Для Ли и моей подруги из Нью-Йорка, которые меня на это уговорили. Вы обе прекрасные, вдохновляющие, сильные женщины. Именно вас я больше всего уважаю и безмерно вами восхищаюсь. Спасибо вам.





TWEAK

* Tweak - сленговое обозначение для метамфетамина и для процесса его употребления.

Взросление на метамфетамине





Как я могу двигаться вперед

Когда я не знаю, с чем придется столкнуться?

Джон Леннон.





ЧАСТЬ ПЕРВАЯ



День первый



До меня доходили слухи о том, что случилось с Лорен. То есть, сам-то я ее никогда хорошо не знал, но мы несколько раз тусовались вместе, когда учились в старшей школе. Точнее, я с ней спал недели две. Она переехала в Сан-Франциско, когда я был в выпускном классе, и мы где-то пересеклись — на вечеринке, что ли. В старшей школе я только курил травку, а по выходным мог употребить немного ЛСД или грибов. Но вот травку я курил каждый день. Мне было семнадцать, передо мной были распахнуты двери престижных университетов по всей стране, так что я решил, что заслуживаю немного веселья. До этого я усердно трудился три с половиной года. Конечно, раньше у меня случались кое-какие проблемы из-за того, что я перебарщивал с травой или с алкоголем, но в тот момент мне казалось, что все это осталось позади. Я же был умным. Я состоял в команде по плаванию. Мои статьи публиковались в «Newsweek». Я был классным старшим братом. Я отлично ладил со отцом и мачехой. Я их любил. Мы с ними были практически лучшими друзьями. Ну да, я начал покуривать травку, но что с того, какой от этого вред? Черт, да мой отец и сам раньше баловался травкой. Как и большинство членов нашей семьи. И наши друзья тоже. Обычное было дело.

Но у меня все сложилось иначе. Когда я учился в старших классах, я сворачивал косяки и выкуривал их в машине, пока ехал в школу. На каждой перемене я улучал момент, чтобы снова заторчать. Мы с приятелями отправлялись на холмы Марина Хиллс, закидывались там ЛСД или ели грибы, а потом бродили среди сухой травы и раскидистых кипарисов, бессвязно смеясь и что-то бормоча. Кроме того, я все чаще напивался, иногда посреди бела дня. В эти моменты я почти всегда вырубался, а потому почти ничего не мог вспомнить о том, что со мной происходило. Алкоголь как будто влиял на меня сильнее, чем нужно.

Когда мне было одиннадцать, мы с семьей поехали в Тахо кататься на сноубордах, и там мы с другом после ужина залезли в шкафчик со спиртным. Мы почти на три четверти заполнили бокал разноцветными и сладко пахнущими напитками, отливая понемногу из каждой бутылки. Мне хотелось узнать, каково это — напиться как следует, по-настоящему.

Вкус оказался ужасным. Мой друг отпил немножко и остановился, решив, что с него хватит. Вот только я не мог остановиться. Я сделал первый глоток, а затем не переставал пить до тех пор, пока бокал не опустел. Понятия не имею, зачем я это вытворил. Что-то вынудило меня так сделать, что-то, чему я не могу дать названия и что до сих пор не в состоянии постичь. Кто-то скажет, что все дело в генах. Дедушка спился до смерти ещё до того, как я на свет появился. Мне говорят, что на него я больше всего и похож — то же удлиненное лицо, те же каплевидные глаза.

В любом случае, той ночью меня рвало, наверное, не меньше часа, а потом я отрубился прямо на полу в ванной. Проснувшись, я почти ничего не помнил о том, что сделал. Пришлось сказать, что отравился едой, чтобы объяснить родителям следы от рвоты.

Это происшествие меня всерьез испугало, и после той поездки я долгое время не прикасался к спиртному. Вместо этого я начал курить травку. Когда мне было двенадцать, я курил каждый день, прячась в кустах на переменах. И в старшей школе все продолжалось примерно по той же схеме. Тогда мы с Лорен на самом деле не были особо близки. Узнав позже, что ее отправили в реабилитационную клинику из-за булимии и пристрастия к кокаину, я не особо-то и удивился. Мы с ней в то время почти постоянно торчали, да и вообще в моем послужном списке водились, мягко говоря, не слишком уравновешенные девушки. Помню, что стыдился водить ее к себе домой. Что очень не хотел знакомить ее с родителями. Мы с Лорен приходили поздно ночью, а сбегали рано утром, переговариваясь шепотом, чтобы не разбудить моих младших брата и сестру. Возможно, именно их я сильнее всего и хотел оградить от Лорен. Или не от Лорен, а от того человека, кем становился сам. Мне было стыдно за свое поведение, но я продолжал в том же духе. Это было как сидеть в машине, где педаль газа намертво вдавлена в пол, и тебе больше ничего не остаётся, кроме как цепляться за руль и делать вид, что сохраняешь какое-то подобие контроля над ситуацией.

На самом деле, контроль я утратил давным-давно.

Как бы то ни было, о Лорен я почти и не вспоминал.

Так что, когда она подходит ко мне на улице, я даже не сразу ее узнаю. Мы пять лет не виделись. Она окликает меня по имени:

— Ник Шефф!

Я вздрагиваю и оборачиваюсь.



На ней большие солнцезащитные очки от Jackie O, а ее волосы, выкрашенные в черный цвет, стянуты в тугой хвост на затылке. Кожа очень бледная, бледно-сероватого оттенка, а черты лица все такие же точеные и изящные.

В Сан-Франциско стоит холодная погода, несмотря на солнце, пробивающееся сквозь туман, и Лорен кутается в черное пальто.

Я разглядываю ее и думаю, думаю... Пока наконец не вспоминаю.

— Л-Лорен, верно?

— Ага. Не притворяйся, что меня не помнишь.

— Да нет, я…

— Проехали. Что ты тут делаешь?

Хороший вопрос.

Всего два дня назад, первого апреля, у меня был юбилей — восемнадцать месяцев без наркотиков. Я добился такого большого прогресса. У меня внезапно вся жизнь наладилась, понимаете? У меня была постоянная работа в реабилитационной клинике в Малибу. Я вернул себе все то, что до этого потерял: машину, квартиру, нормальные отношения с семьей. Казалось, после бесчисленных курсов реабилитации и периодов трезвой жизни я наконец-то избавился от наркозависимости. Но вот я здесь, стою на Хэйт-стрит пьяный, а в голове пусто из-за золпидема, который я украл из медицинского кабинета в своей клинике. Честное слово, меня мои собственные поступки изумляли не меньше, чем всех остальных.

Еще утром в день моего рецидива я понятия не имел, что он произойдет. Хотя тревожные сигналы проскакивали.

В программе «12 шагов» каждому велят найти куратора. Моего зовут Спенсер. Это мужчина лет сорока, мощный, с квадратной челюстью и вечно взъерошенными волосами. Он женат, воспитывает трёхлетнюю дочь. О процессе реабилитации он говорил со мной часами. Он подсадил меня на велоспорт и вел от одного шага в программе к следующему. Мы вместе колесили на велосипедах по Тихоокеанскому шоссе, по трассе Латиго Каньон или где-нибудь еще. Он рассказывал, как сам избавился от кокаиновой зависимости.

Но я все реже созванивался с ним. Может, думал, что его помощь мне больше не требуется. Изредка я ходил на собрания, и там внутренний голос постоянно твердил мне, насколько я лучше всех остальных — или насколько хуже, в зависимости от настроения. Я почти перестал заниматься физическими упражнениями. Бросил принимать лекарства, которые мне назначили: смесь из стабилизаторов настроения и антидепрессантов. Cнова начал курить. К тому же, была еще Зельда — женщина, в которую, как мне казалось, я был безумно влюблен. Она была на четырнадцать лет меня старше и... ну да, помолвлена с состоятельным агентом по недвижимости, которого звали Майк.

Когда мы с ней стали любовниками, я пытался найти себе оправдания. Убеждал себя, что это ее решение, что спим мы исключительно забавы ради, что ничего такого ужасного в этом нет… Бла-бла-бла. Короче, я был уверен, что смогу выйти сухим из воды. В смысле, сумею остаться эмоционально отстраненным. Не сумел. Для меня она постепенно стала воплощением всего, что, как я думал, принесет мне счастье. Ведь она успела побывать женой известного актера, сама была актрисой и выросла в Лос-Анджелесе, а вырастил ее знаменитый дядя, тоже работавший в киноиндустрии. В Л.А. у нее словно повсюду знакомые. Она там вроде как знаменитость, понимаете? Я просто свихнулся на своём желании быть с ней. Однако, к несчастью, она не собиралась ради меня расставаться со своим бойфрендом, а потом и забеременела от него.

Это меня уничтожило. Я просто не знал, как с этим справиться. Так что плюнул на свою трезвость и пригнал сюда, попивая из бутылки Егермейстер. И вот он я, стою на Хэйт-стрит, а Лорен, девушка в длинном черном пальто, которую я не видел и о которой не вспоминал не меньше пяти лет, спрашивает, что это я тут делаю.

Я примчался сюда из Л.А. накануне и ночь провел в своей старой разваливающейся «мазде», припарковавшись на краю Пресидио — прекрасного района, где сплошь леса да заброшенные дома военных. Простирается этот район вплоть до скал, откуда открывается вид на Тихий океан и залив Сан-Франциско. Один мой приятель, Акира, когда-то жил там. В подвале, на самом краю Пресидио. Я надеялся, что он никуда не переехал, но побродив вокруг дома и заглянув в грязные запыленные окна, понял, что здание давно стоит заброшенным.

Именно Акира познакомил меня с метом, когда мне было восемнадцать. Акира был приятелем кого из моих приятелей. Торчал он много на чём, и мы сразу же нашли общий язык. Похоже, так всегда и бывает — мы, наркоманы, каким-то образом чуем друг друга. Похоже, у нас есть что-то типа внутреннего наркоманского радара. Акира был как я, но в то время уже перешел на тяжелые наркотики. У него были вьющиеся волосы, крашеные в красный, и очень темные глаза. Худой, изможденный парень с впалым лицом и тонкими грязными пальцами. Когда он предложил мне первую дорожку мета, я ни секунды не сомневался. Пока я рос, вечно слышал — ну вы понимаете — что никогда нельзя употреблять героин. Эти предостережения постоянно везде звучат, и я боялся, что если попробую героин, то тут же на него и подсяду. А вот про мет меня никто не предупреждал. Раньше я пробовал кокс и экстази, совсем немножко, то, что легко добыть и от чего легко отказаться. Но в то утро, когда я впервые занюхнул растолченные в порошок беловатые кристаллы через голубую пластмассовую трубочку… Что ж, мой мир с тех пор уже никогда не был прежним. У меня возникло такое чувство, словно… Боже, так вот оно, то, чего мне не хватало всю жизнь. Наркотик оказался недостающей частью. Первый раз в жизни я почувствовал себя целым. Думаю, следующие четыре года я, употребляя мет, гнался именно за этим первоначальным ощущением. Я отчаянно желал вновь почувствовать эту целостность. Весь остальной мир... не знаю, словно мерк на фоне этого стремления. Мои мечты, надежды, амбиции, отношения с другими людьми — все отдалялось по мере того, как мне в нос попадало всё больше мета. Дважды я вылетал из колледжа, родители выгнали меня из дома, да, в общем-то, вся моя жизнь разваливалась на части. Я вламывался обратно в наш дом без разрешения — воровал банковские чеки отца и сам себе выписывал деньги, чтобы оплачивать свою зависимость. Пока у меня еще была работа в кофейне, я крал сотни баксов из кассы. В конце концов меня арестовали за хранение наркотиков. Брат и сестра смотрели, как меня уводят прочь в наручниках. А когда семилетний братик попытался защитить меня, вырвать из рук вооруженных полицейских, они начали орать, чтобы он не приближался. Его хрупкое тельце рухнуло на асфальт, и он разрыдался — так, что едва мог дышать из-за душивших его слез.

