу. — Я слышал, собирались обсудить вопрос о восстановлении курии. Подряд должен был достаться Фаусту, сыну Суллы.

— Да, я тоже что-то такое слышал, — сказал я, припомнив, что говорил Помпей.

— А ещё собирались внести предложение издать ультимативный декрет и уполномочить Помпея собрать армию и ввести её в Рим, дабы положить конец бесчинствам в городе.

— Возможно. Но я выехал ещё затемно и что решили в сенате, не знаю.

— Значит, тебе нечего сообщить мне? Зачем же Помпей тебя прислал?

— Чтобы я у тебя кое-что для него узнал.

Сенатор поднял бровь.

— Вот как.

— Великий — Гней Помпей поручил мне выяснить обстоятельства смерти Клодия.

— Ну, в Риме об этом говорено достаточно.

— То, что говорят и то, что было на самом деле, не всегда одно и то же. Помпей хочет знать, как всё случилось.

— Он собирается покарать виновных сам? — Тедий явно был более настроен получать сведения, нежели делиться ими.

— Полагаю, он хочет досконально знать обстановку. Ни один полководец не может действовать, когда всё вокруг окутано туманом. Это ведь ты с дочерью обнаружил Клодия мёртвым на Аппиевой дороге?

— Да кто же этого не знает? Тело доставили в Рим в моих собственных носилках.

— Мне нужно уяснить, как всё происходило. В котором часу вы выехали с виллы?

Мгновение Тедий лишь смотрел на меня с непроницаемым лицом. Похоже, сенатор не привык, чтобы его так откровенно допрашивали — в особенности если допрашивающий настолько ниже его по положению. Всё же он ответил.

— Мы с дочерью выехали около девяти в сопровождении охраны. Я рассчитывал быть в Риме ещё до наступления темноты.

— Когда вы заметили неладное?

— Когда подъехали к святилищу Доброй Богини. Моя дочь чрезвычайно благочестива; всякий раз, когда мы едем в Рим, она непременно останавливается у алтаря Доброй Богини, чтобы принести ей дар. Но в тот раз мы наткнулись у святилища на большую свиту. Люди были в полной растерянности; слуги бестолково суетились, охранники что-то кричали друг другу. Тогда-то мне и стало ясно, что что-то, как ты выражаешься, неладно. Что это люди Милона, я понял, когда увидел его жену, Фаусту Корнелию. Она сидела в повозке, запахнувшись в плащ, с лицом белым, как мел — и вовсе не из-за пудры. Вокруг неё хлопотали слуги, обмахивали её веерами. Потом ей это, видимо, надоело, потому что она закричала на них, и они сразу же кинулись в разные стороны, как распуганные голуби.

— А Милон?

— Потом я увидел и его. Он стоял в окружении своих телохранителей; все они держали в руках мечи, и на некоторых мечах была кровь. А на дороге валялись убитые. Я велел дочери плотнее задёрнуть занавески со своей стороны и не показываться из носилок. Завидев нас, люди Милона выставили мечи; но я назвал себя, и Милон велел своим рабам опустить оружие.

— Он что, твой друг?

Тедия передёрнуло.

— Наверно, он по-своему полезен. Другом я его не считаю. Что это за мужчина, который терпит такую жену, пусть она даже дочь диктатора? К тому же, мне не нравится, когда человек берёт себе имя более славное, чем он сам. Второй Милон Кротонский, подумать только. Я спросил его, что случилось. Он ответил, что на него напала разбойничья банда.

— Банда?

— Думаю, он не хотел говорить, что произошло, поэтому и сказал первое, что пришло в голову. Надо же было как-то объяснить случившееся. Он заявил, что нападавшие обратились в бегство по направлению к Бовиллам, и часть его людей кинулась вдогонку. Посоветовал мне повернуть назад — дескать, ехать в Бовиллы опасно. Я спросил, много ли разбойников. Он сказал, что много, и все вооружены до зубов. «Так уж и много», — сказал я. Он снова стал говорить, что мне лучше вернуться на свою виллу и выехать завтра утром; но я ответил, что завтра утром у меня в Риме неотложное дело. Видя, что поворачивать назад я не намерен, он предложил мне подождать, пока вернутся его люди и сообщат, что опасность миновала. Это показалось мне разумным, и я уж хотел было согласиться, но тут Фауста Корнелия двинулась в нашу сторону со всеми своими слугами. Я лишней минуты не желал оставаться в обществе этой шлюхи, потому заявил Милону, что вполне полагаюсь на собственных телохранителей, и поехал дальше.

— Вниз, в Бовиллы?

— Да. Моя дочь… Он заколебался.

— Что с ней?

— Это не имеет отношения к тому, что тебя интересует.

— Прошу тебя, мне важна каждая деталь.

Он чуть склонил голову набок и некоторое время разглядывал меня.

— Ладно, — сказал он наконец. — Будь по-твоему. Моя дочь вдруг вспомнила, что не поднесла дара Доброй Богине. Тедия, как я уже говорил, в высшей степени благочестива. Ей казалось дурным предзнаменованием не почтить богиню в начале пути; тем более, когда впереди поджидает опасность. Она хотела повернуть назад, но я не позволил. Наверно, мне уже и самому стало любопытно узнать, что там такое, в Бовиллах; ясно было, что Милон лжёт или чего-то не договаривает. Но Тедия не успокаивалась. Когда мы приблизились к Дому весталок — их новому дому — она стала настаивать, чтобы мы заехали к ним и попросили позволить нам оставаться у них, пока посланные Милоном телохранители не вернутся из Бовилл. Я сказал ей, что не намерен искать защиты у жриц; но если она хочет, я могу оставить её у весталок и заеду за ней, когда сам побываю в Бовиллах и удостоверюсь, что опасности нет. Тедия сказала, что поедет со мной, потому что боится не за себя, а за меня. Видишь ли, Тедия моё единственное дитя и очень привязана ко мне. Видя, что меня не отговоришь, она осталась со мной.

— У самых Бовилл мы наткнулись на труп. Весь изрубленный; крови целая лужа. Я велел Тедии не смотреть; но она всё равно перепугалась и принялась уговаривать меня повернуть назад. Я не стал её слушать и велел носильщикам двигаться быстрее. Мы приблизились к харчевне. С первого же взгляда было ясно, что там произошла битва. Двери выломаны, ставни сорваны с петель. Вокруг валялись убитые. Должен признать, мне сделалось не по себе, и я прошептал молитву Меркурию. Похоже было, что здесь и вправду побывали разбойники, разграбили харчевню и перебили всех, кто там был. Но куда же подевались телохранители Милона, которые за ними гнались? Неужели они все перебиты? Или же бежали с поля боя и теперь прячутся в лесу? И куда подевались сами разбойники?

— Я велел носильщикам остановиться. Тедия помогла мне выйти из носилок. Я хотел посмотреть — может быть, кто-нибудь из этих людей ещё жив, и ему можно помочь.

— Мы подошли к тому, кто был ближе всех. Это оказался Публий Клодий.

— Ты узнал его сразу же?

В конце концов, сенатор вряд ли ожидал обнаружить там Клодия; а мёртвого, чьё лицо лишено всякого выражения, порой бывает трудно узнать.

— Ещё бы мне его не узнать, — отвечал Тедий. — Насмотрелся бы ты с моё на его выступления в сенате. — Он покачал головой. — Вот ещё один, кто взял себе новое имя, сменив гордое патрицианское Клавдий на плебейское Клодий ради того, чтобы снискать приверженность черни. Более того, отказался от патрицианского статуса и перешёл в разряд плебеев! Должно быть, его предки прокляли его из царства мёртвых. Он встретил смерть на дороге, названной в честь того, чьё имя исковеркал. Что ж, поделом ему, — заключил сенатор и умолк, глядя мимо меня в окно.

— Но ты не оставил его валяться на дороге, — сказал я, чтобы прервать затянувшуюся паузу.

Тедий вздохнул.

— Клодий был угрозой для республики. Его смерть — сущее благословение и для Рима, и для этой горы, которую он осквернил. Но он был сенатор, собрат. И Клавдий по крови, как бы он ни исковеркал своё имя и к какому бы сословию себя ни причислил. Негоже было оставлять его валяться на дороге, точно дохлую собаку. Да и что толку презирать того, кто уже мёртв? Я велел носильщикам забрать тело в носилки и доставить его вдове с должным уважением.

— А почему не на его виллу — это ведь гораздо ближе?

— Мне казалось более подобающим отвезти его в город.

— А сам вернулся с дочерью на виллу?

— Ни у меня, ни у неё не было ни малейшего желания сидеть три часа кряду рядом с окровавленным трупом. К тому же я не собирался подвергать её опасности. Я ведь думал, что Клодий погиб от руки тех самых разбойников, которые напали на Милона. Пожалуй, сейчас кажется глупым, что я не сообразил сразу же, что это Клодий и Милон схватились друг с другом, а никаких разбойников не было и в помине. Но тогда я поверил Милону на слово. Поверил, что на Аппиевой дороге он столкнулся с разбойничьей шайкой, и что та же шайка напала на Клодия и его людей в Бовиллах и всех перебила — до или после столкновения с Милоном. Вот я и решил, что дальше ехать опасно. Мы с Тедией и охраной вернулись на виллу пешком.

— Пешком шли всю дорогу?

— Раздобыть лошадей было негде. Конюшня в Бовиллах была заперта, и все конюхи разбежались. Похоже, мою ногу эта пешая прогулка доконала. — Он разгладил наброшенное на колени одеяло. — Сам понимаешь, передвигались мы медленно, и вскоре нас нагнал вооружённый отряд, идущий от Бовилл. Во главе шли эти двое знаменитых гладиаторов Милона, Эвдем и Бирра. Они вели пятерых или шестерых со связанными руками.

Вот они, те самые пленники, о которых говорили Фелиций и Фелиция, подумал я и спросил:

— И кто, по-твоему, они были?

— Тогда я подумал, что это пойманные разбойники. И даже поднял руку в знак приветствия, когда Эвдем и Бирра поравнялись со мной.

— Ты разговаривал с ними?

— Они способны разговаривать, эти дуболомы? Ладно, сказать по правде, я слишком запыхался, да и нога к тому времени порядком разболелась. Нам пришлось сделать привал — как раз там, где от дороги отходит просёлок к Дому весталок. Я немного передохнул, и мы двинулись дальше. К тому времени, как мы добрались до святилища Фауны, там уже никого не было. Должно быть, те, кто шёл из Бовилл, соединились с остальной частью отряда, и Милон со свитой продолжил свой путь.

А путь их лежал на виллу Клодия, подумал я. Чтобы искать там его сына; чтобы пытать и убить Халикора и управляющего, пока беспомощный мальчик смотрит и слышит их из своего укрытия. А Фауста тем временем…

— Скажи мне, сенатор, а Фаусту ты случайно не встретил? Ты не заметил её едущей от святилища Доброй Богини по направлению к Дому весталок?

— Нет, в тот день я её больше не видел. Да и что такой распутнице делать у весталок? Она, небось, давно позабыла, что вообще была девственницей.

Я не стал говорить о таинственной посетительнице, пожелавшей сделать подношение Весте. Может, Фауста свернула на просёлок прежде, чем до него добрался Тедий? Нет, исключено: кольцо, снятое с убитого, ей передали Эвдем и Бирра, а Тедий видел их, возвращающихся из Бовилл, причём как раз у поворота на Дом весталок — там-то он и останавливался передохнуть. И ещё пленные эти… Откуда они вообще взялись? В показаниях свидетелей была какая-то нестыковка; картина упорно не желала складываться, не хватало нескольких ключевых элементов…

Мои размышления прервал женский голос.

— Тебе не холодно папа?

В дверях стояла высокая, внушительного вида женщина. Заметив нас с Эко, она потупила взгляд.

— Извини, папа, я не знала…

— Эти люди из Рима, от Помпея. Иди, нам надо поговорить.

Дочь сенатора была не первой молодости и выглядела столь же безыскусно, как и обстановка, которая её окружала. Ни косметики, ни украшений. Простая стола; наброшенный на голову белый платок перехвачен сзади голубой лентой. Почему она осталась незамужней? Правда, её нельзя было назвать красивой; но в кругу знати браки заключаются ради денег и связей. Возможно, её отец не сумел завести подходящих связей; а может, поскольку он был вдовцом, а Тедия — его единственной дочерью, было решено, что она останется с отцом, дабы заботиться о нём. Похоже, роль дочери, всецело посвятившей себя отцу, её вполне устраивала. Тедий нисколько не преувеличил, говоря, что дочь очень привязана к нему.

— Я только хотела узнать, не нужно ли тебе чего-нибудь, папа, — тихо произнесла она, не поднимая глаз.

— Ничего не нужно. Ну же, ступай.

Она тихо вышла.

— Ты хочешь узнать что-то ещё? — спросил Тедий. — У меня болит нога, и я хотел бы побыть один.

— Только один вопрос, сенатор. Марк Антоний — ты видел его в тот день?

— Молодого Антония? — поднял бровь Тедий. — Не уверен, что смог бы узнать его в лицо. Разве он сейчас не с Цезарем в Галлии? Хотя нет, припоминаю; он же вернулся добиваться магистратуры. Квесторства, если не ошибаюсь. Молодой человек из хорошей семьи, но слишком радикальных взглядов. Его ведь не было с Клодием в тот день? В своё время он водился с этим отребьем — прежде, чем поступил на военную службу. Во всяком случае, в тот день я его не видел и ничего о нём не слышал. Теперь, полагаю, ты можешь сообщить моему другу проконсулу, что я оказал тебе полное содействие, насколько это в моих силах. Передай ему мои наилучшие пожелания.

Раб проводил нас к выходу. В передней к нам неожиданно присоединилась Тедия. Держалась она столь же властно, как и её отец; но от моего внимания не ускользнуло, что она нервно потирает ладони.

— У вас нет никого права являться в наш дом и докучать моему отцу, — заявила она.

— Ваш отец согласился принять нас. Мы здесь по поручению…

— Я знаю, кто вас прислал. Я всё слышала.

— Всё?

— У нас с отцом нет секретов друг от друга.

— А он в курсе?

Мой вопрос заставил её сбавить тон, но отступать она не собиралась. Перестав потирать ладони, Тедия опустила руки, сжала кулаки и выпрямилась во весь рост. Вид у неё был весьма решительный.

— Если Помпей намерен просить моего отца приехать в Рим, чтобы свидетельствовать против Милона на суде, то об этом не может быть и речи. Здоровье моего отца куда слабее, чем он позволяет себе выказывать…

— О суде и свидетельских показаниях речи пока не было. Ты говоришь, что твой отец откажется выступить на суде?

— Я говорю, чтобы ты оставил нас в покое. Всё, чего хотим мы, живущие за городом — чтобы нас оставили в покое. Почему вы, горожане, должны вечно приезжать сюда и доставлять нам неприятности…

— У твоего отца вид человека, вполне способного позаботиться о себе.

— Ты всегда судишь по виду?

Она дождалась, пока мы с Эко ступим за порог, и закрыла за нами дверь.

Собственно, на этом работу «на местности» можно было считать законченной. Картина случившегося на Аппиевой дороге стала достаточно ясна, оставшиеся мелкие детали можно будет выяснить и в Риме. Задерживаться здесь не было никакой необходимости, о чём я и сказал Эко по дороге на виллу Помпея.

— Пожалуй, завтра утром мы можем выехать домой.

Мой сын запротестовал.

— Разве ты сам не говорил, папа, что в городе не можешь рассуждать здраво? Что только здесь в голове у тебя прояснилось, а до этого ты был как в угаре? Давай побудем здесь ещё немного.

— Но Бетесда и Диана, и Менения с детьми…

— А что с ними может случиться? У них самая надёжная охрана, какая только может быть в эти дни Риме. Беспокоиться за них надо будет, когда мы вернёмся, и Помпей отзовёт своих людей. Мы ведь не побывали ни в Ариции, где Клодий выступал с речью перед местным сенатом, ни в Ланувиуме, куда ехал Милон, якобы затем, чтобы назначить жрицу, которая возглавит празднество. Разве ты не хочешь опросить никого из тамошних свидетелей? Помпей человек военный; он наверняка потребует подробного отчёта.

— Знаешь, Эко, я почти готов подумать, что ты просто хочешь как можно дольше оставаться на даровых хлебах, наслаждаясь изысканным угощением, ваннами и массажем.

— И роскошным видом с балкона, папа. Ты забыл про вид.

— Эко!

— В конце концов, почему бы нам не воспользоваться гостеприимством Великого? Тебе необходимо отдохнуть, папа; вся эта заваруха в городе тебя вконец вымотала. А разговаривая с людьми, всегда можно откопать что-нибудь важное…

Я сдался на уговоры, и мы задержались на вилле Помпея ещё на несколько дней. Еда была изысканной, ванны расслабляющими и бодрящими, постели роскошными, слуги предупредительными. Виды с балкона завораживали взгляд: озеро, где в ночи отражалось звёздное небо; вершина Альбы в сиянии восходящего солнца; утренний туман, клубящийся в лесу; багровый солнечный диск, погружающийся в море вечерами — от всего этого захватывало дух. Но толку для расследования от нашего дальнейшего пребывания на Альбе не было ровным счётом никакого, хотя мы побывали и в Ариции, и в Ланувиуме и побеседовали со всеми, кто имел хоть какое-то отношение к Клодию и Милону, и даже снова съездили в Бовиллы. Разъезжая по Аппиевой дороге, я заметил, что у святилища Доброй Богини больше нет ни души, равно как и у алтаря Юпитера. Либо Феликс и Фелиция последовали моему совету, либо мой совет запоздал.

Ничего существенного нам узнать не удалось. Ничего, что опровергло бы или дополнило бы составленную картину. К тому же роскошь Помпеевой виллы начинала действовать на нервы. Меня неудержимо тянуло в Рим. Я скучал по Бетесде и Диане. Вдобавок мне не терпелось узнать, удалось ли Помпею провести в сенате ультимативный декрет, который дал бы ему чрезвычайные полномочия для подавления беспорядков. Правда, и в Ариции, и в Ланувиуме, и в Бовиллах я встречался с людьми из Рима, покинувшими город уже после нашего отъезда; но рассказы их противоречили друг другу. То, что Помпей получил неограниченные полномочия и собирает армию; что назначен день выборов; что против Милона выдвинуто официальное обвинение — всё это звучало вполне правдоподобно. Но находились и такие, кто утверждал, что Цезаря видели на Форуме, переодетым; что Милон покончил с собой, и что Помпей убит группой заговорщиков-сенаторов во время заседания в выстроенном им театре. Я просто терялся, не зная, чему верить. Если в городе невозможно было рассуждать здраво, то вдали от города, среди заменявших точные сведения деревенских слухов и сплетен, в голове царил полный сумбур.

И однажды ясным утром мы пустились в обратный путь. Солнце пригревало уже совсем по-весеннему, так что мы даже скинули плащи. Мы рассчитывали добраться до Рима к полудню; но вскоре набежали тучи, и хлынувший ливень загнал нас в ту самую бовилльскую харчевню. Нам пришлось прождать несколько часов, пока дождь не прекратился. Лишь тогда мы смогли выехать. Солнце уже садилось, и удлиняющиеся тени предвещали скорое наступление сумерек, когда мы достигли гробниц, расположенных вдоль последнего перед въездом в Рим участка Аппиевой дороги.

Будь осторожен, минуя гробницу Базилиуса, гласит старинное напутствие. В тот раз мы были неосторожны, и это нам дорого обошлось.

Сама по себе бдительность может и не спасти; но она хотя бы даёт человеку возможность увидеть своего врага. Разгляди мы тогда своих врагов, всё пошло бы совсем по-другому. Или же наоборот, кончилось бы для нас раз и навсегда — если бы мы разглядели их слишком хорошо.

А так я всего лишь заметил нескольких оборванцев, которые сидели, привалившись к стене и надвинув капюшоны на самые глаза. По движению головы Эко я понял, что он также их заметил. Мы молча переглянулись и сочли их обычными пьяными бродяжками, между тем как они лишь ждали подходящего момента для нападения. Наверно, где-то на дороге ближе к Бовиллам дежурил их человек, который сообщил о нашем приближении. А может, они просто ждали здесь — час за часом, день за днём; сидели и ждали…

Сзади послышались быстрые шаги. Давус предостерегающе закричал. Я хотел обернуться, но что-то тяжёлое и мягкое обрушилось мне на голову — точно удар дубины, много раз обёрнутой плотной тканью. Пытаясь сохранить равновесие, я вцепился в повод, но меня рванули за левую ногу — и я вылетел из седла.

Падая, я увидел Давуса — он летел по воздуху, быстро-быстро перебирая руками и ногами, словно карабкался по невидимой садовой лестнице. Нож был у него в руке. Вероятно, обладая лучшей, чем мы с Эко, реакцией, он заметил нападающих и успел выхватить оружие, но конь его шарахнулся назад. Будь Давус более опытным наездником, он, возможно, сумел бы удержаться…

— Папа!

Я упал ничком на каменные плиты Аппиевой дороги и перекатился на спину, ища глазами Эко. Он ещё держался в седле; но люди в тёмных плащах окружили его и карабкались на его коня — точно конь и всадник были башней, на которую надо взобраться. Заметив боковым зрением надвигающуюся тёмную фигуру, я снова перекатился в сторону и наткнулся на что-то большое и тёплое. Давус. Он лежал навзничь, с закрытыми глазами, бледный и неподвижный. Правая рука всё ещё сжимала нож. Я вспомнил мёртвого Белбо на пороге своего дома…

— Папа! — снова закричал Эко. Крик перешёл в приглушённый, неразборчивый звук, точно Эко зажали рот.

Я потянулся за ножом Давуса. До чего же огромные у него пальцы! Наконец мне удалось разжать их. Ещё миг — и нож в моей руке…

Но тут на голову мне набросили мешок, торопливо дёрнули вниз. Края упали мне на плечи, затем на руки и в следующий миг почти до самой земли. Я очутился в полной темноте. Верёвка захлестнулась вокруг туловища; другая впилась в лодыжки. В нос ударил запах пыли и лука. Я закашлялся, отплёвываясь. Ещё одна верёвка обвилась вокруг моего горла, сжимаясь всё сильнее. Вот, значит, какая смерть мне суждена: быть задушенным в вонючем мешке из-под лука на Аппиевой дороге…

— Ты же горло ему перехватил, болван!

Верёвка немедленно ослабла, затем переместилась мне на челюсть, протискиваясь между губ.

— Не слишком затягивай, а то задохнётся.

— Ну и пусть, нам меньше хлопот. Скажем, от страха окочурился.

— Заткнись и делай, что велено. Что другой, надёжно связан? Порядок.

— А раб?

— Вроде мёртв.

Послышался звук удара, будто кого-то со всей силы пнули ногой.

— Да, похоже на то.

— Тогда оставь его, пусть валяется. Его всё равно забирать не приказывали. Нам ещё повезло, что конь его сбросил, а то он бы задал нам работы. Парень был крепкий. Ладно, давай телегу.

Послышался стук копыт и немилосердный скрип колёс. Меня подняли и бросили на что-то твёрдое, но податливое. Тот самый голос, что отдавал распоряжения, произнёс над самым моим ухом:

— Лежи тихо, не рыпайся. Ты мешок с луком, наваленный на телегу вместе с другими мешками, понял? Ехать нам долго, так что поудобнее устраивайся сейчас, если можешь. А потом чтоб шевельнуться не смел. Приспичит — держись или под себя ходи. И чтоб ни звука. Вздумаешь рыпнуться или голос подать…

Что-то острое упёрлось мне пониже спины. Я невольно охнул.

— Ни звука, я сказал! Не то в следующий раз я воткну его по самую рукоять. Всё, поехали.

Щёлканье кнута, крик осла. Телега тронулась. На другой дороге нас стало бы немилосердно трясти; но на гладких, хорошо пригнанных камнях Аппиевой дороги телега даже не раскачивалась. Помня угрозу наших похитителей, я лежал, не шевелясь и затаив дыхание.

Конец второй части





Часть 3. Царь





Глава 22


— Сорок, — объявил Эко. Он снова принялся считать сделанные на земляной стене отметины, проводя пальцем по каждой и шевеля губами. Дойдя до последних, он стал считать вслух. — Тридцать восемь, тридцать девять, сорок. Ровно сорок дней.

— Не факт, — возразил я. — Почём ты знаешь, что нас везли сюда именно четыре дня, а не три, не пять и не шесть? Нас же всё время держали в этих проклятых мешках, в которых день было не отличить от ночи. К тому же почти не давали есть. Время тянулось, я потерял счёт дням.

— Я не потерял. Говорю тебе, от гробницы Базилиуса до этой треклятой дыры, где бы она ни находилась, нас везли четыре дня.

— С чего бы это я потерял счёт дням, а ты нет?

— Тебя же по голове ударили. Вот у тебя всё и перепуталось. Может, поначалу ты вообще был оглушён и не мог сообразить, что творится.

— У меня в голове было достаточно ясно, чтобы сообразить по шуму, что мы проезжаем через Рим. Зря мы тогда не закричали. У нас был шанс.

— Папа, сколько можно. Не было у нас шанса. Ни малейшего. Мне в бок уткнули острие ножа, да и тебе тоже. И ножи не убрали, пока мы не отъехали от городских стен.

— А ты уверен, что мы выехали именно через Родниковые ворота?

— Уверен. Я слышал…

— Да, помню. Кто-то спросил, где улица Ювелиров, и ему ответили: «Прямо, а потом направо».

— Точно. Значит, мы как раз выезжали из Родниковых ворот на Фламиниеву дорогу, а она ведёт на север.

— Через Марсово поле, — задумчиво сказал я. — Мимо палаток для голосования. Вокруг них, наверно, всё уже травой поросло.

— И как раз мимо виллы Помпея на Пинцианском холме. — Эко грустно усмехнулся. — Может, Великий смотрел на нас с балкона и думал: «От этих мешков луком шибает за милю. Странно, куда можно везти из Рима столько луку. И почему Сыщик с сыном как сквозь землю провалились?»

— Вряд ли Помпей вообще думал о нас. Разве что сам всё это и устроил. — Я принялся мерить шагами яму. — А телега ехала и ехала на северо-запад, пока я счёт дням не потерял…

— А я не потерял. Четыре дня, папа. Не больше, не меньше. Я помню точно.

— Всё равно. Надо взять эти первые четыре отметки в скобки. Мы ведь не можем ручаться…

— Я могу. Если ты опять нарисуешь скобки, я их просто сотру.

Собственно, упирался я лишь для виду. Мы спорили раз в сотый, не меньше. Просто о чём ещё говорить в яме, верх которой забран решёткой. Шёл сороковой день нашего плена — или всё-таки только тридцать седьмой? Как определить точно?

Взяв палочку, которой Эко делал отметки, я пририсовал каждой из трёх первых отметок скобки.

— Теперь считаем те, в которых сомневаться не приходится. Получается…

— А, чтоб тебя!

К хлебу, отложенному со вчерашнего дня, подбиралась крыса. Эко кинулся к ней и топнул ногой.

— Кыш отсюда!

Зверёк с писком метнулся прочь и скрылся в щели, которую мы вот уже несколько дней безуспешно пытались забить землёй.

— До чего обнаглели, проклятые твари! — Эко снова уселся. — Уже среди бела дня шныряют тут. Раньше хоть света дневного боялись.

— Ну, не сказать, чтобы тут было так уж светло. — Я поднял взгляд к решётке, сквозь которую проглядывала крыша — к счастью, дырявая, так что в яму всё же проникал свет. Яма, в которой нас держали, была вырыта в земляном полу какого-то заброшенного строения. Неровные стены были сложены из камней и утрамбованной земли. Решётка, преграждавшая нам доступ к свободе, была гораздо шире ямы, которую прикрывала — мы убедились в этом, пробуя копать во всех направлениях и неизменно натыкаясь на железные прутья. Подпрыгнув, мы могли уцепиться за решётку — это, по крайней мере, давало нам возможность каждый день упражнять руки, чтобы вконец не ослабеть. Я даже сумел просунуть голову между прутьями, но мне мало что удалось разглядеть. Строение, в котором находилась яма, смахивало на заброшенную конюшню с давно и основательно прохудившейся крышей. По ночам здесь гуляли сквозняки; но наши сторожа в избытке снабдили нас старыми свалявшимися одеялами, и мы не мёрзли.

— Пусть лучше шныряют днём, чем ночью. — Ночью в яме было темно, хоть глаз выколи. Тусклый свет звёзд сквозь дыры в соломенной крыше не в счёт; при нём всё равно ничего не разглядишь. В темноте писк и царапанье когтей сводили с ума. — Что с них взять — голодные.

— Не они одни.

— Да уж. Я слышу, как урчит у тебя в животе. Съешь-ка ты эту чёрствую краюху, пока её крысы не слопали.

Наши сторожа приносили нам хлеб по утрам; но бывало, что они пропускали день. Наученные горьким опытом, мы стали приберегать часть хлеба — на случай, если назавтра нас оставят без еды. Для крыс хлеб был неизменным предметом вожделения, хотя прежде они при дневном свете не показывались.

— А который час, как ты думаешь? — нерешительно спросил Эко.

— Полдень примерно — если судить по свету. Может, они сегодня не появятся.

Может, они вообще больше не появятся. Эта жуткая мысль не раз закрадывалась мне в голову, да и Эко, наверно, тоже; но вслух ни он, ни я этого не говорили. Что, если они попросту бросили нас здесь? Предоставленные самим себе, мы сможем без помех рыть лаз под стены конюшни; но надолго ли у нас хватит сил без еды и воды? Мы находились в руках неизвестных. Можно сказать, что о нас заботились: почти каждый день спускали в яму хлеб и воду, столько, чтобы хватало не только напиться, но и умыться; раз в несколько дней даже вытаскивали и опорожняли ведро, в которое мы с Эко справляли нужду. Но о намерениях своих сторожей мы могли только гадать. Почему они не прикончили нас и не оставили на дороге, как Давуса? Зачем увезли так далеко от Рима? А может, мы вовсе и не так далеко? Может, всё время езды, которая, по уверениям Эко, заняла четыре дня, нас возили взад-вперёд, чтобы сбить с толку? Для чего нас держат здесь? Что собираются с нами сделать? Кто, в конце концов, эти люди, которые схватили нас и держат в этой яме?

— Сорок дней! Помнишь, Бетесда…

Стоило мне произнести её имя, как у меня перехватило горло. Бетесда и Диана — что с ними? Страх за них не давал мне покоя. Я пытался не думать о них; но это было выше моих сил. Да и о чём ещё думать в вонючей яме?

— Помнишь, Бетесда рассказывала старинную еврейскую легенду, слышанную от отца — о праведном человеке и великом потопе? Тот праведник построил большую лодку и взял на него каждой твари по паре. И начался дождь, он лил сорок дней и сорок ночей подряд. Представляешь, сорок дней в лодке, теснота и вонь от всех этих животных, болтанка, а с неба льёт и льёт, и на тебе нет сухой нитки…

— Ему хотя бы голодать не пришлось, — заметил Эко, у которого в животе опять заурчало. — У него были все эти животные, которых он мог забивать и есть.

— Не знаю, не знаю. Животных он вроде взял, чтобы сохранить. Хорошо хоть, погода стоит более-менее сухая, а то бы нас затопило.

Что верно, то верно. Когда однажды ночью случилось гроза, то сквозь дыры в крыше на нас лило, как из ведра, и мы оказались в луже.

— Нам ещё повезло, что ни ты, ни я тут не заболели.

— Это как сказать, папа.

— То есть?

— Раз уж нас до сих пор не убили, значит, нас приказано оставить в живых. И если бы один из нас заболел, может, нас бы отпустили. Или хотя бы забрали из этой ямы в более приличное место.

— Может быть, хотя…

— Проклятье!

Крутнувшись на месте, Эко с маху врезал кулаком по земляной стене, уже носившей следы множества ударов. Не реже двух раз на дню, а порой и среди ночи его охватывала ярость, и он давал ей выход, колотя по стене. Я ему завидовал. Взрывы ярости приносили ему хотя бы временное облегчение. Это заточение сводило с ума. Для меня оно стало самым тяжёлым испытанием за всю жизнь. Есть в натуре римлянина что-то такое, что не может смириться с сидением взаперти. Среди других народов, которыми правят цари, заточение — обычное наказание. Это потому, что царь хочет заставить непокорных страдать. А что же может быть лучше, чем запереть врагов в клетку или бросить в яму и наслаждаться, наблюдая, как они слабеют телом и разумом; рассказывать, как страдают их близкие, слышать их мольбы и вселять в них надежду, обещая освобождение — а потом лишать её. Но в республике наказание применяется не для того, чтобы правитель мог потешить себя; оно служит средством раз и навсегда избавить общество от преступника, которого либо казнят — порой довольно жестоким способом, особенно если преступник обвиняется в кощунстве — либо позволяют выбирать между казнью и изгнанием. Заточить человека, пусть даже за самое страшное преступление, слишком жестоко даже по римским меркам.

Я вспомнил о дебатах, разгоревшихся в сенате в тот год, когда Цицерон, будучи консулом, заявил, что раскрыл заговор Катилины, имевший целью ниспровержение республики. Цицерон потребовал немедленной казни всех участников. Многие возражали, и Цезарь предложил, чтобы до полной победы над Катилиной заговорщиков поместили под стражу. Трудность состояла в отсутствии тюрем. В Риме есть несколько жалких темниц, где приговорённые к смерти преступники содержатся в ожидании казни. Долгим это ожидание не бывает, ибо приговоры приводятся в исполнение без проволочек. Но тюрем, рассчитанных на длительное содержание узников, в республике нет. Кроме того, создавать прецедент долговременного тюремного заключения было опасно. До чего мы дойдём, допуская возможность на законных основаниях лишить римского гражданина свободы передвижения? Ведь эта свобода составляет самую суть понятия гражданства, ибо именно право приходить и уходить, приезжать и уезжать, когда вздумается, и отличает свободного гражданина от раба. Если же гражданин совершает нечто столь ужасное, что ради республики его надлежит лишить первейшего права римского гражданина, он, несомненно, заслуживает изгнания или казни.

В конце концов, Цицерон сумел настоять на своём. Всех так называемых заговорщиков, в том числе отчима Марка Антония, удавили без суда. Многие из сенаторов вознегодовали, если не тогда, то позднее; их негодование, умело подстрекаемое Клодием, и привело к изгнанию Цицерона, которое длилось шестнадцать месяцев. Но даже злейшие враги Цицерона не предлагали заключить его в тюрьму, словно царедворца, который прогневал царя.

В таких размышлениях я находил отдушину, отвлекаясь, пусть ненадолго, от безысходности и неизвестности; точно так же, как Эко отводил душу, колотя по стене.

Внезапно Эко перестал молотить стену и замер. Сверху донёсся знакомый скрип двери. Ноздри мои уловили запах свежего хлеба — столь слабый, что он мог быть плодом моего воображения. В животе у Эко заурчало пуще прежнего, а мой рот наполнился слюной, точно у собаки перед кормёжкой. Как же быстро и безжалостно заточение лишает узника человеческого достоинства. Как же быстро оно доводит его до состояния скота.

Следующий день, если верить подсчётам Эко, был сорок первым днём нашего плена.

Чтобы чем-то занять себя, я стал вычислять точную дату, но интеркалярий, добавочный месяц високосного года, путал все расчёты. Я точно знал, что февраль уже кончился — нас схватили два дня спустя после ид, которые в феврале приходятся на тринадцатый день; и знал также, что и интеркалярий успел завершиться. Сейчас должно быть начало марта. Сложность заключалась в том, что количество дней в интеркалярии постоянно менялось. Его определял жрец, в зависимости от того, сколько дней требуется для восполнения годичного цикла. Сам же интеркалярий добавлялся раз в два года; причём не всегда. Бывало, что два гола проходили без добавления интеркалярия.

Выслушав мои рассуждения, Эко задумался.

— Сколько дней в интеркалярии в этом году?

— Вроде двадцать семь.

— Странно. — Эко с сомнением покачал головой. — Я думал, в интеркалярии всегда столько же дней, сколько в феврале.

— Нет.

— Но…

— В любом случае. В этом году в феврале было только двадцать четыре дня.

— Не двадцать восемь?

— Нет. В этом году в январе было, как всегда, двадцать девять дней, в феврале двадцать четыре, в интеркалярии двадцать семь, а в марте, как всегда, будет тридцать один. Да ведь списки месяцев с числом дней в них вывешивались на Форуме каждый день с начала года. Неужели ты ни разу их не видел?

— Я никогда не обращал внимания на такие пустяки. У меня и так голова забита.

— Но откуда же ты тогда знаешь, в какие дни бывают заседания сената, и на когда выпадают праздники, и когда открыты банки?

— Да очень просто. Спрашиваю Менению. Женщины всегда знают такие вещи. У них, должно быть, от природы чувство времени. Они всегда могут сказать, на каких рынках завтра будет торговля, а на каких нет; когда надо купить больше продуктов, потому что завтра праздник, и торговцы не приедут; ну, и всякое такое в том же духе.

— Значит, когда тебе нужно узнать, какое сегодня число, ты спрашиваешь у Менении?

— Ну, да.

— Даже когда пишешь важное письмо и хочешь узнать, какой сегодня день месяца?

— Да.

— И она всегда знает?

— Всегда. А разве Бетесда не знает, какой нынче день?

— Вообще-то я обычно у неё не спрашиваю.

— А ты спроси. В следующий раз, когда тебе нужно будет узнать дату, просто спроси у Бетесды и увидишь.

— Только и всего — спросить жену? Подумать только, сколько же времени я потратил впустую, следя за объявлениями на Форуме и ломая голову над подсчётами…

Мы оба засмеялись.

— Значит, — продолжал я, — если сегодня и вправду сорок первый день…

— А вот чего я не понимаю, — перебил Эко. — Как жрецы определяют, сколько дней должно быть в этом году в интеркалярии? И зачем каждый раз менять количество дней в феврале?

— Определяют по движению звёзд, фазам луны, продолжительности каждого времени года и так далее. Каждый следующий год всегда хоть чем-то, да отличается от предыдущего. Один цикл длиннее, другой короче, поэтому раз в два года приходится добавлять дополнительный месяц.

— Загвоздка в том, что не каждый раз. Иногда не добавляют.

— Бывают календари и похуже. У других народов…

— У других народов и цари есть.

— Вот уж чего в Риме больше не будет, так это царя.

— Как знать, как знать.

— Будет тебе. Наш календарь самый совершенный из всех, что есть. В нём хотя бы двенадцать месяцев.

— Не всегда. Иногда тринадцать. Как в этом году, например.

— И в каждом месяце тридцать один или двадцать девять дней.

— Кроме февраля; в нём двадцать восемь. А в этом году вообще почему-то только двадцать четыре. Ты сам сейчас сказал.

— В конце концов, дело того стоит, раз календарь более-менее соответствует смене времён года.

— Хорошее соответствие. С таким соответствием у нас праздник жатвы иной раз выпадает на зиму.

— Что правда, то правда. Я тебе больше скажу: чем дальше, тем всё запутаннее. Но думаю, без урезания февраля и введения интеркалярия было бы ещё хуже.

— Говорю тебе, в том-то и загвоздка. Жрецы почему-то объявляют о високосном месяце в самый последний момент. По идее, они за год вперёд должны знать, что в следующем году понадобится дополнительный месяц.

— Получается, что не знают.

— Говори что хочешь, папа; но по моему мнению римский календарь нуждается в серьёзном исправлении.

— Забавно, что ты это сейчас сказал. В последнем письме, которое я получил от твоего брата. Метон пишет, что Цезарь такого же мнения. Это один из его проектов — пусть не самый значительный, но Цезарь с ним носится. На досуге, в промежутках между уничтожением непокорных галлов и диктовкой мемуаров на марше, командующий любит поговорить о мерах по улучшению римского календаря.

— Изменить римский календарь? Для этого понадобится царь, никак не меньше.

Он, конечно, шутил; но мне стало не по себе.

— Никогда не говори так, Эко. Даже в шутку не говори.

— Извини, папа. Я не хотел.

— Как бы то ни было, если Цезарю удастся привести календарь в порядок, мы с тобой, по крайней мере, сможем сами определять, какой сегодня день.

— Не спрашивая своих жён?

— Самостоятельно. Итак, если прошло…

Знакомый скрип двери, донёсшийся сверху, заставил меня затаить дыхание. Сидя на земле, я испустил тихий стон и скорчился, опустив голову и обхватив живот руками.

За скрипом двери последовал скрип открываемой решётки. Вниз скользнула верёвка с привязанной корзиной, от которой пахло хлебом. Эко отвязал её и привязал пустую корзину, оставшуюся со вчерашнего дня.

Я снова издал сдавленный стон, делая вид, будто сдерживаюсь изо всех сил. Гражданину не подобает показывать слабость рабу своего врага.

— Что это с ним? — донёсся голос сверху.

— Тебе-то что? — угрюмо спросил Эко.

Я сидел с опущенной головой, хотя мне и очень хотелось взглянуть наверх, чтобы увидеть, какое лицо сделалось у человека наверху. Впрочем, скудный свет, проникающий сквозь прорехи в крыше, и не позволял толком разглядеть лица наших тюремщиков. Только неясные силуэты.

— Может, выльешь ведро? — попросил Эко.

— Я же только вчера выливал.

— Что тебе стоит?

— Ладно, — буркнул сторож и снова спустил верёвку. — Привязывай.

Эко привязал ведро. Медленно, осторожно человек сторож поднял его, отвязал и шагнул к выходу. Я слышал, как он пробормотал.

— Это ещё что?

Затем наступила пауза. Я представил, как стиснув зубы и зажав нос, он с отвращением всматривается в содержимое ведра. Стало светлее — это наш сторож распахнул дверь. До нас донеслись отдалённый голоса — человек переговаривался со своим товарищем. Потом раздался звук выплеснутой из ведра жидкости.

Чуть погодя сторож вернулся и спустил нам на верёвке пустое ведро.

— С ним всё в порядке? — спросил он Эко, кивая на меня.

Я снова застонал.

— Уйди, — мрачно сказал Эко.

Звук удаляющихся шагов. Стук захлопнувшейся двери. Выждав немного на всякий случай, я тихонько спросил у Эко.

— Как по-твоему, они клюнули?

— Думаю, да. Во всяком случае, я бы клюнул.

Мы оба поглядели на едва заметный холмик, скрывавший тело крысы, которую Эко убил нынче под утро. Её-то кровь мы и добавили в ведро, служившее нам отхожим местом.

— Думаешь, нам удастся поймать ещё одну? — спросил я.

— Даже средь бела дня, — уверил меня Эко.





Глава 23


Я открыл глаза.

Ночь. Ни зги не видно. Темно, холодно, сыро и затхло. Где я?

Ах, да. В яме. В яме, где мы с Эко находимся уже сорок с чем-то дней. Где один день похож на другой. Где ничто никогда не меняется. Вернее, не менялось — до сих пор.

Что-то не так. Здесь кто-то есть. Кто-то ещё, кроме нас с Эко. Я чувствовал его присутствие — или их присутствие? Оно-то и разбудило меня. Может, то был звук; может, чьё-то дыхание, ветерок от движения, чужой запах…

Точно, запах. Запах чеснока, примешавшийся к ставшей уже привычной ночной сырости, запаху земли и вони от отхожего ведра. Застарелый, въевшийся намертво. Дыхание было насыщено им; он исходил из пор кожи.

Меня бросило в жар. Кто ест чеснок? Гладиаторы. Считается, что чеснок придаёт им силу. Ага, такую, что одно их дыхание сбивает противника с ног. Старая расхожая хохма.

По лбу заструился пот. Я отёр его рукавом туники — грязной, засаленной, вонючей туники, которую носил уже сорок с лишним дней. Теперь я отчётливо слышал чужое дыхание — громкое; громче даже, чем стук моего сердца. Кто здесь? И как они сумели спуститься в яму неслышно? Между прутьями решётки человеку ни за что не пролезть. Нас с Эко спустили сюда через люк, который потом больше не открывали. Его крышку удерживает тяжёлая цепь; она непременно загремела бы и разбудила бы нас. Да и заржавленные петли обязательно бы заскрипели. Так как же они сюда пробрались?

И тут я понял, как. Где-то глубине полыхнуло, и я увидел расщелину в стене — сама земля разверзлась, чтобы впустить в яму наших незваных гостей. В красноватом свете, пробивающемся из расщелины, маячили два силуэта, громадных и громоздких, делающихся всё больше по мере того, как они приближались. Они, должно быть, явились сюда из самого подземного царства Плутона…

Эко беспокойно зашевелился и поднял голову.

— Папа? Что…

Я торопливо коснулся его губ, призывая к молчанию. Слишком поздно. Те двое нас уже заметили. Свет из расщелины залил всю яму, осветил окровавленные мечи в их руках и их отвратительные, уродливые лица. Как могут выглядеть те, кто убивал десятками, сотнями, без колебаний и жалости, кто упивался собственной жестокостью, кто наслаждался тем, что лишал других жизни? Только как Евдам и Биррия. Конечно же, это они. Вот они стоят перед нами, смотрят с дурацкими улыбками, делающими их почти смешными. Какая злая шутка богов, если две эти мерзкие рожи будут последним, что мне суждено увидеть в этом мире…

Или же…

Нет, не смей даже думать об этом! Но почему? Пока ты жив, есть надежда. Цепляйся за неё до самого последнего мига, не упускай, вцепись намертво. Боги более пятидесяти лет развлекались, наблюдая за мелкими перипетиями твоей жизни — так почему бы им лишать себя развлечения именно сейчас? Подумай, Гордиан: разве может смертный знать, кто ему друзья и кто враги? Возможно — возможно — Евдам и Биррия явились сюда не убить вас, а спасти? Да, спасти — освободить из этой ненавистной ямы?

Гордиан! Пусть ты безоружен, но у тебя осталась твоя гордость. Встань. Выпрямись во весь рост, не смей сгибаться. Стой твёрдо, помни: ты свободнорождённый римский гражданин, а они лишь чьи-то рабы. Едва заметный кивок — в знак того, что ты их заметил. На мечи не смотри. Гляди им прямо в глаза. Не вздумай показать, что ты напуган. Не важно, что они выше тебя на целую голову — смотри на них сверху вниз. Не важно, что их провонявшее чесноком дыхание забивает тебе дух — не отворачивайся. Не важно, что блеск их мечей заставляет тебя холодеть от страха — не дрогни ни единым мускулом. Что же ты дрожишь, как осенний лист, Гордиан?

Что чувствуешь, когда тебе отрубают голову?

— Папа! Проснись же!

Я открыл глаза.

В яму пробивается утренний свет. Эко, склонившись надо мной, осторожно трясёт меня за плечо.

— Эко? Что случилось?

— Похоже, тебе приснилось что-то нехорошее. Ты всё время ворочался и стонал, потом как будто успокоился, а потом опять застонал, да так страшно, что я решил тебя разбудить.

— Да, приснилось опять.

— Снова Евдам и Биррия?

— Да. — Я сглотнул и почувствовал, что во рту совсем пересохло. — А вода у нас осталась?

— Немного. Вот. — Он зачерпнул ладонью из ведра и поднёс к моим губам.

Я сделал жадный глоток.

— Иногда мне даже жаль, что это только сон. Пусть бы сюда уже и правда кто-то явился и всё бы уже кончилось, так или этак.

— Не говори так, папа. Встань, разомнись немного — и тебе сразу станет лучше.

Так начался очередной день нашего плена — сорок второй согласно подсчётам Эко; пятые день месяца марта, девятый день до мартовских ид года, когда в республике не было консулов.

— Как ты думаешь, папа, что сейчас делается в Риме? — грустно спросил Эко.

Я прочистил горло.

— Как знать? На Альбе болтали разное. Некоторые слухи были более-менее правдоподобны; некоторые — совершенно невероятны. Я, к примеру, в жизни не поверю, чтобы Милон покончил с собой. Он для этого слишком упрям. Может, он и угодил в ловушку, из которой ему не выбраться, как и его кротонскому тёзке; но Милон не сдастся. Он будет сражаться до последнего, отбиваясь и изворачиваясь. А в остальном — кто знает? За время, что мы здесь торчим, могло случиться всё что угодно; сорок два дня — это целая вечность!

— Тому богу евреев хватило, чтобы потопить мир, — угрюмо заметил Эко.

— А людям вполне могло хватить, чтобы потопить республику в крови. Но я, пожалуй, поставил бы на порядок против хаоса — во всяком случае, сейчас. Помпей намеревался добиваться разрешения сената на введение в город армии для подавления беспорядков, и я готов спорить, что он своего добился. А армия во главе с Помпеем — это силища, с которой не шутят.

Но Эко был настроен скептически.

— Против варваров в чистом поле — да, пожалуй. Но не против городского сброда, швыряющего камни в узких переулках.

— Я как-то плохо представляю себе, чтобы у сброда хватило духу схватиться с солдатами Помпея.

— Солдаты не могут быть повсюду одновременно. В отличие от беспорядков и поджогов.

— Да, верно. Беспорядки могут продолжаться и при армии Помпея, но лишь незначительные. Во всяком случае, на Форуме будет порядок.

— Настолько, чтобы можно было наконец провести выборы?

Я покачал головой.

— Пока не разберутся с убийством Клодия, о выборах и речи быть не может. Только представь, что выборы состоялись, и Милон победил. В принципе, такое возможно — сторонников у него по-прежнему хватает. Но тогда непременно вспыхнут беспорядки, и может дойти до того, что клодиане в открытую схватятся с армией Помпея. А это уже гражданская война. Сенат на такое не пойдёт.

— Но кто же будет управлять республикой? Как ты думаешь, сенат может провозгласить Помпея диктатором?

— Ни в коем случае. Есть ведь ещё и Цезарь, и у него тоже армия. Если Помпея провозгласят диктатором, Цезарь наверняка пойдёт со своим войском на Рим. Ничего другого ему просто не останется. — При мысли о том, что Метон, мой сын, окажется вовлечён в пучину гражданской войны, у меня холод пошёл по коже.

— Цезарь никогда не пойдёт на Рим.

— Звучит дико, что и говорить; но кто пару месяцев назад мог представить себе, что курию сожгут средь бела дня?

Обо всём этом мы говорили уже много раз. Случалось, что рассуждал здраво Эко; а сомневался во всём я. Не гадать, что происходит в Риме, мы не могли; точно так же, как не могли этого знать.

— Вообще-то я говорил о другом, — помолчав, сказал Эко.

— А о чём?

— Когда я спросил, что, по-твоему, сейчас делается в Риме, я имел в виду не беспорядки и не выборы. Я спрашивал…

— Я знаю, о чём ты прашивал. Я с самого начала понял по голосу.

— Тогда почему ты заговорил о политике и выборах? Неужели тебе не хочется поговорить, как там наши?

— Когда я о них думаю, иногда мне становится легче. А иногда — наоборот, страшно за них. Так, что внутри всё холодеет.

— Понимаю. Я тоже за них боюсь.

— Столько времени от нас никаких вестей. Они, должно быть, думают, что нас уже нет в живых. Только представить, что Бетесда… — В горле и у меня встал ком.

— Я понимаю, — отозвался Эко. У меня самого сердце разрывается, когда я думаю, что Менения плачет. Вообще, когда женщины оплакивают… Вспомни Фульвию и Клодию в ту ночь, когда мы видели тело Клодия. Он ведь был подонок ещё тот, верно?

Я пожал плечами.

— Для кого как. Тех, кто были ему врагами, он не жалел, это уж точно. И погубил на своём веку многих. Но многим он дал надежду и права, которых у них прежде не было. Не говоря уж о верном куске хлеба. Для них он герой и благодетель.

— И при всём при том, он был жаден до денег и власти. Вспомнить только его дом на Палатине и виллу на Альбе.

— Что верно, то верно.

— И всё же его сестра оплакивала его. И Фульвия — в доме она не подавала виду; но потом, перед толпой, завопила в голос. Тогда я подумал, что она работает на публику. А теперь думаю, что это и правда был взрыв горя. Я представляю, как Менения и Бетесда оплакивают нас, не зная, что с ними теперь будет; вспоминаю Клодию и Фульвию, потерявших мужа и брата — и на душе у меня делается тяжело. — Он поднял глаза к решётке, сквозь которую пробивался утренний свет. — Но мы опять говорим о другом. О том, как они переживают за нас. А главное не это.

— Ты думаешь, что с ними что-то могло случиться.

— Да.

Я вздохнул.

— Это опять же зависит от Помпея. Он обещал, что его люди будут охранять их, пока мы в отъезде. А Помпей человек слова.

— Но прошло уже много времени, а о нас ни слуху, ни духу. Он, наверно, думает, что нас убили.

— Наверно. Если он вообще о нас вспоминает.

— И потом, может быть, ему не удалось подавить беспорядки. Что, если его убили? Или началась гражданская война с Цезарем, и Помпей отправился в Испанию, к своему войску?

— Мы не знаем. Мы не знаем, мы не можем знать… — Я опустил голову и закрыл лицо руками.

Вовремя. Скрипнула дверь, послышались шаги. Я не поднимал головы, но чувствовал по запаху, что нам спускают корзину со свежим хлебом. Затем Эко, как всегда, привязал к верёвке пустую со вчерашнего дня корзину, и её подняли, а потом спустили нам ведро воды и подняли пустое.

— А с этим что?

— С твоим отцом, ты хотел сказать. Что тебе стоит спросить «что с твоим отцом»? — в голосе Эко слышалась неподдельная ярость.

— Ладно. Что с твоим отцом?

— Ему плохо. Что, по нему не видно?

— В самом деле? А ест не меньше, чем раньше.

— Да он вчера за весь день куска в рот не взял.

— И куда же тогда девался весь хлеб? Сам всё съел? Объедаешь больного отца?

— Я съел свою долю. Остальное сожрали крысы. Их тут хватает, чтоб ты знал.

Человек наверху немного помолчал.

— Ладно, — снова сказал он. — Давай ведро, вылью.

— Не надо.

— Почему?

— Уходи, ладно? Когда ты тут, моему отцу только хуже.

— Давай, привязывай. Зачем вам лишняя вонь?

— Да уходи же! — И не глядя больше на сторожа, Эко склонился надо мной.

Долгая пауза. Затем звук удаляющихся шагов и захлопнувшейся двери. Мы с Эко замерли, напряжённо прислушиваясь. Мне показалось, что за стеной приглушённые голоса о чём-то спорят.

Накануне нам не удалось поймать крысу.

Зато на следующую ночь судьба улыбнулась нам, расщедрившись на особенно крупную, недостаточно пугливую и, что важнее всего, не слишком шуструю крысу, чья кровь обильно пополнила содержимое отхожего ведра. То была большая удача, потому что наутро наш сторож непременно пожелал вылить ведро, и отговориться не получилось бы.

Эко потом уверял меня, что когда сторож заглянул в нашу ночную посудину, лицо у него сделалось прямо-таки испуганное. На этот раз мы явственно слышали, как он и его товарищ спорят за стенами конюшни. Похоже, каждый пытался свалить вину на другого. Затем второй сторож, которого мы за всё время заточения ни разу не видели, заглянул в яму.

— Где у тебя болит? — отрывисто спросил он меня.

— Живот у него болит, болван, — ответил Эко так, будто изо всех сил сдерживает ярость и страх за меня.

Оба тюремщика удалились, не сказав больше ни слова, но мы слышали, как они спорят снаружи, пока их голоса не затихли вдали.

— Раз уж мы скоро выберемся отсюда — начал я вечером того же дня.

В конце концов, почему бы не надеяться на лучшее? Шёл сорок четвертый день нашего плена, седьмой день до мартовских ид, четвёртый день с тех пор, как я стал симулировать болезнь. Эко опять удалось убить крысу, так что за содержимое отхожего ведра мы были спокойны. «Её прожорливость пересилила её рассудок», — такой надгробной речью почтил Эко крысу, которую мы затем закопали в самом тёмном углу ямы, где наши сторожа не смогут её ни заметить, ни, как мы надеялись, почуять запах падали.

— Так что же? — спросил Эко, видя, что я умолк.

— Я говорю, раз уж мы скоро выберемся отсюда, то почему бы и не попытаться узнать, кто нас сюда упёк.

— Может, наши сторожа нам кое-что поведают.

— Сомневаюсь. Если всё сложится удачно, то либо мы будем драпать от них, либо они от нас. Так или иначе, вряд ли нам удастся побеседовать. А рассуждения помогут скоротать время.

— Опять?

— Ну же, Эко, уважь старика отца. Или у тебя есть другие неотложные дела? Нет? Я так и думал. Итак, что такого мы узнали на Аппиевой дороге?

— Ну, знаешь, от такого вопроса и у Аристотеля голова кругом пойдёт. С таким же успехом можешь спросить у меня, чего такого нам не удалось узнать.

— Именно. Значит, рассуждаем по порядку. Если верить рассказу Фелиции, никакой засады не было. Милон и Клодий, каждый со своей свитой, повстречались на Аппиевой дороге совершенно случайно. Всё шло тихо-мирно, они почти разъехались, когда Клодия потянула нелёгкая за язык, и он отпустил непристойную шуточку в адрес Биррии, а тот швырнул в него копьё. Чисто импульсивно. Совершенно непроизвольно. Предвидено и обдумано ничуть не более, чем ссора в кабаке.

— Но ведь могло быть и наоборот — Биррия с самого начала собирался бросить копьё. Допустим, ему приказал Милон. Допустим, затеял ссору Биррия — сказал Клодию какую-нибудь гадость, а Фелиция этого не расслышала. Клодий ответил оскорблением на оскорбление, и Биррия воспользовался поводом. Милон мог всё спланировать заранее — или же, завидев на дороге соперника и прикинув, что телохранителей у того меньше, решить, что это его шанс — и отдать Биррие приказ.

— Что ж, возможно. Во всяком случае, ничто не указывает, что Клодий планировал нападение или же спровоцировал схватку — не считая непристойности в адрес Биррии. Всё произошло либо случайно, либо по замыслу Милона. Идём дальше. Телохранители Клодия почти мгновенно смяты превосходящими силами противника. Одни убиты на месте, другие обращены в бегство. Сам Клодий, тяжело раненный и потерявший коня, видя, что пусть на виллу отрезан силами противника, с пятью или шестью телохранителями — всем, что осталось от его отряда — отступает вниз по склону, в Бовиллы и укрывается в харчевне, владелец которой его знает и симпатизирует ему. — Я потёр ладони. В этот день сырость в яме ощущалось сильнее обычного. — Причём люди Милона не бросаются вдогонку. По словам Фелиции, они мечутся как гончие, потерявшие след дичи — пока не появляется Милон. Милон в ярости, главным образом на Биррию.

— За то, что Биррия напал на Клодия — или за то, что он не довёл дело до конца?

— Думаю, первое. Поостыв, Милон держит совет со своими людьми. И лишь тогда посылает вдогонку часть своих телохранителей — в том числе и Евдама с Биррией. На мой взгляд, этот момент крайне важен: если бы Милон задумал убить Клодия, его люди знали бы, что делать, и не колебались бы. Они бы кинулись за Клодием сразу же, тем более, что раненый и потерявший коня, он передвигался медленно. Почему же люди Милона толклись на дороге, теряя время? Думаю, они ждали распоряжения от своего господина, который сам был растерян случившимся. Он и взъелся на Биррию именно потому, что тот действовал глупо и своевольно. Верно, Милон мог злиться на своих телохранителей за то, что те упустили Клодия живым, но я почти уверен в обратном: всё было случайно и непредвиденно, и когда Клодий ушёл живым, никто не знал, что делать дальше.

— Но вдогонку-то они бросились, хоть и не сразу.

— Да. Они бросаются вдогонку, потому что Милон решает довершить то, что его люди начали, не спросившись. Что опаснее для Милона — Клодий раненый или Клодий мёртвый? В первом случае Клодий возвращается в Рим, собирает сторонников, предъявляет Милону обвинение в покушении на его жизнь — и не видать Милону консульства, как своих ушей. Во втором случае на Милона может пасть подозрение, но сторонники Клодия будут растеряны, оставшись без предводителя, а сам Клодий уже никогда его ни в чём не уличит. Так или иначе, карьера Милона на волоске. И это ещё одна причина, почему я не верю, что нападение было преднамеренным. Отравить Клодия или подослать к нему убийц — это бы ещё куда ни шло; но разделаться с ним вот так топорно — нет. Милон ничего от этого не выиграл бы, а проиграть мог всё. Ему впору было вспоминать своего легендарного тёзку, тщетно пытающегося вырваться из смертельной ловушки, в которую он сам же и сунул руки. Слышал ли он мысленно завывания голодных волков, когда шагал взад-вперёд по Аппиевой дороге, не зная, что теперь делать? Может, он и торжествовал при мысли, что с его заклятым врагом вот-вот будет покончено; но лично я убеждён, что в тот момент ему было не до ликования.

— Но людей он всё-таки послал. Раз уж ты ранил хищника, его лучше добить. Милон Кротонский наверняка так и поступал. Итак, наш Милон посылает людей в Бовиллы. Сам почему-то не идёт с ними. Ждёт на дороге. Банально трусит, я бы сказал.

— А он бы сказал, что остался охранять дражайшую супругу.

Эко презрительно фыркнул, потом лицо его омрачилось. Я пожалел о своих словах. Сказанные в шутку, они неотвратимо напомнили о Бетесде и Диане, о Менении и детях. Кто защитит о них?

— Вскоре появляются сенатор Тедий с дочерью, — заговорил я, прерывая затянувшуюся паузу, — в своих носилках и со своей свитой телохранителей и слуг. Сенатор и Милон вступают в разговор. Милон брякает первое, что пришло в голову — что на него напали разбойники — и убеждает сенатора повернуть назад; но сенатор не из тех, кто легко отступается от своих намерений. Он продолжает путь, несмотря на сомнения своей благочестивой дочери.

— Тем временем в Бовиллах идёт самый настоящий бой. Евдам и Биррия убивают одного из людей Клодия буквально на глазах у жены хозяина харчевни — о чём мы знаем со слов её сестры. Следует настоящий штурм харчевни. Дверь и ставни в нижнем этаже выломаны, люди Милона врываются в дом. Хозяин и остальные убиты. Труп Клодия вытаскивают из дому и бросают на дороге. Далее предположительно Евдам и Биррия снимают с убитого кольцо, чтобы доставить его своему господину как доказательство того, что с Клодием покончено. А затем все они куда-то исчезают — ибо когда чуть погодя Тедий с дочерью и свитой прибывают на место происшествия, никого из людей Милона там уже нет. Тедий застаёт всеобщий разгром. Повсюду валяются тела убитых — в том числе труп Клодия. Жена хозяина харчевни, всё это время прятавшаяся в комнате наверху, приходит в себя и выглядывает в окно — как раз вовремя, чтобы увидеть, как Тедий с дочерью склоняются над мёртвым Клодием. Она спускается вниз, видит, что муж её убит — и лишается чувств.

— Тедий при всей своей неприязни к Клодию поступает достойно и отправляет тело в Рим в своих носилках. Он всё ещё верит, будто случившееся — дело рук разбойничьей шайки, и решает вернуться на свою виллу. Лошадей достать негде, и сенатор вынужден тащиться, прихрамывая, вверх по склону в сопровождении дочери и свиты. Порядком подустав, он останавливается передохнуть — в том месте, где от Аппиевой дороги отходит просёлок к Дому весталок. Тут-то его и обгоняют Евдам и Биррия. Как они могли не встретиться раньше, непонятно. Евдам и Биррия ведут пленников. Чуть позже их увидит и Фелиция, выглядывая из святилища Доброй Богини. Кто эти пленные, непонятно. Они не могут быть людьми Клодия, оборонявшимся вместе с ним в харчевне — те все убиты. Фульвия утверждает, что никто из людей её мужа не пропал. Итак: откуда появились Евдам и Биррия, и кого они захватили в плен?

— Евдам и Биррия возвращаются к Милону и отдают ему кольцо Клодия — как доказательство того, что Клодий мёртв. Милон передаёт кольцо Фаусте, которая немедля отправляется в Дом весталок, дабы сделать богине благодарственное подношение. Как она при этом умудряется не встретиться с Тедием, непонятно. Передохнув, Тедий двигается дальше. К тому времени, как он достигает святилища Доброй Богини, там уже никого нет.

— Мы знаем, что Милон и его телохранители отправляются затем на виллу Клодия, где принимаются искать юного Публия. Не найдя его, они убивают его учителя и управляющего. Для чего Милону понадобился мальчишка? Неужели он настолько преисполнен ненависти к Клодию, что хотел убить и его сына? Или же он намеревался взять мальчика в заложники? Откуда он вообще знал, что Публий младший находится на вилле?

— Итак, вот четыре вопроса, которые пока что остаются без ответа. — Я взял палочку, которой Эко отмечал дни, и ещё раз перечислил вопросы, царапая на стене номер для каждого.

— Первое: куда подевались Евдам и Биррия к тому времени, как Тедий добрался до Бовилл?

— Второе: что за пленных Евдам и Биррия гнали по дороге?

— Третье: как мог Тедий разминуться с Фаустой, направлявшейся по Аппиевой дороге к просёлку, ведущему к Дому весталок?

— Четвёртое: Милон затем ворвался на виллу Клодия и принялся искать Публия младшего. Откуда он знал, что мальчик должен быть на вилле, и что собирался с ним сделать?

Покончив с рисованием, я отступил на шаг и окинул взглядом результат. Четыре цифры: I, II, III, IV. Я надеялся, что номера внесут ясность; но чем больше я всматривался в них, тем сильнее в голове у меня всё мешалось, пока сами цифры не превратились в бессмысленный ряд беспорядочных вертикальных и наклонных чёрточек, нацарапанных слабоумным. На миг, на один краткий, ужасный миг мне показалось, что я сошёл с ума. Замкнутое пространство, темнота, вонь, кошмары и крысы чёрным облаком окутали мозг. Нет ничего, кроме этой ямы, и вся история с убийством на Аппиевой дороге — лишь моя фантазия, призванная скрасить заточение. Нет ни Клодия, ни Милона, и никогда не было; оба они — плод моего больного воображения…

— Папа! Что с тобой?

Голос Эко вернул меня к реальности.

— А что?

— У тебя вдруг руки затряслись. Ты даже палочку уронил. — Эко поднял палочку и подал её мне.

— Ничего, всё в порядке, — отозвался я, сжимая её сильнее, чем требовалось, и стараясь, чтобы голос мой звучал ровно. — Теперь перейдём к вопросам более насущным. Они вытекают из предыдущих.

Я снова принялся царапать на стене, следя за тем, чтобы рука не дрожала.

— Пятое: по чьему приказу нас схватили и держат здесь? Это не могут быть обычные разбойники, похищающие людей ради выкупа — они бы заставили нас написать записку родным с просьбой о выкупе. И они бы за столько времени уже поняли, что никакого выкупа не будет. Мы давно были бы мертвы. — Цифры на стене снова стали казаться беспорядочно нацарапанными чёрточками. Я торопливо отвёл глаза и наткнулся взглядом на свежий холмик — могилку последней убитой Эко крысы. — Разве что мы уже мертвы.

— Конечно, нас схватили не ради выкупа, — сказал Эко, делая вид, что не расслышал последних слов. — Их кто-то подослал — кто-то, кому сильно не по душе наше расследование.

— А точнее, тот, для кого добытые нами сведения представляют серьёзную опасность. Следовательно, вопрос шестой: для кого мы стали опасными?

— Но разве это не ясно, папа? Для Милона, для кого же ещё? Мы выяснили совершенно точно, что вся его речь на контио о якобы устроенной Клодием засаде — ложь от первого до последнего слова. И у нас есть доказательства. Ты же сам говорил Фелиции, что Милон отчаянно борется за свою жизнь и не остановится ни перед чем.

— Что и подводит нас к последнему вопросу. — Я нацарапал на стене цифру VII. — Почему нас не убили, а всего лишь похитили? Если Милон или кто-то другой просто хотел от нас избавиться, почему его люди не прикончили нас и не оставили мёртвыми там же на дороге, забрав деньги — как будто это всего лишь очередное убийство у гробницы Базилиуса, где такое случается сплошь и рядом? Если же Милон хотел прежде выяснить, что именно нам удалось узнать, нас бы допросили, а потом убили. Не представляю, для чего мы можем понадобиться ему живыми. Я вообще сомневаюсь, что за всем этим стоит Милон. Я имею в виду наше похищение.

— Но кто же тогда? Единственный, кроме Милона, про кого ты расспрашивал…

— Марк Антоний.

Послышался скрип отворяемой двери.

— Может, сегодня мы всё узнаем, — шепнул Эко. Я повалился на пол, обхватив живот руками.

Последовало ставшее уже ритуалом разглядывание содержимого отхожего ведра, щедро сдобренного кровью. Наши тюремщики — а на этот раз заявились оба — пристально вглядывались в него — ни дать ни взять, авгуры, изучающие внутренности жертвенной курицы.

— Твой отец неважно выглядит, — сказал Эко тот, кто обычно не заходил.

— Что, дошло? — зло переспросил Эко.

Голос его дрожал, и даже не от притворной ярости, а от возбуждения — как струна, когда её тронешь. Я сам с трудом заставлял себя лежать неподвижно. Долгожданный миг настал, и во мне самом пробудилась ярость, которую я подавлял все эти долгие дни в темноте. Теперь она поднялась жаркой волной. Сейчас я смогу наконец дать ей выход.

— Нам лучше забрать его отсюда. — Тот, кто обычно оставался снаружи, нагнулся и отомкнул цепь, удерживавшую крышку люка. Вдвоём тюремщики подняли железную крышку и с тяжёлым стуком уронили её на металлическую решётку.

Дверь нашей тюрьмы была открыта.

— Он не может подняться. — Эко беспомощно суетился вокруг меня.

— Ну и как мы его отсюда вытащим? — с сердцем спросил тот, кто приходил каждый день.

— Помоги своему отцу подняться, — сказал другой, который явно был за старшего. — Как хочешь, но подними его на ноги. Вот так. Подведи его сюда. Пусть поднимет руки, мы вытащим его. Да подними ты ему руки, если он не может их поднять. В конце концов, жив он ещё или нет?

Величайшая ошибка полководца — и с этим согласились бы и Помпей, и Цезарь — недооценить противника. Моё поведение за последние дни заставило наших тюремщиков поверить, что я слаб, болен и вообще еле жив. Они ухватили меня за руки, не ожидая сопротивления. Они готовились поднимать безвольное тело обессиленного больного.

Вместо этого я потянул их вниз со всей силой, на какую был способен. Стоявший тут же Эко схватил их за руки повыше локтей и рванул, норовя столкнуть головами.

То был миг, когда всё могло погибнуть. Наши тюремщики могли удержаться на ногах и вырваться — и я шлёпнулся бы на спину. А они поспешили бы опустить железную крышку и замкнуть цепь, выбранили бы нас, потом посмеялись бы над нами, и мы остались бы в ненавистной яме — спать среди крыс, терзаться страхом за родных, колотить в бессильной ярости кулаками по стенам…

Но случилось совсем другое.

Глухой стук, глуше, чем от удара двух камней, но не такой глухой, как от столкновения полых тыкв — сладчайший из тех, которых мне довелось услышать за всю свою жизнь!

Дальше всё произошло очень быстро. Тот, кто приходил каждый день, свалился в яму головой вниз. Я тотчас же навалился на него всей тяжестью. Палочка, которой Эко царапал на стене отметки, была у меня в руках. Последние дни мы терпеливо затачивали её об камни, смачивая водой из ведра, и нам удалось заострить конец не хуже кинжала. Ею-то я и ударил упавшего в спину, как ножом, и уже замахнулся для второго удара, когда до меня дошло, что это ни к чему. Упавший был мёртв. При падении он сломал себе шею.

Я поднял голову и увидел, что в яме больше никого нет. Эко уже успел выкарабкаться. До меня доносились звуки борьбы.

Взяв в зубы импровизированный кинжал, чувствуя привкус крови, я вскочил, ухватился за железный прут решётки и подтянулся. Этот манёвр мы отрабатывали по многу раз каждый день — прыгали, хватались за прутья решётки, подтягивались, чтобы сохранить силу рук. И всё же я не ожидал, что это будет так легко. Я буквально взлетел вверх, словно меня подсадила невидимая сильная рука. Ярость придала мне сил — ярость и сознание того, что фортуна обернулась к нам лицом.

Эко и второй сторож, сцепившись, катались по полу конюшни. Сторож был заметно крупнее и наверняка сильнее; но моего сына обуревала та же ярость, что и меня, удесятеряя его силы. Подняв деревянный кинжал, я бросился к ним, и успел мельком заметить кровавую ссадину у сторожа на любу, прежде чем ударил его остриём в шею. Он издал отчаянный крик, вырвался и, вскочив на ноги, бросился к дверям, зажимая рану. Кровь сочилась у него между пальцами. Мы с Эко кинулись следом.

После многих дней пребывания в полутёмной яме дневной свет ослепил нас. Я был готов к новой схватке, но оказалось, что сражаться не с кем. Мы с Эко стояли одни в дверях заброшенной конюшни, а перед нами был заросший сорняками двор, окаймлённый деревьями.

— Второй там, в яме! — выкрикнул Эко. Он снова вбежал в конюшню, один поднял крышку люка и со стуком захлопнул её. — Посмотрим, как тебе здесь понравится! Сейчас ты скажешь нам, на кого ты работаешь, свинячье отродье!

Я тоже шагнул внутрь, чувствуя, как к недавнему возбуждению примешалась внезапная усталость.

— Нам лучше убраться отсюда, Эко, да побыстрее. Кто знает, куда побежал тот, другой. Он может привести подмогу.

— Но, папа…

— Эко, этот в яме мёртв.

— Нет! — Эко вгляделся в полумрак сквозь прутья решётки. Человек лежал, неправдоподобно вывернув голову. Всё же Эко упорно не желал смириться с тем, что противник мёртв, пока не увидел, как через голову упавшего пробежала крыса.

— Это ты его, папа?

— Нет, Эко. Он сломал себе шею, когда упал. Всё случилось в один миг.

— Жаль, — отозвался Эко, глядя на него сверху. — Слишком легко отделался.

Я покачал головой, не соглашаясь. В конце концов, покойный за всё время не проявил по отношению к нам ни малейшей жестокости. Многие ли на его месте, получив безграничную власть теми, кто богаче и выше по положению, вели бы себя так же? В сущности, он вообще был нашим слугой, приносившим нам еду и выносившим за нами ночную посудину. Не он был нашим врагам.

Рассудительность моя была дурным знаком. Это значило, что порыв прошёл, и гнев стал угасать. Окровавленная заострённая палочка в моей руке вызвала отвращение, хотелось отбросить её прочь. Миг освобождения, которого мы так жаждали и ждали, настал и миновал. Новые противники могут застать меня неспособным противостоять им. Хотя нам и удалось вырваться на свободу, но опасности только начинались.





Глава 24


Итак, мы вырвались на свободу. Без гроша, обратиться за помощью не к кому; всё, что при нас было — дневная порция хлеба, которую принесли нам тюремщики в то утро. Вдобавок мы совершенно не знали, где находимся.

Вокруг, насколько хватало глаз, не было никаких признаков города. Плохо. В городе можно раздобыть то, что тебе нужно — стащить одежду, украсть несколько медяков, чтобы хватило сходить в баню и к цирюльнику. А затем, смыв многодневную грязь, переодевшись в чистое, побрившись и приобретя пристойный вид, подобающий добропорядочным гражданам, расспросить прохожих, выяснить, где находишься — и двигаться дальше, не привлекая излишнего внимания. В городе мы могли бы найти знакомого или знакомого знакомых, который согласился бы одолжить нам необходимую сумму или порекомендовал бы нас кому-нибудь, кто собирается в Рим и не станет возражать против спутников. Но сельская местность — совсем другое дело. На просёлочной дороге мы непременно бросимся в глаза и вызовем подозрения. Заросших, грязных, нас вполне могут принять за беглых рабов, даром что мы носим железные кольца римских граждан. Любой, кто заметит нас, с радостью расскажет нашим преследователям, когда те станут расспрашивать. Легче остаться незамеченным на людной улице, чем в чистом поле.

Но где же мы? Окрестные холмы и крестьянские дома не давали никаких примет, которые позволили бы сориентироваться. Определить стороны света можно по солнцу; но как знать, в какой стороне Рим и сколько до него ходу? Ясно было одно: надо идти, стараясь не попадаться никому на глаза. Я старался запомнить дорогу, чтобы потом мы могли знать, где находилась наша тюрьма; но в голове у меня всё мешалось, и мысли путались от усталости, и все поля казались на одно лицо.

Спали мы в ту ночь под открытым небом, тесно прижавшись друг к другу, чтобы хоть немного согреться. Проснулся я задолго до рассвета от ощущения пустоты в желудке и леденящего холода в ногах. Но впервые за много ночей я не видел во сне ни Евдама, ни Биррию; и зрелище открытого неба над головой согрело мне сердце.

Мы снова двинулись в путь и скоро вышли к мощённой дороге. Несомненно, то была одна из основных дорог республики; но какая именно? Верно, что все дороги ведут в Рим; но только если идти в правильном направлении.

— Идём на юг или на север? — спросил я.

Эко глянул в одну сторону, потом в другую.

— На юг.

— Я тоже так считаю. Как ты думаешь, сумеем мы найти дорогу домой благодаря одному лишь инстинкту, точно собаки?

— Нет, — отрезал Эко.

Мы двинулись по дороге, уповая на то, что на ней не окажется путников. Из головы у меня не выходила этрусская поговорка: Фортуна улыбается, а Мойра подшучивает.

Час проходил за часом. Голод донимал всё сильнее, ноги болели, но мы не останавливались, надеясь, что рано или поздно дорога приведёт к какому-нибудь городу, где мы сможем хотя бы узнать, где находимся. Местность сделалась холмистой; дорога то шла в гору, то под гору; так что поднявшись на вершину очередного холма, мы могли видеть довольно далеко вперёд. С вершины мы и увидели встречных путников: их было довольно много, и находились они за три холма от нас. Они, должно быть, заметили нас ещё раньше, так как некоторые из них ехали верхом и могли озирать местность с высоты своих коней; так что сходить с дороги и прятаться наверняка уже поздно. Лучше будет просто пройти мимо, не поднимая глаз. Вряд ли это преследователи — ведь они идут навстречу, а не вдогонку; и всё же…

Мы спустились с холма и поднялись на следующий. Теперь они находились на вершине прямо перед нами. Нас разделяла лишь неширокая долина.

— Если кто-то из них надумает нас расспрашивать, держись независимо, — сказал я. — В конце концов, мы римские граждане и имеем полное право разгуливать по этой дороге, где бы она ни находилась.

— Папа…

— А если уж они заговорят с нами, мы вполне можем спросить, сколько до ближайшего города и как он…

— Папа!

— Что такое?

— Да посмотри же!

Я остановился, вглядываясь в приближающихся. У них был вид солидных людей, занятых и не отвлекающихся на пустяки. Усталые лица, запылённые от долгой езды верхом. Некоторые явно были телохранители. Остальные…

— Юпитер Громовержец! Неужели…

Эко поднял руку в приветственном жесте. Мгновение я колебался, не в силах поверить собственным глазам, а затем последовал его примеру. Даже и тогда путники едва заметили нас. Без сомнения, они приняли нас за бродяг. Первым узнал нас Тирон. Издав невнятное восклицание, он потянул своего господина за рукав. Процессия остановилась.

— Клянусь всеми богами! — воскликнул Цицерон, наклоняясь с седла. — Гордиан, неужели ты? И Эко!

— Вы живы! Вы оба живы! — У Тирона перехватило голос. Он спрыгнул с коня и со слезами на глазах кинулся обнимать нас.

Цицерон воздержался от подобного проявления чувств и остался в седле. Уловив идущий от нас запах, он поморщился.

— Гордиан, на кого ты похож! Где ты пропадал?

— О твоём исчезновении много говорили в Риме, — говорил Цицерон вечером, когда мы сидели за столом в харчевне Аримина.[12]

— Странно, что в такой неразберихе моё исчезновение вообще кто-то заметил.

— Ну, ты известен больше, чем думаешь. Даже торговцы на рыбном рынке судачили между собой, куда могли подеваться Сыщик и его сын. По крайней мере, так говорили мне мои рабы. Само собой, последнее время в городе творятся странные дела. Ваше исчезновение стало одним из них.

— А как там наши? — уже в который раз спросил я.

— С ними всё в порядке, — терпеливо уверил меня Тирон. — Я заходил к ним как раз перед отъездом узнать, нет ли от вас вестей. Твоя жена и дочь в добром здравии. И твоя жена и дети тоже, — обратился он к Эко. — Конечно, они за вас переживают…

— Нам надо во весь опор мчаться в Рим, а не рассиживаться здесь, треская за обе щеки, — хмуро сказал Эко.

— Вздор. — Цицерон жестом велел рабу вновь наполнить наши чаши и тарелки. — Вы просто со стороны себя не видели. Вид у вас, когда вы ковыляли по дороге, был ужасный. К счастью, в Аримине нашлись приличные бани и неплохой цирюльник, и теперь вы хотя бы похожи на людей. А в этой харчевне неплохо кормят, так что вы сможете немного отъесться. Что же до того, чтобы кинуться сломя голову в Рим, то я бы не советовал. Вам нужно отдохнуть и выспаться. К тому же ехать без охраны в такое время — чистое безумие. Оставайтесь с нами — хотя бы до завтра, пока мы не прибудем в Равенну.

Ранее Цицерон рассказал нам, что держит путь в Равенну, где в зимнее время находилась ставка Цезаря — для чего, я пока не понял. По словам Тирона, они выехали из Рима четыре дня назад — и Эко глянул на меня с нескрываемым торжеством, когда подтвердилось, что чувство времени не подвело его. Вычисленная нами дата, благодаря его счёту дней и моим календарным подсчётам, оказалась совершенно точной: сегодня был шестой день до мартовских ид, семьдесят второй день после убийства Клодия. Нас продержали сорок дней где-то в окрестностях Аримина, там, где заканчивается Фламиниева дорога и более новая Эмилиева[13] дорога идёт дальше на север, к Равенне.

— А о чём ещё судачат в Риме? — спросил я. — Торговцы на рыбном рынке, я имею в виду. Вообще то, что на рынках опять торгуют, уже хороший знак.

— Да, за время, что вас… не было в городе, в Риме стало намного спокойнее. Сенат дал Помпею разрешение набрать армию и ввести её в город. Было несколько стычек горожан с солдатами, несколько мелких поджогов; но по большей части Помпей сумел восстановить порядок.

— А выборы?

Цицерон скривился. Давний недуг дал о себе знать, или же я затронул больную тему?

— С выборами чем дальше, тем сложнее. По сути, мы оказались в тупике. Только представьте: в Риме перебывало тринадцать интеррексов после Лепида — и никаких выборов! Но теперь с этим покончено. Буквально за несколько дней до нашего отъезда сенат решил назначить Помпея консулом. Единственным на этот год. — Цицерон закашлялся и потянулся за своей чашей. Отмена консульских выборов означала для него сокрушительное поражение. Что станет теперь с его протеже Милоном? Вернутся ли когда-нибудь в республику нормальные выборы?

Цицерон прочистил горло и продолжал.

— Сенат гудел, как растревоженный улей.

Не уловив в его голосе обычного смакования, я пригляделся к Цицерону повнимательнее и тут только заметил, что он явно сдал с нашей последней встречи. Он мог сколько угодно прохаживаться по поводу нашего с Эко убогого вида, но у него самого вид был далеко не цветущий.

— Сторонники Клодия потребовали от Милона выдать его рабов, чтобы их можно было допросить. Ну, тут они просчитались: Милон успел отпустить этих рабов на волю, а вольноотпущенников даже сенат не может подвергнуть допросу под пыткой. Мы, в свою очередь, потребовали от Фульвии выдать рабов Клодия, которые были с ним в тот день, чтобы им хорошенько развязали языки. Ей наше требование пришлось не по душе. — При воспоминании об этой мизерной победе губы Цицерона тронула слабая улыбка. — С тех пор, как Помпей стал консулом, сторонники Клодия из кожи вон лезут, пытаясь добиться расследования. Им нужен громкий суд, им нужно, чтобы Милона повесили на кресте, как какого-нибудь раба. Затем они объявят, что Милон совершил преступление настолько неслыханное, что Сенату просто пришлось принять специальный закон, дабы покарать виновного по заслугам. Они потребовали, чтобы убийство Клодия была признано преступлением против республики. Мы не стали возражать, просто прибавили к их требованиям ещё и свои: признать преступлением против республики также поджог курии и нападение на дом интеррекса Лепида. Дескать, таким образом все три случая будут равны в глазах закона, и все преступники получат равное наказание. Видел бы ты, как они взвились! В отместку за смерть их обожаемого лидера кто-то должен быть казнён; а их самих за сожжение половины зданий на Форуме и тронуть не смей! Ну, мы ещё посмотрим. — Цицерон назад голову и сузил глаза. Похоже, он либо недостаточно разбавлял своё вино, либо выпил его слишком много. Прежде мне никогда не доводилось видеть его захмелевшим.

Цицерон же продолжал.

— У Помпея свои идеи насчёт того, как навести порядок. Он появился в сенате с целой охапкой новых законов. Они, по его мнению, ускорят судопроизводство, покончат с волокитой и тем самым предотвратят недовольство и беспорядки. Он думает, будто закон и порядок — это побыстрее вынести приговор и привести его в исполнение, а всякие мелочи, вроде виновности и невиновности, Помпея не интересуют! Некоторые из его, с позволения сказать, реформ, просто смешны! Суд надлежит вершить без проволочек, говорит он. Теперь у оратора не будет времени на выстраивание неопровержимых аргументов — долой, некогда! Прежде и у защитника, и у обвинителя был целый день для произнесения речи в суде — долой, некогда! На обвинительную речь — два часа, на защитную — три! А если время истечёт, а адвокат ещё не закончит свою речь, ему, надо думать, силком рот заткнут! И свидетели! Свидетели будут выступать перед выступлением защиты и обвинения, а не после, как бывало всегда! Теперь свидетели будут в центре внимания суда, а речи обвинения и защиты — это так, дополнения к свидетельским показаниям! Помпей сам всегда был неважным оратором; ему не давалось искусство красноречия — вот он ему и не доверяет. Пытается лишить значимости. Это ещё понятно; но придавать первостепенное значения свидетельским показаниям — чистейшая глупость! Всякий здравомыслящий человек знает, что в большинстве случаев свидетель если не обманут или предубеждён, то подкуплен. К тому же свидетелей, дающих показания о репутации обвиняемого, больше не будет! Помпей запретил заслушивать свидетельства о репутации — и не важно, что за доброе имя обвиняемого готова поручиться половина сената! Судей можно назначать лишь из числа указанных Помпеем — он сам составил список. Вообразите только — судей назначают из списка, составленных кем-то одним, потому что в этом году у нас только один консул — да и тот не был избран гражданами, как положено!

Тирон предостерегающе положил руку ему на локоть, но Цицерон стряхнул её.

— Я знаю, что говорю. И я не пьян. Просто смертельно устал. Переезды всегда выматывали меня. Кроме того, Гордиан ценит искренность. Ты ведь ценишь искренность, Гордиан? Ах да, я и забыл. Ты же теперь человек Помпея, верно?

— Ты это о чём?

— Да ну же, надо быть слепым, чтобы не заметить всех этих дюжих молодцев, с некоторых пор охраняющих твой дом. Разве не Помпей их прислал?

— Может, и так, — сказал я, чувствуя себя неловко под пристальным взглядом Цицерона и в то же время радуясь, что Помпей сдержал слова и не оставил наши семьи без защиты. — Это ещё не значит, что я человек Помпея.

Цицерон моргнул.

— Чего я никогда не понимал, так это кому ты служишь. Кто тебя разберёт. Может, ты шпионишь за Помпеем — и при этом как-то убедил его дать охрану твоим близким.

— Ты говорил о реформах Помпея, — сказал я, желая вернуть разговор к прежней теме.

Цицерон расхохотался. Сколько же он успел выпить?

— Именно. О реформах. Знаешь, что мне понравилось больше всего? Блестящая идея Великого, как искоренить коррупцию. Обвинённый в получении взятки будет прощён, если сумеет изобличить двух других взяточников! Если так пойдёт, то скоро каждый будет указывать пальцем на соседа. И все вместе будут слишком заняты, чтобы заметить, как республика уплывает у нас из-под носа. Эти реформы — просто насмешка над законом. Но Помпей никогда не понимал закона. Он лишён уважения к закону, лишён начисто — точно так же, как и уважения к ораторскому искусству. Помпей почитает лишь учреждения, вроде сената — да и то лишь чисто отвлечённо. Абстрактно. Как дань традиции. А почитания к закону в нём нет ни на грош. Помпей не способен понять его красоты, сложности, совершенства. Он не видит, как закон охватывает нас всех, связывает воедино, подобно золотой нити. А Помпей прёт напролом, разрывая и стряхивая его, как паутину. У него вульгарное, прагматичное мышление автократа.

Он скривился и прижал ладонь к животу.

— Хвала богам, Целий в этом году трибун и не допустит никакого посягательства на гражданские свободы. Он так и сказал Помпею, что наложит вето на все его новые законы. Знаешь, что Помпей ответил? «Поступай, как считаешь нужным; а я буду действовать ради спасения республики». Почему бы ему не выхватить меч и не размахивать им перед Целием, если уж на то пошло? Дело, конечно же, закончится компромиссом. Как всегда. Мы уступим Помпею, иначе он заявит, что не получил необходимых полномочий для наведения порядка и потребует ещё больших — и до чего мы так дойдём? — Цицерон с хорошо разыгранной брезгливостью пожал плечами. — Однако ты что-то почти не ничего не рассказываешь о ваших злоключениях, Гордиан.

— Так ведь ты почти не спрашивал.

— Эти полтора месяца, должно быть, были для вас ужасны. Схватили, увезли неизвестно куда, продержали в яме… Кто мог решиться на такой чудовищный произвол?

— Я тоже много раз задавал себе этот вопрос. Чего-чего, а времени у меня хватало.

— Да уж, я думаю. И к какому выводу ты пришёл?

Действительно ли Цицерон глядел на меня с хитрым прищуром, или же это веки у него отяжелели от усталости и выпитого?

— Пока ни к какому.

— Узнаю своего старого друга Гордиана. Осторожничающего, собирающего доказательства по крохам избегающего любых утверждений, пока все доказательства не будут у него на руках. Из тебя вышел бы никуда не годный адвокат, Гордиан. Ты слишком основателен. У тебя и вправду ни малейшего представления, кто захватил вас и почему?