За этим последовала череда курсов лечения в реабилитационных центрах. Два из них находились в Северной Калифорнии, один в Манхэттене и еще один в Лос-Анджелесе. Последние три года я только тем и занимался, что вступал в программу «двенадцать шагов» и вылетал из нее. И на протяжении всего этого времени жажда наркотиков никогда меня полностью не покидала. Всю дорогу меня сопровождали иллюзии: что в следующий раз все будет по-другому, что я справлюсь лучше. Я не хотел продолжать причинять боль другим людям. И продолжать вредить себе тоже не хотел. Одна из моих девушек однажды спросила: «Не понимаю, почему ты просто не бросишь?» Я не нашелся с ответом.

На самом деле остановиться я не мог. Звучит как отмазка, но это правда. Словно какая-то ненасытная тварь удерживала меня в плену, не позволяя всё это прекратить. Все мои убеждения, благородные порывы, все, что мне было дорого, исчезало после новой дозы. Какое-то внутреннее сумасшествие каждый раз брало вверх.

Но я старательно внушаю себе, всем сердцем уверяюсь в том, что уж на этот раз все будет в порядке. Я убеждаю себя, что после столь долгого периода воздержания (восемнадцать месяцев!) можно и вернуться к умеренному употреблению.

Так что я отправляюсь на Хэйт-стрит и заговариваю с первым же подростком, который хочет стрельнуть у меня сигарету.

Этим парнем оказывается Дестини. Он примерно одного со мной возраста, ему двадцать или двадцать один. У него спутанные дреды и пронзительные голубые глаза, а черты лица заостренные, что придает ему сходства с лисой или койотом. В рукаве своей огромной куртки он прячет банку пива. Разговаривать с ним трудно, он рассеянный и все время отвлекается на что-то, пока я с ним говорю, а я все пытаюсь заставить его сосредоточиться на моих словах. В конце концов он соглашается свести меня с приятелем-наркоторговцем — в обмен на еще одну банку пива.

— Чел, — говорит он напряженным, басовитым голосом, — я тебе все честно говорю, чел, как есть. Мой кореш тебе первоклассную дурь подгонит, без шуток. Кого хочешь спроси, чел, любой тебе скажет, что Дестини людей не дурит. Со мной все ладят, потому что я со всеми лажу.

Так он и мелет языком, пока не прерывается, чтобы «дать пять» стайке хорошеньких девушек, идущих мимо. Что до меня, то смеси из водки и успокоительного хватает, чтобы помочь мне сохранить невозмутимый вид — хотя от слепой жажды ощущений, которые способен подарить только мет, меня почти лихорадит

В прошлом бывали случаи, когда мне продавали на улицах фальшивую наркоту.

Как-то раз я пытался купить дозу героина на Мишен-стрит, а ушел оттуда с пакетом, заполненным черным мылом. Я нервно выкуриваю одну сигарету за другой, пытаясь добиться от Дестини номер телефона его продавца. Как раз перед тем, как объявилась Лорен, Дестини велел мне оставаться на месте и ждать, пока он выяснит номер «кореша» у своего друга. Он убрел куда-то вниз по улице, и тут вместо него появляется Лорен, с вопросом, что я тут делаю. Первым делом я, конечно, думаю ей соврать.

На улице поднимается ветер, и Лорен снимает солнечные очки, так что я вижу ее прозрачно-зеленые глаза.

— Да вот, только что переехал обратно из Л.А., где больше года продержался без наркотиков, но теперь намереваюсь организовать себе срыв, так что пытаюсь купить дозу мета, — вот что я говорю. — Слышал, у тебя была похожая проблема. Это правда?

Если она и удивляется, то не подает виду.

— Да, — отвечает она. Голос у неё негромкий, невесомый. — Сколько собираешься купить?

— Надеюсь, не меньше грамма. А ты что здесь делаешь?

— Приехала доделывать татуировку. Но теперь, наверное, присоединюсь к тебе, ты не против? Может, тебе денег одолжить?

— Мм, нет.

Она снова нацепляет очки.

— Тогда как насчёт машины?

— Хм, да, мы могли бы взять твою. Моя на Лэйк-стрит стоит.

— Договорились.

Насчет денег я не соврал. При себе у меня аж три сотни долларов. Для меня это очень солидная сумма. Вполне достаточно, чтобы обустроиться в Сан-Франциско и снова начать употреблять. В реабилитационном центре в Малибу, где я работал, хватало богатых и, зачастую, знаменитых клиентов. Мне хорошо платили, а пока я оставался чист, то и тратил меньше. В данный момент я могу позволить себе дозу за шестьдесят баксов, а через несколько дней собираюсь приступить к поискам работы. Как видите, я все продумал. Правда.



Мы стоим вдвоем, наблюдая за людьми, снующими из магазина в магазин.

— Как у тебя вообще дела? — спрашиваю я. — Много времени прошло.

— Пять лет. Как ты верно заметил, у меня были проблемы. Но сейчас я работаю. На свою маму. Уже месяца четыре ничего не употребляла.

— Но теперь снова начнешь.

— Черт, да я просто ждала человека, с которым смогу уйти в загул.

— Серьезно?

— Не знаю.

— Хорошо выглядишь.

— Спасибо. Я тоже рада тебя видеть.

— Ага.

Я кладу руку ей на плечо и чувствую, как она напрягается.

— Вон он.

То ли хромая, то ли спотыкаясь, Дестини идет к нам по улице. Я знакомлю его с Лорен.

— Все на мази, — говорит Дестини. — Сможем встретиться с моим парнем где-то через полчаса. Вот его номер.

Он протягивает мне измятую бумажку.

— Теперь купишь мне пива?

— Конечно.

— Я пока подгоню машину, — говорит Лорен.

Я захожу в алкогомаркет на углу, покупаю две бутылки солодового ликера по сорок унций и очередную пачку сигарет. Лорен тем временем подруливает к нам на зеленом Ниссане, и мы все загружаемся внутрь — я на переднее сидение, Дестини назад. Я протягиваю ему одну бутылку, а затем делаю щедрый глоток из своей. Предлагаю и Лорен, но она отказывается, а вместо этого глотает несколько таблеток клоназепама — по её словам, без них она с катушек слетит. Она и мне дает одну, и я думаю, что, скорее всего, мне с нее ничего не будет, потому что раньше-то я принимал клоназепам горстями, но все равно закидываю таблетку в рот, понадеявшись, что она хоть немного снимет напряжение.

Дестини говорит выехать с Хэйт-стрит, затем дальше, проехать вниз по Маркет и добраться до Тендерлойн. Стройные ряды викторианских домов сменяются корпоративными высотками, а затем уступают место петляющим мрачным улочкам сан-францисского гетто — с его дешевыми мотелями, попрошайками, проститутками, дилерами и наркоманами. Неоновые вывески, которые днем выключены, рекламируют стрип-клубы и пип-шоу. И хотя небо остается безоблачно синим, полуразрушенные здания преграждают путь солнечным лучам, так что все вокруг остается холодным, ветреным и облезлым. Мы тормозим на углу Джонс и Эллис и некоторое время разглядываем группу ходячих мертвецов, ошивающихся неподалеку. Один парень — тощий белый чувак, без волос на голове, но с обильной растительностью на лице, торчит перед банкоматом. Каждые пару минут он запрокидывает голову, крича куда-то в небо «Пожалуйста! Пожалуйста!», а затем снова переводит взгляд на банкомат. Денег не появляется.

— Вон они, — говорит Дестини, выбираясь из машины с банкой в руке. — Большое спасибо, ребятки.

— Да, чувак, и тебе спасибо.

— Веселитесь, — напутствует нас Дестини, понимающе кивнув в сторону Лорен.

Она, кажется, слегка краснеет.

Молодой парнишка здоровается с Дестини, а потом запрыгивает на заднее сидение машины Лорен. Сопровождает его высокий худой белый мужик с седыми волосами и лицом, похожим на комок слоеного теста. Мальчишка худой, но крепко сбитый, с носом-картошкой и бегающими глазками. Одет он в мешковатую потрепанную одежду, а голову его опоясывает черная бандана.

— Йо, как жизнь? Я Гэк, — приветствует нас он.

Здоровяк постарше ничего не говорит.

— Привет, я Ник. А это Лорен.

— Класс, класс. Вам же лед нужен, да? — Голос у него хриплый, слова вылетают изо рта быстрыми очередями.

Я киваю.

— По рукам, — говорит он. — Йо, вот это мой отец, Майк.

Майк глуповато машет рукой.

— В общем так, — продолжил Гэк, — давайте бабло, а я принесу товар. Отец тут подождет.

— Эй, парень, так не пойдет. Я не позволю тебе просто смыться с моими деньгами.

— Да брось, по-другому мы не работаем. Мой отец будет тут сидеть, а еще вот, гляди, я оставлю мобильник, бумажник, скейтборд свой оставлю. Просто пару минут подожди, окей?

Я перевожу взгляд на Лорен. Она качает головой, но я говорю:

— А, к черту, согласен.

Я отдаю ему семьдесят баксов, и он уходит. Какая-то часть меня уверена, что больше я его не увижу, но десятью минутами позже он возвращается с нашей дозой.

Он совсем запыхался.

— Йо, я тебе прилично достал, — говорит он, передавая мне весьма скромных размеров пакетик с белыми кристаллами.

— Чувак, — возражаю я, — да тут почти ни хрена нет.

— Не гони.

Я достаю один из кристаллов и отправляю в рот.

Горьковато-кислый химический вкус заставляет меня содрогнуться, но этот вкус мне определенно знаком.

— Ладно, пойдет, — признаю я. — Берем.

— А иголок не найдется? — спрашивает Лорен.

Я ею прямо горжусь.

Сам-то я еще даже подумать не успел, что надо бы где-то добыть шприцы, а она сразу взяла быка за рога.

— Хм, да. Смотрю, вы, ребята, совсем не шутки шутите.

— Нет, — отвечаем мы хором.

Гэк вытаскивает из кармана пачку из пяти шприцов, скрепленных резинкой.

— Новые? — спрашиваю я.

— А то как же.

— Отлично, — подытоживаю я. — Возьмем, и этот мелкий пакет тоже.

— Чувак, да там дофига.

— Проехали.

— Ну ладно, звоните, если захотите добавки.

— Позвоним, — обещаю я.

После этого Гэк и его папаша вылезают из машины, а мы с Лорен уезжаем прочь с пачкой чистых шприцов и примерно граммом кристаллов метамфетамина.