— Никаких. Наши похитители не дали нам ни малейшей зацепки, кто они и на кого работают. И почему они нас не убили, если уж на то пошло. Мы их и разглядеть-то толком не смогли.

— К счастью, вы сумели вырваться.

— Что верно, то верно. Но мне очень хочется узнать, кто обошёлся со мной и моим сыном, как со скотиной. Мы оба целы, невредимы и в добром здравии…

— На удивление в добром здравии, учитывая обстоятельства, — вставил Цицерон.

— Но это не их заслуга. Будь кто-то из нас ранен при нападении, или же заболей он в этой сырой яме…

Тирон заметно вздрогнул. Цицерон рассеянно кивнул

— Но я докопаюсь, кто за всем этим стоит. Пожалуй, для начала надо вернуться и разузнать, кто хозяин той развалюхи, где нас держали. Но сомневаюсь, чтобы сумели её найти. Ты сумеешь отыскать дорогу, Эко?

— Не уверен, папа. Мы слишком следили за тем, как бы нас никто не заметил, чтобы хорошенько запомнить незнакомую местность. А кроме того, это мало что нам даст. Заброшенная полуразвалившаяся конюшня посреди заброшенного поля может принадлежать кому угодно. Совсем не обязательно тем, кто нас там держал. А людей, что нас стерегли, скорее всего, давно уже и след простыл.

— И всё же поискать стоит. Правда, без охраны нам не обойтись. — И я вопросительно взглянул на Цицерона.

Цицерон смутился, но ненадолго.

— Я бы рад вам помочь, но у меня нет ни единого лишнего телохранителя. Думаю, что их и так слишком мало — сами видите, как опасны дороги в наши дни.

— А ты не мог бы отложить поездку на день или два? Ты и твои телохранители поможете нам найти конюшню и тех, кто держал нас в яме.

— Об этом не может быть и речи. Мне необходимо быть в Равенне по срочному делу.

— Ах, да. Ты говорил, что тебе нужно видеть Цезаря. Что у тебя за дело к нему? Конечно, если это секрет государственной важности…

— Это действительно важное дело, но никакого секрета тут нет. Всё из-за Марка Целия. Вот уж кому выпал хлопотливый год. Цезарь намерен добиваться консульства на следующих выборах; но это невозможно, пока он отсутствует в Риме; а вернуться в Рим он не может, пока является командующим. Теперь его сторонники в городе добились, чтобы для него было допущено исключение, позволяющее ему баллотироваться на выборах, не находясь в Риме. Разумеется, это означает создать неприятный прецедент; но уж если мы пошли на то, чтобы в этом году у нас был лишь один консул, то по утверждению сторонников Цезаря будет только справедливо дать Цезарю возможность добиваться консульства, находясь в Галлии. К тому же, это послужит поддержанию мира — я имею в виду, равновесия — между Великим и Цезарем. Так вот, Целий угрожает наложить вето на этот законопроект — точно так же, как и на реформы Помпея.

— А твоя роль во всём этом?

— Определённые круги обратились ко мне с просьбой использовать своё влияние на Целия, дабы убедить его воздержаться от применения своего права вето и не препятствовать избранию Цезаря. Целий согласен изменить своё решение; но прежде мы оба хотим точно знать, каковы цели и намерения Цезаря. Так что я еду в Равенну, дабы побеседовать с Цезарем по душам. Что называется, прояснить обстановку.

— Колёсики внутри колёсиков, — пробормотал Эко.

— Уж лучше так, чем одно большое колесо, движущее весь мир — чего хотелось бы некоторым, — отвечал Цицерон. — Но я не могу терять времени. В любой день Цезарь может оставить Равенну и двинуться обратно в Галлию. Носятся слухи о начавшемся там восстании. Возглавляет его какой-то галл с их типичным именем, которое не выговоришь, языка не сломав. Как его, Тирон?

— Верцингеторикс, — без запинки произнёс Тирон. В отличие от патрона, он был совершенно трезв.

— Да. Так что, сами видите, у меня нет времени отвлекаться на поиски — как ты сказал, Эко? Полуразвалившейся конюшни посреди заброшенного поля. И вам бы я тоже не советовал. Не искушайте Фортуну. Со мной вам ничего не грозит. Вы будете обеспечены всем необходимым. Поезжайте со мной в Равенну, а потом мы вместе вернёмся в Рим.

— Мы должны завтра же двинуться в Рим, — мрачно сказал Эко. — Там же Бетесда и Менения места себе не находят. Для них каждый лишний день…

— Но ведь у тебя в армии Цезаря брат, верно? — спросил Цицерон. — Твой младший, Гордиан — его, помнится, зовут Метон. И он тоже не находит себе места. Ведь ваши родные наверняка успели написать ему о вашем исчезновении. У вас есть возможность повидать его прежде, чем Цезарь со своим войском снимется с лагеря и двинется на север. Так что сами видите, вам будет лучше ехать со мной. Но уже поздно. Всем пора спать, если мы завтра хотим выехать рано. У тебя усталый вид, Гордиан. А Эко зевает вовсю. Я позаботился, чтобы этой ночью вы спали на хорошей мягкой постели в отдельной комнате, самой лучшей из всех в этой харчевне. Думаю, спать вы будете как убитые.

Цицерон оказался прав.





Глава 25


Ставка Цезаря находилась в большой вилле на окраине города, окружённой множеством палаток и на скорую руку возведённых построек. Всякий военный лагерь напоминает маленький город, рассчитанный на обслуживание большого количества молодых здоровых мужчин, наделённых отменным аппетитом, и обладает тремя отличительными признаками: азартные игры, присутствие большого числа проституток и грубая, щедро пересыпанная руганью речью обитателей.

Мы прибыли в Равенну вскоре после полудня. Цицерон и Тирон отправились договариваться насчёт встречи с Цезарем, а мы с Эко пошли искать Метона. Найти его оказалось нетрудно. Первый же легионер, которого мы спросили, указал нам палатку, откуда доносился шум множества голосов. Едва мы вошли, он стих; но виной тому, как тут же выяснилось, было вовсе не наше появление. Послышался частый дробный стук, а затем взрывы смеха и ругань. Здесь играли в кости. Кости использовались самые примитивные — сделанные из костей животных, пожелтевшие от времени, заточенные с двух сторон, с грубо намалёванными на четырёх гранях цифрами. Один из грудившихся вокруг стола подхватил их. Затем он выпрямился, и я узнал Метона.

С тех пор, как мой сын пошёл на службу к Цезарю, мы виделись от силы два-три раза в год, да и то лишь урывками. И перед каждой встречей я боялся, что увижу его с искалеченной рукой или ногой, лишившимся пальцев, глаза или уха; увижу, что к полученному в первой битве шраму на лице, ставшему с годами почти незаметным, прибавился новый. До сих по удача сопутствовала Метону, и хотя на теле у него и прибавилось рубцов, увечье его миновало. И каждый раз меня поражало, какой же он, в сущности, юный. Теперь ему было двадцать шесть, по всем меркам он был зрелым мужчиной. На висках поблёскивали седые волоски, и лицо приобрело коричневый оттенок. Долгие годы под палящим солнцем и пронизывающим ветром давали себя знать.

Но когда он, подхватив кости, широко улыбнулся, сквозь загрубевшие черты проглянуло лицо того самого мальчугана, которого я двадцать лет назад выкупил из рабства и усыновил. Он всегда был хорошим мальчиком — привязчивым, смешливым; озорным, но добрым и отзывчивым. Трудно было представить, что теперь он живёт тем, что убивает незнакомцев, не причинивших ему прежде никакого зла.

Военную карьеру Метон начал в шестнадцать лет, когда удрал из дому, чтобы сражаться в рядах армии Катилины. В битве при Пистории он и заработал свой первый шрам, которым гордился до сих пор. Я полагал — да чего там, надеялся — что на этом с юношеским безрассудством будет покончено. Но Метон продолжил искать себя и нашёл на службе Цезарю. По счастливой случайности, и Цезарь нашёл Метона, заметив в нём умение грамотно писать под диктовку, и сделал чем-то вроде личного секретаря. Цезарь-политик придавал первостепенное значение описанию побед Цезаря-полководца, так что секретарей ему требовалось много, и работы хватало на всех. А в последние год-два Метон выдвинулся также и в качестве переводчика, обнаружив немалые способности к усвоению галльских диалектов. Но даже при этих мирных занятиях ему нередко приходилось сражаться с оружием в руках — зачастую плечом к плечу с самим Цезарем. Страх за него никогда не оставлял меня.

Всё ещё не замечая нас, он принялся трясти кости. Я видел, как двигались его губы. К кому он взывал — к богам, к возлюбленной? Каким богам поклоняется теперь мой сын, и кто теперь его возлюбленная? Как давно мы последний раз разговаривали о таких вещах…

Метон тряхнул чашку последний раз и бросил кости. Палатку вновь наполнили смех и ругань Шум перекрыл ликующий крик Метона.

— Я выиграл! Платите, платите все! — Он победно вскинул руки. Рукава туники скользнули вниз, и я увидел свежий шрам — багровый, зигзагом по левому бицепсу. Выглядел он уродливо; но похоже, двигаться не мешал и боли не причинял. Метон достал из складок туники кошель и открыл его, чтобы проигравшие бросили туда монеты.

И тут он увидел нас.

Я хорошо представляю выражение своего лица в такие моменты. Выражение это бывало у меня всякий раз, когда я долгое время не получал от Метона вестей, не знал, жив ли он — а потом он вдруг появлялся в Риме, чаще всего неожиданно, не известив заранее о своём приезде. Это выражение человека, чьи глаза наконец узрели то, чего так долго жаждало его сердце.

— А Цезарь разрешает вам играть на деньги? — спросил я.

— Только на те, на которых отчеканен его профиль, — отвечал Метон и сам расхохотался своей шутке. Всем известно, что на римских монетах чеканятся лишь изображения умерших и ни в коем случае не живущих. Даже Цезарь не дерзнул отчеканить монету со своим профилем.

Мы покинули шумную палатку и направились на виллу. Метон привёл нас в тесную комнатку, заваленную пергаментными свитками и картами; мы трое едва могли разместиться в ней. Здесь мой сын работал, перечитывая и правя последние главы надиктованных Цезарем мемуаров. Самой сложной проблемой, насколько я понял, было произношение и написание галльских имён.

Я спросил Метона, знал ли он, что мы пропали.

— Да, я получил письмо от Дианы, — отвечал он. — Оно здесь, у меня. Это здорово, что ты научил её писать, папа. Правда, фразы она строит ужасно безграмотно. Тебе стоит либо заняться с нею как следует, либо нанять ей хорошего учителя.

Он пошарил среди пергаментных листов, извлёк тонкую дощечку, сложенную вдвое и протянул мне.

— Вот оно. У неё, видно, руки дрожали, когда она писала.

Я развязал ленту и раскрыл дощечку. Должно быть, у Дианы и правда тряслись руки. Буквы на слое воска распрыгались вкривь и вкось.

Дорогой брат

Мы все очень встревожены. Папа и Эко несколько дней назад уехали по делам. На обратном пути на них напали, схватили и увезли неизвестно куда.

Мы стараемся не отчаиваться. Сегодня утром какой-то человек, скрывавший лицо, передал охраннику у дверей записку. Записка была для мамы, но она же сама не умеет читать, так что я прочитала ей. В записке говорится: «Не волнуйтесь за Гордиана и его сына. Они целы и невредимы и позднее вернутся к вам». Но как нам знать, от кого записка? И можно ли ей верить? Меня она напугала ещё сильнее.

В городе теперь спокойнее, но всё ещё опасно, особенно по ночам. С нами всё в порядок, и с Мененией, Титом и Титанией тоже. Великий прислал нам достаточно людей для охраны, так что не беспокойся за нас. Но пусть бы папа и Эко скорее вернулись домой! О Кибела, дай им вернуться!

Я напишу тебе ещё, когда смогу сообщить что-нибудь новое. А может, папа сам тебе напишет. Будь осторожен и береги себя.

Я закрыл письмо, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.

— Стиль моей сестры оставляет желать лучшего; но не настолько же он убогий, чтобы довести тебя до слёз, — лукаво заметил Метон.

Я прочистил горло.

— Как подумаю, что они там сейчас чувствуют, в страхе за нас…

Метон посерьёзнел.

— Я приехал в Равенну позавчера вечером. До этого был на севере. Письмо ждало меня, оно пришло давно. Можешь представить, как я перепугался. Я сразу же попросил Цезаря об отпуске. Собирался выехать домой завтра утром, чтобы во всём разобраться. И тут появляетесь вы! Да, боги любят нашу семью, это уж как пить дать.

— Это потому, что семья у нас очень уж необычная, — рассмеялся Эко. — Второй такой не сыскать! Как бросок Венеры — есть все по разу! Должно быть, богов это забавляет.

— По крайней мере, хорошо, что им наскучило смотреть, как мы с тобой сидим в этой яме, — заметил я.

— А про каких это телохранителей пишет Диана? — спросил Метон. — «Великий прислал нам достаточно людей для охраны». Что это значит? И где, в конце концов, вы пропадали всё это время?

Мы вкратце рассказали ему о наших приключениях. Я снова перечитал письмо Дианы. Кто же послал Бетесде записку, убеждая её не тревожиться? Что за удивительное похищение!

Должно быть, пребывание в вонючей яме притупило мои умственные способности, потому что лишь когда я стал перечитывать письмо в третий раз, до меня дошло, что что-то не так. «На обратном пути на них напали, схватили и увезли неизвестно куда». Откуда Диана знает, что на нас напали, когда мы уже возвращались в Рим? Если уж на то пошло, откуда она вообще знает, что на нас напали? Ведь в записке говорилось только, что мы живы и невредимы. Получалось, что кто-то видел, как всё было, и рассказал ей. Но кто?

На ночлег Милон устроил нас на вилле, в маленькой комнате — ещё меньшей, чем та, где хранил свои записи. Довольно долго я ворочался с боку на бок. Сон бежал от меня. Эко захрапел. Я вдруг почувствовал, что готов задушить его. Сорок дней я просидел с ним в одной яме, и теперь не мог больше находиться рядом с ним ни одной минуты.

Я сгрёб одеяло, вышел на улицу и пошёл разыскивать Метона. Он был у себя в палатке, болтал с товарищами прежде, чем лечь спать. Для меня нашлась лишняя походная койка. Я выволок её наружу и улёгся под открытым небом, где ничто не заслоняло звёзд. Я готов был всю ночь смотреть на них и вдыхать чистый холодный воздух. Но едва улёгшись, я тотчас же уснул и проспал до рассвета без сновидений.

Наутро мы все трое отправились к Цезарю.

Телохранитель, с которым Метон разговаривал по-приятельски, провёл нас во внутренний дворик. Мы уселись на скамью и приготовились ждать. Вскоре тот же телохранитель привёл Цицерона и Тирона. Оба были в тогах, как надлежит для официальной встречи.

— Цезарь очень занят сегодня, — обратился телохранитель к Цицерону. — Но я доложу о вас и скажу, что вы по важному делу.

Цицерон и Тирон сели на скамью напротив. Я заметил, что Цицерон выглядит разражённым.

— Вы не виделись с Цезарем вчера? — спросил я.

— Нет. Мы ведь приехали уже под вечер, и он не сумел выкроить время. Эти командующие занятой народ; вечно у них минуты свободной нет. С Помпеем та же история. Иной раз приходится ждать по нескольку дней, пока он найдёт время для встречи с тобой. Казалось бы, Цезарь должен принять меня сразу же — ведь я приехал, чтобы сделать возможной его избирательную кампанию. Так нет же. Но Цезарь, конечно же, занятой человек. Его время расписано по часам.

Я кивнул.

Снова появился телохранитель. Цицерон торопливо поднялся, оправляя складки тоги, но телохранитель, не глядя на него, обратился к нам.

— Цезарь ждёт вас.

Проходя мимо Цицерона, я с трудом сдержал улыбку. Выражение его лица дорогого стоило.

Мне уже доводилось встречаться с Цезарем — впервые несколько лет назад, когда меня представил ему Метон. Я не ждал, что он запомнит меня; но он запомнил и при всех последующих встречах неизменно узнавал меня и обращался ко мне по имени. Память Цезаря была подобна рыбачьему неводу: то, что попадало туда — лицо, имя, обстоятельство, факт — уже не могло выскользнуть.

Цезарь принял нас в просторной комнате с высокими окнами, распахнутыми настежь, чтобы впустить свет утреннего солнца. Одну из стен целиком занимала карта, сделанная из сшитых овечьих шкур, раскрашенных в разные цвета для обозначения территорий различных галльских племён с названиями их городов и крепостей. Интересно, как выглядят улицы Лютеции? Или Алезии? Или Кенаба[14], почему-то обведенного красным? И вправду ли остров Британия столь обширен, как показано на карте? За свою жизнь мне довелось немало путешествовать на Востоке; но я никогда не бывал в Галлии. А Метон побывал во всех этих городах; побывал даже на острове Британия, где варвары раскрашивают свои тела в синий цвет. Он выучил язык битуригов и гельветов, и других варварских племён, и названия-то которых я едва мог выговорить. Моему младшему сыну выпало жить в удивительном, необыкновенном мире.

И служить удивительному человеку. Гай Юлий Цезарь был человек необыкновенный. За свою жизнь я не встречал никого другого, чья незаурядность ощущалась бы при любой мимолётной встрече, при обмене несколькими словами. Мне не доводилось по-настоящему иметь с ним дело, как некогда с Крассом и Катилиной, а теперь и с Помпеем; но я мог с уверенность сказать, что его отличало то же, что и их: стремление к власти и ещё к достижению того, что называют величием. И при этом он был проще, обыденнее. Не одержимым, как Красс; не искусителем, как Катилина; не грозным, как Помпей. Присутствовала в нём какая-то уязвимость; вдохновляя своих солдат, Цезарь в то же время вызывал у них стремление защитить его. Его тщеславие, по крайней мере, было вполне обыденным: хотя ему ещё не исполнилось и пятидесяти, волосы его заметно поредели — обстоятельство, доставлявшее ему, по словам Метона, немалое огорчение.

Он диктовал секретарю; но при нашем появлении поднялся, горячо обнял Метона и поцеловал его в губы.

— Значит, Метон, ты всё же не покинешь меня?

— Я не еду в Рим, если ты это имеешь в виду. Мои отец и брат, как видишь, здесь и в добром здравии.

— А! Гордиан и… — Цезарь замялся лишь на краткий миг. — Эко. Меня всегда сбивает толку, что вы трое совершенно не похожи друг на друга. Но, конечно же, приёмные сыновья уподобляются отцу по духу, а не внешне. Итак, слухи о вашем похищении были ложными?

— Вовсе нет, — живо отозвался Метон. — Моего отца и брата действительно схватили, и лишь три дня назад им удалось бежать.

— Подумать только! Расскажите всё с самого начала.

— Но ты, наверно, занят, — сказал я, памятуя о ждущем во дворе Цицероне.

— Нет, не особенно. Через несколько дней я снова выступаю в Галлию; но подготовка идёт без меня. Я пока диктую новую главу своих мемуаров. Эта небольшая стычка с эбуронами в прошлом году — ты должен хорошо помнить её, Метон. — Цезарь протянул руку и погладил его пальцами по щеке. Мне не понравились ни ласковый жест Цезаря, ни ответная улыбка Метона; но потом я сообразил, что Цезарь просто указывал едва заметный на щеке Метона шрам.

— На моих отца и брата напали на Аппиевой дороге, — сказал Метон. — Они расследовали по поручению Помпея обстоятельства смерти Публия Клодия.

— Это должно быть интересно. Что ты выяснил, Гордиан?

Я поглядел на Метона с укором, пораженный тем, что он запросто выложил всё Цезарю. Но у меня не было секретов от сына; и если у моего сына нет секретов от Цезаря, тут уж ничего не поделаешь.

— Я всего лишь нашёл подтверждение тому, что и так знал весь Рим: Клодий был убит рабами Милона в стычке на Аппиевой дороге.

— И только? Я всё же думаю, что у тебя есть что ещё сообщить Помпею. Но не хочу ставить тебя в неловкое положение, Гордиан, и в мои намерения не входит тебя выспрашивать. Доказать вину Милона и сделать так, чтобы он получил заслуженное наказание — забота Помпея, а не моя. Так и должно быть: в конце концов, Милон был его человеком, пока не стал человеком Цицерона. Пусть же у Помпея голова болит, как избавиться от Милона и восстановить порядок в городе. У меня же своя, более сложная задача: восстановить порядок в Галлии. Хаос, вызванный убийством Публия Клодия, докатился даже туда. Не правда ли, странно, какой отклик способна вызвать смерть одного-единственного человека?

— Как это?

— Определённые круги среди варваров, недовольные нашим присутствием, прослышав, что в Риме неспокойно, решили, что беспорядки надолго задержат меня в Равенне и не позволят вернуться в Галлию. И воспользовались этим, чтобы поднять восстание, которое быстро охватило большую часть провинции. Первый удар был нанесён в Кенабе — вот он, на карте. Человек, которого я лично поставил во главе нашего тамошнего торгового поста, был убит, а его имущество разграблено. Некий молодой арверн по имени Верцингеторикс решил, как видно, что подвернулась возможность сделаться царём Галлии. Ему удалось объединить множество племён. Что хуже всего, он отрезал меня от основных сил. И теперь я решаю задачу, каким путём идти на соединение со своей армией. — Цезарь устремил взгляд на карту и, казалось, позабыл о нас; но лишь на миг. — Так что, сами видите, последствия убийства, случившегося на Аппиевой дороге, намного серьёзнее, чем гибель кого-то одного. Публий Клодий своей смертью вызвал ещё больший хаос, чем при жизни; а Милон, вместо того, чтобы остаться в памяти римлян консулом, останется убийцей. — Цезарь отвёл глаза от карты. — Но ты ещё ничего не рассказал о вашем похищении, Гордиан.

— Тут и рассказывать особенно нечего. На нас напали поблизости от гробницы Базилиуса, накинули на нас мешки и увезли — как потом выяснилось, в окрестности Аримина. Лиц своих похитителей мы толком не видели. Обращались они с нами не сказать, чтобы плохо. Три дня назад нам удалось бежать. Один из тех, кто стерегли нас, убит; другой удрал. Не думаю, чтобы мы теперь сумели найти место, где нас держали.

— Они требовали выкуп?

— Нет, не думаю. Правда, моей жене прислали записку, что мы живы и позднее вернёмся; но насколько мне известно, там не было ни слова о выкупе.

— Да уж, удивительная история. Думаешь, это может быть связано с расследованием, которое вы проводили по поручению Помпея?

— Возможно.

Цезарь рассмеялся.

— А ты не из болтливых, Гордиан. Мне по душе те, кто не говорит лишнего. Такие люди редкость. И тебя явно никогда не учили красноречию! Возможно, я ещё обращусь к тебе, если мне когда-нибудь понадобиться человек с твоим опытом и не болтливый.

— Это будет честью для меня, Цезарь.

Мимолётная улыбка тронула его губы и тут же исчезла. Карта снова приковала к себе его внимание. Рассказ о моих злоключениях отвлёк его на несколько мгновений; но теперь его мысли были поглощены восстанием в Галлии.

— Мы пойдём, Цезарь? — спросил Метон.

— Да, теперь я должен вернуться к работе. Рад, что ты остаёшься при мне, Метон, особенно в такое трудное время. Рад был повидаться с тобой, Гордиан, и с тобой, Эко. Счастливого пути и благополучного вам возвращения в Рим. И, Гордиан…

— Да, Цезарь?

— Когда будешь говорить с Гнеем Помпеем, расскажи ему, что виделся со мной, и передай мои наилучшие пожелания. Ты ведь знаешь, он был моим зятем и оставался бы им, не вмешайся судьба. Юлия родила бы ему сына, а мне внука. Но Мойры распорядились по-другому и нанесли тяжкий удар нам обоим.

— Я передам, Цезарь.

По зову секретаря появился всё тот же телохранитель, чтобы проводить нас.

— Позвать потом остальных, Цезарь? — спросил он.

— Кого остальных?

— Цицерона с помощником. Они ждут во дворе. Цицерон говорит, что прибыл по делу чрезвычайной важности.

Цицерон сплёл кончики пальцев, изучая карту Галлии.

— Нет, не сейчас. Я хочу закончить диктовку главы. Потом я буду обедать. Возможно, после обеда у меня найдётся время принять Марка Туллия Цицерона.

Телохранитель вывел нас во двор. Завидев нас, Цицерон поднялся, но наш провожатый отрицательно качнул головой, и Цицерон снова сел, скрестив на груди руки. Я пытался поймать его взгляд, но он сосредоточенно рассматривал фонтан посреди двора. Мне стоило больших трудов сдержать улыбку.





Глава 26


Обедали мы с Метоном в большой палатке вместе с множеством солдат. При других обстоятельствах я счёл бы еду едва съедобной, а общество — едва терпимым; теперь же, после сорока дней в душной яме, на хлебе и воде и с единственным сотрапезником в лице Эко, простая, грубая пища казалась мне амброзией, а громкая, щедро пересыпанная скабрезностями речь сотрапезников звучала в ушах сладчайшей музыкой.

В разгар беседы за столом прозвучало имя Марка Антония. Заметив, как мы с Эко насторожились, Метон спросил.

— Вы его знаете? Ах, да; я же сам познакомил вас, когда вы приезжали ко мне в прошлом году. Здесь, в Равенне.

— Да, верно.

— А он заметно раздобрел, — заметил один из солдат. — Видать, климат Рима пошёл ему на пользу.

— Уж казалось бы, Рим в эти дни опасное местечко, — произнёс другой.

— Ну, Антоний наверняка упражнялся каждый день, чтобы не потерять форму.

— Ещё как упражнялся — в доме Фульвии!

Раздался взрыв хохота.

Я обернулся к Метону.

— А он что, здесь?

— Да, на днях приехал — доложить Цезарю, что делается в Риме. Завтра едет обратно. А что?

— Ничего, просто так. — Видя, что мой ответ Метона не удовлетворил, а жестом показал, что нам лучше выйти наружу, где нас не услышат.

— Так что же, папа? — спросил Метон, когда мы шагали втроём между рядами палаток.

— Вчера, когда я рассказывал тебе о нашем расследовании, я забыл сказать про Марка Антония.

— Он-то тут причём?

— Может, и ни причём; только в прошлом году он пытался убить Клодия. Гнался за ним с мечом через всё Марсово поле. Клодий удирал, как заяц от охотничьей своры. Спрятался на каком-то складе на берегу Тибра, забился под лестницу, сидел там, ни жив, ни мёртв.

— А, вот ты о чём! — расхохотался Метон.

— Ты что, слышал об этом?

— Да все слышали. Антоний любит рассказывать эту историю; особенно когда выпьет лишку. Всегда говорит при этом, что и не собирался убивать Клодия. Просто хотел узнать, какой из него выйдет евнух.

— А что они вдруг сцепились?

— Ну, на ножах-то они были давно — с тех самых пор, как влюбились оба в одну и ту же женщину. Кто их знает, может, они и друг в друга в своё время были влюблены. Думаю, в тот раз, столкнувшись нос к носу на Марсовом поле, они стали подначивать друг друга. Слово за слово, Клодий сказал что-то такое, что Антонию было как серпом по яйцам…

— Метон! — возмущённо воскликнул Эко.

— И Антоний схватился за меч. Но с чего вдруг вытаскивать на свет эту историю, если Клодий отделался лёгким испугом?

Вчера я не стал рассказывать Метону о разговоре с Фульвией, потому что полагал, что разговор этот никак не связан и нашими злоключениями.

— Фульвия попросила меня выяснить, не замешан ли часом Антоний в убийстве её мужа.

— Но ведь он один из тех, кто ратует за привлечение Милона к суду.

— Это ещё ничего не доказывает.

— А разве ты нашёл хоть одно доказательство, что он соучастник?

Прежде чем ответить, я хорошо подумал.

— Ни один из видевших убийство и то, что случилось потом, ничего не говорил о Марке Антонии.

— Вот видишь. Значит, Антоний ни причём.

— Возможно.

— В конце концов, папа. Антоний храбрый солдат и мой добрый друг. Я не намерен спокойно слушать, как его называют убийцей.

— Никто его пока убийцей не называл.

— Но ты считаешь, что он вполне может им быть.

Как это сказал обо мне Цицерон? «Осторожничающий, собирающий доказательства по крохам, избегающий любых утверждений, пока все доказательства не будут у него на руках». Будем оправдывать репутацию.

— Спроси меня сейчас Фульвия, я не смогу с полной уверенностью утверждать, что доказал обратное.

— А давай спросим у него самого.

— Что?

— У него спросим.

— Вот так вот просто возьмём и спросим?

— Ну да. А что тут такого? Антоний не простак; но скрытным его никак не назовёшь. Он прямодушный, хитрить и скрытничать не умеет совершенно. Душа нараспашку. Пошли.

— Куда?

— К Антонию, куда же ещё. Он на вилле живёт. Вход с той стороны.

И не медля больше, Метон направился к вилле.

— Но, Метон, это же чистой воды безумие! — тщетно взывал я, следуя за ним вместе с Эко. — Что, по-твоему, я должен ему сказать? «Здравствуй, Антоний. Помнишь меня? Я отец Метона. И кстати, раз уж мы свиделись: не приложил ли ты часом руку к убийству Публия Клодия?»

— Ну, я думаю, ты не столь прямолинеен.

— А если он надумает выхватить меч и устроит нам хорошую пробежку, не хуже, чем Клодию тогда на Марсовом поле?

— Ты же слышал, что болтали в палатке: Антоний малость потяжелел от всех этих званых обедов в Риме. Так что, вполне возможно, он тебя и не догонит. Вот мы и пришли.

Здесь тоже у входа стоял охранник. Я уповал на то, что Антоний окажется слишком занят и не сможет нас принять; но, заслышав голос Метона, помощник Цезаря тотчас высунул голову из-за занавесей.

— Метон! — весело сказал он, расплывшись в широкой улыбке. — Ты уже обедал?

— Я уже проглотил свою дневную порцию пойла, если ты об этом.

— Всё равно, присоединяйся. Мне тут удалось кое-что стащить из общего котла. А кто с тобой? А, вижу: твой брат. И твой отец — знаменитый Сыщик.

— Знаменитый? — переспросил я, вместе с Эко проходя за Метоном за занавесь.

— Ну, или пресловутый. Как тебе больше нравится. Садитесь. Маний, ступай, займись там чем-нибудь. — Антоний махнул рукой секретарю, который тотчас же собрал таблички, стило и вышел. — Вина? Ну да; о чём я спрашиваю. Я знаю, как ты пьёшь, Метон — неразбавленное. Метон вроде меня: вода не на пользу его желудку. А вам, Гордиан, Эко?

— Мне побольше воды и поменьше вина, — сказал я. — Я довольно долго пил одну лишь воду и теперь боюсь захмелеть с непривычки. Кроме того, — добавил я тихонько, — мне, возможно, скоро придётся побегать.

— Мне то же самое, — сказал Эко.

Сказать по правде, вид у Антония был внушительный. Даже грозный. Мощный, как борец, с мускулистой шеей и широкой, выпуклой, как бочонок, грудью. Он напоминал сложением Милона, только был повыше и помоложе. Я помнил, что он года на четыре-пять старше Метона — значит, теперь ему должно быть лет тридцать или тридцать один. В профиль, из-за кустистых бровей и расплющенного носа, Антоний выглядел настоящим громилой; но стоило посмотреть ему в лицо, и впечатление начисто сглаживалось благодаря открытому, приветливому взгляду, нежному очертанию рта и округлости щёк. Говоря словами Бетесды, он был приятно красив. Такая красота завоёвывает любовь женщин и безотчётное доверие мужчин. Мой сын Антонию явно доверял.

— А когда вы приехали? — Взгляд Антония был открытым и честным. Помощник Цезаря никак не походил на коварного, расчётливого убийцу — или на человека, способного схватить людей и держать их в яме, если уж на то пошло.

— Только вчера.

Антоний кивнул, потом вдруг нахмурился.

— Погоди, вы что, приехали с Цицероном?

— С ним. Но мы повстречались уже в дороге, случайно, в одном дне пути отсюда, и дальше поехали вместе.

— Это хорошо. Значит, ты никак не связан с его миссией к Цезарю?

— Не имею к ней ни малейшего отношения.

— Мой папа и Эко прибыли сюда по совсем другому делу, — заявил Метон.

— По какому? — поинтересовался Антоний.

— Они хотят допросить тебя.

— Метон! — в негодовании воскликнул я. В самом деле, это уж было слишком.

— Меня? — Антоний сузил глаза. — Это что, насчёт той дочери Птолемея в Египте? Клянусь, я её и пальцем не тронул! — И оба, Антоний и Метон, расхохотались. Как видно, то была их давняя излюбленная шутка.

— Нет, — сказал Метон, — тут совсем другое. Это в связи с…

— С нехорошими слухами, которые ходят по Риму, — перебил я. Слишком долго мой сын держал инициативу в своих руках. В конце концов, если он непременно желает идти напролом, но почему бы не извлечь из этого максимальную пользу. — Для начала скажу тебе то же, что сказал сегодня Цезарю: Гней Помпей поручил нам с Эко разузнать как можно больше об обстоятельствах смерти Публия Клодия. И как это ни отвратительно, до нас донёсся слух — я рассказываю тебе об этом, Марк Антоний, потому что ты друг моего сына, и думаю, тебе следует знать, что о тебе говорят такие вещи — до нас донёсся слух, что ты замешан в этом деле.

— Но это же просто смешно! — сказал Антоний, которого услышанное явно не развеселило.

Я пожал плечами.

— Отвратительные слухи, как я уже сказал. Ни один здравомыслящий человек им не поверит, разумеется.

— Но кто же мог сказать обо мне такое? — Антоний вскочил на ноги и заходил взад-вперёд. — Кому могло придти в голову, что я имею какое-то отношение к убийству Клодия? Человеческой подлости нет предела! Нет такой чудовищной лжи, которую один бы не придумал, а другие бы не поверили! Цицерон! Ну, конечно же! Ты слышал это от Цицерона, по дороге сюда, так?

— Нет.

— Скажи мне правду, Гордиан. О, это в его духе: сказать самую невообразимую ложь, чтобы, услышав её, все подумали: «Такое нельзя выдумать на пустом месте; видать, нет дыма без огня». Но это последний раз — слышите? — последний, когда старая лысуха умудрилась какнуть мне на голову. Я до него доберусь. Я сверну ему шею. Я откручу ему его плешивую башку, хоть бы он держал речь перед самим Цезарем!

— Марк Антоний, я клянусь тебе, что слух исходит не от Цицерона.

— Тогда где ты это слышал? Кто распускает обо мне такие грязные сплетни? — Разъярённый Антоний заполнил собой маленькую комнату. Казалось, от него идёт жар, точно от жаровни. Но я знал, что мне нечего опасаться его гнева.

Это потому, что я отец Метона, догадался я. Я отец его друга, потому он относится ко мне с уважением и верит на слово. Метон прав. Антоний далеко не простак, но при этом совершенно не умеет скрытничать и вообще весь как на ладони. Душа нараспашку. И при этом у него хватит выдержки. Он может быть вне себя от ярости, но будет сдерживаться, пока не найдёт того, кто действительно его оскорбил.

— Это было на рыбном рынке, помнишь, папа? — заговорил молчавший до сих пор Эко.

— Что?

— Мы услышали это на рыбном рынке. — Мой старший сын, в отличие от Марка Антония, хитрить умел.

— О Геркулес! Что, эти сплетни повторяют уже и на рынках? — Казалось, Антоний готов был что-то сломать; но вместо этого лишь заново наполнил свою чашу.

— Да, припоминаю, — сказал я. — Но я слышал такое только от одного человека — нет, вернее, от двух. Да и то они, наверно, что-то напутали, потому что поминали какую-то давнюю историю про то, как ты сцепился с Публием…

— Это на Марсовом поле? Ну, может, с моей стороны это и была глупая выходка; но он тогда сам нарвался.

— Они думали, что ты гнался за ним, чтобы его убить.

— Знаешь, что бы я сделал, если бы его догнал? Отшлёпал бы плашмя мечом по заднице, только и всего.

— А чем он тебя так достал? — спросил Метон.

— Тем, что язык у него слишком длинный. И тем, что трепался о моих делах. Никакой политики. — Антоний поколебался. — Ладно, Гордиан, откровенность за откровенность. Клодий отпустил поганую шутку насчёт моей дружбы с Гаем Курионом. Курион был тогда квестором в Азии, а его отец как раз недавно умер. В своё время старый Курион из кожи вон лез, чтобы отвадить нас друг от друга — не иначе, как по совету Цицерона. Ну, и в тот день мы с Клодием случайно повстречались на Марсовом поле, и он сказал что-то вроде: «Теперь, когда старик умер, вы с Курионом наконец-то сможете пожениться. Кто же из вас будет невестой?» В другой день я, пожалуй, просто посмеялся бы над ним, и дело с концом; но в тот день я с утра был не в духе и выхватил меч. Наверно, я выглядел злее, чем был на самом деле — со мной почему-то всегда так — и Клодий перепугался. Завопил, будто его режут, и кинулся наутёк! — Антоний расхохотался при одном воспоминании. — И я погнался за ним. Просто не мог удержаться. — От хохота он согнулся. — Клянусь, догони я его, я сорвал бы с него тогу и хорошенько отшлёпал бы мечом плашмя по голой заднице — а потом отпустил бы нагишом, и пусть бы гулял так по Марсову полю, чтоб все видели! После такого он не скоро решился бы показаться людям на глаза. Чернь отшатнулась бы от него. Его политической карьере пришёл бы конец. Зато сегодня Клодий был бы жив.

Антоний оборвал смех. Лицо приняло непроницаемое выражение. Он снова наполнил свою чашу до краёв, осушил её и, глядя мне прямо в глаза, сказал:

— Гордиан, я клянусь тебе тенью своего отца, что не имею ни малейшего отношения к смерти Публия Клодия. Надеюсь, что вернувшись в Рим, ты найдёшь этих торгашей и вправишь им мозги.

Мне стоило усилий выдержать его взгляд. Не часто приходится иметь дело со столь прямодушным собеседником; ещё реже — самому кривить перед ним душой.

— Я так и сделаю, Марк Антоний.

— Вот и хорошо. Такие слухи надо пресекать на корню, пока какой-нибудь Цицерон не успел ими воспользоваться. — Внезапно он хлопнул себя ладонью по лбу. — О, Меркурий и Минерва!

— В чём дело? — спросил Эко.

— Что если эти слухи дойдут до Фульвии? С тех пор, как Клодия убили, я из кожи вон лезу, пытаясь заслужить её доверие, внушить ей, что на меня она всегда может положиться. Я просто не вынесу, если… Хотя что я это я? Фульвия ни за что не поверит в такую чушь. Она слишком хорошо меня знает.

Я пожал плечами и изобразил сочувственную улыбку.

Вечером мы узнали от Тирона, что они с Цицероном понапрасну прождали весь день. Назавтра Цицерон собирался снова добиваться встречи с Цезарем; а это значило, что в обратный путь он тронется самое раннее послезавтра утром. Для нас с Эко, жаждущих поскорее увидеться с близкими, каждый день вдали от Рима был вечностью.

— А какие проблемы? — удивился Метон, узнав об этом. — Завтра утром Антоний выезжает в Рим. Почему бы вам не поехать с ним?

— Не хочешь же ты сказать, что после такого разговора…

— Да что тут такого, папа? Хочешь, я сам его попрошу?

— Не вздумай, Метон! Мы из-за тебя сегодня один раз уже чуть не влипли.

— Но вам же нужно поскорее вернуться домой, а ехать одним опасно. Цицерон когда он ещё поедет. И потом, своими речами он вас с ума сведёт. Да и ехать будет медленнее. Поезжайте с Антонием. Вы оба пришлись ему по душе, я это сразу заметил. Он будет рад вашей компании. И потом, в дороге вы лучше узнаете его и увидите, что он за человек. Видите, как удачно всё складывается. Должно быть, сами боги решили вам помочь.

— Ну, даже не знаю. Как по-твоему, Эко?

— По-моему, я хочу вернуться в Рим как можно скорее, а Цезарь намерен мариновать Цицерона как можно дольше.

— Ладно, Метон, если ты думаешь, что Антоний не будет против…

— Пошли, спросим у него.

Видимо, тут все вопросы решались так запросто. Мне, прожившему много лет в Риме, где к цели шли путём многоходовых хитроумных комбинаций, такие нравы были в новинку.

На следующее утро мы ещё затемно выехали в Рим.

Путешествие продлилось четыре дня и обошлось без особых приключений. Антоний действительно оказался человеком прямодушным. Он пил больше, чем следовало, и под влиянием вина не скрывал ни мыслей своих, ни чувств. Я легко мог представить себе, как он убивает в припадке ярости или на поле боя — в конце концов, он ведь солдат; но на роль заговорщика Антоний совершенно не подходил. Он равно искренне говорил и о тех, кого терпеть не мог, и о тех, кто был ему дорог. К первым относился, главным образом, Цицерон; ко вторым — Курион, Фульвия, Цезарь, а также его жена и родственница Антония — насколько я мог судить, именно в таком порядке. Его безыскусность подкупала уже сама по себе, точно так же, как простота черт лица придавала ему своеобразную красоту. Словом, Антоний и вправду совершенно не умел скрытничать. С ним было легко. Я начал понимать, почему мой сын доверяет ему и так горячо за него заступается.

В последний день пути речь зашла о его службе в Египте. Четыре года минуло с тех пор, как Антоний помог римскому квестору в Сирии вернуть на престол египетского царя Птолемея по прозвищу Флейта, свергнутого своей дочерью Береникой.

— Ты бывал когда-нибудь в Александрии? — спросил Антоний. — Мне там понравилось. И александрийцам я пришёлся по душе.

— Да, бывал. Там я познакомился со своей женой. — Я вдруг вспомнил, о чём говорили Антоний с Метоном в Равенне. — Антоний, а что вы тогда говорили про эту дочь Птолемея?

— Это когда? Напомни-ка мне.

— На вилле, когда мы первый раз пришли к тебе. Ты тогда сказал Метону: «Клянусь, я её и пальцем не тронул!» Я ещё подумал, что это наверняка какая-то ваша шутка. По крайней мере, вы оба смеялись.

— А, это про другую дочь, младшую.

— И что? — спросил Эко, многозначительно поднимая бровь.

— Да ничего! Ей и было-то всего четырнадцать — слишком молода на мой вкус. — Что верно, то верно: Фульвия была старше Антония. — А нашим почему-то втемяшилось, что я от неё без ума. До сих пор не уймутся со своими шуточками. Ерунда, короче. Хотя должен признать, в ней что-то есть.

— Очень красива? — Я вспомнил Диану, от которой меня отделяло лишь несколько часов пути.

— Не сказал бы. И не в красоте дело. Мало ли на этом свете красивых женщин; да и мальчиков тоже. Нет, дело не в красоте. Это что-то другое, более замечательное — и более редкое. Что-то в характере. Даже не знаю, как это назвать. Она даже чем-то напомнила мне Цезаря.

— Четырнадцатилетняя девчонка? Цезаря? — рассмеялся Эко.

— Звучит по-дурацки, знаю. Будь она хоть чуточку постарше…

— Но ведь прошло четыре года, — заметил я. — Теперь ей должно быть восемнадцать.

На лице Антония появилось странное выражение. Как там говорили его товарищи? Без ума от неё.

— Что ж, может, когда-нибудь я и загляну в Египет, чтобы поглядеть, что с ней стало.

— И как же зовут эту необычную девицу?

— Клеопатра.





Глава 27


На исходе четвёртого дня, когда дневной свет уже сделался по-вечернему мягким, мы оставили за спиной Тибр, и Рим открылся нашим глазам.

По правую руку от нас простиралось Марсово поле. По левую старые городские стены окружали застроенные холмы города. Впереди Фламиниева дорога убегала туда, где возвышался увенчанный храмами Капитолийский холм. Много раз доводилось мне возвращаться из поездок, но ещё никогда вид города не радовал так моё сердце.

У Родниковых ворот мы спешились и распростились с Марком Антонием. Ворота, вопреки обыкновению, охраняли вооружённые солдаты, но это не резануло мне глаз: в лагере Цезаря и в свите Антония я успел к ним привыкнуть.

Но чуть позднее, идя через Форум мимо обугленных развалин Гостилиевой курии, я отметил, что вокруг много солдат и все с оружием, точно за время нашего отсутствия город был захвачен неприятелем. На протяжении своей истории Рим знавал гражданские войны и не раз видел вооружённых солдат на своих площадях и улицах; но никогда прежде армии не поручалось поддерживать порядок с согласия сената. Горожане, насколько я мог судить, вели себя как обычно; но меня не покидало ощущение, что вокруг всё сделалось чужим. Перед рострой собралась толпа — похоже, там происходило контио. Мы с Эко далеко обошли её, обогнули храм Кастора и Поллукса и достигли Спуска. Здесь солдат было особенно много. Сердце моё заколотилось чаще, но не от усталости, а от нетерпения. Подняться по Спуску, перейти улицу — и вот я у дверей своего дома.

На мой стук дверь отворилась, и в неё просунулась незнакомая свирепая физиономия. На миг я почувствовал себя как во сне. Этот дом не был моим домом. И город этот не был Римом — по крайней мере, тем Римом, который я знал. Должно быть, так чувствуют себя лемуры умерших, когда идут по земле, превратившись в тени и обнаруживая, что всё вокруг теперь чужое.