Я помню дом отца Лорен по тем временам, когда мы были вместе в старшей школе, но бывал там и задолго до того. Это особняк в европейском стиле на Си Клифф. То ли пятиэтажное, то ли четырехэтажное квадратное здание с гигантскими окнами в обрамлении зеленоватых выцветших ставень. Стены дома увиты виноградной лозой, а вдоль лестницы, ведущей к главной двери, высажены белые розы. Окна дома смотрят прямо на океан — шумный и безжалостный, неумолимый.

Лофт на верхнем этаже дома когда-то служил комнатой для игр моему лучшему другу детства, Мише. Кроме того, Миша приходился мне кем-то вроде брата. Понимаете, развод моих родителей произошёл по следующей схеме: отец завел роман на стороне с женщиной по имени Флика, к которой потом ушел от моей матери. А Миша был её сыном. Мы все съехались, когда мне было пять. Миша был мой одногодка — светловолосый и патлатый, голубоглазый, а отец его был известным актером. Миша, бывало, закатывал истерики и мог даже укусить меня, но, несмотря на это, мы крепко сдружились. Его отец жил именно здесь, в доме, который теперь принадлежит отцу Лорен. Здесь я раньше рубился в видеоигры на пару с Мишей, строил космические корабли из Лего, рисовал и играл в другие игры.

Вернувшись сюда вместе с Лорен и рюкзаком, набитым наркотиками, пьяный и пошатывающийся, я не могу избавиться от неприятного ощущения в животе. Я вспоминаю ребенка, которым был когда-то. Вспоминаю, как гулял по Форт Пойнт вместе с отцом, возвращаясь с причала, что простирается под мостом Золотые ворота. Вспоминаю, как ел суши и тэмпуру в японском квартале, как играл в корабельных доках на пристани Гайд-стрит, как ездил на велосипеде в парк Золотые ворота, как меня водили в старый кинотеатр Кастро, где какой-то мужчина играл на органе перед каждым сеансом. Вспоминаю чемпионат моей команды из младшей лиги в Саусалито, дни рождения, проведённые в зоопарке Сан-Франциско, походы в музеи и галереи. Тогда я был таким маленьким, что папа мог укрыть меня от холода, просто спрятав под свой свитер. Наши головы высовывались рядышком из шерстяного воротника. Я отчетливо помню его запах — неповторимый запах отца. Папа всегда был рядом, готовый прийти на помощь — особенно после того, как мама переехала на Юг. Пока я сторонился наркотиков и жил в Л. А., то говорил с ним по телефону почти каждый день. Мы болтали обо всем на свете: начиная от фильмов и картин и заканчивая обсуждением девушек и каких-то незначительных пустяков.

Я гадаю, как скоро теперь начнутся звонки. Как скоро он узнает, что я уехал, сорвался, бросил все.



Комната Лорен находится в подвале, и из мебели там только небольшая кровать под балдахином да телевизор. Повсюду валяются книги, одежда и еще всякая всячина. Окно занавешено шторами, а вдобавок к этому Лорен включает гирлянду из рождественских лампочек, которая вьется над настенными полками.

Она вставляет диск в CD-проигрыватель. Начинает играть музыка, которую я никогда раньше не слышал.

— Ну же, надо поторапливаться, — говорит она. — Мои родители скоро вернутся, я хочу до этого успеть убраться отсюда.

— Окей. Знаешь, в доме моих родителей на Пойнт Рейес сегодня, наверное, никого не будет. Можем поехать туда.

— Мне завтра утром надо на работу, — возражает Лорен.

— Ничего страшного, успеешь вернуться.

— Родители начнут психовать, если уйду на ночь.

— Соври что-нибудь.

— А, к черту, ты прав.

— Можно я это возьму? — спрашиваю я, беря в руки стеклянный бутылек, высотой примерно в дюйм, украшенный белыми и зелеными завитками.

— Ага, как хочешь.

— А ватная палочка найдется?

— Да-да, давай быстрей уже.

— Ладно, не нервничай так.

Она роется в своих вещах, затем протягивает мне ватную палочку. Я обдираю вату с одного конца, а затем бреду в ванную и заливаю воду в бутылек. После этого высыпаю немного кристаллов из пакетика и измельчаю их в порошок твердым корпусом зажигалки, завалявшейся в кармане. Получившийся порошок стряхиваю в бутылек. Щелкаю зажигалкой и держу пламя под бутыльком до тех пор, пока смесь в нем не начинает дымить и пузыриться, а затем кидаю внутрь вату и через нее наполняю два шприца. Тот, где доза поменьше, я передаю Лорен, а сам сжимаю правую руку в кулак, наблюдая, как вздуваются вены. Мое тело, после года без иглы, теперь такое очистившееся, здоровое, что вену можно найти моментально. Я помню, как трудно было раньше вколоть себе новую дозу, когда вены начали спадаться и прятаться под кожей. Но теперь они снова легко проступают на поверхности. Я тяну поршень шприца на себя, наблюдая, как он наполняется кровью, мешаясь с наркотиком, а затем резким движением вгоняю получившуюся смесь в свое тело.

Начинаю кашлять.

Химикат выпускает газ, который, как только, добирается до твоего мозга, сердца или бог весть чего там еще, тут же устремляется прямиком в горло и душит тебя.

Я кашляю, задыхаюсь. Глаза слезятся, кровь в висках стучит с такой силой, словно я сейчас потеряю сознание , дыхание безумно учащается.

— Охренеть, охренеть, — бормочу я. Свет перед глазами меркнет, и больше ничто на свете уже не может сравниться с ощущениями, которые я сейчас испытываю. Быть под кайфом — восхитительно. Я оборачиваюсь и вижу, как Лорен оттягивает поршень на шприце. Когда она тоже вводит себе дозу, я целую ее, целую без всяких слов, а она сразу отвечает на поцелуй, и все это дается так легко. Совсем не то, что бывает, когда ты «чист» и находишься в плену у страхов, беспокойства, собственной нерешительности.

Я целую Лорен настойчивее, но она отталкивает меня и говорит:

— Пошли на пляж!

Мы быстро покидаем дом и шагаем к машине Лорен по дороге, залитой солнечным светом. Мы уже в другом мире, в улучшенной его версии, где все вызывает восторг. Я курю сигарету, беспорядочно жестикулирую и говорю, говорю, болтаю без умолку. Наркотик продолжает волнами распространяться по моему телу. Я стискиваю зубы, а мои ладони начинают потеть. Я рассказываю Лорен, что пишу книгу, что хочу работать в журнале в Л. А. Неожиданно все мои мечты перестают казаться неосуществимыми. Я чувствую, что все это обязательно сбудется: мою книгу опубликуют, я получу любую работу, какую пожелаю, и заберу Лорен с собой в новую жизнь. Никто и ничто на свете не сможет мне помешать.

— Знаешь, — говорит Лорен, — родители уезжают из города на следующей неделе, так что ты можешь пожить вместе со мной, если у тебя нет других вариантов на примете.

— Нет, нет, — ответил я. Да, все складывается идеально — в моем мире, моей душе, в моей судьбе, бла-бла, все в таком духе.

— Уверен, будет круто.

— Их две недели не будет.

И я смеюсь.



На Бейкер Бич почти никого. Мы паркуемся на стоянке и смотрим, как морские волны, разбиваясь о берег, подхватывают с пляжа коричневые песчинки и швыряют их на гладкие зубья скал. Справа высится мост Золотые ворота, а по другую сторону канала виднеется полуостров Марин Хедлендс, весь покрытый зеленью, усеянный эвкалиптами и раскидистыми дубами. Красноватые скалы полуострова спускаются прямиком к бурлящей воде. Когда мы выбираемся из машины, я беру Лорен за ее маленькую нежную холодную ладошку. Мы спускаемся к дюнам, где ветер швыряет песок прямо в лицо, и внезапно я останавливаюсь, быстро раздеваюсь до трусов, мчусь к воде и с головой ныряю в очередную накатившую волну. Я слышу, как Лорен хихикает позади, а потом вокруг меня не остается ничего, только грохот морских волн и холод, холод, холод. Течение сильное, мне приходится сразу же начать с ним бороться. Пригнув голову, я чувствую, как течение тащит меня за собой, прочь из бухты. Но пловец я хороший. Миновав скалы, я попадаю в очередную волну, несущуюся к берегу. Пока я рос, успел вдоволь позаниматься серфингом на разных пляжах вдоль этой береговой линии. Раньше мы с друзьями могли пропадать на берегу по пять-семь часов кряду. В конце концов я выучился настолько хорошо держаться на воде, что без труда мог оседлать большую волну на Оушен-Бич или на пляже в Санта-Круз. Я смотрел, как покачивались на волнах пеликаны и как морские выдры поедали крабов, лежа на спине. Вставал я в те дни рано, уходил из дома еще до того, как солнце начинало светить в окно. Но по мере того, как я глубже и глубже погружался в свою зависимость, доски для серфинга все чаще оставались пылиться в гараже, нетронутые. Я утратил интерес. Есть в этом что-то невыносимо печальное, но думать об этом я не хочу. В смысле, вот же я, занимаюсь бодисерфингом в волнах на Бейкер Бич, чувствую, как от ледяной воды спирает дыхание в легких. С мышечной памятью у рук и грудной клетки все в порядке. Я оглядываюсь на Лорен, которая уже разделась и улеглась на теплый песок. Оседлав последнюю волну, я возвращаюсь на берег, к ней, и принимаюсь целовать ее белый живот, прислушиваясь к ее смеху и чувствуя, как она дрожит. Затем вскакиваю на ноги и начинаю носиться туда-сюда по пляжу. Я бегаю быстро, замерзая, но не ощущая холода. Глазею на все подряд: на деревья, ракушки, высокие водоросли в воде. Все вокруг кажется таким новым и невероятным. Моя младшая сестренка, Дейзи, никогда не могла пройти мимо красивого цветка или камешка необычной формы, когда мы гуляли вместе. Она наслаждалась каждым мгновением, и все вокруг казалось ей чудесным. Мет возвращает мне этот детский восторг. Я смотрю по сторонам и действительно вижу все. Мир полон чудес. Я со смехом ношусь по пляжу до тех пор, пока окончательно не выдыхаюсь. Тогда я возвращаюсь к Лорен. Она улыбается мне, и я снова начинаю ее целовать.



Той же ночью я веду ее машиной, двигаясь по извилистым проселочным дорогам к нашему дому на Пойнт Рейес. Путь мне отлично известен. Тут я успел выучить каждый поворот. Именно этим путем я когда-то каждый день возвращался из школы. Мы минуем небольшие городки Сан Ансельмо и Фэрфакс, объезжаем кружным путем Государственный парк Сэмюэля П. Тейлора с красными вековыми деревьями, а потом едем мимо зеленых пастбищ, которые в темноте и под покровом тумана почти не разглядишь.

Наконец мы сворачиваем на нашу улицу, идущую в гору, по обеим сторонам которой высится густой лес. Мотор автомобиля начинает барахлить, но все же осиливает оставшуюся часть пути — доставляет меня домой. Дом моих родителей не какое-нибудь огромное поместье, но проектировал его какой-то известный архитектор. Вроде бы он построен в японском стиле. Минималистичный дизайн, повсюду зеркала и окна. Эти окна выходят на сад, который занимает не меньше полуакра земли: с дикими, разросшимися виноградными лозами, живой изгородью, дубами и тополями. Пройти через эти заросли можно по петляющим дорожкам, покрытым гравием. В теплое время года здесь повсюду что-нибудь цветет. Убедившись, что подъездная дорожка пуста и свет в доме не горит, я пробираюсь к дому и принимаюсь проверять двери и окна. Везде заперто.

Мне приходится перелезть через выцветшие деревянные ворота и изучить несколько задних дверей, пока я не нахожу самую хлипкую. Ее я открываю, просто дернув на себя и выбив нижнюю петлю. Включив кое-где свет, но не слишком ярко, я добираюсь до входной двери и впускаю Лорен.

— Боже, — говорит она, — я помню эти картины.

Моя мачеха — художница, так что все стены нашего дома увешаны огромными узорчатыми полотна. На картинах, нарисованных масляными красками, снова и снова повторяется один и тот же набор изображений: глаза, органы, ветви, смутные силуэты.

— Они прекрасны, — ответил я. — Такие жутковатые, правда?

— Ага.

Мы проходим в гостиную, и я вставляю в стереосистему диск с какой-то электронной музыкой, который оставил тут, когда в последний раз заезжал домой. Затем я откупориваю бутылку саке, найденную в стенном шкафу, и наливаю себе бокал. Лорен тем временем разглядывает книги по искусству и другие разные штуки на полках. Я смотрю на фотографии брата с сестрой, выставленные на подоконнике. Вот Джаспер в своей форме для лакросса, улыбается. Вот Дейзи, всего на два года младше Джаспера, наряженная эльфом, с накладной бородой и собственными волосами, заплетенными в косичку. А вот и вся семья в сборе: моя мачеха, ее родители, ее брат, сестра, мой отец, мои дядя с тетей, мои брат с сестрой, кузины и... о, ну вот, в дальнем углу справа стою я сам.

Передвигаясь по дому, я чувствую себя грязным, словно кусок угля, пачкающим все, до чего дотрагиваюсь. Даже не могу спокойно смотреть на эти проклятые фотографии — слишком уж больно. Я залпом опорожняю бокал.

— Пойдем в душ, — предлагаю я.

— Идем. А не хочешь сперва еще закинуться?

— Само собой.

Вколов себе по новой дозе, мы отправляемся в ванную.



Мы трахаемся в моей старой кровати до тех пор, пока у меня кожа на коленях не стирается. После этого я выкуриваю сигарету за сигаретой и раздумываю, что бы украсть. Решаю забрать гитару и несколько курток, но ничего крупнее.

А, да, еще мне нужен ежедневник, так что я прихватываю черную книжицу с наклейками героинь из Крутых девчонок на обложке.

Позже выясняется, что это дневник моей сестры.



День четвертый



Ночь мы проводим в каком-то пафосном мотеле с отделкой в стиле арт-деко на Ломбарт-стрит. Снаружи здание украшено яркой мозаичной плиткой. Хотя Лорен там остается лишь до полуночи. Ее родители начинают беспокоиться и пытаются выяснить, где она. Я слышу, как она говорит по телефону с отцом. Ее голос дрожит — из-за судорожных попыток звучать… как, невинно? Типа того. Разумеется, я через это тоже проходил — лгал, что не употребляю наркотики, пытался скрывать случившийся рецидив. Лорен удается убедить родителей — по крайней мере, на этот раз. Думаю, они верят ей, потому что хотят верить. С моими родителями было то же самое. Впервые я загремел в реабилитационный центр, когда мне было восемнадцать. На тот момент я употреблял мет всего полгода, но жизнь моя уже начала разваливаться на части. Я бросил колледж и довёл себя до чего-то вроде нервного срыва — бродил по улицам и говорил с людьми, которых вокруг и не было. Я пришёл в себя лишь в тот момент, когда возле меня остановилась патрульная машина. Офицер угрожал меня арестовать, но в итоге все равно отпустил. Пять дней спустя отец привёз меня в клинику. То было большое здание в викторианском стиле, полуразрушенный особняк на углу Фелл и Штайнер. До сих пор помню, как впервые вошел туда. Полы в здании были устланы истертым красным ковролином, на верхние этажи приходилось подниматься по прогнившей скрипучей лестнице, а кишкообразные кривые коридоры вели в палаты, где рядами стояли одинаковые кровати. Пациентов в клинике на тот момент было около пятидесяти — и все мужчины. Целыми днями мы посещали всякие групповые занятия, где нас просвещали о злоупотреблении психотропными веществами, рассказывали о программе «двенадцати шагов» и объясняли, как вернуться к жизни без наркотиков. Впервые входя в деревянные входные двери клиники, выкрашенные зеленой краской, я дрожал всем телом и чувствовал, что меня вот-вот вырвет, а то и похуже. Рядом был отец, все в том же старом шерстяном свитере, которым укрывал меня от холода, когда я был маленьким. Его волосы — темные пряди вперемешку с седыми — были коротко острижены. Глаза, покрасневшие от сдерживаемых слез, скрывались за квадратными очками. Он, кажется, тоже дрожал.

— Пожалуйста, папа, — умолял я его. — Обещаю, я завяжу. Пожалуйста, не нужно этого.

— Ты не можешь вернуться домой, Ник.

— Но пап, мне здесь не место.

Я ошибался.

Это я выяснил на первом же групповом занятии. Один из пациентов, Джонни, приземистый невзрачный человек с жиденькой растительностью на лице и ирокезом, выкрашенным в черный цвет, рассказывал свою историю. Он говорил о том, как подсел на крэк и кокаин. И проняло меня не из-за каких-то деталей его истории, а из-за того, как он описывал свои чувства. Он говорил, что до того, как подсел на наркотики, всегда чувствовал себя каким-то чужаком, совершенно не похожим на других людей. Кажется, он сказал: «Словно всем остальным выдали инструкцию к жизни, а вот мне забыли. Все вокруг как будто бы отлично знали, что делают, а я и понятия не имел. Так было, пока я не начал пить и принимать наркотики. Как будто раньше мой мир был черно-белым, а теперь вдруг расцвел всеми красками».

Разумеется, мой опыт был созвучен с его, но это не значило, что я собирался меняться. Я любил наркотики. Любил те ощущения, что они мне дарили. Они освобождали меня от ужасающего чувства отчужденности, которое я вечно испытывал. Именно они вручали мне инструкцию к жизни, о которой говорил Джонни. Я не мог, НЕ ХОТЕЛ отказываться от этого.

Но мои родители были полны надежд, а психологи в клинике давали больше привилегий тем, кто шел им навстречу, так что именно этим и я занялся. Говорил им то, что они хотели услышать. Делился соображениями о том, как буду возмещать причиненный ущерб. Рассуждал о своей готовности следовать духовным принципам, лежащим в основе «двенадцати шагов». И, полагаю, отчасти я говорил искренне. Ведь я вовсе не хотел докатиться до состояния других пациентов «Ohlhoff House» — поседевших, беззубых, лишившихся всего на свете. Просто мне казалось, что уж со мной-то такого точно не случится. Господи, я ведь с отличием закончил школу. Мои статьи публиковали в печатных изданиях. Я вырос в хорошей семье. К тому же, я был слишком молод, чтобы считаться настоящим наркоманом. Я же просто экспериментировал, правда ведь?

Меня выписали из клиники через месяц, и я поселился в общежитии для пациентов в городе. Без наркотиков я продержался ровно три дня. На четвертую ночь сказал, что еду на встречу, а вместо этого отправился закинуться метом. Машина будто сама меня перевезла через мост прямиком в Окленд. Ночевать в общагу я уже не вернулся. Когда об этом узнали родители, меня заставили пройти другой тридцатидневный реабилитационный курс, в Напе. После этого я продержался без наркотиков больше месяца, но стоило мне отправиться в колледж в Амхерсте, штат Массачусетс, как вскоре опять случился срыв. Однако на этот раз мне удалось скрыть его от родителей. Несмотря на то, что мои поступки становились все более безрассудными (я воровал кредитки, выписывал чеки на свое имя), а оправдания — неубедительнее («просто хотел купить подарки для Джаспера и Дейзи»), отец продолжал игнорировать происходящее. Я чах практически у него на глазах. Но к тому моменту, как я окончил первый курс, моя зависимость прогрессировала до той стадии, когда я уже не мог продолжать ее скрывать.

Сперва я только выпивал, курил травку и понемногу принимал кислоту, но затем начал искать, где бы прикупить мета.

Поскольку кристаллов в западной части Массачусетса мне раздобыть не удалось, я начал употреблять героин. На машине своей тогдашней подружки я отправлялся в трущобы Холлихока и просто бродил там туда-сюда, пока мне не начинали предлагать товар. Нетрудно было догадаться, зачем молодой белый паренек ошивается в столь сомнительном районе.

Героин стоил дорого, и вдыхать этот белый гранулированный порошок через нос значило тратить его понапрасну. Я стал колоться в целях экономии. Вводя наркотик непосредственно в вену, я получал б о льшую дозу.

Я украл шприцы из научной лаборатории. Научился делать сам себе уколы, поразглядывав инструкции в Интернете. В Интернете, да. Процедура была непростая. Сперва я промахивался мимо вены и колол себе дозу прямиком в мышцу. Руку жгло невыносимо. Тогда я еще не понимал, что вены расположены у самой поверхности кожи, и втыкал иглу слишком глубоко. Вскоре мои руки покрылись следами от уколов, и я сильно похудел. Когда я вернулся домой на летние каникулы, мне пришлось впервые пережить ломку. Это было совсем как в кино: меня рвало, я дрожал, потел и расцарапывал себе кожу, под которой словно копошились термиты. Сперва я попытался соврать родителям, сказав, что у меня какой-то кишечный грипп. При первой же возможности я улизнул в город и раздобыл у друзей немного мета. Как только я пустил его по вене, тут-то мне, можно сказать, и пришел конец. После столь длительного перерыва мое привыкание к мету полностью сошло на нет, и когда я снова им закинулся, эффект вышел мощнейший. Я тут же впал в забытье и по сей день понятия не имею, чем занимался всю следующую неделю.

Очнулся я у себя в постели, в родительском доме. Из гостиной доносился плач. Голос моего младшего братика дрожал от слез.

— Где же они? Где?

Я ощутил знакомое неприятное чувство в животе.

— Ты уверен, что они лежали здесь? — спросил отец.

— Да, — хныкал Джаспер, — мои пять долларов тут лежали. Дейзи, это ты их взяла!

— НЕТ, НЕ БРАЛА! — Дейзи тоже кричала и заливалась слезами.

Я вылез из постели и принялся собирать вещи. Пусть я и не помнил, как украл деньги, но не сомневался, что сделал это. На самом деле, идти мне было некуда, но и здесь тоже нельзя было оставаться. Я запихнул в сумку столько вещей, сколько смог унести. Затем повесил ее на плечо, уставился в пол и зашагал к входной двери. Но дорогу из гостиной мне перегородили отец с мачехой. Лица у них были раскрасневшиеся, перекошенные от злости.

— Ты что делаешь? — спросил отец, едва сдерживая крик.

— Ухожу.

— Ник, мы знаем, что ты снова принимаешь.

— Да, — ответил я, не поднимая головы. — Я сюда больше не вернусь.

— Чушь собачья! — терпение моей мачехи лопнуло. Она быстрым шагом пересекла комнату и вышла прочь. Где-то громко хлопнула дверь.

— Ты не можешь просто взять и уйти, — сказал отец, едва не плача.

— Я должен.