Но это, конечно же, был мой дом. А лицо открывшего было незнакомым, потому что открыл мне присланный Помпеем охранник.

— Чего надо? — прорычал он. Вид у него был такой, точно при малейшей попытке проскользнуть в дом он разорвёт нас в клочья. Мне же на миг захотелось заключить его в объятия. Значит, наши родные живы и здоровы.

— Остолоп! — рявкнул в ответ Эко. — Это Гордиан, хозяин; а я его сын. Беги скажи…

Его речь был прервана радостным воплем. Охранник шагнул в сторону с широкой улыбкой, преобразившей его лицо. В следующий миг я уже обнимал Диану, а за её спиной стояли Бетесда и Менения, и дети. Их счастливые, смеющиеся лица я видел, как сквозь пелену: в глазах у меня стояли слёзы.

А потом я увидел ещё одно знакомое лицо, выражавшее не столько радость, сколько облегчение, смешанное с неловкостью.

Давус. Он держался позади всех, так что сперва я видел его лишь мельком, между объятиями и поцелуями.

— Я так и думал, что Давус жив, — говорил я позднее, полулежа на своей любимой кушетке и обнимая Бетесду. Эко лежал на кушетке напротив меня рядом с Мененией, а слева от них примостились Тит и Титания. Мы поужинали в доме, а потом вынесли стулья и кушетки в сад, чтобы насладиться остатком дня. Погода для мартовских ид стояла тёплая, больше напоминая апрельскую — ничего удивительного, если учесть, что год был високосный, и между февралём и мартом прошёл дополнительный месяц. В саду уже вовсю порхали бабочки. Деревья оделись весенней листвой. И лишь разбитая статуя Минервы, лежащая на земле, омрачала картину.

— Я думал, что его убили. — Эко всё ещё глядел на Давуса, словно не знал, верить ли своим глазам. Давус покраснел и потупился под его взглядом.

— Я сначала тоже так думал. Когда я видел его тогда лежащим на земле на Аппиевой дороге, я думал, что он мёртв. Те, кто напал на нас, тоже, наверно, так решили, и бросили его там. И только пару дней назад я понял, что Давус должен быть жив.

— Я ударился головой, когда падал, — не поднимая глаз, тихо сказал Давус. — Они, должно быть, оттащили меня от дороги, потому что очнулся я за чьей-то гробницей. Было уже совсем темно. На голове у меня была здоровенная шишка.

— А как же ты понял, что он жив? — спросила Бетесда, легонько скользя кончиками пальцев по моей шее и мочке уха.

— Когда внимательно перечитал письмо Дианы к Метону. Она ни словом не упомянула о Давусе; но откуда-то знала, что на нас напали уже на обратном пути. Откуда ей было это знать? Конечно, какой-нибудь случайный прохожий мог увидеть, как всё случилось, узнать нас и рассказать вам; но это маловероятно. Маловероятно и то, что некто, знавший, что Давус принадлежит мне, проходил там позднее, обнаружил его тело и доставил вам; а уж вы, узнав, где его обнаружили, поняли, что произошло. Остаётся одно: Давус остался жив, вернулся и всё рассказал. Это наиболее простое объяснение; а самое простое объяснение чаще всего и оказывается самым правильным. Правда, оно тоже маловероятно; но мне хотелось в это верить — и я поверил. И очень рад, что оказался прав. Потерять ещё и тебя после того, как я потерял Белбо…

Давус покраснел ещё сильнее, по-прежнему избегая моего взгляда.

— Теперь мы все вместе, живы и здоровы, — сказал я и привлёк к себе Бетесду. Какое счастье было ощущать её теплоту и близость. Другой рукой я провёл по густым чёрным волосам Дианы, сидевшей на низеньком стульчике слева от меня. Ни у кого в мире больше нет таких прекрасных волос. Диана улыбнулась; но лицо её оставалось омрачённым. Наверно, после стольких дней тревоги и неизвестности ей было трудно поверить, что все несчастья позади.

Мы поговорили ещё немного — о нашем плене, о том, что делается последнее время в Риме, и о том, как Бетесда сумела вымуштровать охранников Помпея так, что они ходят у неё по струнке. Потом Эко и Менения уложили детей спать и сами удалились в свою комнату. Вскоре удалился и Давус, а чуть погодя ушла и Диана, всё ещё с омрачённым лицом. Мы с Бетесдой остались одни.

— Мне так тебя не хватало, — прошептала она, приблизив своё лицо к моему.

— О, Бетесда, я с ума ходил от страха за тебя.

— Я тоже ужасно боялась за тебя; но я сейчас не об этом. Мне так тебя не хватало. — Она провела пальцами по моей груди, а затем рука её недвусмысленно скользнула вниз.

— Бетесда!

— Но, муж мой, ты, должно быть, изголодался за столько времени.

Странное дело, но за долгие дни пребывания в яме я почти не ощущал желания. Пару раз, ради чистого облегчения, я прибегал к необходимым мерам, пока Эко спал. Думаю, что и он тайком от меня проделывал то же самое, разве что чаще. И раз или два при этом я предавался фантазиям, в которых участвовала некая высокородная дама, имеющая обыкновение разъезжать в носилках с занавесками в красно-белую полоску. Но большую часть времени я старался абстрагироваться от телесных нужд. Наверно, забывая о возможных наслаждениях, я забывал также и о почти наверняка ожидающих меня боли и смерти. Меня словно похоронили заживо — что, собственно, было недалеко от истины.

Теперь же я снова был дома — живой и здоровый; в окружении близких, целых и невредимых, после сытной трапезы. Но я чувствовал себя смертельно усталым. Четыре дня езды верхом вымотали меня; к тому же я ещё не совсем оправился после заточения в яме. Словом, я был слишком утомлён для того, чего хотела Бетесда… и всё же прикосновения её пальцев не оставляли мня безучастным, и тепло её тела вливало в меня силы. Я погружался в состояние, когда перестаёшь думать; я был словно кусок соли, растворяющийся в воде.

— Но только не здесь, — прошептал я. — Пойдём… в дом…

— Но почему?

— Бетесда!

Мы сделали это в саду, как молодые любовники — и не раз, а дважды, и луна светила нам, а ночной холод лишь заставлять сильнее гореть наши тела. В какой-то миг мне показалось, что на нас смотрят, и я обернулся — но то была лишь голова Минервы, валяющаяся на недавно проросшей траве. Я снова забыл о ней и вспомнил лишь когда всё уже было кончено. Минерва всё смотрела на меня глазами из ляпис-лазури. Грустный взгляд, казалось, вопрошал: «А обо мне ты когда позаботишься?» — точно я мог своими силами поднять её и вернуть на пьедестал.

Потом мы с Бетесдой перешли в нашу спальню. Позднее ночью мне понадобилось выйти. В саду я увидел чью-то тень и уже хотел поднять тревогу, но тут узнал Давуса.

— Давус, почему ты не спишь? Ночью дом охраняют люди Помпея.

— Я не мог заснуть.

— Но тебе нужно выспаться. Завтра ты мне будешь нужен. Я не хочу, чтобы ты зевал на ходу.

— Да, хозяин. Я постараюсь заснуть. — Ссутулившись, он двинулся было прочь, но я удержал его.

— Давус, я и правда очень рад, что ты спасся. Я уж боялся, что мы тебя навсегда потеряли.

— Спасибо, хозяин, — выдавил из себя Давус, глядя в сторону. Да что с ним такое творится? Откуда этот виноватый вид?

— Давус, никто не винит тебя, что всё так получилось.

— Но если бы я умел ездить верхом…

— Да я всю жизнь езжу верхом — и что с того? Они стащили меня с седла без особого труда.

— Но меня-то не стащили! Меня сбросил конь. Если бы я удержался, то мог бы поскакать за подмогой.

— Глупости, Давус. Ты остался бы и сражался бы с ними до последнего, и они бы тебя убили как пить дать. Ты сделал, что мог.

И где только он набрался такой щепетильности, если всю жизнь был рабом?

— Давус, то была милость Фортуны. Твой конь сбросил тебя, ты упал, потерял сознание, тебя сочли мёртвым и оставили на дороге — и потому ты жив. Фортуна улыбнулась нам всем. Мы дома, мы живы и здоровы — так чего тебе ещё?

— Хозяин, я должен тебе кое-что сказать. — Впервые с момента нашего возвращения Давус смотрел мне в лицо. — Ты говоришь, что рад был увидеть, что я остался жив. Но ты даже не представляешь, как я обрадовался, когда увидел тебя! Потому что… Я не могу тебе объяснить. Рад бы, но не могу. — Казалось, он готов был расплакаться. — Я теперь пойду?

— Конечно, Давус. Иди и постарайся хорошенько выспаться.

Он поплёлся прочь, сутулясь, будто придавленный тяжестью. В тот миг мне казалось, что я понимаю его.

Позднее я подумал, что Минерва, глядевшая на нас снизу, должно быть, здорово потешалась надо мной в ту ночь.

Утром я попросил Дину показать мне записку — ту, что доставил Бетесде неизвестный. В записке было написано именно так, как передала Диана в письме к Метону.

Не волнуйтесь за Гордиана и его сына. Они целы и невредимы. Позднее они вернутся.

Записку я показал Эко.

— Тебе не кажется, что почерк знакомый?

— Нет.

— Мне тоже. И всё-таки кое-что по ней можно узнать. Видишь, пергамент хорошего качества, да и чернила тоже — значит, писал не какой-нибудь оборванец, а человек состоятельный. И явно образованный — написано без ошибок, и почерк хороший.

— Ну, писать-то мог и раб под диктовку.

— Думаешь? А по-моему, человек, пустившийся в такое предприятие, постарается обойтись без лишних свидетелей и писать будет сам. Думаю, не помешает пересмотреть все сохранившиеся у меня письма. Возможно, и отыщется что-нибудь с тем же почерком.

— Не так уж много сохранилось у меня писем; да и у тебя, папа, тоже. Письма почти всегда пишут на восковых табличках, чтобы на них же можно было написать ответ.

— Так-то оно так; но ведь есть ещё и расписки, и счета — они-то на пергаменте. А вдруг? Смотри, как он пишет букву Г в моём имени. Своеобразно, правда? Если мы узнаем, кто вот так пишет Г…

— То мы узнаем, кто нас похитил — или кому известно, кто нас похитил.

— Именно.

— Ладно. Я так и так собирался навести у себя порядок — просмотреть записи, выбросить ненужные. С чьего кабинета начнём?

— Лучше с моего. Или ты хочешь заглянуть к себе и проверить, всё ли там в порядке — ты ведь там долго не был? Вообще-то рано или поздно мы должны будем отправиться к Великому и доложить ему, что нам удалось выяснить.

Тотчас, словно актёр, услышавший реплику, после которой должен быть его выход, появился Давус.

— Посетитель, хозяин.

— Кто-нибудь, кого я знаю?

— Да. Ты ещё дал ему прозвище. Смешное такое… а, Детское Лицо!

— Ну вот, даже раньше, чем я думал, — сказал я Эко. — Как там погода, Давус? Стоит надеть плащи?

— Нет, сейчас не холодно. И небо чистое. Мне пойти с вами?

— Нет. Думаю, Детское Лицо и его молодцы сумеют позаботиться о нас. Оставайся дома. Ты хорошо присматривал за женщинами, пока нас не было.

Я думал подбодрить Давуса, но вид у него сделался ещё более несчастный.





Глава 28


Хотя формально Помпей оставался командующим армией в Испании, теперешняя должность консула давала ему право находиться в черте Рима. Он, однако же, не пожелал водвориться в своём старом родовом доме в Каринах, предпочитая виллу на Пинцианском холме.

Должно быть потому, что подступы к вилле легче защищать, подумал я, подымаясь на холм по уже знакомой вымощенной дорожке вместе с Эко и телохранителями и замечая, как то тут, то там среди статуй на садовых террасах маячат фигуры вооружённых часовых. Должно быть, именно так жил бы царь Рима — если бы у Рима был царь.

Великий принял нас в той же комнате, что и в прошлый раз. Когда мы вошли, Помпей, сидя в углу с целой кипой пергаментов на коленях, что-то диктовал секретарю. При нашем появлении он, однако же, отложил документы и жестом отпустил писца. Как и в прошлый раз, мы вышли на опоясывающий виллу балкон, залитый теперь ярким солнечным светом. Ни единая струйка дыма не подымалась в небо. Помпей обещал, что наведёт в городе порядок, и сдержал слово.

— От вас так долго не было вестей, что сказать по правде, я уж не чаял, что вы когда-нибудь вернётесь. Тем приятнее мне было услышать вчера о вашем возвращении. Выглядите вы неплохо, разве что малость отощали. Я в курсе, что на вас напали возле гробницы Базилиуса. И что твоя женя, Сыщик, получила потом записку, где ей советовали не волноваться и обещали, что позднее вас отпустят, и вы сможете вернуться домой. Вот вы и вернулись.

— Вернулись, Великий; только никто нас не отпускал. Мы сбежали.

— Вот как? — вскинул бровь Помпей. — Садитесь и рассказывайте с самого начала. Я не прочь на часок-другой отвлечься от дел.

Хоть Помпей сказал «рассказывайте» вместо «докладывайте», но вопросы, которые он то и дело задавал, говорили сами за себя: Великий хотел знать всё, что мы увидели, услышали и узнали. Он не стал звать секретаря, чтобы тот записал наши слова — видимо, не желал никого посвящать в затеянное им расследование. Я почти ничего не скрывал. В конце концов, мы заключили сделку. Правда, плата Помпея не компенсирует нам тягостных дней плена; но он сдержал слово и оберегал наши семьи в наше отсутствие.

Когда речь зашла непосредственно о стычке Клодия с Милоном, Помпей буквально вцепился в нас, желая знать всё до мельчайших подробностей. Мы с Эко столько раз обсуждали детали случившегося на Аппиевой дороге, что казалось, разбуди нас ночью, ответили бы свой урок без запинки. Лично у меня история со всем этим убийством до того навязла в зубах, что при одном упоминании о нём меня уже начинало мутить. Помпей, видимо, чувствовал это, потому что время от времени менял тему разговора и расспрашивал нас, удобно ли нам было на его вилле и понравилось ли нам угощение — а затем, дав нам передохнуть, снова возвращался к расследованию. Подробные расспросы чередовались с непринуждённой беседой, и утро пролетело незаметно. Помпей был неважный оратор, но искусный командующий; он умел и инструктировать своих людей, и выслушивать их так, чтобы получить максимум информации. Не удивительно, что его судебные реформы были нацелены на придание большей важности допросу свидетелей, нежели ораторскому искусству обвинителя и защитника. Если что-либо из моего доклада — например, подробности нашего плена — удивило его или встревожило, он этого ничем не выказал.

Под конец я коротко рассказал о том, как нам удалось бежать, как мы приехали в Равенну и виделись там с Цезарем. На Помпея явно произвело впечатление, что Цезарь лично принял нас.

— Цезарь передаёт тебе наилучшие пожелания, — закончил я.

— В самом деле? — Губы Помпея тронула лёгкая улыбка. — А как он принял Цицерона? — Пока я подыскивал подходящий ответ, Помпей заметил ухмылку Эко и понимающе кивнул. — Без особого почтения, да?

— Цезарь был очень занят и всё откладывал встречу, — осторожно сказал я.

— То есть Цезарь сделал всё, чтобы Цицерон чувствовал себя последним дураком. Это, конечно же, потому, что прислал его я. — И перехватив мой недоумённый взгляд, продолжал. — А ты и не догадывался, Сыщик? Он, небось, наговорил тебе, что идея отправиться к Цезарю принадлежит ему?

— Не совсем так, Великий…

— Значит, он тебя провёл. Признайся же, Сыщик. Не ты первый, не ты последний. Он многих провёл в своё время, меня в том числе; так что стыдиться тут нечего. Ну, старый лис. Представляю, как он напустил на себя важный вид. Спаситель республики, как же. Снующий туда-сюда, безошибочно улавливающий, откуда ветер дует; примиряющий противоборствующие стороны. Я послал Цицерона в Равенну для переговоров с Цезарем. Видите ли, сейчас у меня достаточно полномочий для принятия мер, которые необходимо принять. Но сторонники Цезаря в сенате доставляют мне немало хлопот. Им не даёт покоя, что я единственный консул. Они настаивают, чтобы Цезарю позволили на будущий год добиваться консульства, хотя он в Галлии — в порядке исключения, раз уж исключение было сделано для меня. Собственно, почему бы и нет? Но Целий упирается, угрожая воспользоваться своим правом вето, если сенат вздумает согласиться на это предложение. Его упорство делает ситуацию интересной. Тем временем галлы поднимают восстание; Цезарь изо всех сил стремится уладить свои дела в Риме, прежде чем выступить в Галлию — что придаёт ситуации дополнительный интерес. О, Цезарь получит то, чего добивается; но стороны всегда вступают в переговоры. И я рассудил: почему бы не отправить к нему Цицерона в качестве посла? Цезарю, который сидит в Равенне, как на иголках, готовясь выступить в мятежную провинцию, придётся уделить время человеку, которого он терпеть не может — Марку Цицерону. Можно не сомневаться, что он выместит на Цицероне всё накопившееся раздражение; но при этом вынужден будет признать, что я иду ему навстречу. У Цицерона будет возможность упиваться собственной значимостью, поскольку лишь он может уговорить этого упрямца Целия; но он почувствует себя обязанным мне за то, что я дал ему такое ответственное поручение — быть посредником между мною и Цезарем. А я хотя бы отправлю его с глаз долой на некоторое время.

Я поймал себя на том, что растерянно моргаю, и кивнул, думая, что никогда не понимал ни политики, ни политиков.

— Что ж, Сыщик, ценю твою добросовестность и умение. И то, что ты пострадал, будучи у меня на службе, тоже. Будь ты солдатом, я сказал бы, что ты выполнил больше, чем требовал твой долг; а я не из тех, кто забывает такие вещи. Ты получишь достойное вознаграждение.

— Благодарю, Великий.

— Если хочешь, пусть мои люди остаются в твоём доме.

— Благодарю, — повторил я. — Как долго?

— Пока всё не утрясётся. Думаю, это будет довольно скоро. — Он отпил из чаши. — Видишь ли, Сыщик, ты и твой сын не единственные, кто за последнее время подвергался опасности. Я тоже пережил небольшое приключение, пытаясь не лишиться головы. И человек с твоим опытом и талантом весьма пригодился бы мне здесь, в Риме.

— Лишиться головы, Великий?

— Поговаривают, что Милон задумал избавиться от меня.

— Это правда?

— Не дёргайся, Сыщик; я прекрасно понимаю, что тебе надо отдохнуть, и не намерен поручать тебе распутывание замыслов Милона. Этим занимаются другие. Но что тебя не было здесь, когда случилась вся эта история с Лицинием, жрецом-резником — вот это жаль.

— С кем?

— С Лицинием; он жрец, вернее, помощник жреца; его работа — перерезать горло жертвенному животному, пока жрецы возносят молитвы и воскуряют благовония. Ещё он держит мясную лавку и нечто вроде закусочной в галерее у ипподрома — там он торгует в свободное от службы в храме время. Довольно удачное совмещение профессий, ты не находишь? Думаю, немалая доля мяса животных, принесённых в жертву богам, оказывается за соответствующие деньги в желудках у смертных. Но для жреца этот Лициний вполне порядочный человек. Я познакомился с ним за несколько дней до того, как сенат решил назначить меня единственным на этот год консулом. Однажды вечером Лициний явился к воротам моей виллы и потребовал у моих телохранителей немедленно пропустить его ко мне — как он уверял, ради моей же безопасности. Должен тебе признаться, я не сразу решился подпустить к себе человека, наловчившегося перерезать горло!

Помпей снова отхлебнул вина и продолжал.

— Его товар пользуется наибольшим спросом среди телохранителей и гладиаторов, которые всегда ошиваются на ипподроме; его заведение служит своеобразным клубом для тех, кто любит поесть хорошего мяса. В тот день к нему заявилась целая компания, чтобы потешить душу кровяными колбасами и вином. Они довольно быстро опьянели — по словам Лициния, от крови не меньше, чем от вина — и проговорились, что Милон с их помощью намеревается меня убить. А когда заметили, что мясник подслушивает, то прижали его к стене, уткнули ножи под рёбра и пригрозили убить, если проболтается.

— Дождавшись, чтобы все разошлись, он закрыл лавку и примчался ко мне. Я выслушал его, а затем пригласил Цицерона и велел Лицинию повторить всё в его присутствии. Мне хотелось знать, что Цицерон сможет сказать в защиту Милона. Прежде чем Лициний успел добраться до середины, Цицерон перебил его и стал обвинять во всех мыслимых и немыслимых преступлениях. Обозвал его убийцей, маскирующимся под жреца; кричал, что на руках у него больше крови, чем у всех тех, кого он оговаривает, вместе взятых; что Лициний, скорее всего, сам наёмный убийца, подосланный ко мне и взявшийся меня убить, потому что он на грани разорения, и ему позарез нужны деньги.

— Улавливаешь, Сыщик? Откуда Цицерону столько знать о каком-то мяснике с ипподрома? Когда он успел подготовить все эти обвинения, если не было никакого заговора? Нет, заговор был, и Цицерон это знал. Пойми меня правильно, Сыщик: я далёк от мысли считать Цицерона участником покушения на меня. Но телохранители Милона, должно быть, предупредили своего господина, что мясник их подслушал, а Милон кинулся за советом к Цицерону; так что Цицерон не слишком удивился, увидев Лициния. Когда же мясник поднял тунику, чтобы показать, где гладиаторы ткнули его ножом под рёбра, Цицерон взревел не хуже осла. «Эта царапина? — завопил он. — Думаешь, мы поверим, что гладиатор, боец вот так легонько тебя царапнул? Что эта царапинка — от гладиаторского ножа? Да ты сам поцарапал себя заколкой своей жены! Даже заколкой можно царапнуть сильнее! Для мясника ты на удивление боишься вида крови — особенно своей собственной крови!»

— Пока Цицерон так распалялся, мне доложили, что пришёл посетитель; он назвался другом Лициния и просит разрешения повидаться с ним. Я разрешил им поговорить в передней; но, конечно же, послал одного из своих телохранителей незаметно наблюдать за ними. Конечно же, «друг» пытался Лициния просто-напросто подкупить. Здесь, в моём доме! Я отправил Лициния домой, дав ему надёжную охрану; а «друга» запер у себя. Да только друг этот сам ничего не знал. А Цицерону я велел убираться с глаз моих, пока я его не придушил.

— И чем дело кончилось?

— Я поднял вопрос в сенате. Милон заявил, что большинство гладиаторов, о которых шла речь, он никогда и в глаза не видел. Некоторые, правда, прежде были его рабами, но он давно отпустил их на волю и не несёт за них никакой ответственности. Как граждан, хоть и не свободнорождённых, их нельзя было подвергнуть допросу под пыткой; а сами они ничего не сказали. Милон предположил, что Лициний, должно быть, подслушал пьяную болтовню и всё перепутал. Опровергнуть его мне было нечем, так что на том дело и кончилось… по крайней мере, пока. — Помпей устремил взгляд туда, где раскинулся город. — Может быть, ты сумел бы докопаться до правды, если бы был здесь.

— Поверь мне, Великий, я предпочёл бы находиться здесь, а не там, где находился.

— Я знаю, что тебе пришлось тяжело. И не забуду, что ты пострадал у меня на службе. Но поверь мне, Сыщик: быть Помпеем Великим иной раз нелегко.

Следующие несколько дней мы с Эко были заняты тем, что пересматривали скопившиеся за годы у него и у меня дома многочисленные письма, расписки и счета, пытаясь обнаружить что-нибудь, написанное тем же почерком, что и переданная Бетесде записка — увы, тщетно. Впрочем, поиски хоть и оказались бесполезны, сослужили мне хорошую службу. Они дали мне передышку. Мне казалось, что стоит лишь вернуться домой — и я без усилий войду в прежнюю колею; но я ошибался. Плен подействовал на меня сильнее, чем я думал. Я словно находился в потёмках, не решаясь сделать следующий шаг.

От Бетесды я и ждать не мог большего участия. Ни единым словом не упрекнула она меня за то, что я так бездумно подверг себя опасности; ни разу не назвала самонадеянным, тщеславным глупцом, как сам я несчётное число раз обзывал себя за долгие дни плена. Её понимание и поддержка помогали мне вернуться к нормальной жизни. Я начал думать, что мне посчастливилось быть женатым на богине.

С Дианой было сложнее. Будь она обижена на меня за то, что я заставил её переживать за меня и чувствовать себя покинутой, я бы ещё мог понять; но дело, похоже, было не в этом. Или не только в этом. Её поведение всегда было для меня непостижимым — даже более чем поведение её матери. Но убедившись за годы на опыте, порою достаточно горьком, что моя дочь способна на самые неожиданные и поступки, я старался не придавать чересчур большого значения её постоянной задумчивости и появившейся у неё с некоторых пор привычке отрешённо смотреть в пустоту.

Ещё более непонятным было поведение Давуса. Я думал, что наш ночной разговор в саду снял у него камень с души, и что он перестанет избегать моего взгляда; но Давус почему-то продолжал втягивать голову в плечи при одном моём появлении. Я в толк не мог взять, что с ним не так.

Эти домашние заботы всё больше поглощали моё внимание, оттесняя события последних двух месяцев на второй план; но когда жизнь уже почти вошла в привычное русло, напоминание об этих событиях явилось прямо ко мне на дом — явилось в виде носилок с занавесками в красно-белую полоску.

Конечно же, я знал, что рано или поздно Клодия приедет за мной. Её появление было так же неизбежно, как вызов Помпея, желавшего получить от меня полный отчёт. Какая-то часть меня ожидала этой встречи с нетерпением. И когда Давус ввёл в мой кабинет того самого высокомерного вида раба, который приходил за мной в первый раз, я подавил улыбку. Эко в тот день с утра ушёл к себе на Эсквилин, так что я просто вынужден буду ехать один.

Идя через переднюю, я столкнулся лицом к лицу с Бетесдой, как раз входившей в дом с улицы. Она, конечно же, видела носилки и прекрасно знала, куда я отправляюсь. Я затаил дыхание, но она лишь улыбнулась мне.

— Будь осторожен, муж мой.

С этими словами она приблизила своё лицо к моему и прильнула к моим губам долгим поцелуем. А затем со смехом отстранилась и вошла в комнаты. Политика Помпея, своеобразный юмор моей жены, перепады в настроении семнадцатилетней дочери — что ещё прибавится к длинному списку вещей, которых мне никогда не суждено понять?

Минуту спустя я сидел рядом с Клодией в её носилках, которые носильщики несли по улицам Палантина; а Клодия, держа мою руку в своей, смотрела на меня долгим, проникновенным взглядом.

— Гордиан, я слышала, что ты пропал. Это было так ужасно! Представляю, что пришлось пережить твоим родным. Расскажи мне всё, прошу тебя.

— Не хочу. Мне сейчас так хорошо, а это всё испортит.

Брови её сошлись.

— Тебе так тяжело об этом вспоминать?

Как это может быть, что на лице у неё до сих пор нет ни единой морщинки? Наверно, мне просто кажется — из-за мягкого, приглушённого занавесками света.

— Гордиан, чему ты улыбаешься?

— Этот мягкий свет. Тепло твоего тела. Твой аромат — едва уловимый, которому невозможно подобрать название и который невозможно забыть. Люди рождаются и умирают; целые народы появляются и исчезают; но некоторые вещи не меняются.

— Гордиан…

— Ты необыкновенная женщина, Клодия. Неужели мне суждено умереть, не познав твоей любви?

— Гордиан!

Неужели она и вправду покраснела? Нет, этого не могло быть: Клодия давно уже не краснела. Должно быть, это всё-таки свет.

— Гордиан, меня попросила приехать Фульвия. — Она пыталась говорить деловитым тоном; но по голосу чувствовалось, что она улыбается. — Ты же знаешь.

— Именно это ты сказала моей жене, когда она заглянула к тебе в носилки, чтобы поздороваться с тобой?

— Конечно. Мы немного поговорили о погоде. Ты любишь раннюю весну?

— Моя жена поистине богиня. Любая смертная давно бы уже была без ума от ревности.

Клодия чуть склонила голову.

— Должно быть, твоя жена и вправду богиня. Женатый на простой смертной давно бы уже пал к моим ногам. Но я полагала, что ты и меня считаешь богиней.

— О, нет; ты не богиня, ты — женщина. Уж в этом нет никаких сомнений.

Мы улыбнулись друг другу. Потом облако заслонило солнце, и освещение в носилках изменилось. Улыбки сбежали с наших лиц, но ни она, ни я не отвели глаз.

— Что-то должно произойти, Гордиан? — спросила Клодия изменившимся голосом.

Я глубоко вздохнул и сжал её руку. Мгновение спустя она отняла её. Я пожал плечами.

— Если бы что-то произошло между нами, всё изменилось бы. Игра света в твоих носилках, твоё тепло и этот аромат — всё стало бы другим. А я хочу, чтобы они оставались такими всегда.

Клодия вздрогнула, но тут же рассмеялась.

— Ох уж эти мужчины!

Она произнесла это чуть свысока, но добродушно. На миг я подумал, что мои слова задели её за живое, и невероятно возгордился; но тут же сообразил, что это до смешного глупо. Ничего удивительного. Короткого общения с Клодией хватило бы, чтобы вышибить самовлюблённость из любого мужчины.

— Удалось тебе что-нибудь выяснить? — она снова говорила как ни в чём не бывало.

— Даже не знаю, с чего начать. Мы ведь почти приехали, верно? Почему бы тебе не зайти вместе со мной и послушать, как я буду рассказывать?

Выражение лица Клодии ясно дало понять, что о её визите в дом вдовы брата не может быть и речи.

— Может, лучше расскажешь мне всё потом, на обратном пути?

— Как хочешь.

Носилки остановились у подножия парадной лестницы, и я вышел. Охранник провёл меня в дом. Просторные комнаты с высокими потолками всё ещё были не отделаны и обставлены как попало. Лишённый хозяина и архитектора, дом Клодия казался застывшим во времени.

Фульвия и её мать приняли меня в той же просторной комнате, что и в первый раз. Свет так же лился в открытые окна. Было уже совсем тепло, но на колени сидевшей в кресле Семпронии всё так же было наброшено одеяло.

В этот раз кроме вдовы и её матери в комнате находились ещё двое, при виде которых я почувствовал, что у меня камень с души свалился.

— Думаю, ты знаешь Фелицию, жрицу алтаря Доброй Богини на Аппиевой дороге, и её брата Феликса, жреца алтаря Юпитера в Бовиллах — сказала Фульвия.

— Значит, вы всё-таки послушались моего совета? — спросил я.

— Мы с братом добрый час судили и рядили, — сказала Фелиция. Она не утратила своей величавости, и даже оказавшись на положении приживалки, держалась непринуждённо и с достоинством. — Потом всё-таки собрали вещи и на следующее утро, ещё затемно, двинулись в Рим. Мы сразу же пришли сюда и с тех пор почти не покидали этот дом

— Я не позволяю им выходить, — сказала Фульвия. — Они ценные свидетели. К тому же это опасно. Милон наверняка проведал, что у меня живут свидетели его преступления. В этом доме Феликс и Фелиция в полной безопасности, и им вполне удобно.

— Очень удобно, — с готовностью подтвердил Феликс, чьё лицо заметно округлилось с нашей последней встречи.

— Ты сказала свидетели, — обратился я к Фульвии. — Значит, будет суд?

— Да. Пока Помпей перекраивал судебные порядки на свой лад, мы ничего не могли сделать. Всё это время Милон пыжился, произносил громогласные речи, изображал из себя героя и пускался на любые ухищрения, лишь бы избежать суда. Но теперь Помпей наконец-то закончил свои реформы, так что мой племянник Аппий может подавать в суд. А когда уж Милон окажется под судом, покончить с ним будет делом нескольких дней.

Семпрония скрипнула зубами и сплюнула на пол.

— Мы слышали о твоих несчастьях, — снова заговорила Фульвия.

— Прошу, не будем. Я только что всё рассказал твоей золовке. У меня просто нет сил говорить об этом снова и снова.

— Тем лучше, — бесцеремонно сказала Фульвия. — Потому что у меня и так голова забита мыслями о несчастьях, и мне это порядком надоело. Сейчас я хочу думать о будущем. Феликс, Фелиция, прошу, оставьте нас.

Феликс послушно направился к выходу. Его сестра последовала за ним, послав мне на прощанье совершенно неуместную в данных обстоятельствах лучезарную улыбку.

— Что за отребье! — с отвращением произнесла Фульвия, едва шаги их затихли. — Меня уже мутит от одного их вида.

— Он обжирается, как свинья, — высказалась Семпрония. — А его сестра повсюду суёт свой нос; а когда я застаю её за подглядыванием и подслушиванием, она только хлопает глазами и делает вид, что ничего не понимает.

— Одно слово — отребье, — повторила Фульвия.

— А я-то думал, что в обширном кругу друзей твоего покойного мужа тебе попадались ещё и не такие, — заметил я.

— Придержи язык, Сыщик! — прошипела Семпрония.

Фульвия подняла руку.

— Прошу тебя, мама. Гордиан наш гость. К тому же, он здесь по делу.

— По делу? — переспросил я.

— Я прекрасно помню, что ты не дал нам окончательного ответа. И если ты всё же взялся расследовать обстоятельства гибели моего мужа, значит, тебе дал поручение кто-то другой. Иначе как объяснить присутствие телохранителей этого другого в твоём доме? Но поскольку ты всё же направил ко мне ценных свидетелей…

— Я сделал это не столько в твоих интересах, сколько в интересах их безопасности, — вставил я.

Она умолкла, казалось, шокированная моей откровенностью.

— Пусть так. Тем не менее, это делает тебя нашим сторонником. Так ты соглашаешься на моё предложение? Можешь ты что-нибудь сообщить мне?

— О Марке Антонии?

— Да.

Я поколебался.

— Сколько ты мне заплатишь?

Она назвала сумму.

— Согласен на половину. При условии, что ты отдашь мне двух своих рабов.

Она поглядела на меня с сомнением.

— Если ты имеешь в виду телохранителей, то учти, что каждый из них стоит куда дороже тех денег, о которых мы говорим.

— Нет, твои телохранители мне ни к чему. Я о двух рабах с твоей виллы, они ещё дети. Двое братьев, Мопс и Андрокл.

— Мальчишки с конюшни?

— Мальчики, — многозначительно протянула Семпрония. — Вот оно что. То-то Клодия говорила, что между вами ничего не было. Теперь-то я ей верю. Не удивительно, что ты не поддался на все её заигрывания, даром что она тёрлась о тебя, как кошка.

У меня с языка уже был готов сорваться ответ, но я сдержался и лишь пожал плечами.

— Могу тебе сказать, — обратился я к Фульвии, — что эти ребята заслуживают лучшего, чем проторчать весь свой век на конюшне. Ты знаешь, что это они спасли твоего сына, когда Милон со своими людьми заявились к вам на виллу?

— Спасли? Чем? Тем, что случайно оказались в это время там, где их никто не мог найти, и у них хватило ума сидеть тихо и не высовываться?

— Это тебе твой сын так сказал? Видать, ни ты, ни он не цените этих ребят по заслугам.

— Это всего лишь мальчишки с конюшни, Гордиан.

— Пусть так; но они смышленее и находчивее, чем любой из твоих рабов.

Фульвия подняла бровь.

— Будь по-твоему, Гордиан. Если ты непременно хочешь получить мальчиков в счёт вознаграждения, они твои.

— Договорились. Ты хочешь знать, что мне удалось выяснить?

— Да.

— Марк Антоний непричастен к убийству твоего мужа.

— Это точно?

— Уверен.

— Ты уверен?

— И только? — пренебрежительно спросила Семпрония, а Фульвия принялась беспокойно расхаживать из угла в угол.

— Что ещё я могу тебе сказать? Уверенность вообще довольно странная вещь. Как заметил Аристотель, в большинстве случаев невозможно доказать, что этого не было. Я спрашивал каждого, с кем говорил на Аппиевой дороге. Я спрашивал себя все сорок дней, пока сидел в той яме. Я спросил об этом самого Марка Антония, когда мы случайно встретились в Равенне. В Рим мы возвращались вместе, и все четыре дня, что мы были в дороге, я приглядывался к нему, чтобы понять, что он за человек, и вот что я понял: какие бы чувства ни питал к тебе Антоний, к убийству твоего мужа он непричастен.

— Негодяй и тебе задурил голову, — сказала Семпрония с отвращением. Фульвия прекратила расхаживать перед окнами и устремила на неё твёрдый взгляд.

— Оставь нас, сама.

Семпрония величественно поднялась, нарочито неторопливо собрала своё одеяло и царственно проследовала к выходу, не удостоив меня взглядом.

С уходом матери в Фульвии произошла неуловимая перемена. Теперь передо мной стояла просто усталая молодая женщина.

— Ты уверен, Сыщик?

— Антоний невиновен — по крайней мере, к убийству твоего мужа он не имеет никакого отношения.

Фульвия улыбнулась сквозь слёзы. Что чувствовала она в этот миг — она, привыкшая всегда держать свои эмоции в узде, скрывая их от окружающих?

— Значит, ещё не всё потеряно. И для меня ещё возможно будущее.

— С Антонием? Но ведь он женат — на своей родственнице. Или он собирается развестись?

— Нет, это невозможно. Развод погубит его. Он предложил, чтобы я вышла за Куриона.

— За друга его юности?

— За возлюбленного его юности. Можешь говорить прямо. Для меня они, как древние герои, Ахиллес и Патрокл.

— И тебя устроит роль Брисеиды?

Фульвия не оскорбилась — она просто не поняла. Похоже, вдова Клодия не отличалась начитанностью.

— Ты так скоро собираешься замуж?

— Мы с Курионом выждем приличествующий срок.

— Но ведь…

— А почему, собственно, нет? Нас связывает то, что мы оба любим Антония — всегда любили. А Антоний любит нас больше всех на свете. Уж всяко больше, чем эту свою Антонию.

— Но Клодий…

— Клодий мёртв, — жёстко сказала Фульвия. — А Антоний жив. И Курион жив — и неженат. Я позабочусь, чтобы убийца моего мужа получил сполна. Но я должна думать о будущем. Кто знает, что нас ждёт? — Улыбка исчезла с её лица, а вместе с ней и слёзы. — Ты хочешь получить плату сейчас?

— Да, благодарю.

— Я велю принести деньги. А мальчики?

— Я заберу их, как только смогу за ними съездить.

Я покинул дом Фульвии в наилучшем расположении духа. Деньги приятно отягощали кошель; я снова был в своей стихии, в городе, где меня знали и нуждались во мне; я был доволен, что мне пришло в голову выпросить у Фульвии Мопса и Андрокла — словом, я был весьма доволен собой.

Моё приподнятое настроение улетучилось, едва я шагнул за порог.

Носилок перед домом не было. Меня ждал давешний красивый, надменный раб вместе с отрядом телохранителей.

— Надеюсь, ты не обидишься на то, что тебе придётся возвращаться пешком, — он только что не ухмылялся мне в лицо.

— А где же Клодия?

— Она вспомнила о более важном деле.

— Но она просила меня кое-что рассказать ей.

— Ну, видимо, она решила, что это для неё не так уж важно. — В голосе раба зазвучали покровительственные интонации. — Может, пойдём? Или тебе трудно идти? Послать кого-нибудь за наёмными носилками?

Это уже была чистой воды наглость! Мне захотелось ему кое-что объяснить. Предостеречь по-дружески. О том, что его молодость, красота и благосклонность, которой дарит его госпожа — это не навсегда. В сущности, даже очень ненадолго. Его госпожа многих дарила своей благосклонностью — и где они теперь?

Но что толку говорить ему об этом? И потом, парень просто ничего не понял. Он решил, что Клодия уехала, дабы поставить меня на место. Что я унижен. На самом деле, всё было совсем наоборот. Это я задел Клодию за живое. Смутил. И она сбежала. Я, Гордиан, сумел задеть Клодию. Заставить её отступить. Это была победа.

Правда, уж больно она смахивала на те, которыми прославился Пирр…

Мягкий свет внутри носилок. Тепло её тела. Аромат её благовоний, неуловимый и незабываемый.

Что-то подсказывало мне, что всё это никогда больше не повторится.





Глава 29


Между тем жизнь в городе шла своим чередом. Редкий день обходился без контио, на которых трибуны из числа самых радикальных неизменно произносили речи, направленные против Милона. Сам я благоразумно оставался дома за надёжно запертыми дверями; но Эко, взявший за правило не пропускать подобных собраний, уверял меня, что всё происходит тихо-мирно, и что солдаты Помпея строго следят за порядком.

— Не знаю уж, что лучше, — сказал я однажды, — когда собрание превращается в бунт, или когда оно проходит под надзором солдат.

— Но так же не могло продолжаться. Кто-то должен был прекратить беспорядки.

— С таким же успехом мы можем снова завести себе царя. Всё равно с этими солдатами на улицах чувствуешь себя как в Александрии, где шагу не ступишь, чтобы не наткнуться на солдат Птолемея.

— Что ж, будем надеяться, что солдаты Помпея смогут лучше поддерживать порядок, — отвечал Эко. — Честное слово, папа, такое впечатление, что ты вздыхаешь о старых добрых разудалых временах, когда толпа бесчинствовала, как хотела.

— Ты прекрасно знаешь, что нет. Я не о прошлом вздыхаю — меня пугает будущее.

— А люди живут настоящим. Пока ещё никто слова не сказал против солдат на улицах.

— Именно. Пока ещё.

Известие, что скоро в нашем доме появятся ещё два рта — дети, мальчишки, за которыми нужен глаз да глаз! — Бетесда, вопреки моим опасениям, восприняла совершенно спокойно. Неужели она считает меня таким слабым после пережитого, что ни в чём не перечит? Или же в мою жену вселился дух поверженной Минервы, навсегда сделав её невозмутимой?

Её собственное объяснение было куда проще. Хорошо, когда в доме есть дети, сказала она и добавила, что в своё время очень привязалась к маленьким Эко и Метону, так что если боги судили, чтобы в нашем доме прибавились ещё двое детей — что ж, так тому и быть. А прокормить всех всегда было трудной задачей, особенно с тех пор, как у нас стал жить Давус, который ест ещё больше, чем бедный Белбо; но она как-нибудь справится.

Ещё более неожиданной стала для меня реакция моей дочери. В своё время нам пришлось вытерпеть целую бурю её капризов, когда на свет появились Тит и Титания, и Диана перестала быть самой маленькой. Но с тех пор прошло шесть лет, и Диана из ребёнка превратилась в девушку. К тому же, ей не придётся относиться к Мопсу и Андроклу как к братьям. Я ведь не собирался усыновлять их; они просто стали бы слугами, выполняли бы поручения Бетесды. Всё же я, конечно, ожидал, что Диана воспримет новость без особой радости. Я не удивился бы, если бы она наотрез воспротивилась. Чего я никак не ожидал — это что она разрыдается и выбежит из комнаты.

— Во имя Юпитера, что с ней творится? — спросил я у Эко. Тот лишь пожал плечами.

— Видимо, она не в восторге от твоей идеи.

— Понятно, что не в восторге. Но почему она плачет?

— Ей семнадцать, папа. Она будет плакать от чего угодно.

— Бетесда говорит, что за всё это время пока нас не было, Диана не пролила ни слезинки.

— Значит, надо было сказать «ей семнадцать; она не заплачет, что бы ни случилось». Папа, мы как-то уже говорили об этом. Ей пора замуж. Наверно, в этом всё дело. Двое новых детей в доме лишний раз напомнят ей, что сама она больше не ребёнок.

— Значит, по-твоему, всё дело в этом?

— Честно говоря, не знаю. Ты сам думал, за кого бы её выдать?

— Когда я мог об этом думать, сидя дома? Это ведь ты каждый день снуёшь по городу и ходишь на все эти контио.

— Ну, среди того отребья, что там собирается, вряд ли найдётся подходящий жених для моей сестрёнки.

— Может, у Менении есть родственник подходящего возраста, — предположил я.

— Или Метон знает кого-нибудь подходящего среди своих однополчан.

— Пожалуй, ты прав; нам и вправду следует этим заняться, — признал я. — Но прежде всего я хочу починить наконец статую Минервы.

Несколькими днями позднее один из телохранителей Эко прибежал домой крайне взволнованный. Давус провёл его в мой кабинет.

— На Форуме начинается контио, — сообщил он прерывающимся голосом — видно, так спешил, что по Спуску поднимался бегом. — Хозяин говорит, чтобы ты непременно пришёл.

— Почему?

— Он говорит, что ты обязательно должен это видеть. Он ждёт тебя.

Мы с Давусом последовали за ним на Форум.

Перед рострой колыхалась толпа. Трибун Планк произносил речь. Чуть поодаль на ступенях развалин курии стояли вооружённые солдаты. Должен признать, что при виде их я почувствовал себя увереннее.

Эко мы нашли довольно быстро.

— В чём дело? — спросил я его.

— Если слухи не врут, Планк намерен предъявить собранию — а, вот они. Смотри!

На ростру поднялись пятеро. Держались они неуверенно — встревожено озирались и явно были не в своей тарелке. Взяв за руку того, кто шёл первым. Планк потянул его за середину платформы.

— Гражданин, назови собранию своё имя.

Человек в ответ пробормотал что-то неразборчивое. В толпе послышались смешки и издевательские выкрики.

— Нет, гражданин, — дружелюбно сказал Планк, — так не годится. Видишь солдат вон там, на ступенях курии? Представь себе, что обращаешься к ним.

— Меня зовут Марк Эмилий Филемон! — прокричал человек. Это заявление было встречено шумным одобрением.

— Скажи, Филемон, — продолжал Планк, — ты случайно не помнишь, где был в тот день, когда убили Публия Клодия?

— Ещё бы мне не помнить, — отвечал Филемон. — Я был на Аппиевой дороге. Вместе со своими товарищами. — Он кивнул на остальных. — Мы шли в Неаполь. Лошадей у нас не было, пешком шли.

— И как далеко вы успели добраться?

— Мы как раз подошли к Бовиллам.

— И что вы там увидели?

— Мы застали битву.

— Где именно?

— Возле харчевни. — Толпа затихла, жадно ловя каждое слово. Филемон прочистил горло и продолжал. — Какие-то люди с мечами ломились в харчевню. Похоже, там кто-то засел; и те, кто были снаружи, пытались добраться них. Мы видели, как они взломали дверь, стали выволакивать людей и приканчивать их — тут же, на дороге. Вокруг всё было забрызгано кровью.

— Представляю, как это было ужасно, — сочувственно сказал Планк. — И что же было дальше?

— Мы стали кричать на них: «Что вы делаете?» А они отвечали: «Мы поймали Публия Клодия в ловушку как крысу, и хотим отрубить ему хвост!» И смеялись, потешались от души.

— Ты говоришь «они». Ты их узнал?

— Ещё бы. Да их только слепой не узнал бы Гладиаторы Милона, Евдам и Биррия. Это они убивали. Они были все в крови.

— И что вы сделали тогда?

— Мы все закричали на них. Пусть я всего лишь вольноотпущенник, но я не собирался стоять и смотреть, как рабы убивают гражданина.

Толпа одобрительно зашумела.

— Пусть ты всего лишь вольноотпущенник, но тот, кто заступается за своего соотечественника — самый достойный гражданин. Значит, вы пытались остановить людей Милона?

— Говорю тебе, мы кинулись на них все впятером. Только что мы могли сделать? Ни один из нас никогда не был ни воином, ни гладиатором. Они отшвырнули нас, как щепку. У нас, правда, были ножи; но что могут ножи против мечей? Признаюсь, мы кинулись бежать. Не слишком храбро, что и говорить; но хотел бы я видеть того, кто не отступит перед молодцами вроде Евдама и Биррии.

Слова его вызвали сочувственные возгласы.

— Ты и твои друзья поступили достойно, — заявил Планк. — И если однажды Милон или какой-то другой негодяй натравит своих рабов на меня и моих близких, пусть такие, как ты, окажутся рядом!

Новый взрыв одобрения.

— Но почему мы только сейчас узнаём об этом? — продолжал Планк. — Почему ты не заговорил сразу же, когда мы все не знали, что и думать?

— Раньше мы просто не могли. Два месяца мы были пленникам Милона. Он держал нас на своей вилле в Ланувиуме.

Толпа заволновалась.

— Расскажи нам, Филемон.

— Когда мы кинулись бежать, люди Милона погнались за нами. Мы разделились, думая, что сможем укрыться в лесу; но их было много, они переловили нас всех по одному, связали и погнали по Аппиевой дороге.

— Вас, граждан, связали рабы?

В толпе раздался возмущённый рёв.

— Пошли к его дому! Сожжём его дом!

Я с тревогой поглядел в сторону солдат. Они стояли с оружием наготове.

Планк призвал собрание к порядку и сделал Филемону знак продолжать.

— Нас привели туда, где остановился Милон. С ним тоже было много людей — слуги, охрана. Увидев нас, он пришёл в бешенство. Топал ногами; кричал, как ребёнок. Я уж подумал, нам всем конец. Но Милон приказал, чтобы нам заткнули рты и накинули мешки на голову. Потом нас бросили на какую-то телегу и везли несколько миль. А тогда бросили в погреб. Потом мы узнали, что это был погреб на вилле Милона в Ланувиуме. Там нас и держали. Кормили объедками с кухни. Потом один из сторожей проговорился, что Милон надумал нас убить. Я не хочу рассказывать, как нам удалось бежать, потому что кое-кто из рабов Милона нам помог.

— Два месяца пробыли в плену, говоришь? — прокричал кто-то в толпе. — Но с тех пор, как убили Клодия, прошло уже добрых три месяца. Что же вы делали целый месяц? Как это так, что до сих пор о вас никто не слышал?

— Что они делали? — переспросил Планк. — Я тебе скажу, что они делали — сидели тихо. И не я их буду за это осуждать. Один раз им повезло вырваться от Милона; но что помешало бы ему убить их, поймай он их снова? Теперь, когда уже нет сомнений, что Милон предстанет перед судом, они заговорили. Правда не всегда выходит на поверхность сразу же; но в конце концов выходит.

— А ты уверен, что это правда? — прокричал тот же голос. — Как это так, что за всё это время вы, клодиане, не могли найти ни единого свидетеля, а теперь вдруг находите аж пятерых! Они, видите ли, случайно проходили мимо и поэтому видели всё своими глазами! Их, видите ли, держали в плену, поэтому они не могли объявиться раньше! Что-то плохо верится. Чем они докажут, что Милон держал их в плену?

Один из молчавших до сих пор товарищей Филемона подбежал к краю платформы.

— Хочешь доказательств? — прокричал он, потрясая кулаком. — Так я докажу, что в твоих жилах течёт кровь!

Обстановка стала накаляться. В толпе то тут, то там вспыхивали перепалки. Я бросил тревожный взгляд на солдат. Показалось ли мне, или они действительно подошли на несколько шагов ближе? У меня не было ни малейшего желания ждать, чем всё это кончится. Я потянул Эко за руку, он согласно кивнул, и мы стали выбираться из толпы.

— Вот мы и узнали, что это были за пленники, — сказал Эко, когда мы уже сидели в моём кабинете.

— Да. Вовсе не люди Клодия. Всего лишь мирные путники, которые мирно шли по своим делам и оказались в неподходящее время в неподходящем месте.

— Понятное дело, Евдам и Биррия не дали им уйти, — задумчиво сказал Эко. — Я другого не пойму: почему они не прикончили их там же, вместе со всеми? С чего вдруг они стали так осторожничать?

— Э, не скажи, — ответил я. — В тот день самодеятельность Евдама и Биррии уже навлекла на них хозяйский гнев. Кто знает, что за люди эти пятеро? А может, у них могущественный, влиятельный патрон, которому не понравится, если его людей перережут, как цыплят? Ничего удивительного, что Милон счёл за лучшее просто держать их взаперти, пока буря не уляжется. А буря, вместо того чтобы утихать, лишь усиливалась. Ты сам слышал, что сказал этот Филемон: как раз перед тем, как они сбежали, Милон решил с ними покончить. Вероятно, какой-нибудь раб с виллы Милона пожалел их и помог им выбраться.

— В толпе многие им не поверили. Звучит больно уж неправдоподобно.

— Только не для нас с тобой, верно?

На следующий день реформы, предложенные Помпеем месяц назад, были официально одобрены голосованием сената. В тот же день Аппий Клавдий подал в суд на Тита Анния Милона, обвиняя его в убийстве своего дяди, Публия Клодия. Согласно новым законам, обвинению и защите давалось десять дней на подготовку к суду. Рим замер в ожидании.

Если Милона признают виновным, он будет приговорён к пожизненному изгнанию и конфискации имущества. С ним будет покончено раз и навсегда, и ничто ему уже не поможет.

А если Милона оправдают? Что тогда?

Ясно одно: оправдание Милона вызовет новую волну беспорядков. Погромы, поджоги, убийства. Кровь рекой. И даже Помпею с его войском будет не под силу остановить эту волну.

Но разве Милона могут оправдать? Здравый смыл, благоразумие, да в конце концов, элементарное понятие справедливости подсказывали, что оправдательный приговор невозможен. Вот только…

Вот только защищать Милона на суде будет Цицерон. А я на собственном долгом и порою горьком опыте убедился, что для Цицерона в роли адвоката нет ничего невозможного.





Глава 30


Суд над Титом Аннием Милоном начался утром четвёртого дня месяца апреля в обширном внутреннем дворе храма Либерты. На особом возвышении восседал председатель суда — бывший консул Луций Домиций Агенобарб, известный своей жёсткостью и консервативностью. Кандидатуру его выбрал лично Помпей, из чистой формальности представив на одобрение комиций. На скамьях, расположенных на возвышениях по обе стороны, сидели триста шестьдесят кандидатов в судьи из числа сенаторов и наиболее состоятельных граждан. Именно из них надлежало выбрать по жребию судей числом восемьдесят один.

Милон со своими адвокатами, Цицероном и Марком Клавдием Марцеллом, сидели на скамьях лицом к председателю; при каждом был его секретарь. На других скамьях, также лицом к председателю, сидели представители обвинения — племянник Клодия Аппий Клавдий, Публий Валерий Непот, а также Марк Антоний. Кроме того, присутствовали множество судебных чиновников и целая армия секретарей, готовых записывать происходящее с помощью изобретённой Тироном скорописи.

Зрители толпились на входе. Наиболее предусмотрительные заранее прислали своих рабов занять места. Мы с Эко, наученные долгим опытом, сумели занять два отличных места в десятом ряду, прислав Давуса и ещё одного телохранителя. Они пришли сюда ещё затемно, захватив с собою складные стулья, и дремали на них до нашего прихода. Те же, кто запоздал, и те, у кого не было ни стульев, ни рабов, втискивались в любое свободное пространство.

Помпея нигде не было видно; точно так же, как и его солдат, расставленных повсюду, но не во дворе храма Либерты. Ввести солдат в римский суд не осмелился даже Помпей. Впрочем, нужда в том будет вряд ли: даже клодиане не осмелятся нарушить заседание суда. Одно дело — политическое сборище; и совсем другое — суд, наиболее священное из римских установлений, краеугольный камень нашей справедливости.

Первым, вызванным для дачи свидетельских показаний, был Гай Кавсиний Схола — один из друзей Клодия, сопровождавший его в тот день и также ехавший верхом. Он показал, что свита Клодия встретилась с более многочисленной свитой Милона около десятого часа дня; что всё началось со стычки между арьергардами; что причина стычки ему неизвестна, хотя он подозревает, что свару затеял кто-то из людей Милона; что когда Клодий обернулся и посмотрел на Биррию, тот метнул в него копьё, которое попало ему в плечо и выбило из седла. В начавшейся вслед за тем битве он, Схола, также был выбит из седла; рабы Милона наседали на него, и он вынужден был бежать в лес, где и укрывался до глубокой ночи. Когда всё стихло, он вернулся на виллу Клодия, застал там полный разгром и узнал, что люди Милона убили управляющего, а также наставника юного Публия. На следующий день Схола вернулся в Рим. По существу, его история совпадала с тем, что я узнал от Фелиции — разве что он умолчал об оскорблении, которое Клодий бросил в адрес Биррии.

Затем Схола был подвергнут перекрёстному допросу, по окончании которого Милон, Цицерон и Марцелл о чём-то посовещались, а затем Марцелл поднялся с места.

По толпе зрителей прошёл взволнованный шум.

— Пусть говорит Цицерон! — выкрикнул кто-то. — Хотим видеть Цицерона!

— Нет, Милона! — выкрикнул другой. — С головой на пике!

Марцелл и бровью не повёл. Он был опытный оратор, закалённый в сенатских дискуссиях и выступлениях на судебных процессах, равно привычный и к словесным поединкам, и к улюлюканью толпы.

— Итак, Схола, — начал он, — ты утверждаешь, что всё случилось в десятом часу дня. Как же тогда…

Свист и улюлюканье из толпы заглушили его голос. Выждав, пока шум стихнет, Марцелл хотел продолжать; но едва он открыл рот, как в толпе заулюлюкали и засвистели громче прежнего. Повернувшись к председательскому возвышению, он развёл руками, как бы взывая к Домицию; но тут брошенный из толпы камень размером с детский кулак ударил его в спину. Крутанувшись на месте. Марцелл уставился на толпу, точно не в силах поверить собственным глазам.

Сбивая тех, кто стоял на пути, и спотыкаясь о перевёрнутые стулья, толпа с воплями хлынула по проходу между рядами сидящих к председательскому возвышению. Мы с Эко полагали себя в безопасности, поскольку были отделены от толпы множеством сидящих зрителей; но тут какие-то люди стали ломиться сквозь ряды сидящих, прямо по чужим плечам и коленям.

Домиций поднялся с места и яростно закричал на истцов. Те в ответ лишь беспомощно пожимали плечами и качали головами, делая вид, что не слышат его за шумом и ничего не могут поделать с разбушевавшейся толпой. Кандидаты в судьи — люди не из тех, кого легко испугать — в негодовании взирали на происходящее. Милон, Цицерон и Марцелл со своими секретарями торопливо сгребли пергаменты и восковые таблички и бегом кинулись поближе к Домициану. Толпа всё приближалась, не выказывая ни малейшего намерения остановиться, и они скрылись в храме, оставив Домициана одного; уперев руки в бока, он стоял перед толпой, преграждая ей путь в храм. Но клодианам вполне хватило того, что они заставили Марцелла умолкнуть, а Милона ретироваться. Удовольствовавшись этим, они заняли опустевшие скамьи и принялись распевать непристойные песенки про Фаусту. Когда стало очевидно, что порядок восстановить не удастся, кандидаты в судьи и те из мирных зрителей, что не разбежались раньше, стали расходиться. Пошёл слух, что к храму движутся солдаты Помпея. Заслышав это, клодиане кинулись врассыпную, и очень скоро двор храма Либерты опустел.

Так закончился первый день процесса над Милоном.

Второй день начался так же, как и первый, с той лишь разницей, что места для сидящей публики теперь было меньше из-за оцепивших двор солдат, которых прислал Помпей по настоянию Домиция Агенобарба. Отныне римская справедливость будет вершиться под защитой римских мечей.

Допрос свидетелей возобновился. Для дачи показаний были вызваны жители Бовилл и окрестностей. Первой вызвали Фелицию. Точно актёр, которому наконец-то дали сыграть главную роль, она стремилась всецело завладеть вниманием зрителей, красуясь перед ними и то и дело одаривая их совершенно неуместной улыбкой, так что пока судьи подвергали её перекрёстному допросу, многие из зрителей откровенно пялились на неё, совершенно не слушая, что она говорит.

Вторым давал показания её брат Феликс. Он подробно рассказал всё, что видел в тот день — как раненный Клодий с кучкой телохранителей отступил в Бовиллы, как рабы Милона во главе с Евдамом и Биррией спустя некоторое время последовали за ними и затем вернулись, гоня перед собой пленных со связанными руками. Потом был вызван Филемон. Он почти слово в слово повторил то же самое, что говорил на контио. Вдовы харчевника на суде не было — вероятно, он всё ещё не вернулась из Регия. Её сестра и деверь пересказали суду, что услышали от неё, и подробно описали, какой разгром застали в харчевне.

Суд заслушал также показания старшей весталки. Услышав о неизвестной дарительнице, пожелавшей отблагодарить богиню за смерть Клодия, клодиане так распалились, что я уже стал опасаться повторения вчерашней истории. Вмешались солдаты Помпея. Нескольких буянов вывели. Порядок был восстановлен, но день уже клонился к закату, и Домиций объявил перерыв до завтра.

Допрос свидетелей продолжался и на следующий день. Вызвали сенатора Секста Тедия. Он вышел, тяжело опираясь на палку и сильно приволакивая левую ногу. В тот день мне удалось занять место во втором ряду, и я видел, как оставшаяся на месте Тедия с тревогой смотрит вслед отцу. При других обстоятельствах она наверняка помогла бы ему идти. Вернее всего, сенатор не хотел столь явно выказывать перед всеми свою немощь.

Сенатор Тедий повторил то же, что ранее рассказал мне: как вместе с дочерью и в сопровождении телохранителей выехал в Рим: как повстречал Милона, который стал предостерегать его о разбойниках, якобы напавших на него ранее; как несмотря на все предостережения, всё же продолжил свой путь; как, добравшись до Бовилл, обнаружил у харчевни тело Клодия, которого, по всей вероятности, убийцы выволокли на дорогу, и велел своим носильщикам доставить тело в Рим. Теперь уже было понятно, посему Тедий не видел в Бовиллах Евдама, Биррию и остальных: те как раз тогда гонялись в лесу за Филемоном и его товарищами. Отправив тело Клодия в Рим, Тедий двинулся в обратный путь пешком и, отдыхая у поворота на Дом весталок, видел, как рабы Милона гнали по дороге пленных.

Затем некий Квинт Аррий, друг и приверженец Клодия, засвидетельствовал, что после его смерти помогал допрашивать его рабов, один из которых, личный секретарь покойного, показал под пыткой, что в течение нескольких месяцев был осведомителем Милона, сообщая последнему обо всех передвижениях Клодия; и что Милон, следовательно, прекрасно знал, в какой день и час Клодий окажется на Аппиевой дороге. Цицерон, однако же, во время перекрёстного допроса опроверг это утверждение, ссылаясь на показания Схолы, что Клодий выехал в Рим внезапно, узнав о смерти архитектора Кира; и как же тогда Милон, даже имея осведомителя в окружении Клодия, мог знать какой день и час, когда Клодий окажется вблизи Бовилл?

Следующего свидетеля вызвал уже сам Цицерон, и то был Марк Катон — единственный, пожалуй, из присутствующих, кто отличался ещё более жёсткими и консервативными взглядами, чем председатель Домиций. Катон спустился с возвышения, на котором стояли скамьи для судей. Впрочем, он не был свидетелем в полном смысле этого слова, ибо мог лишь сообщить суду об известном ему со слов некоего Марка Фавония высказывании Клодия за три дня до случившегося.

— И что же это был за перл премудрости из уст Публия Клодия? — вопросил Цицерон.

Катон обвёл взглядом председателя и кандидатов в судьи и чётко произнёс.

— Клодий сказал Фавонию, что через три дня Тит Анний Милон будет мёртв.

Послышался шум.

— Катон пьяница и лжец! — выкрикнули в толпе. — Если он свидетель, почему он сидит в суде?

Цицерон стремительно обернулся в сторону кричащего.

— Кто здесь ставит под сомнение суждение Помпея? Сам Великий указал Катона в числе кандидатов в судьи — и почему? Потому что Катон всегда говорит правду, и это известно всем! И всякий, кто обвиняет Катона во лжи, лишь выставляет себя глупцом.

Что правда, то правда. Каковы бы ни были политические воззрения Катона, лжецом он не был. Впрочем, его показания не могли иметь большого значения: он лишь повторял слова Фавония, что якобы Клодий сказал то-то и то-то. Что характерно: против обвинения Катона в пьянстве Цицерон не возразил ни словом, да это и не имело смыла: покрасневшие глаза под набрякшими веками Катона красноречиво свидетельствовали о годах злоупотребления вином.

Но на какой бы эффект от свидетельства Катона ни рассчитывал Цицерон, эффект этот начисто потонул во впечатлении, которое произвели на публику показания двух последних свидетельниц — вдовы и тёщи убитого. Фульвия и Семпрония рассказали, как тело Клодия было доставлено в дом на Палатине — в чужих носилках, в сопровождении лишь рабов, эти носилки несших, без каких-либо объяснений. Женщины поведали об ужасных ранах; о том, как друзья и рабы убитого, которым удалось спастись, порознь добравшись до Рима, рассказывали о случившемся; о том, что как они терзались неизвестностью, не зная, что стало с сыном Клодия, Публием младшим; и об ужасе, в который повергло их известие о резне, учинённой на их вилле. Семпрония — непреклонная, чопорная Семпрония — сломалась и рыдала, точно бабушка, оплакивающая любимого внука. Голос Фульвии, поначалу сухой и бесстрастный, под конец перешёл в горестный вопль, более ужасный, чем тот, который она испустила в ночь смерти мужа. Она с рыданиями рвала на себе волосы и одежду.

Я услышал ответные рыдания и заметил, как Тедия закрыла лицо руками. Её отец глядел прямо перед собой, шокированный несдержанностью дочери. Я стал опасаться нового взрыва насилия со стороны клодиан; но тут увидел, что многие из них плачут навзрыд, даже не пытаясь удержаться.

Подвергнуть женщин перекрёстному допросу Цицерон не осмелился. В десятом часу был объявлен перерыв о завтра.

Так завершился третий день процесса над Милоном — последний день допроса свидетелей, сотый со дня убийства Публия Клодия Пульхра. Завтрашний день должен был решить судьбу Тита Анния Милона.

Позднее в этот день трибун Планк созвал на форуме последнее контио, посвящённое убийству Клодия. В своей речи он призвал всех, кому дорог убитый, придти завтра на заседание суда, чтобы выслушать вердикт. Обвинитель и защитник должны были произнести свои речи на Форуме, который вмещал намного больше народу, нежели внутренний двор храма Либерты. Планк призывал полностью окружить Форум, дабы судьи знали волю народа, а трусливый предатель Милон не сумел улизнуть прежде, чем приговор будет оглашён.

В тот вечер за ужином мы с Эко подробно рассказали Бетесде обо всём, что происходило в суде. Моя жена полностью одобрила поведении Фульвии.

— Порою горе женщины — её единственное оружие, — заявила она. — Вспомни Гекубу и других троянских женщин. Фульвия использовала своё оружие с максимальным эффектом.

— Странно, что они не вызвали в свидетели Клодию, — сказала Диана, до этого сидевшая с отрешённым видом, так что я уж думал, что она нас совершенно не слушает.

— Это могло свести на нет эффект от горя Фульвии, — заметил Эко. — Да и судей бы отвлекло, напомнив им о всяких нехороших слухах, ходивших о Клодии и её брате.

— Да уж, после того, кем выставил её тогда на суде Цицерон, я бы очень удивилась, если бы у неё хватило духу показаться на суде снова, — сказала Бетесда. — Кстати, она вообще там была?

— Во всяком случае, я её не видел, — сказал я и заговорил о другом.

Думаю, я был не единственным в Риме, кто в ту ночь не мог сомкнуть глаз. Сон бежал от меня. Проворочавшись с боку на бок с час или больше в тщетных попытках уснуть, я наконец поднялся и прошёл к себе в кабинет, решив для успокоения что-нибудь почитать. Прикреплённые к свиткам пергамента ярлычки, каждый со своим названием, свисали из углублений в стене. В какой же это драме говорится о богах, приносящих нежданную развязку? Помнится, это что-то из Еврипида. И почему сегодня эти строки крутится у меня в голове? Ах, да: потому что они напоминают мне о суде над Секстом Росцием. Это был первый раз, когда я работал на Цицерона. Да, его первая победа в суде. Помню, после того, как всё закончилось — ну, или почти закончилось — я прочитал этот отрывок Тирону. Тирон был тогда совсем юным; по сути, мальчишкой! Да и сам я был так ещё молод…

Как же называлась та драма? Нет, не «Женщины Трои или Гекуба» — о Гекубе говорила Бетесда сегодня, когда мы сидели за ужином. А, вспомнил! «Вакханки»!

Да, вот он, нужный свиток. Я развернул его на столе и придавил лежащими тут же предназначенными для этой цели камушками. Одна из самых старых книг в моей библиотеке, но всё ещё в хорошем состоянии. Нужный отрывок, помнится, был в самом конце, когда хор почитателей Диониса произносит:

Многовидны явленья божественных сил,

Против чаянья много решают они:

Не сбывается то, что ты верным считал,

И нежданному боги находят пути.

Таково пережитое нами.

Не сбывается то, что ты верным считал…

Удастся ли Цицерону отвратить неизбежное? Сумеет ли он выдать завтра очередную блестящую, выворачивающую логику наизнанку речь, которая убедит судей вынести Милону оправдательный приговор? Это кажется невозможным. Но Цицерон столько раз добивался невозможного, одерживая верх в самых безнадёжных случаях…

Я вздохнул и свернул свиток. При этом кусочек пергамента в самом начале оторвался, и я тихонько выругался. Надо же. Свиток был очень старый, подаренный мне самим Цицероном. Он часто дарил мне книги после успешного окончания дел; но эта была самой первой, с дарственной надписью.

Я снова развернул свиток и отыскал надпись.

Моему другу Гордиану с наилучшими пожеланиями.

Гордиану…

Кровь застыла у меня в жилах. Я знал, я чувствовал, я нутром чуял с самого начала. И всё же теперь, когда передо мной было подтверждение…

Быстро отыскав записку, которую неизвестный передал Бетесде, я положил её рядом со свитком.

Не волнуйтесь за Гордиана и его сына. Они целы и невредимы и позднее вернутся к вам.

Характерный росчерк при написании буквы Г в обоих случаях не оставлял сомнений: и дарственная надпись, и записка были написаны одной и той же рукой.

Я стал просматривать накопившиеся у меня за годы записки от Цицерона, но все они были написаны Тироном или другим секретарём под его диктовку. А дарственную надпись на «Вакханках» Цицерон сделал своей рукой. Я знал это совершенно точно, потому что книгу он подписывал на моих глазах.

Давус забормотал во сне, когда я потряс его за плечо. Остальные телохранители ворочались на своих постелях.

— Давус, проснись.

— А? Что? — Давус открыл глаза. При виде меня он заморгал и съёжился, точно я был каким-то чудовищем. — Хозяин, прошу тебя…

Голос его сорвался, как у мальчишки. Да что с ним такое?

— Давус, это я. Проснись же. Ты мне нужен. Нам надо идти.

Никогда ещё путь до дома Цицерона не казался мне таким долгим. Кровь шумела у меня в ушах. Я не стал будить Эко, хотя его это касалось не меньше, чем меня.

То, что я собирался сказать Цицерону, я хотел сказать ему один.





Глава 31


Прежде чем впустить нас, привратник долго разглядывал меня в глазок. Наконец он отворил двери. Давусу было позволено войти и ждать в передней; меня же провели в кабинет хозяина. Меня не удивило, что в столь поздний час дом был ярко освещён: странно было бы, если бы накануне такого дня Цицерон рано отошёл бы ко сну. Идя следом за привратником по коридору, я услыхал голос Цицерона и ответный смех Тирона.

Моё появление оба они встретили широкой улыбкой.

— Гордиан! — Цицерон шагнул ко мне и прежде, чем я успел уклониться, обнял, умудрившись при этом почти не коснуться. Затем, отступив на шаг, окинул меня взглядом пастуха, обнаружившего заблудившегося ягнёнка. — Итак, ты всё же пришёл. Могу ли я надеяться, Гордиан, что ты наконец прислушался к доводам рассудка?

— О, да. Я наконец прислушался к доводам рассудка. — Во рту у меня внезапно пересохло, и голос сделался хриплым.

— Ого, да тебе не помешает выпить. — Цицерон сделал знак привратнику, и тот тотчас же исчез. — Моя речь уже почти готова. Остались кое-какие штрихи. Лучше позже, чем никогда.

— Ты это о чём?

— Ну, судя по тому, что в Рим ты возвращался в компании с Марком Антонием, а потом ещё и побывал в доме Фульвии, ты должен хорошо знать, что у них всех на уме. Лишняя информация, знаешь ли, не повредит. Я хочу быть уверен, что все мои контраргументы бьют в точку. Чем меньше сюрпризов найдётся у них для меня завтра, тем лучше. Должен тебе заметить, Гордиан, ты меня порядком напугал. Я уж думал, мы тебя потеряли. Но вот ты снова среди нас, как тебе и следует быть.

Я оглядел комнату. Тирон сидел среди множества пергаментных листов и свитков.

— А разве Целий не здесь? И где Милон? — одно его имя заставило меня непроизвольно сжать кулаки. Я глубоко вдохнул, стараясь успокоиться.

— Целий у себя дома. Вернее, в доме своего отца. Думаю, он уже спит, как ребёнок.

— Разве он не должен сейчас вместе с тобой работать над защитительной речью?

— Вообще-то… А, вот и вино, теперь ты сможешь промочить горло. Тирон, ты тоже выпьешь?

Моим первым побуждением было отказаться, но мне действительно позарез необходимо было пропустить глоток. Пригубив из предложенной чаши, я не сдержал удивления. Должно быть, это было лучшее вино в погребе Цицерона.

— Уже празднуешь? А не слишком ли рано?

— О, вижу, ты оценил моё фалернское. В моём доме твоё появление уже само по себе достаточный повод, чтобы праздновать.

— Где Милон? — спросил я.

— Не здесь, как видишь. У себя дома с Фаустой. Думаю, он спит и видит сладкие сны о своём консульстве в будущем году. Ты хочешь его видеть?

Я ответил не сразу.

— Нет. — Я не желал терять головы, я в присутствии Милона это, пожалуй, будет затруднительно. Я допил вино.

— Должен заметить, Гордиан, ты плохо выглядишь. Нам лучше поскорее покончить с делами, чтобы ты мог вернуться домой и хорошенько выспаться. Что до Целия с его защитительной речью, то могу тебе сообщить, что завтра в защиту Милона будет говорить только один адвокат — я.

— Что, остальные испугались и пошли на попятный? Даже Целий?

Его пыл заметно поубавился.

— Нет, дело совсем не в этом. Грязные слухи, будто друзья Милона покинули его, пущены клодианами — теми же, кто лживо утверждает, что Милон замышлял убить Помпея и захватить власть в республике. Они стремятся выставить меня глупцом, а остальных защитников Милона запугать. Говорю тебе, лучшие люди Рима по-прежнему на стороне Милона и с радостью засвидетельствовали бы его доброе имя. Но реформы Помпея отменили всякое свидетельство о репутации обвиняемого. Да я мог бы привести столько бывших консулов и преторов, готовых часами превозносить Милона за его добродетели, что выстройся они в ряд, этот ряд протянулся бы из конца в конец Форума! Но Помпей пожелал, чтобы на суде выступали лишь очевидцы — вроде тех отбросов общества, которых нам пришлось выслушивать на протяжении последних трёх дней.

— Если друзья Милона по-прежнему его поддерживают, почему защищать его будешь ты один?

— Да всё эти реформы Помпея, будь они неладны. На выступление защиты отводится три часа. Всего-навсего. Раньше ведь как бывало: у обвиняемого было два или три адвоката, и каждый мог говорить сколько угодно. А я за три часа только успеваю разогнаться. Так что я попросту хочу сам использовать все эти три часа. У обвинения вообще всего два часа. Что ж, тем хуже для них. Пусть трое обвинителей частят, торопливо перебирая свои заметки. Их речи получатся поспешными, сбивчивыми и оттого малоубедительными, в то время как я смогу использовать всё отведённое на время, чтобы медленно, последовательно, неумолимо привлечь судей на нашу сторону и превратить в своих союзников.

Он налил себе полную чашу фалернского, не разбавляя. Интересно, с каких это пор Цицерон стал пить, как заурядные люди?

— А если ты думаешь, что я не могу этого сделать, — продолжал он, — погоди, пока не услышишь мою речь. Говорю тебе, Гордиан, это будет лучшая из всех речей, которые я когда-либо произносил. Скажи, Тирон, я хвастаюсь, или это действительно моя лучшая речь?

Тирон улыбнулся.

— Это замечательная речь.

— Говорю же, я никогда не писал лучшей! И произнесу я её так, как никогда не произносил ни одной из своих речей. С первых же слов она пленит судей. Я привлеку их к себе, точно возлюбленную, и не выпущу из своих объятий, пока не выскажу всего. А там посмотрим, решится ли кто-то сказать хоть слово против Милона.

Вино и любопытство охладили мой пыл. Вреда не будет, если я потяну время и выслушаю Цицерона. В конце концов, это наш последний разговор. После того, как я выскажу ему то, что собираюсь высказать, я в жизни больше не перекинусь с ним ни единым словом.

— Как же ты собираешься это сделать? Превратить судей своих союзников?

— Ну, зачитывать тебе мою речь целиком я не стану — времени нет. Кроме того, — он хитро улыбнулся, — ты можешь оказать шпионом. Кто тебя знает, Гордиан. Что если ты пришёл выведать мои намёки и двусмысленности? Мне, знаешь ли, совсем не улыбается, чтобы обвинители были предупреждены о моих метафорах и исторических аллюзиях и могли приготовить ответы! Но я обрисую тебе свою речь в общих чертах. Может, это подскажет тебе, чем ты можешь мне помочь.

— Помочь тебе?

— Именно. Вполне возможно, что в тактике обвинения есть некое уязвимое место, не замеченное мною; или же они намереваются сделать упор на что-то, чего я не предвидел. Ты разъезжал в носилках Клодии, делил хлеб и кров с Антонием — ты наверняка знаешь что-то такое, чего не смогли выведать даже мои осведомители. Нет, что ни говори, а бесценный ты человек, Гордиан! Я всегда так говорил. И никогда не отворачивался от тебя, как бы ты ни заблуждался порой. Не могу тебе выразить, как я обрадовался, когда привратник сказал, что ты пришёл. Нет никого, кого бы я хотел видеть сейчас больше, чем тебя. Гордиан Сыщик, которого не просчитаешь; Гордиан Сыщик, который всегда найдёт, чем тебя удивить. «Вот кто поможет мне отшлифовать мою речь, довести её до совершенства», — так я сказал. Верно, Тирон?

— Да. Сказал, — отозвался Тирон. Внезапно он показался мне очень усталым, прямо-таки измученным, и я подумал, что при его слабом здоровье такие ночные бдения ему явно не на пользу. Или же он сейчас вздохнул и отвёл глаза, потому что был в курсе с самого начала? От этой мысли мне сделалось гадко, но сбрасывать её со счетов ни в коем случае не следовало; для Тирона верность Цицерону всегда была превыше всего.

Цицерон же, ничего не замечая, увлечённо продолжал.

— Главный упор я сделаю на то, что это Клодий устроил засаду на Милона, и Милону ничего не осталось, кроме как защищаться. Это была самозащита, а не убийство!

— А факты, Цицерон? — спросил я. — Как же факты?

— О, я напомню судьям определённые факты — например, тот факт, что на совести Клодия немало кощунств против богов и преступлений против республики. И тот факт, что он пытался навязать нам законопроект об изменении системы голосования с целью дать своим прихвостням из вольноотпущенников власть над республикой. И уж точно я не позволю судьям забыть о том, что Клодий был одним из самых алчных и растленных негодяев, которые когда-либо были бичом нашего города.

— Но при всём при том Клодий не устраивал засаду на Милона. Слышишь? Клодий. Не устраивал. Засаду. На Милона.

Цицерон умолк, но лишь на миг.

— Видишь ли, кто кого поджидал в засаде, кто кого собирался убить — всё это вопросы отвлечённые, формальные. Словесность, так сказать. Мой молодой друг Марк Брут вообще говорит, что я должен исходить из того, что Милон убил Клодия преднамеренно, обдуманно и сознательно; и строить свою защиту на том основании, что Милон действовал с целью спасти республику. Но что сойдёт для Брута, не сойдёт для меня. Так недолго и напомнить судьям о том, как я сам управился заговорщиками Катилины. Милон ни в коем случае не должен пострадать из-за того, что я сам вынужден был действовать жёстко в своё консульство. Так что линия защиты мне ясна. С другой стороны, я мог бы упирать на то, что формально ни Милон, ни кто-либо из его людей не может считаться виновным в смерти Клодия. Уверен, что проведённое тобою расследование полностью это подтверждает.

— Ты это о чём?

— Ну же, Гордиан, не начинай скромничать; у нас нет на это времени. В любом случае, чтобы доказать полнейшую невиновность Милона, надо представить суду более убедительный мотив его действий. Так что аргументация Брута не годится: она не согласуется с моим утверждением, что Милон защищал свою жизнь. Нет; я буду настаивать на том, что была засада…

— Повторяю ещё раз: никакой засады не было. Никто ни на кого засаду не устраивал.

— Допустим; но как ты можешь с уверенностью это утверждать?

— Потому что я был там. Видел, где всё случилось. И разговаривал со свидетелями — с людьми, которые всё видели своими глазами.

— Ах, да — ты был, ты видел, ты разговаривал — но судьи-то услышат не это. Их мнение сформируется исключительно под влиянием моей защитительной речи.

— Но они же уже выслушали свидетелей.

— Да, к сожалению. Ух уж эти реформы Помпея! При нормальном положении дел сперва адвокат и обвинитель произносят свои речи, так что у судей создаётся определённое мнение задолго до того, как первый из свидетелей успеет произнести хоть слово. Ну да ничего. Неужели ты думаешь, что после моей трёхчасовой речи, полной убедительнейших доказательств невиновности Милона, хоть один из судей вспомнит об этой шлюхе под личиной жрицы, или об её напыщенном брате, или об этой вульгарной бабе из придорожной харчевни? Смею предположить, что судьи о них начисто забудут. — Вероятно, моё лицо выдало мою растерянность, потому что Цицерон улыбнулся. — Вижу, ты не понимаешь. Или думаешь, ни одна речь не может так повлиять на судей. Поверь, это моя лучшая речь. Ты даже не представляешь, сколько труда я в неё вложил.

— Сколько изворотливости, ты хотел сказать.

— Гордиан! — Цицерон покачал головой; не с раздражением — для этого он был в слишком хорошем расположении духа — но удручённо. — Хорошо, будь по-твоему. Изворотливость, хитрость, коварство, — называй, как хочешь. Откуда только в тебе это упрямство, это желание во что бы то ни стало добраться до голой правды? Если бы правда сам по себе могла бы посылать войска в битву, поколебать судей, повлиять на толпу и каждого человека в отдельности, разве стал бы я использовать иное оружие? Нет, одной правды не достаточно; а порой она просто гибельна. Затем-то и нужно красноречие. Красота слов, заключённая в них сила! Благодарение богам, даровавшим нам искусство красноречия; и благодарение богам за то, что находятся люди, у которых достаёт ума и мудрости, чтобы чуточку видоизменить правду во имя спасения республики от гибели. Главное не в том, чтобы выяснить, кто кого убил на Аппиевой дороге. Главное, жизненно важное для всех нас — это чтобы к исходу завтрашнего дня Милон был признан невиновным. Если же правда мешает этому — долой правду. Она не нужна и вредна. Как ты не понимаешь, Гордиан? Это же совершенно очевидно.

Я почувствовал, что с меня довольно.

— А то, что меня надо было схватить и засадить в яму, тоже «совершенно очевидно»?

У Цицерона сделалось непроницаемое лицо.

— О чём ты, Гордиан?

— Пока я сидел в той вонючей яме, кто-то послал моей жене записку, советуя ей не волноваться и обещая, что со временем я вернусь домой. Записка была без подписи. А сегодня я перечитывал одну старую книгу из своей домашней библиотеки, и мне бросилось в глаза, что дарственная надпись на ней сделана точно таким же почерком, что и в записке. Ту книгу подарил мне ты, и надпись тоже сделал ты; я сам видел. Получается, что и записку моей жене написал тоже ты. Или же я ошибаюсь?

Заложив руки за спину, Цицерон прошёлся по кабинету, затем бросил быстрый взгляд на Тирона, который следил за ним, напряжённо сдвинув брови.

— Ты не ошибаешься. Это я написал записку твоей жене.

— Значит, ты знал? С самого начала? Может, это вообще была твоя идея?

Цицерон скривился, как человек, вынужденный вступить во что-то вязкое и дурно пахнущее.

— Когда ты отправился в Бовиллы, Милон вбил себе в голову, что ты становишься опасен. Кто, мол, знает, на кого ты работаешь и что там откопаешь. День за днём только это и твердил. Я пытался отговорить его, но Милон человек упёртый. Наконец он решил, что тебя необходимо устранить…

— Убить, ты хочешь сказать?

— Не допустить, чтобы ты вернулся в Рим. Да, поначалу он собирался тебя убить. Я ему не позволил. Ты слышишь меня. Гордиан? Я не позволил Милону убить тебя и твоего сына. Я напомнил ему о тех, кого он держит взаперти на своей вилле в Ланувиуме — о тех, кого его рабы схватили в Бовиллах. Почему не поступить так же и с вами? Милон уступил и согласился просто подержать вас обоих в заточении, пока опасность для него не минует. Потом он бы вас отпустил, только и всего.

— Те, кто сбежали из Ланувиума, говорят, что Милон намеревался их убить.

— Это всего лишь слух. Но даже будь это правдой, к вам оно не имеет никакого отношения. Милон дал мне слово, что вам не причинят вреда.

— Надёжная гарантия, нечего сказать!

— А разве тебе причинили вред? Или жестоко обращались? Вот видишь, Милон сдержал обещание. Но у меня из головы не выходило, что твои родные тревожатся за тебя и не находят себе места. Эта мысль не давала мне покоя, и в конце концов я не выдержал и написал записку твоей жене, чтобы она не волновалась. Я написал её сам и передал через раба, не умеющего читать. Мне следовало знать, что ты всё равно меня вычислишь. От тебя ничего не скроешь. Но я не жалею о том, что сделал. Это было необходимо.

Он стоял передо мной, глядя мне прямо в лицо, расправив плечи и гордо вскинув голову, точно солдат, с честью исполнивший свой долг и получивший незаслуженное порицание.

— Чем ты так гордишься? Тем, что погрозил Милону пальцем, и он быстренько согласился не убивать меня, а всего лишь схватить и держать в заточении…

— Я спас тебе жизнь! И твоему сыну тоже!

— И тем, что чёркнул две строчки моей жене, вместо того, чтобы меня вызволить. Так?

Он тяжело вздохнул, огорчённый моим упрямством.

— Порою, Гордиан, ради защиты свободы приходится — необходимо — идти на меры, недопустимые в иных обстоятельствах.

Я покачал головой.

— Ты слышал это, Тирон? Запиши. Твоему патрону пригодится эта фраза — не завтра, так ещё когда.

Цицерон соединил кончики пальцев.

— Когда-нибудь, Гордиан, ты поймёшь, что тебе выпал высокий жребий — пострадать во имя спасения республики. Вполне возможно, что Милон и ошибся, полагая, что тебя необходимо на некоторое время вывести из игры. Тебе бы следовало чувствовать себя польщённым тем, что он счёл тебя столь опасным. Но подумай о главном. Смерть Клодия — благо для Рима; и если завтра наши враги сумеют добиться изгнания Милона, это поистине будет катастрофой.

— Катастрофой для Милона, ты хочешь сказать.

— Да! И для меня тоже. И для каждого, кто хочет спасти республику. Нам нужны такие люди, как Милон, как Катон — и да, такие как я, тоже. Мы не можем позволить себе потерять ни единого человека. Ты имел дело с Помпеем, Гордиан. Ты говорил с Цезарем. Хотел бы ты, чтобы судьба республики оказалась в их руках? Если все достойные люди будут уничтожены один за другим, и власть сената превратится в пустой звук, и не будет никакой силы, кроме Цезаря и Помпея — как ты думаешь, надолго они останутся союзниками? Представь себе новую гражданскую войну. Ты же не забыл, что творилось при Марии и Сулле. Только в этот раз будет ещё ужаснее, потому что запылает не только Рим и даже не только Италия. Останется ли после всего хоть кто-нибудь, чтобы собрать осколки?

Плечи его поникли, как под непосильным бременем.

— Всё, что я делаю, я делаю, чтобы не допустить этого, Гордиан. Подумай об этом и сравни с той мелкой, незначительной несправедливостью, которую причинил тебе Милон, продержав некоторое время взаперти. Ты желаешь возмещения ущерба? За этим ты пришёл? Или же ты способен охватить взглядом общую картину и выделить главное? Завтрашний суд решит нечто большее, нежели судьба Милона. Завтрашний суд решит судьбу республики. И если для спасения республики необходимо скрыть правду — значит, правду надо скрыть. И если для спасения республики должны слегка пострадать ты и твои близкие — значит, ты и твои близкие должны слегка пострадать.

Он снова поднял голову и открыто взглянул мне в лицо.

— О, красота слов, заключённая в них сила! — передразнил я. — Будь прокляты боги, даровавшие нам искусство красноречия; и будь прокляты люди вроде тебя — умники, у которых хватает изворотливости извращать такие понятия, как свобода и справедливость! Увидим, кто из нас прав, Марк Цицерон. Что до незначительной, как ты выразился, несправедливости, которую причинил мне Милон, то всёму свой черёд. После того, как суд завтра вынесет Милону приговор, дойдёт и до этого.

Я повернулся, собираясь уходить, но тут мой взгляд упал на Тирона, который за всё время ни разу не поднял на меня глаз.

— А ты знал, Тирон?

За Тирона ответил Цицерон.

— Нет. Мы с Милоном никогда не говорили об этом в его присутствии. Тирон слишком хорошо к тебе относится и мог бы всё погубить. Даже я не удержался и написал ту записку твоей жене. А Тирон наверняка наделал бы ещё больших глупостей.

Я смотрел на Тирона, который по-прежнему упорно избегал моего взгляда.

— Значит, ты и его обманул. Охотно верю. Тирон, в отличие от тебя, не умеет притворяться. Его изумление и радость, когда он увидел нас, ковыляющих по Фламиниевой дороге, были искренни. Но посмотри на меня, Тирон! Ты же наверняка что-то заподозрил. Кому, кроме Милона, было выгодно наше исчезновение? Как мог Цицерон ни о чём не знать?

Тирон наконец-то поднял на меня глаза. Он закусил губу и вид имел довольно жалкий.