— Мы сможем тебе помочь.

— Не надо, сам разберусь.

— Нет, Ник, остановись!

Он потянулся ко мне, пытаясь меня остановить. Я со всей силы оттолкнул его.

— Ты какого хрена делаешь?! — заорал я. — Господи, как вы меня достали!



Если честно, мне просто не хотелось останавливаться. Нет, конечно, мне не нравилось воровать, причинять боль отцу и всякое такое. Все это я ненавидел. Но я чертовски боялся слезать с иглы.

Это был какой-то кошмарный замкнутый круг. Чем больше наркотиков я употреблял, тем больше постыдных поступков совершал и тем сильнее мне хотелось закинуться, чтобы об этом забыть. В своей зависимости я зашел слишком далеко и уже не верил, что смогу вернуться обратно.

Принять ответственность за свои поступки, признать вину, исправить вред… черт, да я теперь даже извиняться разучился. Я мог только двигаться вперед и делать все, что было в моих силах, чтобы не думать о прошлом.

Так что я вышел на улицу, вдохнул горячий летний воздух. До автобусной остановки добрался автостопом, а оттуда уехал к своему приятелю — к Акире.

Именно после этого случая родители действительно перестали верить моим словам. Но у Лорен, судя по всему, ситуация не настолько запущенная. Родители все еще оставляют за ней право на презумпцию невиновности.



Так что она бросает меня одного в номере мотеля, и какое-то время я просто пишу и рисую, слушаю музыку, а затем несколько часов сплю.

Просыпаюсь я голодным. Мет у меня почти закончился. Я звоню Гэку и договариваюсь встретиться с ним в половине первого в Тендерлойне. Затем я еду в Норт-Битч, чтобы позавтракать.



Когда я был маленьким, где-то лет семи или восьми, мы с отцом жили в верхней части Калифорния-стрит. У нас была квартира в многоэтажном здании, окна которой выходили на канатную дорогу и готические башни Собора Грейс. Через дорогу от нашего дома находился небольшой парк с песочницей, качелями и деревянным игровым комплексом. Отец водил меня туда играть по утрам, а потом мы вместе шли в Норт-Битч — итальянский квартал Сан-Франциско. Мы направлялись в кафе «Триесте» на углу Грант, где подавали деревенскую еду. По пути туда я держался за мозолистую руку отца, разглядывая голубей и трещины на тротуаре. В кафе папа обычно заказывал для меня горячий шоколад и слоеную булочку с малиной. Мы садились за столик в углу — я рисовал, а папа что-то писал в своем блокноте. Обычно он пил капуччино. Иногда мы не писали и не рисовали, а просто болтали друг с другом. Я водил пальцами по мозаичной столешнице, нюхал кофе и засыпал папу вопросами обо всем на свете, а он шутил и рассказывал мне разные истории. Из музыкального автомата доносились оперные мелодии.

После завтрака мы, бывало, шли в «Книжные городские огни» — типографию и по совместительству книжный магазин. Там всегда было сыро и пахло землей. Мы проходили мимо секс-шопов и стрип-баров. С наступлением темноты перед дверями этих заведений появлялись женщины в обтягивающих латексных нарядах, старавшиеся заманить к себе случайных прохожих. Помню, что тогда я считал их супергероинями — Чудо-Женщиной, Женщиной-Кошкой, Супергёрл. Иногда я с ними заговаривал, и все они знали, как меня зовут.

Проезжая по Норт-Битч этим утром, я разглядываю улицы, где прошло мое детство. Припарковавшись, иду в кафе «Триесте». Мужчины и женщины, стоящие снаружи, переговариваются и курят. Небо синее, ясное. С залива дует сильный ветер. Я захожу внутрь и заказываю какой-то кофе с сэндвичем. Сажусь в задней части кафе, за все тот же знакомый старый столик. А из автомата звучит всё та же музыка.



Я ввожу себе последнюю дозу мета в тесном и плохо освещённом туалете кафе. Кто-то настойчиво барабанит в дверь кабинки, а я мучительно долго ищу вену. Наконец пытаюсь вколоть себе дозу, но рука у меня дрожит, и наркотик попадает в мышцу. Жжётся просто страшно, и я вою от боли. Правая рука полностью немеет и болит. Громко выматерившись, я ухожу на встречу с Гэком. Рука теперь вся в крови.



Гэк встречает меня у отеля, где живет вместе с отцом. Назван отель в честь какого-то святого, но похож он скорее на ад: в окнах выбиты стекла, а краска на стенах совсем облезла. Гэк принес мне пару граммов мета. Я предлагаю ему закинуться вместе, прямо сейчас, так как б<i>о</i>льшую часть последней дозы растратил зря. Он соглашается, и мы идем в отель. Заправляет там индианка в традиционном сари, с точкой на лбу, все как положено. Она требует, чтобы я оставил в залог свое водительское удостоверение, а потом уже поднимался наверх. На ней огромные очки с толстыми стеклами, волосы стянуты в узел на затылке, а вид недовольный.

— Можешь остаться на час, потом придется платить.

Я следую за Гэком на третий этаж по разваливающейся лестнице, покрытой ковровой дорожкой, с облезшей краской на перилах. По коридорам блуждают разные пропащие люди. Они курят сигареты и то и дело окликают нас, предлагая купить у них какой-нибудь хлам.

— Эй, ребят, — обращается к нам обкуренный темнокожий парень с побритой налысо блестящей башкой. — Мне тут надо клавиши загнать. Не купите?

Он протягивает нам небольшой синтезатор.

— Он хоть работает? — спрашивает Гэк.

— Да, чувак, он рабочий. Хочешь проверить?

— Давай. Ник, ты с нами?

— Ладно, ладно, мне пофиг.

Мы идем за этим парнем в его комнату. Выглядит она, ну, как самая настоящая помойка. На кровати нет никакого белья, а матрас вроде бы покрыт пятнами от засохшей крови. На полу всюду пепел, обертки, порножурналы, пивные банки, фольга и видеокассеты. Парень представляется Джимом. Пожимает нам руки. Спихивает на пол часть одежды, разбросанной по кровати. Пристраивает на матрас синтезатор, включает его, наигрывает простенькую мелодию и поет какую-то песню про любовь в стиле R & B. Голос у него глубокий, проникновенный.

— Ладно, берем. Сколько? — спрашивает Гэк.

— За двадцать отдам.

— За двадцать?

— Ну ладно, за десять. Слушайте, чуваки, я всего-то хочу заторчать. Десяти баксов мне на эту ночь хватит.

— Ладно, десять так десять.

Гэк протягивает ему деньги. Каким-то образом он умудряется не глядя вытащить из кармана именно десятку, не посветив оставшимися деньгами.

Парень моментально хватает купюру и прячет в карман джинсов.

— Супер, просто отлично.

Мы возвращаемся обратно в коридор и добираемся до комнаты Гэка.

— Классно получилось, — говорит Гэк, приподнимая синтезатор.

— Ага, прикольно будет на нем побренчать.

— Нет, чувак, ты не понимаешь. Это первый шаг на пути к моей мечте. Я музыкантом хочу стать.

Понятия не имею, что на это ответить. У комнаты Гэка еще больше сходства с помойкой, чем у джимовской. На полу и на кровати валяются кассеты с гейским порно, обертки, окурки, рваные бумажки, обувь, банки из-под арахисового масла и коробки от печенья. Раковина в углу комнаты забита грязными тарелками. На комоде стоит компьютер, собранный из разношерстных деталей. Люминесцентные лампы горят слишком ярко и негромко гудят над головой. Гэк пытается расчистить хоть немного места, чтобы поставить синтезатор.

— Слушай, — говорю я, — а иглы-то у тебя найдутся?

— Да. Вон там в пакете должны быть чистые.

Он указывает на коричневый бумажный пакет, что стоит на прикроватной тумбочке. Я роюсь в нем, нахожу шприцы и готовлю нам с Гэком две охуительно большие дозы. Гэк спрашивает, хочу ли я, чтобы он меня уколол. Я вытягиваю руку, и он быстро, без труда, загоняет иглу точно мне в вену. Есть в этом что-то пугающе эротичное. Он вводит наркотик в мое тело, а я, закашлявшись, чувствую накатывающую волну кайфа. И это восхитительно, правда, просто чудесно.

После того, как Гэк делает укол себе, я спрашиваю:

— Может, хочешь со мной прогуляться?

— Прогуляться?

— Да, чувак. Я в этом городе два года не был.

— Ну ладно, давай.

Мы вновь спускаемся по лестнице. Я забираю свое удостоверение у индианки, после чего мы выбираемся на улицу и быстрым шагом движемся к воде.

— А ты правда тогда с отцом приходил? — интересуюсь я, просто пытаясь найти тему для разговора.

Руки у Гэка рефлекторно подергиваются, и он прячет их в карманы.

— Ага.

— Вы вместе живете?

— Ну, да. Я с ним познакомился всего год назад. Меня усыновили, когда мне только два года было.

— Ну и дела. И как вы с ним встретились?

— Наверное, он просто решил, что хочет меня увидеть, вот и заявился в дом к моим приемным родителям.

— И ты сходу переехал к нему жить?

— Ага. Он клевый. Только парней иногда к нам в свою комнату водит, вот это хреново.

— Парней?

— Ага. Он гей.



Мы продолжаем шагать вперед. Облака быстро плывут по небу над нашими головами, я курю одну сигарету за другой и передаю их Гэку, чтобы он тоже затянулся. Гэк болтает какую-то чепуху — что-то про свои планы на будущее. Не знаю, как мне приходит в голову идея попросить его о помощи. Внезапно я проникаюсь к нему абсолютным доверием, а потому говорю об этом в лоб, пока мы шагаем по Маркет-стрит, приближаясь к громадной тени от Бэй-Бриджа.

— Слушай, — начинаю я, — мне тут кое-что в голову пришло, дай я тебе расскажу. Сейчас у меня на руках около двухсот пятидесяти баксов. Я держался без наркоты восемнадцать месяцев, работал, сумел кругленькую сумму скопить. Но с такой-то привычкой, как моя, я очень скоро всё это спущу, если не придумаю, как подзаработать. Так вот, я подумал… Я ведь тебя еще толком не знаю, верно? И ты меня тоже, но у нас с тобой пока отлично складывается, так что есть у меня на твой счет хорошее предчувствие.

— У тебя тоже, да? — говорит Гэк, остановившись, чтобы поднять с обочины мятый бумажный пакет. Он заглядывает внутрь, убеждается, что там пусто, и бросает пакет обратно на землю.

— Ага, — отвечаю я.

— Я сразу понял, что мы подружимся.

— Правда?

— Ну да, в тот же день, как мы познакомились.

— Может, и я тоже. Знаешь, я тебя в самом деле уважаю. Я тут подумал, что нам стоит хорошенько закупиться метом, поделить на дозы и вместе все это дерьмо продавать.

— Точняк. А еще нам стоит его разбавлять.

— Разбавлять?

— Ну да, чел. Купим кучу действительно качественного товара, поделим на дозы и смешаем с солью для ванн или еще какой хренью. Я все быстренько распродам, торчать сможем почти бесплатно, может, даже квартиру снимем. Я на тебя буду работать. Да мы свою собственную группировку можем основать, чувак! С переговорными устройствами и прочей хренотой.

— Ты об этом подумай как следует, чувак.

— Уж будь уверен.

— А ты знаешь, где можно по нормальной цене товар раздобыть?

— Думаю, да. Мне нужно сделать несколько звонков. Что, прямо сейчас и займемся?

— Хм, ну ладно, давай. Кстати, не знаешь, где можно достать героин?

— Знаю, само собой. О чем сперва договориться?

— Пожалуй, насчет героина.

— Как скажешь, брат. Дай-ка мне свой мобильник. Пуля нам поможет.

— Пуля?

— Ага, я его так называю.

— Лады.

— И сигарету мне еще одну дай.

Я протягиваю ему две.



Пуля — бездомный. Он высокий и худой, совсем худющий, с изъеденным шрамами лицом и сальными волосами. Нос кривой, будто его не раз ломали. Лицо пересекает белесый шрам, а кадык очень сильно торчит. На голове у него кепка, надетая задом наперед, на ногах мешковатые штаны и армейские ботинки. От него несет потом и мочой. Двигается Пуля неуклюжей дерганой походкой, голова и ноги все время мотаются туда-сюда.

— Гэк, братан, ты чего не звонил?

Что бы он ни говорил, это звучит как нытье.

— Чувак, я занят был.

— Но вам же дурь нужна, да, ребят?

— Да, — отвечаю я.

— Ну, есть у меня один номер. Но прежде чем я вам его дам, может, мы сумеем договориться.

Мы с Гэком приехали на встречу к Пуле в «Safeway» на углу Черч и Маркет. Уличные пацаны и «бегунки» часто заключают сделки именно здесь. Во-первых, можно зайти в супермаркет и запросто стянуть немного орехов или сухофруктов из ящиков. Во-вторых, там есть один из этих самоочищающихся уличных туалетов, где очень удобно колоться.

Уже темнеет, и огни на Твин Пикс мигают, включаются и гаснут, включаются и гаснут снова.

— О чем договориться?

— О том, что с вас дозняк за услугу.

— По рукам.

— Девчонку зовут Кэнди. Вот номер. Смотри не потеряй.

Он записывает цифры на первой странице дневника, который я украл у сестры. Там есть рисунок девочки с двумя косичками, указывающей пальцем на пятнистые квадраты на стене. Под рисунком Дейзи написала: «Мы в Л. А. с Ником. Ходили в музей. Видели всякое про Наполеона». Было это в январе, всего два месяца назад. Родные приехали навестить меня, и мы решили сходить в Музей технологий Юрского периода на Венецианском бульваре. В своем дневнике Дейзи описала музей и даже упомянула, что ела на обед. Потом она написала что-то про то, как взглянула на меня и я ей показался грустным. Из-за этого, как она выразилась, у нее в животе «заныло». Читая эти слова, я прекрасно понимаю, что она имела в виду. И у меня в животе ноет точно так же. Интересно, можно ли как-нибудь вернуть ей дневник. Я ведь совершенно не хотел его у нее отбирать, но все же именно это и сделал. Да когда со мной вообще бывает по-другому? Как бы там ни было, я звоню Кэнди. Голос у нее такой тихий, что ее почти не слышно, но мне все же удается назначить ей встречу у видеопроката на углу. Приезжает она туда на желтом Кадиллаке. На ней потрепанная меховая шубка, а волосы выкрашены в черный цвет, с отросшими белыми корнями. На помятом лице густой слой макияжа. На вид ей где-то за тридцать.

— Ты берешь два грамма, верно?

— Да.

Она протягивает мне четыре крохотных шарика, завернутых в глянцевую цветную бумагу. Я отдаю ей восемьдесят баксов.

— Отлично, — подытоживает она. — Ты всегда такими крупными партиями покупаешь?

— Вроде того.

— Что ж, звони в любое время.

Вернувшись в свою машину, я вижу, что Гэк и Пуля отлично проводят время вместе, ржут и подкалывают друг друга.

— Гэк мне тут твой план пересказал, — говорит Пуля. — Собираетесь, значит, основать свою группировку и сами торговать?

— Типа того.

— Что ж, — заявляет он, — без меня вам точно ни за что не справиться.

— Почему это?

— Любой группировке нужна защита.

С этими словами он достает откуда-то здоровый охотничий нож и взмахивает им, разрезая воздух.

Я резко и судорожно вдыхаю.

— Дурь-то купил? — спрашивает Пуля.

— Ага.

— Тогда двигаем отсюда.

Он прячет нож обратно. Мы сворачиваем на какую-то тихую боковую улочку и там закидываемся новой дозой. Гэк героина не хочет, но все равно остается сидеть с нами. Я расплавляю полграмма сладкопахнущего наркотика в том бутыльке, что взял у Лорен, а затем мы втягиваем получившуюся коричневую смесь в два шприца и делаем себе по уколу. Я жду: раз, два, три, четыре. В голове начинает покалывать, и я чувствую, как по телу разливается, пульсируя, волна умиротворения. Мышцы тела расслабляются. Я гляжу на Пулю. Он улыбается во весь рот. Где-то на минуту я совсем отключаюсь от внешнего мира. Ощущения такие, словно все вокруг окутано мягкой пеленой правильности.

Я смеюсь.

— Дурь хороша.

— Точняк.

— Ну что, Гэк, — спрашиваю я, — возьмем Пулю в долю?

— Само собой, брат, он парень что надо!

— А ты как, Пуля, согласен?

— Я с вами.

— Зашибись.

— Надо бы какое-нибудь название придумать, — говорит Гэк. — Мы ж скоро самую крутую банду в Сан-Франциско сколотим. Оглянуться не успеем, как на нас уже все будут работать.

Так мы и сидим там, обсуждаем будущие свершения. Я киваю и поддакиваю, абсолютно ни о чем не волнуясь. Я знаю, просто знаю и все, что наш план сработает.



День пятый



С Пулей мы расстаемся около двух часов ночи. Ему пора воровать велосипеды вместе с какими-то знакомыми. Собственно, они просто шляются по округе, ломают замки на великах с помощью болтореза и загружают их в старый фургон. Дело рискованное, но Пуле очень нужны деньги, к тому же он быстрый и сильный.

Нам с Гэком заняться нечем, поэтому я спрашиваю, не хочет ли он вместе со мной поехать на Пойнт-Рейс. Мы закидываемся небольшой порцией спидов, чтобы прочистить головы после героина, и я снова чувствую себя уравновешенным. Мне весело выделывать лихие повороты, петляя между красных деревьев. Мы врубаем на полную громкость японский панк-рок. Может, Гэку такая музыка и не нравится, но мне все равно. У Гэка с собой половина косяка, который мы делим по-братски, и травка, как вишенка на торте, в сочетании со всем остальным дарит мне неплохие галлюцинации. За окнами всё испещрено розовыми и зелеными полосами. Гнущиеся книзу ветви деревьев переплетаются, спутываются узлами — точно решётки из паучьих лап, заслоняющие собой все небо. Каждый раз, когда мимо по встречной полосе проезжает другая машина, я ныряю в нестерпимо яркий свет. Резко сворачиваю в сторону, но продолжаю движение. Мы с Гэком смеемся и болтаем, выруливая к подъездной дорожке, но затем я вижу, что у дома припаркована машина родителей. Свет в доме не горит, но они наверняка внутри.

— Черт.

— Ты же вроде говорил, что их здесь не будет?

— Похоже, моим младшим брату и сестре завтра в школу не надо.



Интересно, поняли ли они уже, что я побывал в доме; заметили ли пропажу гитары и других вещей, обратили ли внимание на сломанную заднюю дверь. Около минуты я раздумываю об этом, сидя неподвижно, чувствуя знакомое неприятное ощущение в животе. Представляю, как они заходят в дом, осматриваются. Как их недоумение постепенно сменяется осознанием.

— Это ты здесь бросил полотенце?

— Кто в прошлый раз выпил бутылку вина?

— Ты заходил в комнату Ника?

— Чьи это ботинки?

— О господи, в доме кто-то был!



Я как можно быстрее разворачиваю машину, снедаемый чувством вины и унижения. Пытаясь выкинуть все это из головы, говорю:

— Плевать. Я знаю, куда мы можем поехать.

Мы двигаемся дальше, минуя город Инвернесс. Здания, стены которых покрыты соляной коркой, гниют и практически разваливаются на части. Старый, проржавевший «Inverness Store» находится в центре единственного городского квартала. Они торгуют всем подряд, от продуктов до одежды и видеокассет. Помню, как мы с друзьями ходили сюда после школы, накуривались и часами играли на единственном аркадном автомате, что у них был. И не сосчитать, сколько четвертаков мы в этот автомат насовали. Я хочу поделиться этим воспоминанием с Гэком, но он как раз ненадолго задремал, так что я просто проезжаю мимо. Дом Вирджинии и Адама свободен. Они, как и мои родители, всю неделю живут в одном доме, а на выходные приезжают в другой, на побережье. Увидев, что подъездная дорожка, ведущая к их дому, пуста, я впервые с тех пор, как уехал прочь от дома родителей, вдыхаю полной грудью. Внезапно на меня наваливается усталость, и теперь я хочу только одного — лечь поспать. Мы с Гэком выбираемся из машины и обходим деревянный дом сзади, ища способ попасть внутрь. Вирджиния и Адам — лучшие друзья моих родителей. Во всяком случае, они очень близки. Думаю, я тоже им довольно близок. У них двое детей. Их старший, Джесси — с очень светлыми волосами, вытянутым любознательным лицом и крупными щелочками между зубами — ровесник моего младшего брата, они учатся в одном классе. А младший, Тревор, точно такой же блондинчик, одногодка моей сестры.

Наши семьи раньше вместе ездили на пляж, разводили там костры на песке, жарили на углях хот-доги, все дела. Я развлекал детей всякими историями. Я вечно придумывал истории. Мы играли в догонялки на пляже и вместе плавали в обжигающе-холодной воде. Дети могли затеять со мной шуточную потасовку, а я давал им отпор — но всегда был осторожен. Я помню, с каким нетерпением ожидал в такие дни наступления темноты. Мы возвращались в дом, включали музыку («Talking Heads», например) и танцевали, танцевали, танцевали. Адаму слегка за сорок, он превосходный графический дизайнер. Вирджиния — писательница, очень милая женщина. Мы говорили о музыке, книгах, искусстве, обо всем на свете. Они всегда проявляли искреннюю заинтересованность в жизни детей. Я видел, как безоглядно они посвящают себя их воспитанию. Они так много отдавали , понимаете?

— Эй, — окликает Гэк. — Иди-ка сюда.

Каким-то образом он умудрился пробраться в дом и теперь стоит у открытой задней двери, нервно оглядываясь по сторонам, опасаясь, что кто-то нас увидит. Я захожу внутрь, и мы кое-где включаем свет. Дом небольшой, везде деревянные полы, выцветшие дизайнерские коврики и потертая кожаная мебель. Минималистично, но элегантно — простенько.

Мы съедаем хлопья, которые находим у них в шкафу, и валимся на кушетки. Некоторое время мы еще болтаем о чем-то неважном. В конце концов я засыпаю. Снов не вижу. Просто проваливаюсь в темноту.

— Ник, живо, просыпайся!

Гэк трясет меня за плечи.

— Ч-чего?

— Тут кто-то есть!