— Раз или два мне приходило такое в голову, но я никогда не спрашивал. Думаю, я просто не хотел знать. Да и без того было о чём думать.

— Скажи мне одну вещь, Тирон. Но только честно. Скажешь?

Тирон кивнул.

— Эта речь в защиту Милона — она и вправду так хороша? Или Цицерон уверяет так из тщеславия? Сам ты как думаешь?

— Правду, Гордиан?

— Да.

— Эта речь… — Тирон вздохнул. — По правде говоря, эта лучшая речь Цицерона. Это вообще лучшая речь, которая когда-либо произносилась в суде. И если Милона вообще возможно спасти, эта речь его спасёт. Она заставит судей рыдать. Вот тебе чистая правда, Гордиан. Это будет самая громкая из побед Цицерона.

Совсем не это я хотел услышать. Да смилуются над нами боги, подумал я, выходя из кабинета. По дороге домой в голове у меня крутились слова Цицерона. Конечно же, всё, что он говорил, было полнейшей чушью; но некоторые фразы казались бессмысленнее остальных. Как это он сказал? «Я мог бы упирать на то, что формально ни Милон, ни кто-либо из его людей не может считаться виновным в смерти Клодия… Уверен, что проведённое тобою расследование полностью это подтверждает… Чтобы доказать полнейшую невиновность Милона, надо представить суду более убедительный мотив его действий…» Что он хотел этим сказать? Я уже почти жалел, что заговорил о своём похищении. Возможно, мне следовало притвориться, постараться выведать… а, что сейчас толку думать. Всё равно ничего уже не изменишь. Да он, скорее всего, и не имел в виду ничего. Просто пытался поколебать мою уверенность, сбить с толку, запутать словесами. Банально морочил голову — как будет морочить её завтра судьям.





Глава 32


Утром четвёртого и последнего дня суда над Милоном я проснулся от щебета птиц. За ночь в саду распустились новые цветы, и теперь повсюду порхали бабочки и деловито жужжали пчёлы. Мелькнула мысль махнуть на всё рукой и остаться дома. В самом деле, почему бы не провести этот день, наслаждаясь теплом апрельского солнца и благоуханием цветов? Я почти поддался соблазну; но укоризненные глаза поверженной Минервы напомнили мне о важности того, что произойдёт сегодня на Форуме.

Давус и ещё один телохранитель, поднявшись задолго до первых петухов, отправились на Форум со складными стульями, заняли для нас места в первых рядах и, несмотря на давку, удерживали их до нашего прихода. Я порадовался нашей с Эко предусмотрительности, ибо в жизни моей мне не доводилось видеть на Форуме такой толпы. В этот день указом Помпея были закрыты все лавки, все харчевни и все кабаки в городе. Указ, несомненно, имел целью предотвратить пьяные бунты; но радикальные трибуны, приверженцы Клодия, не без оснований усматривали в этом немалое преимущество для себя: даже самые легкомысленные из граждан придут на Форум — просто потому, что им больше нечем заняться.

И на любом возвышении — на храмовых ступенях, на пьедесталах, на стенах — солдаты Помпея. Они заняли возвышения ещё ночью; они полностью оцепили Форум. Я сам видел, как они отводили совершенно мирных граждан в сторону и обыскивали, ища спрятанное оружие. Поговаривали, что сам Помпей находится в здании сокровищницы, откуда не двинется, пока суд не объявит своей вердикт. Я словно проснулся в совершенно другом городе — в городе, где правит военный диктатор. Разве что диктаторы не разрешают открытых судов. На всём лежал отпечаток какой-то неопределённости, почти нереальности.

Впрочем, всё шло вполне гладко. Милон и Цицерон прибыли в простых закрытых носилках, так что их прибытие прошло почти незамеченным, к чему они, вернее всего, и стремились. В носилках в окружении телохранителей они оставались до самого начала суда. Троих обвинителей, которые пришли пешком в сопровождении целой армии телохранителей и секретарей, толпа встретили громкими приветствиями. Служители установили три большие урны, наполненные деревянными шарами с написанными на них именами кандидатов в судьи. Стали выбирать судей по жребию, пока не набралось восемьдесят один; в их числе, как я заметил, и Марк Катон. После выступления обвинение и защита получат право удалить по пятнадцать судей; таким образом, вердикт вынесет суд в составе пятидесяти одного человека.

Заседание суда началось с выступлений обвинителей. Вопреки прогнозам Цицерона, их речи, хоть и непривычно короткие вследствие нововведений Помпей, вовсе не производили впечатлений поспешных или скомканных. Как это зачастую бывает, обвинители поделили между собой различные аспекты случившегося согласно своим способностям и стилю. Первым речь держал Валерий Непот. Я мало что о нём знал, слышал лишь, что его сильная сторона — умение излагать факты; и его выступление это полностью подтвердило. Глубоким, звучным, исполненным драматизма голосом он рассказал о случившемся, заостряя внимание на самых ужасных моментах, что вызывало горестные и гневные выкрики публики. Под конец Непот буквально разразился горестными воплями и, казалось, лишь с превеликим трудом удерживался от того, чтобы не рвать на себе волосы. Я подумал, что из него вышел бы недурной актёр. В роли Эдипа или Аякса он имел бы шумный успех.

Сменивший Непота Марк Антоний подробно остановился на передвижениях Клодия и Милона в тот роковой день, и я ещё раз отметил продуманность действий обвинения. Антоний как нельзя лучше подходил для изложения деталей. Эмоциональный Непот, с пафосом вещающий о времени выезда и численности сопровождающих, рисковал бы выглядеть совершенно нелепо. Кто-нибудь уравновешенный вроде Помпея своей солидной, степенной манерой говорить нагнал бы на судей зевоту. Солдатская прямота и резкость Антония в сочетании с искренностью и целеустремлённостью помогли ему полностью удержать внимание судей.

Последнюю речь произнёс Аппий Клавдий, племянник покойного. Звенящим, то и дело прерывающимся от еле сдерживаемых слёз голосом он говорил о деяниях убитого и о том, что по горькой иронии судьбы дядя его встретил смерть на дороге, построенной его предком, славным Аппием Клавдием Цеком — на дороге, вдоль которой стоят гробницы столь многих его предков и родичей.

Пока обвинители произносили свои речи, я не забывал следить за реакцией Милона и Цицерона. По традиции обвиняемого сопровождают в суд его близкие; но Милон сидел один, скрестив руки на груди и глядя прямо перед собой. Конечно, его родителей давно уже нет в живых; но где же Фауста Корнелия? Почему она не рядом с мужем, чтобы поддержать его в час выпавшего ему испытания? Учитывая её репутацию, нетрудно было представить, какую пищу для шуточек её отсутствие даст приверженцам Клодия.

И о чём он думал, являясь на суд в белоснежной тоге — совершенно целой и даже нисколько не измятой? Да ещё тщательно выбритым — похоже, своего раба-парикмахера он вызвал к себе сегодня, прямо перед тем, как выйти из дому. Даже у легкомысленного Целия в своё время хватило здравого смысла — главным образом, благодаря длительным увещеваниям Цицерона — явиться на суд в явно поношенной тоге и выглядеть хотя бы слегка встрёпанным; родители же его пришли в лохмотьях и с глазами, покрасневшими и припухшими от слёз и бессонной ночи. Обычай требует от обвиняемого иметь вид жалкий и покаянный, дабы разжалобить судей. Зачастую это всего лишь пустая формальность; но её неукоснительно соблюдают, хотя бы из уважения к давней традиции. Милон, вырядившийся так, словно явился засвидетельствовать почтение вдове или же позировать художнику для портрета, проявил вопиющее неуважение не только к тем, кто будет сейчас решать его судьбу, но и к римским порядкам вообще. Возможно, именно это обстоятельство и выбило из колеи его адвоката.

Ибо Цицерона словно подменили. От вчерашней самоуверенности и предвкушения оглушительного успеха не осталось и следа. Глаза у него сделались какие-то бегающие; он суетливо перебирал свои записи, то и дело шептал что-то Тирону или сам принимался царапать по восковой табличке и заметно вздрагивал при каждом шуме толпы. Мне даже показалось, что он совершенно не слушает ораторов. Лишь однажды Цицерон встрепенулся — когда Марк Антоний заявил, что Милон, остановившийся у бовилльской харчевни якобы для того, чтобы напоить коней, на самом деле просто выгадывал время в ожидании, пока осведомитель известит его, что Клодий выехал со своей виллы. Милон, дескать, хотел быть уверенным, что непременно встретит Клодия на Аппиевой дороге. В подтверждение Антоний ссылался на то, в котором именно часу произошло убийство, и повторял раз за разом.

— Вспомните, когда именно был убит Клодий? Вспомните, когда именно был убит Клодий?

Когда он в очередной раз повторил свой вопрос, Цицерон громко произнёс:

— Когда было уже слишком поздно!

Яростный рёв толпы заглушил редкие смешки. Судьи уставились перед собой, поражённые. С лица Цицерона исчезла язвительная усмешка, Милон застыл, и даже Антоний, которому не раз доводилось сражаться с варварами, заметно побледнел и подался назад. Я оглянулся и увидел то, что видели они — воздетые кулаки, искажённые яростью лица, разинутые в неистовом крике рты. То была ярость страшнее, чем у солдат, сражающихся на поле боя или ворвавшихся в побеждённый город. Ярость солдат может насытиться кровью врагов или добычей. Здесь же было исступление, сродни религиозному экстазу. Даже солдаты Помпея дрогнули при виде ошалевшей толпы. То были люди Клодия — обездоленные, отчаявшиеся, готовые на всё, ибо им нечего было терять, и страшные в своём неистовстве.

На миг я подумал, что суд прервётся, не закончившись. Сейчас вспыхнет бунт и начнётся резня, и солдаты Помпея ничего не смогут сделать — ошалевшая толпа сметёт их вместе с остальными.

Но дальше гневных воплей и потрясание кулаками дело не пошло. Исход дня обещал клодианам большее упоение: отмщение за убитого кумира и торжество над поверженным Милоном. Солдаты принялись стучать копьями о булыжники и мечами о свои поножи, и толпа постепенно затихла. Антоний даже сумел улыбнуться.

— Если уж совсем точно, Цицерон, то в десятом часу, перед самым закатом.

Топа разразилась смехом. Лицо Цицерона было белее мела.

Речь Аппия Клавдия, исполненная восхвалений добродетелей покойного и сетований на выпавшую ему горькую судьбину, исторгла слёзы не только у публики, но даже у некоторых судей; и я про себя отметил, что это далеко не худший вариант. Пусть лучше рыдают, чем бунтуют.

Теперь настал черёд Цицерона.

Он поднялся, споткнувшись и сбросив вощаную табличку. Может, он нарочно изображает неуклюжесть, надеясь вызвать симпатию публики? Только что рыдавшая толпа засвистала и заулюлюкала. Мирон скрестил руки на груди и возвёл глаза к небу. Тирон схватился за виски; затем, опомнившись, опустил руки и придал лицу бесстрастное выражение.

Цицерон заговорил; и я изумлением заметил, что голос его дрожит — совсем как тогда, много лет назад, когда он впервые говорил в суде, защищая Секста Росция. Но с тех пор прошла целая вечность; Цицерон двигался от успеха к успеху и сделался лучшим оратором своего времени. Даже в самые тяжёлые для него дни, когда Клодий вёл против него войну, добиваясь его изгнания, сознание собственного превосходства и убеждённость в своей правоте придавали голосу Цицерона непоколебимую твёрдость. Удача или друзья могли изменить ему, голос же — никогда.

А сейчас голос изменил ему. Он дрожал и срывался едва ли не на каждом слове.

— Мудрые судьи Рима! Какой день… великий день… наступил для вас! Вам… только вам… надлежит принять судьбоносное решение. От вас одних зависит, суждено ли доблестному гражданину… самоотверженному слуге республики… прозябать в изгнании… окончить дни свои на чужбине… Суждено ли самой республике… быть погубленной… или же вы решитесь положить этому конец… приняв мудрое, мужественное, непреклонное решение… не допустить, чтобы бесчинствующие банды и дальше унижали… Рим и одного из самых преданных его слуг?

Толпа снова разразилась криками, заглушая его слова. Цицерон съёжился. Куда только подевался вечно самодовольный, самоуверенный оратор, предпочитающий бросать вызов враждебно настроенной толпе, но не выказывать перед ней своего страха? Нет, он, наверно, притворяется испуганным. Должно быть, это какой-то хитрый умысел. Иначе и быть не может.

Наконец шум стих настолько, что Цицерон смог продолжать.

— Мы с моим подзащитным вступили в политическую жизнь…

— А когда вы из неё уберётесь? — выкрикнул кто-то в толпе.

— Когда будет уже слишком поздно! — отозвались сразу несколько голосов, и слова эти были встречены взрывом смеха.

Цицерон возвысил голос.

— Мы с моим подзащитным вступили в политическую жизнь окрылённые надеждой, полагая, что наша беззаветная служба республике будет вознаграждена по заслугам. Вместо этого мы живём в постоянном страхе. Милон же всегда был особенно уязвим, ибо сознательно… сознательно и самоотверженно стремился… на передний край… я хочу сказать, в самую гущу борьбы… между истинными патриотами и врагами республики…

От криков у меня зазвенело в ушах. Милон скользнул вниз в своём кресле и обхватил руками плечи; казалось, он физически уменьшился. Лицо его было преисполнено отвращения. Тирон начал грызть ногти; всякий раз, когда Цицерон заикался, его передёргивало.

С этой минуты шум уже не утихал.

А Цицерон, похоже, окончательно растерялся. Произносимые им фразы казались разрозненными отрывками из разных речей; несколько раз он просто сбивался и возвращался к уже сказанному. Даже я, зная о намерении Цицерона убедить судей, что Клодий устроил на Милона засаду, и Милон вынужден был защищаться, не мог, как ни силился, уловить в его отрывочных фразах никакой аргументации; лица же судей выражали полнейшее недоумение.

За долгие годы мне доводилось, слушая Цицерона, испытывать самые противоречивые чувства: возмущение — его готовностью превратно истолковать всё, что угодно; восхищение, смешанное с ужасом — его невероятной способностью выстраивать логические аргументы; удивление его самоуверенностью; неохотное, вынужденное уважение за его непоколебимую верность друзьям. Мне доводилось ужасаться его откровенной, бесстыдной демагогии — ибо Цицерон никогда не брезговал сыграть на религиозных чувствах или сексуальных предубеждениях своих слушателей.

Теперь же я испытывал новое чувство, которое ещё вчера счёл бы совершенно немыслимым — мне было стыдно за Цицерона. А ведь это должен был быть его звёздный час. Когда Цицерон, рискуя навлечь на себя гнев диктатора Суллы, защищал Секста Росция, он был ещё слишком молод, чтобы в полной мере сознавать опасность, которой подвергал себя; восстановить народ против Катилины было не лишком трудным; когда же в своей речи в защиту Марка Целия он смешивал Клодию с грязью, им двигала личная месть. Защита же Милона требовала храбрости, стойкости и выдержки. Сумей Цицерон выстоять перед разъярённой толпой, смотреть им прямо в глаза и силой своего дара заставить прислушаться к его словам, это стало бы вершиной его карьеры независимо от того, выиграл бы он дело или нет. Даже в поражении он обрёл бы славу.

Но Цицерон являл собою картину человека, охваченного страхом. Он мямлил, отводил взгляд, и лицо его блестело от пота. Он был словно актёр, охваченный страхом сцены. Нет ничего позорного в том, чтобы испугаться такой толпы; но от Цицерона я этого никак не ждал. Явный страх окончательно лишил его речь какой бы то ни было убедительности. То немногое, что мне удавалось различить сквозь шум толпы, звучало бессвязно, надумано, вымучено. Если вначале мне было стыдно за Цицерона, то под конец я почти жалел его.

Милон всё больше терял терпение. Он то и дело вскакивал и принимался шептать что-то Тирону. По-моему, он готов был сказать Цицерону, чтобы тот умолк, и сам выступить экспромтом в собственную защиту; но Тирону удалось отговорить его от такого намерения.

Толпа очень скоро нашла себе забаву. Мне ни разу прежде не доводилось видеть, чтобы огромное сборище вело себя столь слаженно. Толпа стихала ровно настолько, чтобы слова Цицерона были слышны; затем, дождавшись запинки или оговорки, разражалась издевательским смехом; вновь стихала — и в тот момент, когда Цицерон, наконец, собирался высказать свой довод, испускала оглушительный рёв. И всё это слаженно, чётко, в едином порыве, словно невидимая рука подавала им знаки. На миг у меня мелькнула жуткая мысль, что дух самого Клодия повелевает ими.

Казалось, прошла целая вечность; хотя на самом деле это продолжалось даже меньше отведённых на речь защиты трёх часов. Наконец Цицерон подошёл к кульминации своей речи.

— Милон был рождён служить республике. Будет ли справедливо, если ему придётся умереть на чужбине?

— Так пусть перережет себе горло на родине! — выкрикнул кто-то. — Здесь и сейчас!

— Сочтёте ли вы, мудрые судьи Рима, правильным и справедливым, отправить в изгнание такого человека, которого с радостью примет любой город…

— Так отправьте его в изгнание, за чем же дело стало? Вон из Рима!

— Вон! — подхватила толпа и принялась скандировать. — Милон, вон из Рима! Милон, вон из Рима! Милон, вон из Рима!

— Не склоняйтесь же ни перед чем, судьи Рима! — продолжал Цицерон, уже не дожидаясь, пока толпа стихнет. Я с трудом различал в общем шуме его хриплый голос. — Голосуйте, как подсказывает вам совесть и забота о благе республики. Поверьте, ваша стойкость… и непреклонность… и справедливость… не останутся незамеченными тем, кто отбирал судей из достойнейших граждан.

Неужели в этом и заключается главный довод Цицерона? В намёке, что оправдание Милона угодно Великому — единственному консулу и тому, кто лично отбирал судей? Это тот самый аргумент, которым Цицерон намеревался сразить судей наповал? Если так, то немного же потеряла его речь оттого, что конец её потонул в шуме толпы.

После речей каждая из сторон назвала пятнадцать человек, которых желала вывести из состава суда. Это не заняло много времени, так как и обвинение, и защита заранее составили себе список неугодных. Остались пятьдесят один судья. Им и предстояло решить судьбу Милона.

Приступили к голосованию. Каждый из судей получил вощённую с двух сторон табличку: а одной стороне была нацарапана буква В — виновен; на другой Н — невиновен. Каждый из судей должен был стереть одну из букв и оставить другую в соответствии с принятым решением. Затем таблички собрали и лишь потом принялись подсчитывать — так обеспечивалась анонимность голосования. Под наблюдением Домиция таблички были сосчитаны и разделены по голосам. Я сидел достаточно близко и отлично видел, что одна стопка табличек раза в три больше другой.

Домиций объявил результаты. Тридцать восемь судей высказались за то, чтобы признать Милона виновным; тринадцать — за то, чтобы оправдать его. Для Цицерона это был сокрушительный провал. Странно ещё, что набралось хотя бы тринадцать судей, высказавшихся за оправдание.

Я с удивлением ощутил что-то, похожее на сочувствие. По вине Милона мне довелось пережить самые страшные дни в моей жизни; он разлучил меня с родными; он обошёлся со мною, как со скотиной. Но в той вонючей яме я почувствовал, как ужасно сделаться изгнанником, навсегда оторванным от семьи и друзей, от родных мест, от всего, что близко, дорого и привычно, сознавая, что никогда не сможешь вернуться; что там, где ты родился и вырос, тебя не примут даже мёртвым, чтобы похоронить. По милости Милона мне довелось испытать отчаяние. Теперь же Милон был конченый человек. И подобно тому, как я почти жалел Цицерона, я почти сочувствовал Милону.

Всё было кончено. Милон поднялся среди ликующих воплей толпы и с каменным лицом прошествовал в свои закрытые носилки. Цицерон последовал за ним, глядя перед собой невидящими глазами. Вокруг носилок тотчас сомкнулись телохранители: к ним присоединились солдаты Помпея, дабы Милон мог беспрепятственно покинуть Форум.

Помпей может быть доволен. После того, как бесчинствующая толпа в первый день сорвала заседание суда, он сумел восстановить порядок, и никто не больше не посмел нарушить его. Теперь, когда Милон получил по заслугам, сторонники Клодия успокоятся. Самого Милона можно больше не опасаться; да и у Цицерона поубавится гонору, и он перестанет досаждать Помпею — по крайней мере, на некоторое время; так что у Великого появится возможность заняться сугубо городскими делами. Какого наказания заслуживают те, что подстрекали народ сжечь курию? Закон и порядок были необходимы Риму, как воздух; и похоже было, что теперь Рим их получит.

Питейные заведения должны были открыться сразу после окончания заседания суда. Сегодня в них наверняка отбою не будет от посетителей. Сторонники Клодия будут праздновать победу, сторонники Милона — топить в вине горечь поражения. Я счёл за благо поскорее вернуться домой и хорошенько запереть двери.

За ужином я рассказал домашним, что похитил нас Милон, и что Цицерон тоже приложил к этому руку. Эко ничуть не удивился. Бетесда и Менения пришли в ярость. Диана выбежала с плачем.

Милона уже наказал суд — наказал так, что дальше некуда; что же до Цицерона, то Бетесда пообещала наслать на него египетское проклятье. Я сам не знал, как следует поступить. Разумеется, всякое сотрудничество между нами отныне прекращено. Однажды я уже почти решил не иметь с ним больше никаких дел; теперь я зарёкся даже просто общаться с ним. Но похоже было, что кроме как отвернуться от него при встрече, я ничем не могу ему досадить.

Мы засиделись допоздна. Масло в светильниках почти догорело; рабы вновь наполнили их. За разговорами захотелось есть, и Бетесда распорядилась опять подавать к столу. Мы снова ели и разговаривали. В какой-то миг я почувствовал себя совершенно счастливым — под родным кровом, рядом со своими близкими, в самом сердце родного города и в полной безопасности. Может, и другие, сидя в своих домах, также испускают вздох облегчения?

Мир пережил потрясения; мир перевернулся с ног на голову. Суд вершился под надзором солдат; в республике был лишь один консул, чьи действия подозрительно смахивали на действия диктатора; а Цицерон — Цицерон! — стушевался и не сумел произнести речь — самую важную речь в своей жизни. Это были знамения, более важные и угрожающие, чем расположение светил и странные формации облаков — словом, те знамения, о которых говорят нам жрецы и предсказатели. Но теперь мир вернулся в нормальное положение. И сам я впервые за много дней ощутил под ногами твёрдую почву. С Милоном худо-бедно разобрались, так что теперь всё наверняка наладится. А как же иначе?

От Бетесды в этот вечер прямо-таки исходило сияние. Я понимал, что виною тому частично выпитое мною за столом, частично ощущение полного желудка. Глядя на неё в свете колеблющегося пламени светильников, я вдруг вспомнил о Диане. Она как выбежала из комнаты с плачем, так больше не показывалась. Я хотел послать за ней Давуса, но его нигде не было видно, и я решил сходить за дочерью сам.

Постучав в стену рядом с заменяющей дверь занавеской и не получив ответа, я подумал, что Диана спит, или, может, её нет в комнате. Но отодвигая занавеску, я уловил приглушённый шум. Диана как раз снимала с кровати покрывало. Увидев меня, она опустилась на кровать.

— Папа? Что ты здесь делаешь?

— Диана, только что ты плакала от жалости к нам с Эко. А теперь не рада меня видеть?

— Ну что ты, папа.

— Тогда что с тобой? Я же вижу — с тех пор, как я вернулся, ты сама не своя. Как будто ты не рада, что я вернулся домой. — Я сказал это шутливо, но увидев, как изменилось её лицо, осёкся. — Диана, что с тобой творится? Эко говорит, это потому, что ты хочешь поскорее выйти замуж и оставить родительский дом. Или же потому, что ты не хочешь выходить замуж и оставлять родительский дом…

— Ох, папа! — И Диана отвернулась.

— Но ты хотя бы рассказала об этом маме?

Она отрицательно покачала головой.

— Диана, я знаю, меня долго не было дома. А когда я вернулся, у меня голова была занята не тем. Надеюсь, теперь всё войдёт в норму. Но ведь мама всегда рядом, и она так тебя любит. Почему ты не поговоришь с ней?

— Мама меня убьёт! — чуть слышно прошептала Диана. — Убьёт, если узнает!

Да что же с ней такое, что она боится даже маме сказать? Или она всё преувеличивает, как свойственно юности? Не зная, что и думать, я беспомощно огляделся, и взгляд мой упал на ночную посудину, стоящую у кровати. И хотя я тут же машинально отвёл глаза, но свет от ночника падал так, что я успел разглядеть содержимое.

— Диана! Тебя что, рвало? Ты больна?

Она быстро задвинула горшок ногой под кровать.

— Диана!

Звук за спиной заставил меня обернуться. Позади стоял Давус. Как же это я не услышал, как он вошёл?

— Давус, что ты здесь делаешь? Тебя никто не звал. Иди. Это тебя не касается.

— Касается, — прошептала Диана одними губами. — Ещё как касается.

— Но ведь…

— Это касается Давуса! Как ты не понимаешь, папа! Это касается Давуса!

И тут я наконец понял.

И не я один. Ибо в дверях, уперев руки в бока, стояла Бетесда, и взгляд её способен был обратить человека в камень.





Глава 33


Мне позарез требовалось выпить. Но в первую очередь мне нужно было убраться куда-нибудь из дому. Я больше не мог выносить ни плача Дианы, ни ярости Бетесды, ни укоризны во взгляде Минервы. Я не желал слушать, как перешёптываются мои рабы: «Что им теперь с ней делать?» Или: «Что они с ним сделают?» Или же: «А я давно знал».

Куда человек может сбежать от забот среди ночи?

Харчевня, которую Катулл в своей поэме назвал «таверна злачная»[15], находилась к северо-востоку от Палатина. Не заметить её было невозможно благодаря колонне в виде фаллоса. Последний раз я был там ровно четыре года назад и тоже после суда — суда над Марком Целлием.

В сопровождении двух телохранителей (без Давуса, разумеется) мы с Эко прошли через район складов и довольно скоро оказались перед дверью, освещённой фонарём в форме фаллоса.

Внутри ничего не изменилось — всё тот же запах дешёвого лампового масла и дешёвого вина, ударяющий в нос, как только переступишь порог; стук игральных костей и выкрики выигравших и проигравших, прорывающиеся в общем гаме. Несколько присутствующих женщин явно пришли торговать собой — или же кто-то торговал ими. Присутствующие, судя по всему, пребывали в хорошем расположении духа. Если завсегдатаи «таверны злачной» вообще интересовались политикой, все они были приверженцы Клодия. Оглядываясь в поисках свободной скамьи, я ловил обрывки разговоров.

— Цицерону за такие слова стоило бы язык отрезать. Может, ещё отрежут — если у Помпея хватит духу сделаться диктатором и взять суд в свои руки…

— Ничего себе, наказание — жить себе в Массилии, жрать устриц в своё удовольствие и валяться с галльскими шлюхами!

— Ты из речи Антония вообще что-нибудь понял?

— Не больше, чем из речи Цицерона!

— Я плакал, говорю тебе, плакал, когда его племянник рассказывал, как он истекал кровью — один, на Аппиевой дороге. Он был великий человек…

Мы наконец углядели свободную скамью и уселись. Тотчас появился мальчик-слуга с чашами и кувшином вина, которое оказалось столь же отвратным, сколь быстрым было здесь обслуживание.

— Что мне с ними делать, Эко?

— Хороший вопрос, папа.

— Как это вообще могло случиться?

— Ты не знаешь, как это бывает?

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я!

— Это точно? В смысле… Диана уверена насчёт… своего положения?

— Вроде бы да. И Бетесда вроде уверена — после того допроса, который она ей учинила.

— Когда это случилось папа? Я хочу сказать, когда это началось… если допустить, что был не один раз…

— Помнишь то контио, когда на Форуме устроили резню? В тот день ещё убили Белбо. На следующий день мы решили, что вы переберётесь к нам. Ты взял с собой своих телохранителей и отдал мне Давуса вместо Белбо. Думаю, в тот день всё и началось. Вернее, в ту же ночь.

— О, нет!

— О, да. И чему это ты улыбаешься?

— Да просто подумал: как хорошо, что тогда Давус уже не был моим рабом, хвала богам. Я отдал его тебе в личные телохранители. Формально его хозяином бы уже ты.

— То есть это теперь не твоя забота, так?

— Ну, ты же понимаешь, что я имею в виду. Это и моя забота, конечно же. Но вот что делать с Давусом — решать тебе и только тебе.

— Премного благодарен.

Едва мы осушили чаши, как выросший словно из-под земли мальчик-слуга вновь наполнил их.

— Он ведь спас мне жизнь, — медленно произнёс я.

— Это когда?

— Там, на Форуме, когда Милон и Целий бежали, бросив свои тоги, в рабских туниках. Меня самого тогда едва не прирезали. Давус выволок меня оттуда. Он может быть кем угодно, но он не трус.

— Я думаю. Рабу, который, едва переступив порог в доме нового хозяина, заводит шашни с его дочерью, отваги не занимать. О чём он только думал?

— Чем думал, ты хочешь сказать. Не головой, это точно. Диана, конечно же, говорит, что он ни в чём не виноват.

— Так уж и ни в чём.

— Да ладно тебе. Мы оба понимаем, что она имеет в виду. Она говорит, что это она… начала первая.

— Звучит, как будто двое маленьких детей подрались. Может, начала и она, но он должен был остановить её. А я ведь говорил тебе, что Диана начинает заглядываться на молодых мужчин, помнишь? Я говорил тебе, что пора подумать о её замужестве.

— Заглядываться… — повторил я. — А Давус как раз из тех, на кого женщины заглядываются. Могучий, как Геркулес; красивый, как Аполлон…

— И глупый, как баран. Глупый, безмозглый баран. Куда запропастился этот мальчишка? Ты не хочешь сыграть, папа?

— В кости-то? — я рассмеялся. — У меня такое чувство, что последнее время я только этим и занимался. Бросал кости и ждал, что мне выпадет. Хочу немного передохнуть. Не думать ни о выигрышах, но и проигрышах. Просто отдыхать.

— И пить!

— Именно. И пить.

Снова появился слуга. Мы стали жаловаться, какие у них тут смехотворно маленькие чаши. Слуга скорчил мину, давая понять, что слышать такие жалобы ему не впервой.

— Значит, Диана св… совершенно уверена? — снова спросил Эко. Язык у него начал заплетаться.

— Да. Сам понимаешь, я не выспрашивал подробности; но прошло уже три месяца с тех пор, как… как Давус появился у меня в доме, а Бетесда говорит, что обычно дни у Дианы точнее римского календаря

— Никаких лишних месяцев! — При этой мысли Эко почему-то зашёлся смехом.

— Значит, — продолжил он, отсмеявшись, — всё время пока Давус был с нами на Аппиевой дороге…

— Он думал о Диане. Точно так же, как ты думал о Менении, а я…

— А потом, когда на нас напали и увезли, а его сочли мёртвым и оставили валяться на дороге, и он, когда оклемался, вернулся домой…

— Да. В одном доме с утра до вечера, день за днём… Я думаю, это продолжалось. Удивительно, как Бетесда ничего не заметила. Оно понятно, что у неё было дел по горло — вести дом, держать в узде телохранителей Помпея; к тому же она тревожилась за нас. Скорее всего, о Диане она беспокоилась в последнюю очередь.

— И всё же, как Бетесда ничего не почуяла? Похоже, Диана оказалась умнее своей матери. Во всяком случае, хитрее.

— Да, она сумела перехитрить Бетесду. Наверно, я давно должен был догадаться. Всё это время она продолжала бегать на свидания к Давусу…

— Всё время, пока нас не было… И всё время, пока мы были.

— Хватит, Эко. Не желаю больше об этом думать. И ведь до последнего времени она умудрялась скрывать от Бетесды своё положение. Конечно, это не могло продолжаться бесконечно. И с каждым днём чувствовала себя всё более несчастной…

— А Давус вёл себя, как раб в сокровищнице, пойманный на том, что он, так сказать, запустил руку…

— Да, вид у него был виноватый. И то сказать: он меня предал. Он должен был охранять меня и мою семью, а он…

— Папа, Давус мужчина. А Диана, нравится тебе это или нет, женщина.

— Давус мой раб, а Диана — моя дочь!

— Метон тоже был рабом, пока ты его не усыновил. И Бетесда была рабыней, пока ты не дал ей свободу и не женился на ней.

— Метон был маленький ребёнок, а Бетесда носила Диану. Я что, должен был допустить, чтобы моя дочь родилась рабыней?

— Ты можешь отпустить Давуса на свободу. Тогда он будет считаться гражданином и сможет…

— Об этом не может быть и речи! Наградить его за то, что он сделал?

— Ну, тогда тебе остаётся либо убить его, либо продать куда-нибудь подальше. А не то продай его на галеры или на рудники — он достаточно молод и силён, чтобы протянуть там пару-тройку лет; и это будет настоящее наказание. Большинство отцов на твоём месте приказали бы побить его до бесчувствия и заковать в цепи; да и с дочерью поступили бы точно так же, если не хуже. В добрые старые времена суровый римский отец приказал бы прикончить опозоривших его раба и дочь тут же на месте и глазом бы не моргнул…

— Эко, прекрати! У меня от этого чада уже и так голова разболелась. Я не желаю больше об этом думать. О, а это кто? Вон там, в углу? — я вгляделся в тусклом красноватом свете лампы. — Надо же; кто бы мог подумать…

Я поднялся и на нетвёрдых ногах пересёк комнату. В углу на скамье одиноко сидел Тирон.

— Пользуешься обретенным правом пьянствовать и распутничать среди ночи? Цицерон тебя не похвалит.

Тирон глянул на меня, но не ответил.

— Здешний воздух не на пользу твоему здоровью, — заметил я. — А здешнее вино угробит желудок кому угодно. На этой скамье найдётся для меня местечко?

— Я не могу запретить тебе сидеть там, где ты пожелаешь, гражданин.

— Ну же, Тирон. — Я обнял его за плечи. — Давай не будем дуться друг на друга.

— Ты пьян, Гордиан.

— Ты тоже тут трезвым долго не останешься. И часто ты сюда наведываешься?

Он наконец чуть заметно улыбнулся.

— Захожу иногда. Иной раз мне просто надо куда-то уйти. А иногда…

Я проследил за его взглядом. Он смотрел на женщин.

— Тирон, старый плут. Только не говори мне, что ты ведёшь за спиной у Цицерона тайную жизнью

— А почему нет? Он тоже много чего делает тайком от меня. Гордиан, если бы я тогда знал, если бы я мог что-то сделать…

— Не надо об этом, Тирон. Не сегодня. И без того голова забита заботами, о которых я сейчас хочу забыть. — Я подозвал слугу и велел ему наполнить чашу Тирона. — Я был там, на суде. Слышал речь твоего господина и не мог поверить собственным ушам. Что на него нашло?

— Он мне больше не господин, и ты прекрасно это знаешь.

— Извини, я по привычке. Так какая муха его укусила? Прошлой ночью он был преисполнен обычной самоуверенности. Мне хотелось придушить его на месте.

— Когда ты его видел — да. Но последнее время настроение у него меняется чуть ли не ежечасно. То он уверен в себе, то впадает в полное отчаяние. Ты даже представить себе не можешь, как сказался на нём этот кризис. Сколько его друзей порвали с ним из-за того, что он поддерживал Милона. Как недостойно обошлись с ним и Помпей, и Цезарь. Ты же знаешь его Ахиллесову пяту — больной желудок; по целым дням он не может взять в рот ни кусочка. Бывает, что среди ночи он просыпается от судорог. То, что он позволил Милону так поступить с тобой — я помню, ты не хочешь сейчас говорить об этом, но я не могу не говорить — совсем на него не похоже, ты прекрасно знаешь. Точно так же как непохоже на него то, как он вёл себя сегодня на суде. Хвала богам, хоть это уже позади!

— Мне доводилось видеть Цицерона в моменты, когда на него давили со всех сторон. Но я в жизни своей не видел, чтобы оратор так запорол речь.

— Ты, похоже, рад?

— Хочешь верь, хочешь нет, но под конец мне его сделалось жаль. А многие радовались.

— Слишком многие. У Цицерона были все основания опасаться за свою жизнью.

— Да полно тебе; там же были солдаты; они не допустили бы бунта.

— В самом деле? Думаешь, они стали бы защищать Цицерона, если бы толпа принялась швырять в него камнями?

— Ты это о чём?

— Кто знает, какой приказ на этот счёт Помпей дал своим солдатам?

— Не могу поверить…

— Помпей явно был рад избавиться от Милона. Он и от Цицерона избавился бы с такой же охотой, представься возможность. В случае чего стали бы его солдаты защищать Цицерона, или же просто случайно получилось бы так, что в тот момент они все смотрели в другую сторону? Внезапный бунт толпы — удобный случай, лучше не придумаешь. И никто не сможет обвинить Великого. Зря качаешь головой, Гордиан. Поверь мне, у Цицерона сегодня были веские основания опасаться за твою жизнь.

— Значит, он просто насмерть перепугался?

— Вот именно. Смотреть на это было для меня самой настоящей пыткой.

— Да, я видел, как тебя всё время передёргивало.

— А Милон — тот просто сидел с пеной у рта. Послушать его, так это по вине Цицерона он проиграл дело.

— Ну, это чушь.

— Он говорит, что им следовало рассказать всё как есть и доказать, что формально он в смерти Клодия невиновен, пусть даже это звучит совершенно невероятно и не оправдывает его.

В моей голове, уже порядком затуманенной вином, что-то мелькнуло. Нечто подобное говорил Цицерон прошлой ночью. Я его тогда не понял.

— Как это понимать — формально невиновен?

— И я знаю, что ты сейчас спросишь: в самом ли деле речь Цицерона была так хороша. Это-то и не даёт мне покоя. Сколько часов мы проработали над этой речью, сколько сил в неё вложили, сколько труда — и всё прахом. А ведь с её помощью мы вполне могли добиться оправдания Милона. Скоро мы её опубликуем, и ты сможешь судить сам. Речь Цицерона в защиту Милона должна остаться в памяти римлян во всём её совершенстве, без воплей толпы!

— Слишком поздно для Милона. Так что ты сейчас сказал насчёт…

— Клянусь Гераклом, вот уж кого мне совершенно не хочется видеть! Рад был поговорить с тобой, Гордиан. — Тирон поднялся и отошёл. Я вгляделся в неверном красноватом свете, пытаясь разглядеть лицо вошедшего. Оно показалось мне знакомым; но я никак не мог вспомнить, где мог видеть этого человека, пока кто-то ни окликнул его.

— Филемон!

Ну, конечно. Один из пленников, схваченных Евдамом и Биррией. Надо бы с ним поговорить. Я огляделся в поисках Эко, но всё расплывалось перед глазами. Неужели я настолько пьян? Наконец я разглядел его среди игроков в кости. Мне даже показалось, что в общем шуме я расслышал имя Менении, которое мой сын выкрикивал на счастье.

Заметив, что Филемон озирается в поисках свободного места, я поманил его. Он подошёл и остановился в шаге от меня.

— Не припомню, чтобы мы были знакомы, гражданин.

— Верно, незнакомы; и всё же нас кое-что связывает.

— Мы оба довольствуемся дрянным вином и дешёвыми девками?

— Нет; нечто более значительное. Присаживайся. Я угощаю.

— Мне лучше бабу.

— Может — потом. И то сказать, тебе долго пришлось обходиться без того и другого, верно?

— Это когда я сидел под замком на вилле Милона? По крайней мере, эта сволочь больше там роскошествовать не будет.

— Да уж, похоже на то. О, да твоя чаша, вижу, уже пуста. Выпьем ещё.

Филемон быстро захмелел. Без малейших расспросов с моей стороны он пустился в повествование о случившемся в Бовиллах. Видимо, рассказывать об этом всем, кто только был готов его слушать, доставляло ему удовольствие. То, что с ним произошло, наполняло его ощущением собственной значимости — ведь благодаря этому он стал одним из главных свидетелей на таком важном процессе. Вино всё больше развязывало ему язык.

— Сказать по чести, я малость приукрасил там, на суде, — признался он.

— Это как?

— Ну, в общем, всё правда: когда мы увидели, как Евдам и Биррия ломятся в ту харчевню и похваляются разделаться с Клодием, мы стали кричать на них — не смейте, мол.

— А, помню. Ты ещё сказал, что вы бросились на них с ножами, а они вас отшвырнули, как щепку; а потом, когда вы кинулись бежать, погнались за вами.

Он застенчиво хихикнул.

— Ага, говорил. Только вовсе мы на них не кидались. Им же человека убить — раз плюнуть. Они в тот раз стольких убили — все в крови были от этого. Да ещё улыбались до ушей. Сам понимаешь, никому из нас не хотелось стать следующим. В общем, кинуться-то мы кинулись, да только не на них, а от них. Драпали так, что только пятки сверкали. А они гнались за нами по пятам.

— Здесь нечего стыдиться, — поддакнул я.

— Стыдиться-то нечего; но попробуй признайся, когда тебя несколько тысяч человек слушают. Лично у меня духу не хватило.

— А в остальном ты не приукрасил?

Филемон покачал головой, затем пожал плечами.

— Ты не представляешь, каково это, когда твоя жизнь в руках таких монстров, как эти двое. У меня душа в пятки ушла. Они умудрились сцепиться между собой, ещё когда гнали нас через Бовиллы. Я со страху чуть не обделался.

— Как это — сцепились?

— Ну, поругались. Орали друг на друга; поносили, на чём свет стоит. Я было подумал — может, они прирежут друг друга и оставят нас в покое. Что-то насчёт того, как теперь быть с Клодием. Наверно, они не могли решить, что делать с его телом.

— Но ведь тело к тому времени было отправлено в Рим. Сенатор Тедий проезжал через Бовиллы в своих носилках. Он обнаружил Клодия мёртвым возле харчевни, велел взять тело в носилки и доставить вдове.

— А, ну да. Наверно, они не могли взять в толк, куда подевалось тело. Похоже, это их здорово перепугало. Да, видно, потому Милон так и разъярился, когда они ему всё рассказали. Как ты думаешь, может, он хотел, чтобы Евдам и Биррия принесли ему голову Клодия?

— Ему пришлось довольствоваться его кольцом. — Я представил себе, как Евдам и Биррия срывают его с пальца убитого и глотнул. — Может, он возьмёт это кольцо с собой в Массилию — в качестве утешения.

Филемон не слушал меня.

— А, сенатор Тедий. Помню, он свидетельствовал на суде. Мы видели его, когда Евдам и Биррия гнали нас из Бовилл туда, где их ждал Милон. Он сидел себе у дороги вместе со своей охраной там, где отходит просёлок к новому Дому весталок. Отдыхал, как ни в чём не бывало. Нет, чтобы помочь нам!

— Так он же думал, что вы разбойники. Милон ещё раньше сказал ему, что на него напали разбойники, но его охрана отбила нападение, а он потом послал своих людей, чтобы они этих разбойников нагнали и схватили. Вот он и решил, что это вы убили Клодия, а люди Милона схватили вас.

— Да, любят пошутить боги. И умеют.

— Вы не стали просить сенатора а помощи?

— А чтобы это дало? Он же, когда увидел, как эти два дуболома гонят нас по дороге, рукой им махнул — молодцы, мол. Нас провели мимо него, как пленников в триумфальной процессии.

— Может, вам всё-таки стоило обратиться к его дочери.

— К его дочери? — Филемон недоумённо глянул на меня. Должно быть, предположение, что ему следовало просить помощи у женщины, показалось ему обидным.

Рано или поздно всем приходится возвращаться домой. Даже отцам сбившихся с пути дочерей и мужьям властных жён. Гостеприимный кров «таверны злачной» мы с Эко покинули в первом часу дня. Как мы шли домой, я почти не помню. В памяти осталось лишь, что подъём на Палантин оказался непривычно крутым. Несколько раз я останавливался, чтобы отдышаться, напоминая самому себе сенатора Тедия, с трудом плетущегося со своей больной ногой по Аппиевой дороге; а один раз даже вынужден был присесть, чтобы немного передохнуть. Старение — это пытка; и опьянение приносит забвение лишь поначалу, после чего тоже превращается в пытку.

С восходом начнётся новый день. Жизнь вернётся в нормальное русло. Эко и Менения с детьми вернутся в свой дом на Эсквилине, я отошлю Помпею его людей с выражением благодарности и чувством невыразимого облегчения. А вот оставшиеся проблемы решить будет не так-то легко.

По крайней мере, кризис последних месяцев уже позади. Я покончил со всем, что связано с убийством Клодия. Со всем и со всеми. Милон, Клодия, Фульвия, Цицерон и все их приспешники могут отправляться следом за Клодием в царство мёртвых. Кончено. Всё.

Так думал я, плетясь по улице, идущей вверх по склону Палатина. Солнце ещё не взошло, и очертания зданий лишь смутно угадывались в предрассветных сумерках. Но в своём состоянии, с головой, затуманенной большим количеством выпитого, я даже не сознавал, что вокруг всё ещё темно, и что темнота скоро сменится светом.

Конец третьей части





Часть 4. Кольцо





Глава 34


— Починить-то её, конечно, можно, — сказал мастер. — Да только… — Он замялся.

— Дорого обойдётся? — спросил я.