Гостиную заполняет предрассветный мутный свет, и я гляжу на раскидистый куст ежевики за окном, мокрый от холодной росы. Слышу, как где-то неподалеку щебечут птицы, но потом до ушей долетает и другой звук — тяжелые шаги на кухне. Я тут же вскакиваю на ноги, и мы с Гэком крадемся к двери, так бесшумно, как только можем. От волнения меня подташнивает, страх мешается с адреналином. Шаги за нашими спинами ускоряются, а затем мужской голос с заметным латиноамериканским акцентом выкрикивает:

— Эй вы, ребята, стойте!

Мы не останавливаемся. Мы бежим к моей машине, быстро запрыгиваем в нее и заводим мотор, пока мужчина продолжает орать нам вслед. Перед домом выстроилась целая бригада строителей, и все они наблюдают за тем, как мы уезжаем прочь, глядя на нас с нескрываемым презрением… или с жалостью? В любом случае, мне не до смеха, да и Гэку тоже. Едем мы молча, все еще тяжело дыша. На улице холодно, я весь дрожу и все пытаюсь выкрутить обогреватель на максимум. Залив Томалес сереет перед нами, солнце только начинает всходить над зеленеющим в отдалении пиком Элефант-маунтин. Небо затянуто густыми белыми облаками. Я закуриваю сигарету и еще одну протягиваю Гэку, хоть он об этом и не просил. Добравшись до Пойнт-Рейс, я торможу около пекарни Бовини. Гэк закатывает глаза.

— Да ну нафиг, чувак, погнали обратно в город. Мне из-за этой хуйни до сих пор не по себе.

— Я только кофе куплю. Тебе захватить?

— Не пью я этого кофейного дерьма, брат. Оно желудок разъедает.

Рассмеявшись над его словами, я иду внутрь. Гэку вместо кофе беру горячий шоколад, и, кажется, он мне весьма признателен. Именно в эту пекарню меня завозили каждое утро по дороге в школу. Мне нравились их свежие теплые круассаны с шоколадной начинкой, которой можно было здорово обляпаться. Мы встречались здесь со знакомыми каждое утро в семь пятнадцать. Родители, чьи дети жили за пределами Пойнт-Рейс, по очереди возили нас через город. Дорога была дальняя, так что мы слушали книги на аудиокассетах, играли в дорожные игры и всякое такое. Когда родился мой младший брат, его стали брать с собой в эти поездки, и он, как правило, начинал плакать в дороге. Я и другие дети поочередно пытались как-то отвлечь его — успокаивали, смешили или просто чем-то привлекали его внимание, и тогда он замирал, уставившись на нас широко распахнутыми глазами. Еще мы пели ему песенки. Все были так терпеливы с ним. Он сделался нашим дорожным талисманом. Думаю, в те дни, когда его с нами не было, мы все по нему скучали.

Очень часто за рулем оказывалась моя мачеха. Не помню уже как именно это произошло, но однажды она придумала развлечение под названием «жалобная игра». По сути, это были сеансы психотерапии. Мы тратили по пять минут на обсуждение чего-то, что нас огорчало, и присуждали друг другу от одного до десяти очков в зависимости от того, насколько искренней, содержательной и проникновенной была чья-то история. Любой, кто начинал плакать, автоматически получал десятку. А до слез дело доходило достаточно часто. В машине обычно сидели три девчонки и я, все ученики шестого класса. Мы начинали жалобную игру с того, что обсуждали, как чувствовали себя изгоем на чьем-то дне рождения, или ныли про учителя, который слишком много задавал на дом, но постепенно продвигались к более личным темам, заговаривали о трудностях в семье и тому подобных вещах. Одна из девочек, Тереза, вечно тихая и застенчивая, вдруг поведала нам про развод своих родителей, как это было трудно пережить и что ее мать теперь слишком много пьет. Мы все тогда расплакались и провозгласили ее безусловной победительницей «жалобной игры». Разумеется, как только мы добирались до школы, то больше эти темы не поднимали. Я отправлялся играть со своими друзьями, девчонки — со своими. Мы не общались. Иногда я замечал, как над одной из них издеваются, но не пытался ей помочь. Если кто-то из моей компании говорил про них гадости, я с ним соглашался. И девочки отвечали тем же. Но там, в машине, с моей мачехой за рулем, все было по-другому — мы были открытыми, словно широко распахнутые глаза моего младшего братишки.



Итак, мы с Гэком выезжаем со стоянки перед пекарней, вместе с кофе, круассанами и горячим шоколадом, когда я едва не врезаюсь в синий Вольво, внезапно возникший на пути. Я ударяю по тормозам и встречаюсь взглядом с водителем другой машины. Ее темные волосы прикрывают лицо, но я все равно узнаю ее. Мачеха. Она видит меня, я вижу ее, и я стремительно даю задний ход. Она яростно давит на гудок и устремляется за мной. Я гоню, почти не следя за дорогой, но она держится позади — преследует меня.

— Бля, что происходит?

— Чувак, это моя мачеха.

— Ну и какого хрена она за нами гонится?

— Если б я знал!

— Может, притормозишь, поговоришь с ней?

— Ни за что, чел.

Я вижу ее лицо в зеркало заднего вида. Оно до странности пустое — будто она уже смирилась с ситуацией. Я старательно отвожу глаза, думая о том, как сильно она, должно быть, во мне разочарована. Отец и Карен поженились, когда мне было восемь. Познакомились они годом раньше. Я всегда ее сильно уважал — как личность, как родительскую фигуру, как художницу. Помню, как смотрел вместе с ней "Полианну", когда папа уехал по делам. Мы впервые остались вдвоем, только она и я. Кажется, мы оба пришли к выводу, что фильм какой-то дурацкий, и следующие несколько месяцев мы смешили друг друга, пародируя Хэйли Миллс. Карен брала меня в походы вокруг округа Марин вместе со своими друзьями. Водила меня в галереи и угощала ужинами. Читала вместе со мной книги и покупала мне комиксы. Я уважал ее и, ну да, всегда хотел завоевать ее уважение, отчаянно желал этого. Я всегда хотел нравиться ей, ведь мне она нравилась так сильно. Но как она может уважать меня теперь? Мне становится стыдно за себя, и на какое-то мгновение я забываю, ради чего все это делаю. В чем смысл? Наверное, в метамфетамине. То есть, в него-то все и упирается в конце концов, верно? Этот козырь в моем случае ничем не побить. Сильнее ничего нет.



Пока мы едем, я смотрю на эвкалипты и каштаны, стоящие по краям дороги к Стинсон Бич. Вдоль шоссе №1 трава растет как попало, никем не скошенная. Я выжимаю из двигателя машины все, что могу, шины визжат на поворотах, но Карен по-прежнему держится довольно близко. Мы проезжаем мимо дома летучих мышей — крашеной в белый цвет лачуги, торчащей посреди поля с распахнутыми дверями и окнами. Этот домик не могут снести, потому что его облюбовали летучие мыши, принадлежащие к тем видам, которых больше нигде в мире не осталось.

Облака расходятся, восходит солнце, и мокрый асфальт, расстилающаяся перед нами, стремительно высыхает. На следующем повороте я сворачиваю слишком быстро. Задние шины автомобиля скользят, и машина чуть не закручивается на месте.

— Хреново, — говорит Гэк. — Мы в полном дерьме.

— Расслабься, — отвечаю я, хотя сам расслабиться не могу.

Мотор работает на пределе, и я чую запах горелой резины. Датчик высоких температур сигнализирует об опасности. Мы проезжаем через Догтаун, мимо поворота на дорогу Horseshoe Hill. Прибрежный городок Болинас находится к северо-востоку отсюда. Именно там я учился серфингу. Волны там неспешно вкатываются в лагуну — идеальная обстановка для начинающих. Мы катались на досках для серфинга, пока нам это не надоедало, а затем отправлялись есть пиццу в местное кафе. Когда брат с сестрой подросли, мы стали затаскивать их в воду, а потом толкали обратно к берегу на старом тяжелом лонгборде.

На пляже мы играли в гонки — надо было бежать точно по линиям, прочерченным на песке. Если ты сходил с линии, то выбывал из игры.

И вот теперь мы с Карен заняты точно тем же — гоняемся на разбитой неровной дороге. Из-под капота моей машины валит дым. На одном из поворотов я на мгновение теряю Вольво из виду и сворачиваю на лесистую дорогу. Там я вновь разворачиваю машину и останавливаюсь. Мы ждем.

— Мне нужна доза, — говорит Гэк.

— И мне.

Моя рубашка насквозь мокрая от пота. Волосы тоже взмокли, растрепались.

— Выждем здесь немного? — предлагаю я.

— Окей.

Я вижу, как машина мачехи проезжает мимо — очень медленно. На нас она не смотрит. Продолжает двигаться вперед. Я заглушаю мотор. Из-под капота слышится громкое шипение. Гэк растворяет в баночке большую дозу мета. После того как он набирает часть в шприц для себя, я добавляю к оставшемуся мету порцию героина. Позволяю Гэку сделать мне укол. У него так замечательно получается справляться с этим дело. Все становится лучше после того, как героин и мет попадают в мою кровеносную систему. Я даже начинаю сомневаться, происходила ли эта автомобильная погоня на самом деле или просто пригрезилась мне. Но дым, тянущийся из-под капота, дает однозначный ответ на этот вопрос.

Теперь все в курсе, что у меня рецидив.



Я высаживаю Гэка на Тендерлойн, и мы договариваемся встретиться на следующий день или около того. Он говорит, что пока займется поисками людей, которые могли бы поставлять нам товар.

Я включаю мобильный. Двадцать семь новых сообщений. Слушаю по первой секунде от каждого и все удаляю. Желудок словно ухает куда-то вниз, а шею неприятно холодит от мурашек. Я думаю про Спенсера, маму, папу, работу и друзей, которых бросил. Гадаю, действительно ли зашел на этот раз настолько далеко, что обратной дороги нет. Да, я думаю, зашел. Кроме того, не так уж это и плохо. По сути-то я этим людям ничего не должен. Я волен сам распоряжаться своей жизнью — или отказываться от нее. Разве не так? Я снова соглашаюсь сам с собой. Целиком я прослушиваю только сообщение, оставленное Лорен. Она хочет, чтобы я заскочил к ней после того, как она поужинает с родителями. Говорит, что я могу проскользнуть через задние ворота, и тогда, может, меня никто и не заметит. Ждать мне предстоит еще долго, так что я еду на Бейкер Бич и снова плаваю в океане. Я захватываю свой кожаный несессер, когда иду в мужской туалет. Сперва стою снаружи под душем в одних шортах, а затем прохожу в усыпанную песком ванную комнату и раскладываю свои бритвенные принадлежности вокруг проржавевшей грязной раковины. У меня есть отличная бритва и один из этих щетинистых помазков для бритья от Л’Окситан. Помимо этого, у меня при себе крем для бритья на серебряном блюдце. Я бреюсь и смазываю кожу лосьоном. Использую дезодорант. Брызгаю на себя немножко одеколона и с помощью какого-то модного средства приглаживаю волосы. Стригу ногти на ногах и руках. Время от времени в комнату заглядывает какой-нибудь посетитель пляжа, удивленно глядит на меня и поспешно удаляется. Тем не менее, когда я покидаю ванную комнату, то выгляжу почти презентабельно. Для меня почему-то всегда был важен внешний вид. А сам себе я вечно казался некрасивым. Серьезно говорю. Помню, как еще маленьким, находясь дома у мамы в Л.А, я мог часами разглядывать себя в зеркале. Как будто надеялся, что наконец стану красивым, если смотреть в зеркало достаточно долго. Но этого так и не случилось. Я становился только уродливее и уродливее. Ничего во мне не выглядело достаточно хорошо. А внутри меня таилась какая-то печаль — даже безнадежность. Фокусироваться на внешности было по крайней мере проще, чем пытаться разгребать внутреннее дерьмо. Над внешностью у меня есть хоть какой-то контроль — до определенной степени. Я могу покупать себе разную одежду, стричь волосы и все такое. А вот дыра, зияющая в душе, настолько пугающая, что в нее и заглянуть невозможно. Зато я в состоянии приобрести пару новых туфель и, надо же, могу следить за тем, чтобы мое лицо оставалось гладко выбритым, а кожа чистой. Это ужасно мелочно и нелепо, я это отлично сознаю, но бессилен что-либо с этим поделать. То есть, понятия не имею, как это изменить. Все, на что я способен, это закидывать в себя все больше чертовых наркотиков.