— Это само собой. Материал, работа — работа тонкая, искусная и в высшей степени сложная, позволь заметить — такие вещи всегда обходятся дорого.

— Если дело только в этом…

Мастер покачал головой.

— Не только. Я не уверен, что она будет держаться. По чести, я не думаю, что тебе стоит тратить на это деньги.

— Почему?

— Потому что соединить эти обломки так, чтобы было прочно и при этом незаметно, скорее всего, не получится. Видишь, вот тут, где начался разлом, есть тоненькая трещинка? Как волосок? Это не от удара при падении; она была тут с самого начала.

— То есть ты хочешь сказать, что статуя была изготовлена с дефектом?

— Именно. Вот тут, в самом тонком месте — видишь, как разлом пошёл в сторону? Значит, здесь уже была трещина. Тоненькая, незаметная. Снаружи ничего не видно, но это дефект. Само собой, любой статуе не на пользу, если её сбросят с постамента; но у этой было слабое место — и здесь-то металл и треснул. Трещина пошла вот тут, где одежды богини тоньше всего, и дальше, вдоль бедра…

После всех убийств и резни, которые мне довелось повидать на своём веку, глупо было так чувствительно относиться к статуе. И всё же мне казалось непристойным, что её полое нутро выставлено напоказ, и мы так бесцеремонно его разглядываем. Снаружи поверхность была гладкой, мягко блестела в свете солнца, линии плавно переходили одна в другую. Внутри всё было грубым, неровным, шершавым, с торчащими штырями. Все эти годы она возвышалась на своём постаменте, господствуя над садом, олицетворяя спокойную, всеведущую мудрость — и несла в себе скрытый изъян, который погубил её, стоило смертным сбросить её с постамента. Теперь мастер говорил мне, что сделать её такой, как прежде, невозможно.

— Но я не могу так её оставить. Мудрость, расколовшаяся пополам, зарастающая травой…

— Можешь отдать её в переплавку. Конечно, много тебе не выручить…

— Об этом не может быть и речи.

Статуя, как и сам дом, была завещана мне моим благородным патроном, Луцием Клавдием. Ею восхищался сам Цицерон. Отдать её в переплавку? Ни за что! Но что-то же делать надо. После возвращения под утро из «таверны злачной» я проспал всего несколько часов и, проснувшись с мыслью о неразрешённых проблемах, решил прежде всего заняться Минервой. Всё будет не так, пока она вновь не займёт своего места на постаменте.

Мой собеседник потёр подбородок — невысокий, худощавый бородатый грек, о котором ходила слава искуснейшего мастера. Говорили, что никто в Риме не знает о бронзе больше, чем он. Мастер был рабом владельца литейной мастерской, которому я однажды помог в одном небольшом деле, связанном с пропавшим рабом и статуей, оказавшейся слишком тяжёлой для своих размеров.

— Можно сделать из неё бюст, — предложил он.

— Что?!

— Бюст. Если отрезать вот тут, как раз под грудью…

Грек мог быть сколь угодно искусным мастером, но душой художника он не обладал; к тому же явно не испытывал ни малейшего религиозного почтения к изображению богини. Вероятно, такое равнодушие проистекало от его профессии. Работая много лет с различными сплавами, зная назубок их достоинства и недостатки, он начисто утратил ощущение тайны металла.

— Я просто хочу починить её. Соединить обломки. Это возможно?

Прежде, чем ответить, грек на миг отвернул голову. Я не сомневался, что он возвёл очи горе, удивляясь римскому упрямству, не желающему считаться ни с чем.

— Можно. Но след починки будет заметен; и будет непрочно. Сильный удар, землетрясение…

— Меня устраивает.

— Как я уже сказал, это будет дорого стоить.

— Хозяин разрешает тебе торговаться от его имени?

— Да.

— Тогда назови свою цену.

Я торговался, как мог; но цена, на которой мы в конце концов сошлись, всё же была непомерно высока для меня. Таких денег у меня не было. Неважно; что-нибудь придумаю. Я отпустил мастера и прошёл в свой кабинет. Так, одно дело сделано; что теперь? Несмотря на бессонную ночь и большое количество выпитого накануне, голова моя была совершенно ясна, да и настроение на удивление приподнятое — учитывая грозовые тучи, собравшиеся в моём собственном доме. Но я не стал ломать себе голову над причиной столь странной жизнерадостности. Когда в таком возрасте чувствуешь себя бодрым и энергичным, следует наслаждаться моментом, не заморачиваясь лишними вопросами.

Охранники Помпея покинули дом, пока я спал. Эко и Менения были заняты сборами — сегодня они намеревались вернуться в свой дом на Эсквилине. Даже странно, сколько их вещей перекочевало в наш дом за время их пребывания здесь. Больше мне не придётся натыкаться на каждом шагу на игрушки своих внуков — маленькие кораблики и колесницы, египетские игры с расчерченными досками и разноцветными камушками; и всё же в доме теперь будет чего-то не хватать.

Бетесда сочла нужным присутствовать при сборах. Видимо, всё, что она намеревалась высказать Диане, она успела высказать ночью. Диана нигде не показывалась. Давус же нес вахту на крыше, решив, что сейчас совершенно необходимо наблюдать за окрестностями.

Я хлопнул в ладоши. Один из рабов, паковавших вещи, оставил своё занятие и заглянул в кабинет.

— Где моя дочка? — спросил я.

Раб опустил глаза. Наверняка уже всё знает. Да все уже в доме знают.

— Кажется, она у себя, хозяин.

— Сходи за ней. Скажи, что я хочу её видеть.

При виде её у меня упало сердце. Какая же она хрупкая для женщины, носящей своего первого ребёнка. Гнев, тревога, стыд и отчаяние боролись в моей душе, но сильнее всего оказалось желание заключить её в объятия и прижать к себе. Так мы и стояли, пока Диана не отстранилась и не отступила на шаг, отведя глаза.

— Что, было ужасно — после того, как я вчера ушёл?

— Мама, ты имеешь в виду? — Диана вымучено улыбнулась. — Я думала, будет хуже. Поначалу она, правда, была в ярости; но потом, когда чуть успокоилась, мне показалось, что она не столько злится, сколько огорчена. Не понимаю. Она же сама родилась рабыней. А послушать её, так можно подумать, что я была предназначена в жёны патрицию и теперь всё испортила.

— Именно потому, что твоя мама сама родилась в рабстве, она желала тебе удачного замужества.

— Да, наверно. Теперь она просто со мной не разговаривает.

Я вздохнул.

— Я её понимаю… и тебя понимаю. А как ты себя чувствуешь? Я мало разбираюсь в таких делах, но мама…

— Она тоже спросила меня — потом, когда перестала орать. Много чём спрашивала. Потом сказала, что вроде всё в норме; вот только настроение у меня всё это время было хуже некуда. Самое худшее, что мне всё время хотелось рассказать обо всём тебе и маме, но я боялась. По крайней мере, хоть это позади.

Я повертел в руках палочку для письма.

— Может, ты ещё слишком молода, чтобы родить. Опять же, я в этом не разбираюсь; но мама, наверно, знает способ…

— Не, папа, я не хочу!

— Чего же ты хочешь?

— Неужели не понятно? Я люблю Давуса!

— Диана, только не надо опять плакать. У тебя и так глаза красные. Что до Давуса, то лучше сразу выкинь его из головы.

— Но мы с Давусом…

— Об этом не может быть и речи.

— Но почему? Мама была рабыней. Ты женился на ней, потому что она носила меня. И Метон был рабом, когда был маленьким; да и Эко был немногим лучше — уличным бродяжкой; но ты же усыновил их обоих. Почему же теперь…

— Нет!

Диана расплакалась.

— Ты такой же, как и мама! Вы оба ничего не хотите понимать! Так вот: я вам не весталка! Вы не можете похоронить меня заживо лишь потому, что я полюбила и отдалась любимому! И мне не стыдно, что у меня будет от него ребёнок!

— Громче кричи, пусть тебя ещё и в доме Цицерона услышат. Что ты ещё сделаешь — выбежишь из комнаты?

— И не подумаю. Какая мне разница, в какой я комнате? Я несчастна. Ты мужчина, ты не можешь этого понять. Если бы не ребёнок, я бы хотела умереть.

Ну вот; а ведь так хорошо начинался день.

— Мы поговорим об этом, когда я вернусь.

— А куда ты уходишь?

— Уезжаю, а не ухожу. У меня осталось одно незаконченное дело на Аппиевой дороге. К тому же мне не вредно уехать из дому ещё на одну ночь.

Всхлипывая, Диана ушла к себе. Я вышел в сад, обошёл всё ещё лежавшую на земле расколотую Минерву, стараясь избегать её укоризненного взгляда, и по приставной лестнице взобрался на крышу.

Давус сидел ближе к фасаду, обхватив колени руками. Завидев меня, он весь дёрнулся, так что на какой-то миг мне показалось, что он вот-вот сорвётся.

— Во имя Геркулеса, Белбо! Осторожнее!

— Давус, — пролепетал он, торопливо вскочив и глядя себе под ноги.

— Что?

— Давус, а не Белбо, хозяин.

— Ну, конечно же. У Белбо хватало ума быть осторожным на крыше. И он никогда бы не воспользовался доверчивостью моей дочери и не опозорил бы мой дом.

Давус рухнул передо мной на колени. Те, кто были в комнате, наверно, вздрогнули при звуке глухого удара по крыше.

— Хозяин, смилуйся надо мной! Убей меня, если хочешь, но только не пытай. Я слишком сильный. Слабым лучше, они быстро умирают. А сильных пытают много дней, и они мучаются и не могут умереть. Любой раб это скажет. Я не боюсь умереть, хозяин; но я боюсь пыток.

— И какую же казнь ты предпочитаешь?

Он побледнел и глотнул.

— Отруби мне голову, хозяин.

— Ты не головой меня опозорил, Давус.

Он содрогнулся, глядя на меня расширенными от ужаса глазами.

— Не надо оскоплять меня, хозяин! Только не это! Я не выдержу, если стану евнухом! Сжалься надо мной!

— Перестань, Давус. Ну же, перестань. Что мне с тобой делать? Неужели ты действительно думал, что я собираюсь тебя убить?

— А чего мне ещё ждать? Это самое лёгкое наказание за то, что я сделал.

— Что ты здесь сидишь?

— Хозяин?

— Почему ты до сих пор здесь? Почему сидишь, сложа руки, и ожидаешь своей судьбы вместо того, чтобы сигануть вниз и бежать, куда глаза глядят? Шансов у тебя, конечно, немного, но это всё же лучше, чем смерть. Добрался бы до Остии, а там спрятался на каком-нибудь корабле, уходящем из Италии. Почему ты не сбежал этой ночью?

— Потому что…

— Почему?

— Потому что…

— Ну же? Что держало тебя здесь в ожидании кары?

— Хозяин, ты хочешь, чтобы я сказал, почему? Из-за неё. Из-за Дианы. Я не могу покинуть её. Я не могу без неё жить.

— Давус, Давус. — Я тяжело вздохнул. Минерва лежала, поверженная и разбитая, и над моим домом властвовала Венера.

Мы отправились в путь в шесть часов, когда солнце уже стояло в зените. Конюх Помпея согласился дать нам лошадей, когда я напомнил ему, кто я такой, и сказал, что должен закончить для его хозяина одно дело на Аппиевой дороге — мелкая безобидная ложь, поскольку мои дела с Помпеем были закончены. По крайней мере, на тот момент я так считал.

Широко ухмыляясь, конюх вывел нам тех же троих вороных, что и в прошлый раз. Оказалось, что оставшись без всадников, они сами вернулись в конюшню. Странно было сознавать, что мне предстоит пуститься в путь на том же самом коне. Я не знал, счесть ли это добрым знаком или дурным, но отступать не собирался.

Путь мой лежал на виллу Клодия, откуда я собирался забрать Мопса и Андрокла — мальчиков-конюхов, которых выговорил себе в счёт платы у Фульвии. В этот раз я не стал брать с собой Эко и отправился вдвоём с Давусом. Третий конь предназначался для мальчишек. Я рассчитывал забрать их с виллы до захода солнца, а на обратном пути переночевать в Бовиллах.

Чем дальше мы отъезжали, тем беспокойнее становился Давус. Несколько раз он порывался заговорить и когда мы миновали гробницу Базилиуса наконец решился.

— Хозяин, ты уверен?

— В чём, Давус?

— В том, что тебе стоило взять меня с собой. Почему ты не взял вместо меня другого телохранителя?

— А в чём проблема, ты боишься ездить верхом? Но ведь ты уже научился. Это твоя вторая поездка на том же коне. Правда, в тот раз он тебя сбросил; но если тебя сбросили, остаётся лишь одно — снова сесть в седло.

— Нет, это не из-за коня. Конь мне нравится. По-моему, он меня признал и доверяет мне.

— Будем надеяться, что ему не придётся об этом пожалеть.

Давус помрачнел.

— И потом, — продолжал я, — дома я тебя оставить не мог, сам понимаешь.

— Это из-за твоей дочки…

— Нет, из-за моей жены. Мне совсем не улыбается вернуться домой и узнать, что пока меня не было, она тебя убила.

Давус глотнул.

— И всё же я не понимаю, почему ты взял с собой только меня.

— Да я и сам не понимаю. Доводы рассудка иссякли; я следую наитию. Посмотрим, куда приведёт нас эта дорога.

— Но мы же знаем это, хозяин.

— В самом деле?

— Ну, конечно. Она ведёт на гору Альба.

Я не мог не рассеяться.

— Какой у тебя редкий ум, Давус!

Давус тоже рассмеялся; но, как мне показалось, не совсем искренне. Возможно, виною тому был страх; а может, он просто не понял шутки.

Был тёплый весенний день, и щебет птиц наполнял воздух. По обочинам густо росла трава и цвели цветы. Полевые работы были в самом разгаре, да и сама дорога была оживлённой: в обоих направлениях гнали скот на рынок, торопились верховые гонцы, тянулись экипажи и носилки знати, сопровождаемые свитой. Окружающий мир пробуждался от зимнего оцепенения.

К тому времени, как мы добрались до Бовилл, я изрядно проголодался, но останавливаться не стал, торопясь забрать мальчиков с виллы Клодия и успеть вернуться в Бовиллы до захода солнца. Мы миновали алтарь Юпитера, возле которого я заметил Феликса — сидя на земле, привалившись спиной к стволу старого дуба, он дремал в негустой тени. Позади остались просёлок к новому Дому весталок и чуть дальше, по другую сторону дороги — святилище Доброй богини Фауны, где судя по стоявшим чуть поодаль носилкам и экипажам, как раз собрались почитательницы богини. Тут же в ожидании хозяек расположились служанки и телохранители. Изнутри святилища доносилось пение. Я узнал задорный голос Фелиции и подумал, что убийство Клодия могло взбаламутить Рим, но для неё ничего не изменилось.

На этот раз мы подъехали к вилле Клодия не через рощу, а по Аппиевой дороге, и были замечены задолго до того, как достигли вершины. Несколько угрожающего вида рабов преградили нам путь. Я предъявил им записку Фульвии, где она подтверждала, что передаёт мальчиков-конюхов в мою собственность. К счастью, один из рабов умел читать, хотя и с превеликим трудом. Он прочитал записку, шевеля губами, и вернул её мне.

— Ну и ладно, что избавились. Толку от этих двух сопляков чуть, а мнят о себе невесть что. Ты заберёшь их город?

— Я затем и приехал.

Он покачал головой.

— Ну, дай им только освоиться, а уж они там натворят дел. Ладно, идём. Они, наверно, на конюшне.

Мальчики узнали нас сразу же. Появление Давуса, «этого здоровенного слона», как назвал его Мопс, вообще привело их в полный восторг. Весть о том, что они теперь принадлежат не госпоже Фульвии, а мне, ребята встретили с удивлением; но на коня сели с готовностью. Мы тронулись в путь, и тут, сообразив, что они расстаются с охранниками виллы навсегда, Мопс обернулся, сунул в рот большой палец и щёлкнул языком в адрес остающихся на вилле рабов.

— Счастливо оставаться, пьянчуги никчёмные!

Андрокл повторил жест старшего брата, и мальчики отпустили несколько замечаний, касающихся телесных отправлений остающихся. Те, стоявшие у дороги и глазевшие на наш отъезд, прикинулись разъярёнными и сделали вид, что выискивают подходящие камни; некоторые, впрочем, вполне добродушно смеялись.

Как это я охарактеризовал Бетесде своё приобретение? «Ребята бойкие, проворные и сообразительные. Они внесут в наш дом новую жизнь». Тогда я ещё не подозревал, что новая жизнь уже внесена в наш дом — стараниями Дианы и Давуса. И не сомневался, что если уж Бетесда сумела вымуштровать охранников Помпея, то с двумя мальчишками она справится без особого труда.

Теперь я уже не был так в этом уверен.

Давус наконец-то перестал нервничать и заметно приободрился. Присутствие мальчиков явно придало ему уверенности: не стану же я убивать его на глазах у детей.

Ближе к вечеру мы вернулись в Бовиллы, не ища ничего, кроме сытной трапезы и достаточно чистого места для сна. Я рассчитывал лечь спать пораньше, чтобы завтра выехать с рассветом.

Сперва мне показалось, что хозяйка сильно похудела и умудрилась каким-то образом изменить цвет волос; но потом я понял, что это просто другая женщина. Похожая на ту, что встречала нас в прошлый раз, но моложе и миловиднее. Она бы даже была красивой, если бы не выглядела такой измученной. Я сказал ей, что мы хотим переночевать.

— А, ранние гости. — Она слабо улыбнулась. — Вам повезло; вы приехали первые. Так что можете выбирать.

— А что, богатый выбор?

— Вообще-то не особенно. У нас только одна комната для постояльцев. Но некоторые предпочитают спать у стены, а некоторые — наоборот, ближе к окнам и двери. Пойдёмте, я вам покажу комнату, а потом вы сможете взять свои вещи и поставить на занятые кровати.

Мы последовали за ней наверх. Верхний этаж оказался именно таким, каким я себе и представлял: одна большая комната с несколькими маленькими оконцами и койками.

— Отлично, — сказал я. — Давус, отведи с ребятами лошадей в конюшню, присмотри, чтобы им задали корм.

Давус тяжело затопал вниз; Мопс и Андрокл, проскользнув мимо него, наперегонки промчались по ступенькам. Женщина проводила их долгим взглядом.

— Мальчишки, — грустно улыбнулась она. — У меня у самой сын, но он ещё совсем маленький. Вы тут устраивайтесь, а я пока…

— Ты, верно, отсюда тогда смотрела, — сказал я, шагнув к окну с открытыми ставнями и выглянув наружу.

— Когда — тогда?

— Потом, когда всё кончилось, и ты решилась вылезти из-под кучи одеял. Твоя сестра рассказала мне, что ты выглянула в окно и увидела, что никого уже нет, кроме сенатора Тедия — он, должно быть, как раз подъехал в своих носилках. — Я смотрел в окно, представляя себя, что она тогда видела: убитых и лужи крови, носилки и свиту, и Секста Тедия с дочерью, стоящих над мёртвым Клодием.

— Кто ты? — Голос её дрожал.

— Меня зовут Гордиан. Я побывал здесь в феврале по поручению Фульвии, вдовы Клодия, и разговаривал с твоей сестрой. Она рассказала мне то, что узнала от тебя — про сражение между Клодием и Милоном. Ты ведь вдова здешнего хозяина?

— Да. Сестра мне говорила про тебя, — сказала она уже спокойнее. — И про того красивого юношу, твоего телохранителя. Это ведь он с тобой?

— Да. — Я невольно улыбнулся. — Я помню, он пришёлся ей по сердцу. Похоже, не ей одной.

— А кому ещё?

— Это я так, не обращай внимания. А ты на самом деле уехала тогда в Регий к тёте?

Она бросила на меня быстрый взгляд.

— Нет. Но мы решили всем говорить, что я уехала. На всякий случай.

— Значит, твоя сестра говорила неправду, когда сказала, что я не смогу с тобой поговорить.

— Я долго не могла прийти в себя. Моя сестра хотела уберечь меня от лишних потрясений. Если она сказала тебе, что ты не можешь со мной поговорить, она сказала правду.

— Я хотел спросить тебя, что ты тогда видела…

— Многие хотели. Моя сестра всем говорила, что я уехала. Она сама не боялась выступить на суде — кто-то же должен вывести Милона на чистую воду, сказала она. Но меня она защищала, как могла.

— Но суд закончен, и ты снова здесь. Так сказать, вернулась. Из Регия.

— Да. Вернулась. — Вдова снова слабо улыбнулась. — Хорошо снова быть здесь. Снова работать. Мне всегда это нравилось. Прежде мы с Марком…

— А в тот день…

Она покачала головой.

— Я всё ещё не могу об этом говорить.

— Совсем не можешь?

Она ухватилась за перила и несколько раз судорожно вдохнула.

— Я никогда об этом не говорю. Только один раз — когда рассказала всё своей сестре. Больше никогда ни она, ни я об этом не говорили. Просто не можем.

— Понимаю, — отозвался я и про себя отметил, что её старшая сестра была совершенно права: вдова просто не смогла бы выступить свидетельницей. Даже сейчас она вся дрожала. О том, чтобы она свидетельствовала в разгорячённой атмосфере суда, когда у самого Цицерона язык одеревенел, не могло быть и речи.

Она глянула вниз.

— Даже сейчас, когда мне приходится спускаться по лестнице, я всякий раз боюсь найти его внизу, как тогда.

— Твоего мужа?

— Да. Лежащего в крови…

— Тебе помочь сойти вниз?

— Не сейчас. Я пока не хочу спускаться.

— Сходить за твоей сестрой или её мужем?

— Нет! — Это прозвучало с внезапной яростью. — Думаю, они сыты мною по горло. А уж меня от них просто тошнит. Как они быстренько перебрались сюда, всё забрали в свои руки — о, конечно, ради моего малыша, чтобы сохранить для него харчевню, чтобы она не пришла в упадок, пока он подрастёт. А пока что они здесь всем распоряжаются, как будто всё это принадлежит им, а Марка никогда не было. Они даже имени его никогда не произносят, чтобы не огорчать меня. О, если бы только всё могло стать как раньше! Будь прокляты и Клодий, и Милон! Будь прокляты боги!

Я думал, она расплачется, но глаза её оставались сухими. Она выпрямилась и перевела дыхание.

— Что ты хочешь знать?

— А ты можешь говорить об этом?

— Спроси меня и увидишь.

Я выглянул в окно. Давус и мальчики уже успели отвести лошадей в конюшню и теперь все трое с хохотом гоняли кожаный мяч. Давус смеялся, как мальчишка. Интересно, что за отец из него получится?

Я оторвал взгляд от окна и обернулся к вдове. Собственно, что мне ещё требовалось узнать? Все детали легли на место, все события того дня были полностью восстановлены, задокументированы должным образом и представлены на рассмотрение суда. Суд вник в обстоятельства дела и вынес своё решение; показания вдовы даже не понадобились. Вроде бы ни к чему ворошить прошлое; и всё же…

— Что ты увидела, когда решилась выглянуть в окно?

Она опустила глаза.

— Мёртвых. Кровь. Сенатора с дочерью. Их свиту. Их носилки.

— А Евдама и Биррию? Других людей Милона?

— Их я не видела. Они все куда-то подевались. Не знаю, куда.

— Ну, да; они гонялись по лесу за человеком по имени Филемон и его друзьями, которых угораздило как раз тогда заявиться в Бовиллы и угодить в гущу событий.

— В самом деле? Я об этом не слыхала.

— Сестра не рассказала тебе? Филемон тоже давал показания в суде.

— Нет, она ничего не говорила. Наверно, не хотела лишний раз напоминать мне. Что ты ещё хочешь знать? — Лицо её приняло выражение мрачной решимости, какое бывает у человека, решившегося покончить с чем-то неприятным раз и навсегда.

— Значит, ты выглянула, увидела Тедия с дочерью, их носилки и свиту. А Клодия?

— Да. И Клодия. Они склонились над ним.

— А как ты узнала, что это Клодий?

Она пожала плечами.

— Что значит, как узнала? В лицо.

— То есть, он лежал лицом вверх?

— Да. Лежал на спине и смотрел на них.

Я почувствовал, как по спине прошёл озноб.

— Как ты сказала?

— Я сказала, что Клодий лежал на спине и смотрел на сенатора с дочерью.

— Как это «смотрел»? У него что, глаза остались открытыми?

— Обыкновенно смотрел. Сенатор и его дочь стояли над ним, а он смотрел на низ снизу вверх. Они ему что-то говорили. Он ответил. Потом они помогли ему подняться и сесть в носилки.

— Он был жив, — медленно сказал я.

— Да. Чуть живой. Так мне показалось.

Я выглянул на дорогу, пытаясь представить эту сцену. Мог ли у вдовы от горя помутиться рассудок?

— Но со слов твоей сестры я так понял, что Клодий был уже мёртв, когда Тедий нашёл его на дороге. И на суде она говорила то же самое: как ты видела, что Тедий и его дочь взяли Клодия в свои носилки; но ни слова не сказала о том, что тогда он был ещё жив. — Я умолк, пытаясь точно припомнить её слова.

— Он был ещё жив, — сказала вдова. — Должно быть, моя сестра неправильно меня поняла. И то сказать: я же была как в бреду.

— Да, похоже, вы с сестрой не до конца поняли друг друга. Но ведь и сенатор давал показания на суде. И тоже ни словом не обмолвился, что когда он нашёл Клодия, тот был ещё жив.

— Он был жив. Весь изранен и еле держался на ногах — им пришлось поддерживать его с двух сторон, чтобы он мог сесть в носилки — но жив. Если только мёртвые не способны ходить и разговаривать, Клодий был жив! А мой Марк лежал возле лестницы мёртвый! Зачем ты меня мучаешь?

Она разрыдалась, сорвалась с места и сбежала вниз.

Я остался у окна, уставившись на пустую дорогу, будто мой взгляд мог призвать лемуров погибших и заставить их заново повторить последние мгновения их жизни.

Но такой власти не дано смертному.





Глава 35


Солнце уже садилось, когда мы подъехали к вилле сенатора Тедия. Я зверски проголодался и к тому же здорово устал после нескольких часов езды верхом. Оставив мальчиков присматривать за лошадьми, я отправил Давуса вперёд постучать в дверь.

Пришлось долго ждать, пока нам откроют; потом ещё дольше, пока привратник доложит обо мне хозяину; но наконец он вернулся и сказал, что его господин приглашает меня войти.

Меня провели в ту же комнату, что и в прошлый раз. В распахнутые настежь окна можно было видеть приютившийся ниже по склону город Ариция, на чьи крыши падал последний отблеск уходящего дня. Сенатор сидел очень прямо на старомодном, без спинки стуле. Хотя вечер выдался довольно тёплый, на коленях у него лежало одеяло. Я вспомнил, как на суде он сильно хромал на левую ногу.

— Я помню тебя. — Сенатор провёл загорелой жилистой рукой по седым волосам. — Ты тот самый человек Помпея, который был здесь в феврале и расспрашивал меня.

— Видимо, я тогда не обо всём тебя расспросил.

— Ты опять «по поручению Великого», как, если мне не изменяет память, ты выразился в прошлый раз?

— Можно сказать да. Помпей нанял меня для выяснения всех обстоятельств случившегося на Аппиевой дороге, и я полагал, что полностью выполнил свою работу. Оказывается, я ошибался.

— Говори прямо.

— Именно для этого я здесь. Надеюсь, что и ты будешь говорить со мной прямо, Секст Тедий.

Он приподнял бровь, но ничего не сказал.

— Твоя дочь дома?

— Я совершенно не понимаю, почему тебя вдруг интересует, дома моя дочь или нет.

— Мне нужно поговорить с вами обоими.

Седые брови нахмурилась. Секст Тедий бросил на меня долгий изучающий взгляд.

— Тебе что-то известно, не так ли?

— Я знаю больше, чем час назад. Я хотел бы знать всё.

— Знать всё было бы для смертного проклятьем. Тедия! — Сенатор возвысил голос. — Тедия, иди сюда.

Его дочь шагнула в комнату. Она была одета в ту же самую столу, что и в прошлый раз. Ни косметики, ни украшений. Наброшенная на голову белая накидка была перехвачена голубой лентой.

— Тедия всегда подслушивает, когда я с кем-то разговариваю, — заметил сенатор. — Так гораздо удобнее. Если мне случается что-нибудь забыть, она всегда напомнит.

— У нас с отцом нет секретов друг от друга, — произнесла Тедия. Встав позади отца, она положила руки ему на плечи.

— Я видел, как твой отец давал показания на суде, — сказал я. — Повторял то же самое, что рассказал тогда мне. Помнится, ты собиралась сделать всё, от тебя зависящее, чтобы твоему отцу не пришлось свидетельствовать, не так ли?

— Мы поговорили и решили, что так будет лучше В конце концов, Клодия доставили в Рим в наших носилках. Наш отказ объяснить, как это случилось, вызвал бы… толки.

— Понимаю. К тому же, — обратился я к сенатору, — рассказ твой прозвучал на суде достаточно правдоподобно. Тем более, что сказал-то ты почти правду. Просто умолчал о некоторых деталях. Например, о том, что когда вы обнаружили Клодия у харчевни в Бовиллах, он был ещё жив.

— Как ты узнал? — резко спросила Тедия, нервно сжимая плечо своего отца. Я вспомнил, как она потирала ладони при прошлой нашей встрече. — Если кто-нибудь из наших рабов посмел проболтаться…

— Ваши рабы вас не выдали. Был свидетель.

— На суде его не было.

— Не было, верно. Свидетель находился в отъезде — в Регии, как мне сказали.

Секст Тедий чуть заметно поморщился. Наверно, дочь слишком сильно сжала ему плечо.

— Клодий заслуживал смерти, — заявила она.

— Возможно. И всё же ты плакала на суде, когда Фульвия давала показания.

— Женщина может пожалеть вдову, нисколько не сожалея при этом о смерти её мужа.

— Вот как. И как же умер Клодий?

Я затаил дыхание. Если она откажется отвечать, заставить её я не смогу. Тедий поднял руку и предостерегающе сжал запястье дочери, но она не обратила на это никакого внимания. На лице её застыло непреклонное выражение.

— Я убила его.

— Как? За что?

— Ты спрашиваешь, за что? — её голос возвысился почти до крика. — Да он самый худший из всех нечестивцев, каких когда-либо носила земля! Ты не мог не наслышаться о его кощунствах, пока досаждал всем тут своими расспросами. Он вырубил священную рощу Юпитера — просто потому, что ему понадобилась древесина, чтобы пристроить ещё несколько комнат к своей вилле. Подумать только: изгнал бога, чтобы освободить место для себя! А как он поступил с весталками — это же просто в голове не укладывается! Обманом выманил их из их дома, обхитрил, будто торгаш! Он что, надеялся, что такие преступления сойдут ему с рук?

— За много лет Клодий совершал и не такие преступления, — заметил я. — И все они сходили ему с рук.

— Тем более он заслуживал кары, — непреклонно сказала Тедия.

— Он был жив, когда вы обнаружили его у харчевни.

— Живёхонёк.

— Но, вероятно, находился при смерти.

— Тебе-то откуда знать? Кто ты такой, чтобы судить? Так вот, я расскажу тебе…

— Тедия! — предостерегающе сказал сенатор.

— Мне нечего стыдиться папа. И я не боюсь. Всё было так, как рассказывал мой отец: мы направлялись в Рим и возле святилища Доброй Богини встретили Милона с его бестолково суетящимися слугами и сгрудившимися вокруг него телохранителями с окровавленными мечами. Милон стал говорить, что на него напали разбойники. Я испугалась и стала уговаривать отца вернуться домой; но он и слышать об этом не захотел, и мы поехали дальше. Теперь я понимаю, что сама Веста направляла нас в тот день. Мы подъехали к бовилльской харчевне и увидели повсюду мёртвых. Я вся похолодела от страха, меня трясло; я думала, вот-вот лишусь сознания. Теперь я понимаю, что это Веста завладела мною, готовя меня к исполнению её воли.

— На дороге валялись убитые; всё было залито кровью. Странно было оказаться в давно знакомом в месте, которое проезжал столько раз, не обращая на него внимания, почти не замечая — в самом обычном, в таком привычном месте — и застать там такую жуткую картину. Это было как в страшном сне, как в бреду. Я помогла отцу выйти из носилок, и мы стали обходить лежащих. Но помочь было уже некому; они все были мертвы.

— Потом мы услышали, как в доме кто-то зовёт на помощь, и в дверях показался Клодий. Одежда его была вся изорвана; к плечу он прижимал окровавленную тряпку. Увидев нас, он сказал: «Спасите меня». Он едва мог говорить.

— Все кто был с ним, погибли, — вставил Секст Тедий. — Его люди верно служили ему; этого отрицать не приходится.

— Он, шатаясь, вышел из дома, — продолжала Тедия, — споткнулся, упал на колени и, застонав от боли, перевернулся на спину, так чтобы раненое плечо не касалось земли. Встать он даже не пытался. Мы с отцом подошли к нему. «Отвезите меня домой. — Он говорил с трудом; нам пришлось наклониться, чтобы разобрать слова. — Только не на виллу. Они станут искать меня там. Отвезите меня в Рим. В своих носилках. Спрячьте меня!» — «От разбойников?» — спросил мой отец. И Клодий засмеялся; и я увидела, какие ровные и красивые у него зубы. Страшно, зло засмеялся. «Здесь нет никаких разбойников, кроме Милона и его людей, — сказал он. — Они гнались за мной, хотели меня убить, но кто-то спугнул их. Скорее, спрячьте меня в своих носилках!»

— Мы помогли ему подняться и сесть в носилки. Я видела, что мой отец не знает, как поступить. Я отвела его в сторону, чтобы нас не слышали рабы.

— Я предпочёл бы отвезти его на его виллу, хочет он этого или нет, — сказал Тедий, — но Милон преграждал путь. Мне совсем не улыбалось ни крадучись пробираться мимо головорезов Милона ради этого шакала Клодия, ни выдать Клодия на расправу этому лжецу Милону. Сам я, скорее всего, просто оставил бы его лежать на дороге, где он либо умер бы от потери крови, либо люди Милона вернулись бы и прикончили его. А теперь он был в наших носилках, и все подушки были залиты его кровью…

— И я поняла, что нужно делать, — сказала Тедия. — Это пришло в один миг. Я случайно взглянула вверх и увидела в верхнем окне её лицо — как будто там висел портрет. Я увидела лицо Весты и теперь знала, что должна сделать.

Я покачал головой.

— Ты видела вдову хозяина харчевни. Она как раз выглянула из окна.

— Откуда тебе знать? — спросила Тедия, пренебрежительно взглянув на меня. — Ты что, был там?

Я не стал с ней спорить.

— Как же ты его убила?

Она убрала руки с отцовских плеч, развязала голубую ленту, удерживавшую накидку у неё на голове, натянула её — и я отметил, какие сильные у неё руки.

— Вот так. Я хотела, чтобы богиня это видела; но мне пришлось душить его в носилках, иначе увидели бы рабы. Я села позади него; отец сел в носилки последним и задёрнул занавеси. Тогда я захлестнула ленту у него на шее, а отец держал его спереди.

— Мы ни за что не справились бы с ним, не будь он ранен, — добавил Тедий. — Посмотри на нас — искалеченный старик и женщина. Но у нас получилось.

— Я видел тело, — заметил я. — Рана на плече была очень глубока. Он, скорее всего, всё равно бы умер.

— Не будь так уверен, — отвечал Тедий. — Мне довелось побывать во множестве битв и повидать многих солдат, получивших ранения похуже, чем у Клодия — и всё же оставшихся в живых. А в этом шакале оставалось ещё на удивление много жизни. Уж кому и знать как не мне: я видел, как неохотно он расставался с ней. Если бы не мы, он вполне мог бы выдержать путь до Рима. И был бы сейчас живее живого.

— То есть вы считаете, что это вы его убили. И насколько я понял, гордитесь этим.

— Да, я горжусь своей дочерью! У тебя есть сын, верно? Он был с тобой в прошлый раз. Так вот: я, как и всякий мужчина, тоже хотел, чтобы у меня был сын; хотел видеть, как он растёт и мужает, как он проявляет доблесть в бою и мудрость на Форуме. Увы, мне не суждено было иметь сына. Только дочь; но она никогда не давала мне повода за неё стыдиться. Когда её мать умерла, она добровольно взяла на себя все её заботы. Никто не смеет мечтать о лучшей дочери. Моя дочь совершила то, что никому не удавалось ни силой оружия, ни силой закона: она покончила с Публием Клодием, врагом республики и чести, бичом Рима, позором своих благородных предков. Боги и богини проявляют свою волю разными путями, Гордиан. Публий Клодий слишком долго злоупотреблял их терпением; терпению богов пришёл конец, и они убрали его из этого мира. Кто я такой, чтобы подвергать сомнению выбор орудия?

Я смотрел на них, глядящих на меня с выражением мрачной гордости — отец и дочь, воплощение римской непреклонности.

— А почему вы потом не выбросили его тело из носилок? Зачем отправили его в Рим?

— Все носилки были залиты его кровью, — сказала Тедия. — Я в жизни больше никогда в них не сяду.

А её отец добавил.

— К тому же, это была его последняя просьба: отвезти его домой. Как я уже говорил, что толку презирать того, кто уже умер? Нет; оставить его валяться на дороге, как дохлого пса, было бы недостойно. Я велел своим носильщикам со всеми подобающими знаками уважения доставить тело вдове.

Тут я внезапно кое-что вспомнил.

— Его кольцо. У него было кольцо, и оно исчезло. Это вы его взяли?

Тедия опустила глаза.

— Это было ошибкой. Я подумала, что оно будет подношением, угодным богине.

— Так значит, это ты была в Доме весталок и предлагала кольцо в уплату за благодарственную молитву?

— Да.

Мне стало ясно, почему Филемон так недоумённо посмотрел на меня, когда я в «таверне злачной» спросил у него, почему он не обратился за помощью к дочери Тедия, когда его с товарищами гнали связанных по Аппиевой дороге мимо того места, где остановился передохнуть сенатор. То, что я принял тогда за обиду в ответ на предположение, что он мог просить помощи у женщины, на самом деле было простым непониманием. Филемон не обратился к Тедии, потому что её там не было. Она как раз отправилась в Дом весталок.

— Ты прятала лицо, — напомнил я. — И изменила голос.

— Да. Иначе весталки могли меня узнать.

— Но ты же гордишься тем, что сделала?

— Горжусь! Но хвастаться этим не собираюсь; ни тогда, ни сейчас. Я была всего лишь орудием воли богини, и только ей хотела поднести кольцо. Но старшая весталка не приняла его. Она сказала, что такое подношение будет оскорбительным для богини.

Я покачал головой.

— Все уверены, будто это была жена Милона.

Тедия рассмеялась. Сразу было видно, что смеётся она не часто.

— Кто, Фауста Корнелия? Эта нечестивая корова? Вряд ли она вообще молится — разве что о том, чтобы боги каждый день приводили ей нового любовника. Подумать только, меня приняли за неё!

— А где теперь кольцо?

— Зачем тебе знать?

— Затем, что я хотел бы вернуть его родным Клодия. Ты сама сказала, что забрать его было ошибкой. Богиня его не захотела. Так зачем оно вам? Хранить его у себя как трофей, из чистой гордыни? Но это навлечёт проклятье на ваш дом.

Тедия обдумала мои слова, и уже открыла рот, чтобы ответить, но отец опередил её.

— Это кольцо — единственное, что может изобличить нас. То, что мы тебе сейчас рассказали — всего лишь слова; свидетелей нет. Твоя свидетельница из Бовилл — та женщина в окне — видела лишь, что Клодий был ещё жив, когда мы взяли его в носилки; но то, что происходило внутри носилок, она видеть не могла. Никто, кроме нас двоих, не знает, как на самом деле умер Клодий. Весталки видели женщину, принесшую им кольцо; но они не видели её лица и узнать её не могут. И лишь то, что кольцо оказалось у нас, выдаст нас с головой. Так зачем же нам отдавать его тебе? Что ты скажешь родным Клодия — что истинными убийцами их дорогого мужа, брата и отца оказались хромой старик и женщина? Ты хочешь, чтобы мы сделались мишенью для их отмщения?

— А что мне им сказать — что я случайно нашёл это кольцо на дороге? Вспомни, Тедия, ты же плакала, когда Фульвия рассказывала на суде, как Клодия принесли домой мёртвого. Оно тебе нужно, это кольцо?

Тедия прерывисто вздохнула и сделала было какое-то движение, но отец удержал её, схватив за руку.

— Только если ты поклянёшься никому ничего не рассказывать, Гордиан, — твёрдо сказал он.

— Никаких обещаний я вам давать не намерен.

— Иначе кольца ты не получишь. Поклянись никогда никому не рассказывать, что ты сейчас услышал — тогда мы отдадим тебе кольцо. Подумай, Гордиан, кому будет польза, если гнев клодиан обратится на нас с дочерью? Приговор Милону успокоил их; ты просто заставишь их почувствовать себя обманутыми, и они снова примутся бунтовать. Подумай, как разгневается Помпей, узнав, что назначенный им суд не сумел выяснить истину, и что приговор Милону был несправедлив! То, что случилось на Аппиевой дороге, раскололо Рим. Сейчас народ умиротворён тем, что преступники с обеих сторон понесли кару — Клодий убит, Милон приговорён к изгнанию. Так зачем тебе открывать народу правду — для того, чтобы потешить собственное самолюбие? Чтобы доказать всем, как ты умён и проницателен? Поклянись, что никому ничего не расскажешь, верни кольцо родным Клодия и предоставь остальное богам.

Я повернулся к окну и стал смотреть на приютившуюся ниже по склону Арицию. Отблески на крышах успели погаснуть, и городок, где Клодий произнёс последнюю в своей жизни речь, превратился в скопление теней. Я стоял, смотрел и думал. По сути, чем я обязан Милону, который схватил меня и бросил в яму — и не прикончил на месте лишь потому, что Цицерон ему не позволил? Чем я обязан Цицерону, который позволил, чтобы меня схватили и бросили в яму? Чем я обязан друзьям и наследникам Клодия, спровоцировавшим грабежи и погромы, во время которых мой дом был разграблен, а Белбо убит? И чем я, в конце концов, обязан самому Риму — ибо кто может сказать, что сейчас есть Рим и чем он станет в ближайшие несколько лет? Всё уносилось в стремительном потоке; всё поглотил хаос. Я получил то, чего добивался — чистую правду; и не знал теперь, что с ней делать, ибо даже Эко не было рядом со мной, чтобы разделить моё открытие или помочь мне советом. Впрочем, это, пожалуй, было и к лучшему, ибо мой сын вряд ли одобрил бы моё решение.

Я обернулся к Сексту Тедию.

— Обещаю, что никогда никому ничего не расскажу. Клянусь тенью своего отца. Отдайте мне кольцо.

Тедия вышла из комнаты. В её отсутствие вошёл раб с длинным вощённым фитилём; он зажёг светильники, и их пламя рассеяло сгущающуюся темноту. Тедия вернулась и положила кольцо мне на ладонь, явно радуясь, что наконец от него отделалась.

Кольцо было тяжёлым, массивным. Я разглядел выгравированное p. clodius pulcher, но никаких других гравировок не увидел. Неужели на кольце нет ни единого упоминания о славном роде Клавдиев?

Я поднёс кольцо ближе к пламени светильника и увидел, что вся его внешняя и внутренняя поверхность покрыта тончайшими линиями, образующими шестиугольники, подобные пчелиным сотам — или точно пригнанным друг к другу камням Аппиевой дороги. Само кольцо было символом этой дороги, на которой его владелец пал, поверженный врагами, и где он испустил дух, задушенный голубой лентой.

Мы переночевали на постоялом дворе в Ариции. В нижнем этаже в харчевне шумели поздние гуляки и чадили светильники, постели наши изобиловали клещами; и всё же мне спалось спокойнее, чем спалось бы в Бовиллах с тамошними призраками, живыми и мёртвыми.

Я проснулся до рассвета и стал будить остальных. Мальчики вскочили сразу же, но Давуса нам пришлось расталкивать втроём. Первый час дня застал нас уже в пути; ехали мы быстро, не останавливаясь, и ещё до полудня были в Риме. Оставалось нанести ещё три визита — и можно будет никогда больше не возвращаться к случившемуся на Аппиевой дороге.





Глава 36


Мопса с Андроклом город прямо-таки ошеломил. Впервые в жизни очутившись среди такого скопления зданий и людей, мальчики только и делали, что вертели во все стороны головами, глядя вокруг со всё возрастающим изумлением. Давус же напустил на себя вид самоуверенный и снисходительный, как нередко делают городские рабы по отношению к рабам деревенским. Я вспомнил, как он был поражён и растерян, впервые в жизни оказавшись за городом.

Мы приблизились к дому, и все трое приумолкли. Мальчики старались держаться рядом. У Давуса вытянулось лицо.

Бетесда появилась, стоило нам шагнуть в переднюю.

— Вот, значит, наши новые рабы, — сказала она, совершенно не замечая Давуса, словно его здесь и не было.

— Да. Вот этот, старший — Мопс; а это его брат Андрокл. Мальчики, вот ваша госпожа.

Дети стояли перед ней, опустив глаза, украдкой бросая на неё взгляды.

— А она красивая! — шепнул Андрокл на ухо брату.

Я заметил, как губы Бетесды дрогнули в улыбке. Она стояла перед нами, облачённая в столу цвета шафрана, с простым серебряным ожерельем. Волосы были уложены в высокую причёску столь искусно, что седые пряди казались белыми прожилками на чёрном мраморе. Не удивительно, что мальчики застыли в благоговейном страхе. Я сам застыл.

— Вы, должно быть, ребята бойкие и проворные. — Это прозвучало не как похвала, а как суждение. — Для вас найдётся работа. Будете носить письма и выполнять всякие поручения. Учтите, в ближайшие несколько дней вам придётся хорошо побегать, чтобы узнать город. А сейчас вы, думаю, проголодались с дороги. Ты отведёшь ребят на кухню, Давус, и скажешь, чтобы их там покормили?

— Да, госпожа, — откликнулся Давус, напуганный ещё больше, чем мальчики. Странно было видеть, как такой здоровяк умудрился стать таким незаметным. Выскользнул он быстро, словно испарился. Мопс и Андрокл последовали за ним, и мы с Бетесдой остались одни.

— Муж мой, я много думала вчера.

— Я тоже.

— Нам надо серьёзно поговорить.

— Может, отложим до вечера? Мне надо ещё закончить кое-какие дела…

— Хорошо. Но мы должны решить, как быть с Дианой и твоим… Давусом. И решить это надо сегодня.

— Ты права. Значит, до вечера?

— Да.

Наши взгляды встретились, и я понял, что никаких слов уже не нужно. Мы оба знали, что делать. Я достаточно прожил с Бетесдой, чтобы прочесть теперь по глазам, что она думает то же, что и я.

Наскоро перекусив оливками, сыром и свежим хлебом, я снова вышел из дому, взяв с собою Давуса, хотя мне вряд ли требовался телохранитель: после напряжения последних дней на улицах Рима царило какое-то неестественное спокойствие.

Помпей теперь жил в своём родовом доме в Каринах — старинной вилле, занимавшей обширный участок, окружённый более поздней застройкой. Меня провели к нему сразу же. Великий принял меня, сидя за небольшим столом, заваленным пергаментными свитками. Я увидел множество военных трофеев — некоторые он сам привёз с Востока, иные же были привезены его отцом: статуэтки неведомых богов, куклы с далёкой парфянской границы, служившие, видимо, для театральных кукольных представлений; чужеземное оружие и доспехи, старинные греческие театральные маски. Повсюду стоял запах пыли. В окно был виден лишь кусочек внутреннего двора с фонтаном. По углам комнаты, скрытые тенями, стояли телохранители.

При моём появлении Помпей отложил пергамент, который читал.

— А, Сыщик. Сказать по правде, я немало удивился, когда мне доложили о твоём приходе. Не думал, что ты опять придёшь.

— А я не думал, что ты сразу же согласишься принять меня.

— Тебе посчастливилось придти как раз тогда, когда у меня нет неотложных дел и назначено никаких встреч. У тебя осталось ко мне какое-то дело?

— У меня к тебе просьба, Великий.

— Это хорошо. Люблю, когда ко мне обращаются с просьбами — независимо от того, выполню я её или нет. Это даёт мне возможность оправдать своё имя. Так о чём же ты просишь, Сыщик?

— Насколько мне известно, приговор Милону включает конфискацию имущества.

— Не всего имущества; полагаю, ему будет позволено взять с собой нескольких рабов и достаточно средств, чтобы устроиться в Массилии. Конфискованное имущество пойдёт, прежде всего, на выплату его долгов — а кредиторов у него наберётся на легион. Остаток почти весь отойдёт в казну. Так что Милону не останется ничего, заслуживающего упоминания.

— Я хотел бы быть внесённым в список его кредиторов.

— Откровенно говоря, мне как-то не верится, что ты одалживал ему деньги. А может, ты в своё время работал на него, а он тебе не заплатил?

— Ни то, ни другое. Но он причинил мне ущерб. Это по его приказу меня и моего сына похитили и продержали в заточении больше месяца. Теперь у меня есть доказательство.

— Понятно. Но подать иск против него ты не можешь. Милон уже приговорён к изгнанию и скоро покинет Италию навсегда. Он просто не сможет явиться на суд.

— Именно поэтому я и обращаюсь к тебе, Великий.

— И чего же ты хочешь?

— Чтобы меня включили в список его кредиторов. Хочу получить с него компенсацию за причиненный мне ущерб.

— Во сколько же ты оцениваешь своё заточение и заточение своего сына?

— Такое не оценишь. Но есть сумма, которой я удовольствуюсь. — И я назвал сумму.

— Ровно столько — ни больше, ни меньше? Как же ты это подсчитал?

— Во время беспорядков, которые вспыхнули после убийства Клодия, мой дом был разграблен, а статуя Минервы в моём саду сброшена с постамента и повреждена. Это цена её ремонта.

— Но ведь это сделали клодиане. Справедливо ли взыскивать с Милона за то, что учинили его враги?

— В юридическом смысле это и правда несправедливо. Но да позволено будет мне перефразировать то, что ты, Великий, сам сказал однажды.

— Что же?

— Не надо читать нам законы. У нас есть просроченные векселя.

Помпей от души рассмеялся.

— Ты по душе мне, Сыщик. И я очень надеюсь, что когда придёт время, ты примешь мою сторону.

— Не понимаю, Великий.

— Понимаешь, Сыщик, прекрасно понимаешь. Что ж, я выполню твою просьбу.

Помпей вызвал секретаря и продиктовал ему постановление, которое тот и записал в двух экземплярах, и подписал оба. Один экземпляр отправился в шкафчик, где уже находилась целая стопка документов. Второй секретарь туго свернул и мазнул расплавленным красным воском, к которому Помпей тотчас приложил своё кольцо с печаткой.

— Держи, Сыщик. И позаботься о том, чтобы это было доставлено в дом Милона. Удачи. Она тебе понадобится. К Милону уже выстроилась целая очередь кредиторов, и многие из них очень влиятельные люди. С другой стороны, твой счёт ему, скорее всего, самый маленький. Так что вполне возможно, он расплатится с тобой первым — просто-напросто чтобы избавиться хотя бы от этого счёта.

— Благодарю, Великий.

Помпей улыбнулся, жестом отпустил меня и прошёл в другой конец комнаты. Мгновение спустя он обернулся, удивлённый, что я всё ещё здесь.

— Что ещё, Сыщик?

— Есть ещё одна проблема. Противоречие — между данной мною клятвой и моими обязательствами перед тобой.

— Слушаю тебя.

— Теперь, когда Милон осуждён, желаешь ли ты по-прежнему узнать, что именно произошло в тот день на Аппиевой дороге?

— Я не уверен, что понимаю тебя, Сыщик.

— Если бы я сказал тебе, что хотя рана, полученная Клодием от людей Милона, была тяжёлой, возможно, смертельной, но убил его кто-то совсем другой, не имеющий отношения ни к Клодию, ни к Милону — кто-то совершенно посторонний…

— То есть, помимо людей Клодия и Милона, там был замешан кто-то ещё? И этот кто-то его и прикончил?

— Я дал клятву не называть имён.

— Вот как. — Помпей подумал. — Тогда, полагаю, тебе следует держать язык за зубами.

— Ты уверен, Великий?

— Уверен. Я не желаю, чтобы из-за меня ты нарушил клятву. Клодий мёртв. Милон повержен и скоро покинет Рим навсегда. С этими двумя покончено. Мне предстоит позаботиться о том, чтобы виновные в сожжении курии понесли заслуженное наказание. Республика должна равно покарать всех, кто виновен в нарушении закона. Иначе порядка у нас никогда не будет. То, что ты узнал, может как-то способствовать восстановлению законности и порядка?

— Не думаю, Великий.

— Тогда держи свои сведения при себе. Мне они ни к чему. С расследованием убийства Клодия покончено. Ты понял меня, Сыщик? — Тон его был почти угрожающим.

— Понял, Великий.

Хотя я никогда прежде не бывал в доме Милона, обстановка показалась мне знакомой. Мозаики на полу, светлая окраска стен, статуэтки и драпировки — словом, всё, что я увидел в передней и что, идя по коридору, мельком замечал в комнатах, напоминало дом Цицерона. Лишённый художественного вкуса, Милон попросту копировал стиль своего друга.

Атмосфера же в доме странным образом напомнила мне особняк Клодия на Палантине, ибо здесь тоже царил беспорядок. Только дом Клодия отделывали и обставляли мебелью; здесь же, наоборот, обстановку разбирали и готовили к выносу. Картины стояли, прислонённые к стенам, статуэтки были уложены в ящики; занавеси, снятые и аккуратно сложенные, лежали на маленьких столиках.

И как в доме Клодия в ту ночь, повсюду царили растерянность и уныние. Изредка покажется раб, спешащий с каким-то поручением, глянет мельком и без единого слова торопливо пройдёт мимо. Я прождал довольно долго и уж думал, что обо мне забыли. Наконец раб, который пошёл доложить обо мне, вернулся и жестом предложил следовать за ним.

Может, я свалял дурака, оставив Давуса ждать меня снаружи? Пожалуй, глупо было отправляться на встречу с Милоном без телохранителя — мало ли что. Сейчас я окажусь с ним лицом к лицу. Странное дело: после всего, что я натерпелся по милости Милона, мне бы следовало его ненавидеть — а я поймал себя на том, что почти жалею его. В той яме я понял, как это ужасно — когда у тебя отняли всё, оставив лишь ежедневное скудное пропитание. Милон, не обладая знатным происхождением, достиг самых вершин, до консульства было рукой подать — как вдруг всё рухнуло, и судьба его стремительно покатилась под откос. Он поставил на кон всё — и проиграл. Вполне возможно, что он лишь получил по заслугам; и всё же мне было его жаль.

Но жалость жалостью, а я выскажу Милону всё, что думаю о том, как он поступил со мной и моим сыном. И компенсацию он мне заплатит.

Комната, куда привёл меня раб, явно служила спальней женщине. Стены были разрисованы павлинами, шагающими с распущенными хвостами по цветущим садам. Низенький столик был сплошь занят баночками для кремов и притираний, шкатулочками, щётками, гребнями и отлично отполированными зеркальцами — всё из самого лучшего дерева и металла и инкрустировано драгоценными камнями. Распахнутый шкаф для одежды в углу переполняли столы и яркие накидки. Большую часть комнаты занимала просторная кровать под пологом из тонкой, почти прозрачной красной ткани. В воздухе стоял сильный запах жасмина и мускуса. Из-за двери в дальнем конце комнаты доносились плеск и смех. Там явно находилась ванная комната. Слышались голоса — мужские и женский. Зачем раб привёл меня сюда? И почему ушёл, не доложив обо мне?

Я громко прокашлялся. Плеск и смех разом оборвались. Я снова кашлянул и громко позвал.

— Милон!

За дверью заплескались и засмеялись заливистее прежнего. Затем женский голос произнёс:

— Подожди, я сейчас.

До меня донеслось торопливое перешёптывание, дверь распахнулась — и появилась Фауста Корнелия в свободной, не подпоясанной тунике, почти не скрывавшей очертаний её пышной фигуры. Густые, слегка подкрашенные волосы были уложены в высокую причёску и выглядели совершенно сухими. Что бы она ни делала в той ванной, волос она не намочила.

Однажды мне довелось видеть её отца — незадолго до его смерти. Фауста Корнелия была тогда ещё совсем ребёнком. Теперь, тридцать лет спустя, она всё ещё оставалась достаточно молодой, чтобы разрушительные следы разврата, в своё время в своё время лишившие её отца красоты, пока ещё не сказывались в её лице. Всё же фамильное сходство было несомненным: то же бледное, не знающее загара лицо, та же плотоядная усмешка, тот же упрямый, своевольный блеск в глазах. Фаусту Корнелию никак нельзя было назвать грациозной: когда она двигалась, какая-то часть её тела непременно тряслась или колыхалась, да и ходила она вперевалку; однако недостаток изящества с лихвой возмещался создаваемой ею вокруг себя атмосферой чувственности. Она была, что называется, женщина в самом соку; это сквозило во всём её облике, в каждом движении. Даже с противоположного конца комнаты я ощутил тепло раскрасневшегося, распаренного ванной тела. То обстоятельство, что она была дочерью диктатора Суллы, дважды помогало ей найти мужа из числа наиболее видных римских граждан; её прелести, которые она не считала нужным скрывать, всё ещё продолжали привлекать к ней любовников.

— Значит, ты и есть тот самый Сыщик, — сказала она.

— Да. Я пришёл повидать твоего мужа. У меня к нему дело.

— Моего мужа нет дома.

— В самом деле? — Я глянул на дверь в ванную, откуда время от времени слышались голоса и плеск.

— Думаешь, будь Милон здесь, я стала бы принимать ванну вместе с двумя его телохранителями? — Она смотрела мне прямо в лицо, точно желая увидеть, не смутит ли меня такая откровенность.

— Я понимаю, что последнее время Милон был очень занят, — сказал я, надеясь, что мне удалось сохранить выражение невозмутимости. — Мне не обязательно видеться с ним. Я просто хочу быть уверенным, что он получит это. — И я показал свиток с печатью Помпея.

Она возвела очи горе.

— Ещё один счёт! Хвала богам, у меня есть свой постоянный доход, хоть деньги и записаны на имя брата.

Взяв у меня свиток, она двинулась по коридору. Следуя за ней, я заметил, что при ходьбе у неё и сзади всё колышется. Мы вошли в захламлённую комнату, заставленную ящиками с документами.

— Кабинет моего мужа, — объявила Фауста с явным отвращением. — Отсюда он собирался управлять республикой. Подумать только! Видно, только мой отец и умел держать этот город в кулаке. Второго такого человека уже не будет.

— Не уверен, — сказал я, думая о Помпее и Цезаре.

Но Фауста меня не слушала.

— Вот самые последние счета. — Она указала на ящик, доверху набитый страницами и свитками пергамента. — Смотри, я кладу твой на самый верх. Но не удивляйся, если он окажется на дне или вовсе потеряется.

— А кто будет со всем этим разбираться? Милон?

— О боги, конечно же, нет! Милону бы с собой разобраться. Стоит ему заглянуть сюда, и он начинает хныкать, как маленький ребёнок. Нет, этим займутся после его отъезда. Цицерон позаботится обо всём. А лучше сказать, Тирон; у Тирона просто дар наводить порядок в делах.

— Тогда лучше положи мой счёт отдельно. И будь так добра, передай Цицерону, чтобы он занялся им прежде остальных. Скажи, Гордиан Сыщик очень просит. Цицерон знает, почему. И Тирон тоже знает.

— А я, по-твоему, не знаю? — Фауста смотрела мне прямо в глаза. — Знаю прекрасно. Я осведомлена о делах моего мужа лучше, чем ты думаешь. Я в курсе, кто ты такой; и в курсе, что мой муж сбирался тебя убить. Он целыми днями только об этом и говорил. Трудно было не заметить.

— В самом деле? — Откровенное бесстыдство этой женщины шокировало меньше, чем невозмутимость, с которой она рассказывала о намерениях мужа.

— Да, в самом деле. Он считал, что ты очень опасен. Ты должен чувствовать себя польщённым. Хотя последнее время Милону за каждой занавеской чудился убийца, а за каждым кустом шпион. Но тебя он действительно боялся. Вбил себе в голову, что от тебя надо избавиться. Цицерон всё убеждал его, что он зря беспокоится; что слухи о твоей проницательности сильно преувеличены, и на самом деле ты вовсе не такой уж знаток своего дела, как о тебе говорят…

— Как любезно с его стороны.

— Да он же спасал тебя, дурень! Но Милон всё твердил, что если от тебя не избавиться — ему конец. Цицерону всё же удалось уговорить его на компромисс. И Милон просто велел своим людям схватить тебя, увезти подальше от Рима и держать там. Но ты, видно, и вправду такой ловкач, как о тебе говорят, раз умудрился сбежать и к суду уже быть в Риме. Представляю, как перетрусил Цицерон, когда ты появился перед ним на той дороге! — При этих словах у неё вырвался короткий резкий смешок.

— Жаль только, что в тот момент я не мог оценить юмор ситуации.

— Каждый из нас может сказать о себе то же самое. Если бы я, когда выходила за Милона, знала, что из всех его далеко идущих планов выйдет один пшик… А в тот день на Аппиевой дороге? Я думала тогда, что это один сплошной кошмар! А оказалось, что это был сплошной глупый фарс от начала до конца. Глупый, жестокий фарс. Милон вовсе не собирался убивать Клодия. Ссора вспыхнула из-за какой-то глупой перепалки; и даже когда Милон послал своих людей вдогонку, он строго-настрого приказал им привести Клодия живым! Гладиаторы клянутся, что там, в харчевне, они Клодия и пальцем не тронули.

— В самом деле?

— Не веришь? Пойдём, и ты услышишь всё сам. Я скажу им, и они тебе всё расскажут.

Мы вернулись в её спальню.

— Можете выйти, мальчики. Мой гость обещал не кусаться.

Они появились из ванной, сначала один, за ним другой — вдвоём им было не пройти в дверь; две горы костей, мышц и мяса, каждый вдвое массивнее обычного человека. Оба были наги, если не считать набедренных повязок, и кожа их влажно поблёскивала. Тут и там виднелись мелкие шрамы, но следов более серьёзных ранений я не заметил, да и немудрено: ведь за всю свою гладиаторскую карьеру эти двое не проиграли ни единого боя. Несмотря на тяжеловесность, двигались они с неожиданной лёгкостью; уж у них-то, в отличие от Фаусты, ничего не тряслось и не колыхалось. При всей своей массивности тучными они не были; и каждое их движение говорило о том, что мышцы их тверды, как мрамор. Увидев их уродливые, отталкивающие лица так близко, я невольно вздрогнул.

— Евдам и Биррия, — тихонько прошептал я.

Не удостоив меня взглядом, оба прошествовали через комнату, отодвинули полог и растянулись на кровати, жалобно скрипнувшей под их весом.

— Мой муж собирается забрать их с собой в Массилию, — с грустью сказала Фауста. — Конечно же, ему нужны телохранители. Но как же мне будет их не хватать!

— Значит, ты не намерена последовать за мужем в изгнание?

— Поехать с Милоном в Массилию и жить там среди греков, галлов и конченных римских политиканов? Я скорее соглашусь провести остаток дней моих на свиноферме Милона в этой дыре, в Ланувиуме.

Я с опаской глянул на Евдама и Биррию.

— Ты уверена, что они способны разговаривать?

— В это трудно поверить, учитывая их другие способности; и всё же они могут говорить. Хотя говорит в основном Биррия. Евдам застенчив. Наверно, потому, что он такой хорошенький.

При этих словах тот, что был менее уродлив, самодовольно улыбнулся и — странная штука — залился румянцем. Его товарищ сморщил нос и пренебрежительно фыркнул.

— Мальчики, это Гордиан. Я рассказывала ему, как именно всё случилось в тот день, когда погиб Клодий; а он не верит.

— Хочешь, мы ему за это голову открутим?

— Нет, Биррия. Возможно, в другой раз; но не сейчас. Сейчас расскажи, с чего всё тогда началось. Ты ведь не забыл?

— Ещё бы. — Биррия закинул руки за голову, показав бицепсы, каждый величиной с его голову. — Мы повстречали этого придурка Клодия на дороге, и заваруха могла начаться сразу же; но мы спокойно проехали мимо, и всё шло гладко, но когда мы уже почти разъехались, этого болвана дёрнула нелёгкая выкрикнуть нам кое-какую гадость.

Фауста понимающе кивнула.

— И ты вспылил?

— Ну да. Бросил в него копьё. Я хотел, чтобы оно только взъерошило ему волосы; а этого придурка угораздило дёрнуться, и оно угодило ему в плечо. — Биррия засмеялся. — Он слетел с седла, будто его ветром сдуло. А дальше уже Марс взял дело в свои руки. Ну, мы их разметали, как щепки. Они скоро кинулись бежать кто куда.

— А потом ваш господин послал вас вдогонку, — подсказала Фауста.

— Ага, потом. Когда перестал беситься.

— И что он вам приказал?

Биррия потянулся. Кровать была слишком коротка для него; ноги его свисали, почти касаясь пальцами пола.

— Господин сказал: «Приведите мне Клодия живым. Остальных можете перебить, но не смейте тронуть и волоса на голове Клодия, не то я вас всех на рудники отправлю. Ну, мы двинули в Бовиллы. Видим — он забился в эту харчевню, как лис в нору. Его людей мы вытащили оттуда поодиночке и разделались с ними. У хозяина харчевни хватило дурости вмешаться, но Евдам его живо утихомирил. В общем, дело было на мази, и нам оставалось только вытащить Клодия за шкирку, как тут принесла нелёгкая Филемона с дружками. Они стали орать и грозиться, потрясать своими кулачками; но стоило нам сделать пару шагов в их сторону, как их пыл поугас, и они живо кинулись наутёк. Мы погнались за ними — а что ещё нам оставалось делать? Евдам кинулся за одним, я за другим; ну а остальные, кто был с нами, тоже кинулись кто за кем. Оно конечно, надо бы кому-то из нас тогда остаться и посторожить Клодия; но сгоряча никто как-то не подумал. — Он передёрнул плечами, двинув мышцами бычьей шеи. — Так уж вышло.

Вот, значит, как всё получилось. Они просто сгоряча не подумали.

— А когда вы переловили всех и вернулись…

— Клодий как сквозь землю провалился.

Я кивнул.

— Потому что пока вы гонялись за Филемоном, до Бовилл успел добраться Секст Тедий, обнаружил там Клодия и отправил его в своих носилках в Рим.

— А откуда нам было это знать? — запротестовал Биррия. — Мы-то понятия не имели, куда он мог запропаститься.

— И тогда вы немного поспорили насчёт того, как теперь быть. Филемон слышал ваш обмен мнениями, да только мало что понял.

Биррия пожал плечами.

— Мы решили вернуться и рассказать обо всём господину. Клодий всё равно не мог уйти далеко, он же был ранен.

— На обратном пути вы повстречали сенатора Тедия, который остановился передохнуть там, где отходит просёлок к Дому весталок.

— Верно. Сенатор махнул нам рукой, но мы не стали останавливаться, потому что торопились рассказать обо всём хозяину. Когда хозяин увидел, что Клодия мы ему не привели, он опять распсиховался. Пока он расхаживал взад-вперёд по дороге, мы посадили пленных в повозку и отправили на его виллу в Ланувиуме вместе с госпожой. Хозяин решил, что Клодий, вернее всего, попытается добраться до своей виллы на Альбе, и мы двинули туда.

— И не нашли его.

— Мы везде искали — на конюшне, за грудами камней, обыскали весь дом. Допрашивали рабов — управляющего и того типа, как его, Халикора. Хозяин всё время орал: «Где Публий Клодий?»

— То есть тогда, на вилле, вы искали самого Клодия, а вовсе не его сына?

— Это всё грязная ложь, которую пустили клодиане — что, мол, наш хозяин искал мальчишку. На что нам сдался малец? Мы и не знали, что он тогда был на вилле, и вообще в глаза его никогда не видели. Нам нужен был Клодий. Хозяин обезумел от одной мысли, что мы его не найдём. Он всё время спрашивал, тяжело ли ранен Клодий: думал, что Клодий, может, прячется где-нибудь в лесу…

— Мой супруг ужаснулся при мысли о том, что будет теперь, когда кровь пролилась, и Клодий не успокоится, пока не отомстит сполна, — вступила Фауста. — О том, что Клодий мёртв, мужу стало известно лишь на следующий день, когда он тайком вернулся в город. Потом мы, конечно же, узнали, как сенатор Тедий обнаружил тело, и поняли, что произошло.

— В самом деле? — Я поднял брови. — И тогда Милон состряпал свою версию случившегося — всю ту чепуху, которой он потчевал нас на Форуме — что Клодий якобы устроил на него засаду?

— А ведь недурно было придумано, — с сожалением заметила Фауста. — Но ему было уже не выкрутиться — даже Цицерон уже не мог ему помочь. Он, кстати, больше навредил, чем помог. Самое забавное, что Милон был далёк от мысли убить Клодия и уж тем более схватить или убить его сына. Он просто хотел, раз уж ты, негодный мальчишка, — она погрозила Биррие пальцем, — не смог проехать мимо Клодия без того, чтобы его ранить, схватить его и спрятать где-нибудь в укромном месте, чтобы спокойно решить, как быть дальше. Но тут не вовремя подвернулся Филемон со своими дружками, Биррия с товарищами погнались за ним, оставив Клодия в той харчевне — и либо раны Клодия оказались серьёзнее, чем мы думали, либо…

— Либо что?

— Милон предположил, что пока Клодий оставался один, кто-то набрёл на него и прикончил.

— Как это?

— Да так. У Клодия в тех краях врагов хватало. Многим сильно не понравилось, что он вырубил рощу Юпитера и выселил весталок из их дома. Кто-нибудь из местных вполне мог заглянуть в ту харчевню и, обнаружив Клодия раненым и без охраны, воспользоваться возможностью отомстить. Все, кто видел Клодия, в один голос твердят, что у него на горле были отметины — да ты и сам говорил о них Цицерону. Откуда им взяться? Евдам и Биррия клянутся, что это не их рук дело. Так откуда же эти отметины, если только кто-то не набрёл на Клодия и не удавил его, пока Биррия с Евдамом гонялись за Филемоном? Это объясняет, почему Секст Тедий нашёл Клодия мёртвым на дороге, после того как Евдам и Биррия оставили его живым в харчевне. — Она вздохнула с таким видом, будто вся эта история ей порядком наскучила. — По крайней мере, так думает Милон. Он говорил об этом Цицерону, но Цицерон сказал, что нечего и думать убедить в этом судей. «Что толку уверять их в своей невиновности, доказывая с помощью запутанных логических рассуждений, что твои рабы лишь ранили Клодия, а убил его кто-то совсем другой?» — говорил он. «Судьи ни за что в это не поверят, будь оно хоть десять раз правдой», — говорил он. «Лучше стоять на своём и утверждать, что ты защищал свою жизнь», — говорил он. Если бы ни Филемон, мы захватили бы Клодия живым. Но Секст Тедий появился в самый неподходящий момент и отправил тело Клодия в своих носилках в Рим прежде, чем мы об этом узнали. Улавливаешь иронию судьбы, Гордиан?

— Ещё как. Лучше, чем ты думаешь.

Фауста снова вздохнула.

— Все эти разговоры только портят настроение. Что ж, Гордиан, ты сделал то, за чем пришёл, и если у тебя нет больше дел к моему мужу — я только что приняла ванну и теперь собираюсь принять массаж. — Внезапно лицо её прояснилось. — А может, присоединишься?

— Благодарю, нет.

— Подумай хорошенько, Гордиан. Евдам и Биррия замечательно делают массаж. Двадцать пальцев — девятнадцать, если уж быть точным, поскольку Евдам потерял в бою мизинец — и в каждом из них столько силы! Они могли бы без труда переломить меня пополам, как тростинку, но я лишь чувствую себя лёгкой, как пушинка, и воздушной, как облако. Они управятся с двумя так же легко, как с одной. — Выражение её лица ясно говорило, что именно она имеет в виду.

— А твой муж?

— Он вернётся не скоро.

— Ты уверена?

— Насколько я знаю.

Я вспомнил, что Фауста любит, когда её застигают в компрометирующих ситуациях, и представил себе, как Милон застаёт нас вчетвером. Мне вовсе не улыбалась такая перспектива, как бы это ни позабавило Фаусту.

— Сожалею, но у меня ещё одно дело, с которым я хочу покончить засветло.

Она пожала плечами.

— Что ж, очень жаль. Так что мне передать мужу — что ты заходил попрощаться, но не смог дождаться его?

— Будь так добра.





Глава 37


Тёплый ясный день клонился к закату. Был самый разгар весны, когда всё вокруг цветёт.

В такую чудесную пору я не сомневался, где следует искать её.

— Куда мы идём, господин? — спросил Давус, когда мы, пройдя через скотный рынок к западу от Палантина, ступили на старый деревянный мост через Тибр.

— На тот берег Тибра, куда же ещё. Разве это не ясно?

Лицо Давуса омрачилось. Хватит уже поддразнивать его, сказал я себе. Скоро ты уже не будешь его хозяином.

А жаль. Мне будет не хватать тех отношений, что установились между нами.

— Мы с тобой, Давус, направляемся на загородную виллу на западном берегу Тибра, по ту сторону Марсова поля. Очень красивая вилла, а перед ней просторная лужайка, окаймлённая старыми раскидистыми деревьями. И речной участок — как раз там, где хорошее дно и удобно плавать. Я предпочёл бы, Давус, чтобы ты не рассказывал об этом нашем визите никому, даже Эко. И в особенности — Бетесде. Мне хотелось бы сохранить наш поход в тайне. Ты способен хранить тайну, Давус?

Он тяжело вздохнул.

— Разве это не ясно, господин?

Мы свернули с дороги, прошли по аллее в негустой тени под пологом сплетающихся ветвей высокого кустарника и вышли на широкую лужайку, над которой порхали пчёлы и бабочки. Память не подвела меня: слева виднелось длинное здание виллы. Зная, что в такой чудесный день она вряд ли станет сидеть в четырёх стенах, я велел Давусу ждать где-нибудь в тени и направился наискосок через лужайку, ступая по колено в густой траве. Скоро между деревьями блеснула река, и я увидел шатёр в красно-белую полоску — такой же, как занавеси в её носилках. Носилки стояли тут же, а это значило, что и она где-то рядом.

Меня никто не заметил. Все носильщики и телохранители купались в реке, обдавая друг друга брызгами и играя в мяч. Я обошёл шатёр и остановился со стороны реки. Края были задёрнуты, чтобы не мешать хозяйке наслаждаться ветерком и любоваться рекой. Сама хозяйка, облачённая в столу из полупрозрачной ткани и с чашей вина в руке, полулежала на кушетке с разбросанными подушками, глядя на происходящее с выражением полнейшей безнадёжности — словно смотрела трагедию, а не наблюдала за дурачащимися молодыми рабами, нагими и полными жизни.

При виде меня она вздрогнула; затем, узнав, слабо улыбнулась. Служанка, сидевшая в ногах кушетки, вскочила, вопросительно глядя в лицо госпоже. Та кивнула, и девушка удалилась.

— Гордиан, — произнесла Клодия голосом дремотным, как ленивое журчание реки. Казалось, кожа её мягко светится в приглушённом пологом свете. Я ощутил аромат крокуса и аралии.

— Я причинил тебе боль — в тот день, когда мы виделись, — сказал я.

— В самом деле? — Взгляд её вновь обратился на купальщиков.

— Да. Прости.

— Незачем извиняться. Я уже всё забыла. Боль и наслаждение утратили свою остроту для меня с того дня…

— Как не стало твоего брата?

Она опустила глаза.

— Это единственная боль, которая никогда не утихнет.

— По крайней мере, исход суда должен был тебя хоть немного утешить.

— Я больше не верю в суд. Нашим римским правосудием я сыта по горло.

— Но Милона приговорили, а Цицерон едва мямлил в его защиту.

Она тихонько рассмеялась.

— Да, на мямлящего Цицерона посмотреть стоило. Но в целом — Публия это не вернёт.

— Что верно, то верно. Но людям бывает свойственно жаждать справедливости — или мести.

— Что толку в мести? Однажды я пыталась отомстить — Марку Целию. И с тех пор понимаю, что месть не стоит трудов.

— Значит, месть тем, кто его убил, не принесёт тебе облегчения? — спросил я осторожно, тщательно подбирая слова.

— Ни малейшего, Гордиан. И почему ты заговорил о мести? — Она глубоко вздохнула. — У моего брата хватало врагов, у которых хватало причин желать ему смерти. Я любила Публия больше всех на свете; любила таким, каким он был, и не пожелала бы изменить ни единой черты в его характере, как не пожелала бы изменить ни единой черты его лица. Но это вовсе не значит, что я любила его слепо. Я ведь не дура, Гордиан. Я прекрасно видела, что он играет с огнём и не считается ни с кем и ни с чем. И прекрасно понимала, что рано или поздно он плохо кончит. Они все играют с огнём, не считаясь ни с кем, кроме себя, и все плохо кончат — Помпей и Цезарь, Целий, Антоний, Цицерон. Думаю, никто из них своей смертью не умрёт — даже Цицерон. Пока Публий был одним из игроков, исход игры занимал меня; но теперь… — Она опять вздохнула. — Я просто лежу и смотрю, как эти красивые молодые люди резвятся в своё удовольствие. И даже их не вижу. Одну лишь воду — как она обдаёт их и блестит на их коже, и стекает по их телам. И как она бежит к морю — никогда не останавливаясь, никогда не возвращаясь. Прежде всё это что-то значило для меня; но что — я уже не помню.

— Ты так несчастна, Клодия?

— Несчастна — это слишком сильно сказано. Я почти перестала плакать, и мне больше не снится, как он умирал. — Она вымучено улыбнулась. — Я ужасно выгляжу, да?

— Вовсе нет. Ты прекрасна. Так прекрасна, что и не скажешь словами.

Её пальцы коснулись моей руки. На миг, на один лишь миг наши глаза встретились. Потом я отвёл взгляд и стал смотреть на купающихся в реке.

Поначалу я смотрел на них, как Клодия — не замечая их самих, а лишь их движения и игру света на мокрой коже. И вдруг я заметил.

— Геркулес великий!

Один из пловцов, краснолицый и голубоглазый, как раз выныривал с мячом. Мгновенное напряжение исказило его лицо — точь-в-точь как в день резни на Форуме, когда он швырнул мне под ноги жемчужное ожерелье и со своими товарищами зашагал в противоположную от моего дома сторону. А когда я, ни жив ни мёртв, вбежал к себе домой, то увидел картину разгрома и мёртвого Белбо…

— Что такое, Гордиан?

— Вон тот, с красным лицом и голубыми глазами…

— Ты что, знаешь его?

— Он один из тех бандитов, что разграбили тогда мой дом и сбросили с пьедестала статую Минервы в моём саду. И убили моего телохранителя, Белбо.

— Вполне возможно. Он бывший гладиатор. Клодий купил его, а потом отпустил на волю, чтобы он мог получать зерно при раздачах. После этого он был телохранителем то одного, то другого из нашей семьи. Помнится, он затеял какую-то свару с рабами моего племянника Аппия. Ко мне он попал лишь несколько дней назад. Должно быть, родные решили, что мне будет приятно смотреть на него. Так, говоришь, он разграбил твой дом?

— Да. И убил близкого мне человека.

— Вот как. И что будем делать?

— Ну, вообще-то, доказательств у меня никаких. Свидетелей же нет — только те, что были с ним. Может, это вообще не он, а кто-то из них. Хотя мне показалось, что главарём был всё-таки он.

— А какая разница? К чему морочиться из-за доказательств — здесь же не суд. Мы оба прекрасно знаем, на что способны эти молодцы из бывших гладиаторов. Если не тогда, то в другой раз он наверняка сделал что-то такое, за что заслуживает смерти. Могу это устроить, если хочешь.

— Как это?

— Да велю утопить его здесь и сейчас, только и всего. Стоит лишь сказать слово моему главному телохранителю — и дело будет сделано. Этот молодец, конечно же, будет сопротивляться — а парень он крепкий. Но и мои телохранители и носильщики тоже не слабаки; у них хватит сил удерживать его под водой столько, сколько понадобится. Ты сам сможешь всё видеть.

— Ты это серьёзно?

— Если ты согласен, то да. Так отдать приказ?

Ну и денёк. Фауста Корнелия предлагает мне присоединиться к оргии, а Клодия — распорядиться жизнью и смертью и смотреть, как человек умрёт по моему приказу. Такое впору царям; так почему, собственно, мне отказываться? Возможно, на самом деле я никогда не понимал, что такое правда и справедливость; может, я лишь воображал, что понимаю, и цеплялся за эту иллюзию, потому что она придавала мне уверенности. Теперь всё изменилось, сделалось зыбким, ненадёжным и в конце концом исчезло, сметённое прочь, и не осталось ничего, на что можно опереться. Действительно ли весь мир кружится, подхваченный безумным вихрем, или это у меня одного голова идёт кругом?

— Нет, — произнёс я после долгого молчания. — Твой брат мёртв, и Белбо мёртв, и скольких ни убей за это — ни он, ни Белбо не оживут. Река не потечёт вспять.

— Будь по-твоему. — Клодия печально улыбнулась. — Этот верзила останется жив и так никогда и не узнает, что был на волосок от смерти. Но я запомню, что ты мне про него сказал. Я теперь глаз с него не спущу.

— Клодия…

— Что?

— Дай руку.

Она повиновалась, подняв бровь в ожидании какого-нибудь трюка, и я положил на протянутую ладонь кольцо её брата. При виде его она вздрогнула, всхлипнула, но тут же овладела собой.

— Откуда оно у тебя?

— Если я скажу тебе, что нашёл его на обочине Аппиевой дороги, ты мне поверишь?

Она не ответила, глядя на кольцо с выражением такой нежности, что я почувствовал себя полным дураком. Как мог я хоть на миг вообразить, что сказанное мною задело её за живое? Какие чувства ни испытывала бы она ко мне или к любому другому — разве могли они сравниться с её чувствами к брату?

— Почему ты принёс его мне? — спросила наконец она. — Почему не отдал Фульвии? Она ведь его вдова.

— Фульвия смотрит вперёд. Она уже планирует новое замужество — а может быть, и следующее после нового. Фульвия живёт будущим, а не прошлым.

— Но его сын…

— Если ты считаешь, что кольцо должно принадлежать мальчику, решать тебе. Я лишь хотел отдать кольцо Клодия тому, кто любил его больше всех.

Она сжала кулак и закрыла глаза. Слеза скатилась по её щеке.

Я медленно направился назад, ступая по своим следам на мягкой земле. Дойдя до угла шатра, я обернулся. Клодия уже открыла глаза.

— Да, чуть не забыл. Приглашаю тебя на свадьбу.

— На свадьбу? Кто-то из твоих? Неужели это твоя дочка, Диана?

— Она самая.

— Но она же ещё ребёнок.

— Уже нет. Время бежит быстро.

— Но это как-то неудобно. Я ведь не родственница и вообще… Будет… неловко. Неподобающе как-то.

— Не беда. Свадьба тоже будет неподобающая, так что приходи смело.

— Я так понимаю, твоя дочь пошла по твоим стопам.

Её слова заставили меня задуматься.

— До свидания, Клодия.

— До свидания, Гордиан. — Она кивнула мне на прощание и откинулась на подушки, прижав кольцо к груди и устремив взгляд прямо перед собой.

Я зашагал через лужайку, высматривая Давуса, а в ушах моих звучали слова Клодии. Диана пошла по моим стопам. Все мои дети пошли по моим стопам.

Знать бы ещё самому, куда я иду. Знать бы ещё, что уготовано нам всем.

Давус ждал в тени раскидистого дуба, сидя на земле и привалившись спиной к стволу. Завидев меня, ОН тотчас вскочил.

— Знать бы ещё, куда я иду, — сказал я, размышляя вслух.

— Но разве это не ясно, господин?

— Что?

Он улыбнулся.

— Домой, куда же ещё?

— Верно, Давус. — Я тоже улыбнулся и вздохнул, чувствуя, как гора свалилась с плеч. — Домой!





Примечание автора


Дошедшие до нас документальные свидетельства процесса над Милоном сами по себе весьма примечательны. Сохранившийся текст защитительной речи Цицерона — по всей вероятности, её улучшенный вариант, специально отшлифованный для публикации — даёт весьма одностороннее представление о случившемся и явно грешит искажением фактов. И хотя такое событие, как убийство Клодия, в любом случае вызвало бы интерес историков и могло бы послужить сюжетом для книги, всё же, не располагай мы иными источниками, мы никогда не узнали бы, что именно случилось на Аппиевой дороге. (И сумей Цицерон произнести свою речь на суде должным образом, исход процесса мог быть совсем иным — по крайней мере, на такую мысль наводит горькая ирония, с которой Милон ответил Цицерону, когда тот послал ему копию речи. «Это большая удача, — заметил Милон, — что судьям не довелось услышать эту замечательную речь, ибо тогда я так и проторчал бы всю жизнь в Риме вместо того, чтобы наслаждаться изысканными яствами из кефали в Массилии»).

К счастью, в следующем столетии известный римский писатель Квинт Асконий Педиан составил для своего сына, изучавшего речи Цицерона, комментарии к ним. Лишь пять из этих комментариев дошли до наших дней и среди них — комментарий к речи Pro Milo. Сейчас он читается как предисловие к роману, написанному в жанре реального преступления. Асконий сообщает множество интереснейших деталей об уловках в сенате и об отчаянных мерах, предпринимаемых обеими сторонами в борьбе за первенство в обстановке полнейшего безвластия, вызванного убийством Клодия. Помимо этого, он также подробно останавливается на деталях судебного процесса, в частности на том, как назначались судьи. Что важнее всего, Асконий подробнейшим образом описывает, как произошло убийство, причём его рассказ разительным образом не совпадает с утверждениями Цицерона.

В те дни, так же, как и сейчас, защитники обвиняемых не гнушались любых ухищрений вплоть до откровенного искажения истины, лишь бы представить дело в таком свете, чтобы добиться оправдания подзащитного. Всевозможные проволочки и длительные судебные процессы и тогда были серьёзной проблемой, хотя даже утомлённым бесконечными судебными телешоу американцам показалось бы, пожалуй, что Помпей со своими реформами всё же перегибает палку.

Текст же самой речи Pro Milo даётся в переводе Майкла Гранта в «Избранных политических речах Цицерона», опубликованных издательством Penguin; а также в переводе Н. Х. Уоттса в «Собрании речей Цицерона», изданном в Лёбовской[1] серии, том 14. Уоттс приводит также перевод сокращённой версии комментария Аскония. Полный текст комментария имеется в «Комментариях к пяти речам Цицерона», переведённый и подготовленный к публикации Саймоном Сквайром. Наши знания о бурных событиях, случившихся в 52 году до нашей эры, почерпнуты из многочисленных источников, далеко не все из которых можно считать достоверными и надёжными — из записей Аппия, Цезаря, Веллея Патеркула, Плутарха, Квинтилиана и Дио Кассия; а также из писем Цицерона.

Общеизвестно, что при расследовании убийства первостепенное значение имеет детальное выяснение того, как развались события. Трое учёных проделали большую работу для восстановления картины происшедшего: Артур Кларк в своих пояснениях к речи Pro Milo (Oxford Clarendon Press, 1895), Линтотт в работе «Цицерон и Милон» («Журнал исследований истории Рима» 64, 1974), а также Джеймс Реубелл в своём труде «Суд над Милоном в 52 году до нашей эры: хронологическое исследование». (Transactions of the American Philological Association 109,1979). На этот последний труд автор в основном и полагался — из личного уважения и ради сохранения связности повествования.

Насколько убийство Клодия повлияло на ход истории? Подобно тому, как убийство австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево в 1914 году считается толчком к началу Первой мировой войны, убийство Клодия можно считать толчком к событиям, приведшим к войне между Цезарем и Помпеем и закату республики. Как отмечает Майкл Грант, в речи Pro Milo «предстают во всём ужасе полные хаоса и междоусобицы последние годы республики».

Ещё дальше идёт Клод Николет в своей статье «Мир римского гражданина эпохи республики» (издательство Калифорнийского университета, 1988): «Ввод в Рим войска Помпея поистине оказался пророческим: он стал похоронным звоном по свободной Республике, а заодно и по красноречию в суде. Римская чернь воображала, будто одержала победу, сумев запугать Цицерона и добившись того, что Милона приговорили к изгнанию; и не ведала при этом, что всего лишь унавозила почву для гражданской войны и последующего установления империи».

Автор проводил свои изыскания большей частью в библиотеке Доу и (несколько тайно) в читальном зале Калифорнийского университета в Беркли. Автор выражает личную благодарность Пенни Киммель, прочитавшей рукопись; Рику Соломону, который вдохновлял его и был неизменно снисходителен; Пэту Ургхарту за помощь с картой места действия и чисто технические подсказки; Терри Одому за вычитку гранок; а также редактору издательства Сент-Мартин Кит Кахла.



Конец





1


Род Помпеев происходил из Пицен — области к северо-востоку от Рима.





2


Лукуллов мрамор — чёрный мрамор, привозимый в Рим из Египта; перевозку организовывал богач Лукулл.





3


Пульхр означает «красивый».





4


Публий Теренций Афр — Publius Terentius Afer — римский драматург 2 в. до н. э. автор шести пьес.





5


Мне не удалось найти перевод на русский цитаты “He trapped the tyrant in iron bands and slew him with his bare hands”.





6


Porta Fontinalis





7


Porta Collina — ворота, располагавшиеся в северной части городской стены на холме Квиринал (collis Quirinalis), по которому и были названы.





8


Porta Capena





9


Shrine of Egeria. В римской мифологии Эгерия — нимфа, целительница и пророчица, жена второго Римского царя Нумы Помпилия.





10


Карины — Carinae — один из самых богатых кварталов Рима, у Эсквилинского холма.





11


Cyrus — римский архитектор, современник Цицерона.





12


Ariminum, ныне Римини — город в Умбрии.





13


Via Aemilia — дорога, построенная в 187 году до нашей эры консулом Марком Эмилием Лепидом.





14


Cenabum, впоследствии Civitas Aurelianensis — ныне Орлеан





15


«Таверна злачная, вы все, кто там в сборе» (перевод Шервинского) — строка из поэмы Катулла, стих 37