Я решаю, что, возможно, стоит попробовать устроиться на подработку в какую-нибудь кофейню. Направляюсь на Клемент-стрит — еду мимо магазинов с импортными товарами, мимо вонючих рыбных лавок, димсамовых уличных ларьков и китайских пекарен. Люди здесь сбиваются в кучи, разговаривают громко, ходят быстро. Я захожу в комиссионный магазин, где за сорок баксов покупаю костюм от Брукс Бразерс и какие-то черные туфли, чей производитель неизвестен. После этого я иду в публичную библиотеку Ричмонд Бранч и занимаю очередь на один из компьютеров. Ждать нужно примерно два часа. В библиотеке грязно и толчется столько народу, что даже стены и книги пропахли потом. В дверях спит бездомный, закутавшись в несколько слоев одежды. Старухи с высветленными перекисью волосами о чем-то спорят по-русски. Беременная женщина толкает туда-сюда синюю коляску со спящим младенцем — вперед-назад, вперед-назад. Я курю сигареты, жду и делаю заметки в записной книжке. Пытаюсь составить резюме, намереваясь напечатать его, когда подойдет моя очередь. Проблема в том, что никаких характеристик с прежних мест работы у меня нет. Послужной список у меня уже солидный, и каждый раз выходит так, что сперва я прекрасно тружусь на новом месте, но вскоре ситуация ухудшается, и заканчивается все плачевно. Обычно я в какой-то момент просто перестаю появляться на рабочем месте. Так завершилась моя работа в реабилитационном центре в Малибу. То же самое случалось и на прежних семи работах. Собственно, я ни разу не проходил полный рабочий цикл, от приема на работу до увольнения — даже когда не употреблял. Я каждый раз схожу с ума, пытаясь все делать идеально. Не могу работать, не выкладываясь на сто процентов. Мне непременно нужно стать лучшим сотрудником, лучшим коллегой, лучшим кем угодно. Мне необходимо всем нравиться, и я из кожи вон лезу, пытаясь этого добиться. Мой главный страх — что кто-то станет на меня злиться. Этого мне не вынести. Я безумно боюсь оказаться отвергнутым — даже теми людьми, которые для меня и не значат ничего. Так что лучше бросить их первым, обрубить все концы и исчезнуть. Тогда они не смогут причинить мне боль — никто не сможет.

Именно поэтому у меня и нет характеристик с прошлых мест работы.

Но, конечно, всегда можно понадеяться, что новый работодатель ничего проверять не станет.

Распечатав примерно двадцать копий резюме, я проезжаюсь по нескольким деловым районам. Оставляю резюме во всех кафе и ресторанах, что попадаются по пути. Особой заинтересованности никто не проявляет. В паре мест мне назначают собеседования. На пути к пристани я проезжаю через финансовый район города. Припарковав машину, смотрю на белоснежный обветшалый маяк Алькатраса. По мере того, как солнце садится за горизонт, с неба быстро сходит оранжевый цвет, и в заливе поднимается сильный ветер. Я натягиваю куртку и еще некоторое время сижу в машине, рисуя, пока не становится совсем темно. Потом я засыпаю, свернувшись на переднем сидении поудобнее. Будит меня телефонный звонок. Слышу в трубке голос Лорен:

— Приезжай, задние ворота открыты.

Добравшись до Си Клифф, я приглушаю музыку и оставляю машину в нескольких кварталах от дома Лорен из-за внезапного приступа паранойи. А когда я пытаюсь открыть высокие деревянные ворота, то выясняется, что их блокирует кирпич. Я толкаю створку ворот сильнее, и она поддается, но шум при этом поднимается такой, что я, наверное, бужу всех в округе. Тем не менее, мне удается добраться до задней двери дома, которая не заперта, и попасть в комнату Лорен, не наткнувшись при этом на ее родителей.

Мы с Лорен долго целуемся и переговариваемся шепотом. У нее уже началась ломка, так что я спешу приготовить нам обоим по дозе.

— Когда-нибудь принимала героин? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— А хочешь попробовать?

Она кивает.

Я добавляю приличных размеров порцию герыча в получившуюся смесь. Лорен внимательно наблюдает за моими действиями. Затем я промокаю смесь каким-то куском ваты и через него наполняю два шприца. Я волнуюсь, как бы не переборщить с дозой для Лорен, как-никак, это ее первый раз. Передаю ей один из готовых шприцов. Она некоторое время ищет у себя на руке подходящее место, а потом наконец втыкает иглу. Набирает немного крови в шприц, а потом вкалывает себе дозу. Я наблюдаю за тем, как наркотики берут над ней верх. Она словно вся обмякает, тяжело и резко выдохнув. Прижимает свою небольшую бледную ладошку к маленькому бледному лбу и откидывается назад, чуть не падая. Спохватывается, выпрямляется и тут же начинает заваливаться снова. Я смеюсь, глядя на нее.

После того, как я тоже ввожу себе дозу, мы укладываемся в постель. Там повсюду разбросаны подушки и одеяла. В комнате совсем темно, не считая огоньков на рождественской гирлянде, и я прислушиваюсь к дыханию Лорен, к ее коротким неглубоким вдохам. Ее зрачки расширены — черные провалы. Их переполняет мет, а я кайфую, кайфую, кайфую.

— Нельзя шуметь, — говорит Лорен.

Голос низкий, невнятнный.

Я целую ее — и как будто перетекаю в нее сквозь поцелуй, или, наоборот, поглощаю ее, делая частью себя. Ее язык — этой мой язык, ее губы — мои губы, ее дыхание — мое. Она издает стон, и я шепчу:

— Тшшшшш.

Некоторое время мы продолжаем целоваться, а потом я быстро стаскиваю с нее одежду, скидываю свою и прижимаюсь губами к ее соскам, грубо зацеловывая грудь. Мы начинаем заниматься любовью, и ничего не может быть лучше и естественнее этих жестких пульсирующих движений, порожденных нами. Мы здесь и в то же время нет — мы дрейфуем на ощущениях цвета и биения сердец, а наш пот капает вниз, вниз, вниз.



Мы занимаемся сексом так долго, что вся кровать буквально пропитывается потом насквозь, настолько его много. Мы целуемся, прижимаемся друг к другу, и все начинается по новой. Мы оба выдохлись, но не останавливаемся. Каждое ощущение в разы острее, чем обычно. Моя рука сжимает ее, живую, чувственную, горячую. Кровать трясется, стены дрожат, земля сотрясается вместе с полками, лампами и всем остальным, а нам плевать — плевать, и все. Я хочу, чтобы это длилось вечно, хочу навсегда остаться здесь, с Лорен, в наркотическом экстазе от мета и героина. Я будто достиг наивысшей точки своего существования — и не желаю, чтобы это прекращалось.



Проходит три с половиной часа. Я отодвигаюсь в сторону и замечаю, что весь в крови. Кожа стерта до крови. Но я совсем ничего не чувствую. Лорен закуривает сигарету, и мы передаем ее друг другу. Я хочу еще немного вмазаться, поэтому встаю на ноги и ощущаю головокружение, какое бывает перед обмороками. Я опускаю взгляд вниз, разглядываю собственное тело, поражаясь тому, как сильно уже похудел. Ноги начали поглощать жир с самих себя, а тазобедренные кости сильно выпирают. Я пробираюсь в ванную, справляю нужду, а затем оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти вату с остатками мета и героина. Именно в этот момент я слышу стук. Кто-то стучится в дверь комнаты Лорен, и меня тут же волной накрывает паника. Я запираюсь в ванной, едва дыша. Снаружи слышатся голоса, и я понимаю: блять, все пропало. И тут я вижу банку с ваткой и грязным шприцем. Раз уж мы все равно попались, я решаю добить остатки наркоты, пока меня не вышвырнули за дверь — или не упекли в тюрьму. Так что, стараясь действовать как можно тише, я усаживаюсь на унитаз и ищу подходящую вену. Ввожу.

На какой-то короткий миг в голове мелькает мысль «вот дерьмо», а потом я падаю вперед и врезаюсь в твердую стеклянную дверь душевой кабины. Отскочив от нее, я обрушиваюсь на пол, и мир погружается в темноту.





День шестой



Когда я прихожу в себя, в ванной светло, а я так и валяюсь на кафельном полу, дрожа от холода. Встаю на ноги, желудок тут же скручивает узлом, и я блюю в унитаз. И снова блюю. Я задыхаюсь, горло словно огнем горит, а по лицу струятся сопли и слезы. Никаких звуков за дверью не слышно, так что, выпив немного воды из-под крана, я отпираю дверь и чуть ли не ползком возвращаюсь в комнату Лорен. Там никого нет. Свет погашен, комнату освещает солнце. Одевшись, я намереваюсь выбраться из дома тем же путем, каким вошел. Засунув руку в карман, обнаруживаю там записку. Писали ее явно второпях — мелким неровным почерком на желтой разлинованной бумажке.



<i>Ник, если ты там, блядь, помер, я тебя прибью. Позвони мне СРАЗУ ЖЕ, как проснешься. Родители уезжают завтра около часа, так что после этого можешь перевозить сюда свои вещи. Черт, надеюсь, ты не умер. ПОЗВОНИ МНЕ. Лорен.

</i>

Я отхожу от дома Лорен на приличное расстояние и только потом набираю ее номер. Она отвечает шепотом, как будто ей сейчас неудобно разговаривать. На небе ни облачка, но со стороны Сан-Франциско дует сильный ветер, и волосы лезут мне в глаза.

— Ник, это ты?

— Ага.

— Господи, какого хрена с тобой вчера случилось?

— Да ничего. Понимаешь, я услышал, как твой отец в дверь стучит, и спрятался в ванной. Похоже, я там переборщил с дозой, вот и отрубился. Никто не слышал, как я упал?

— Ты вообще о чем?

— О том моменте, когда твой отец спустился вниз.

— Ник, такого не было.

— Но я же слышал. Слышал, как ты с ним разговаривала.

— Э, нет, не мог ты такого слышать.

— Блять.

— Ник, никогда больше так не делай, ясно?

— Да, извини.

— Придешь вечером?

— Конечно.

— А у тебя есть еще… ну ты понял?

— Ага.

— Отлично, тогда позвони мне попозже.

Я отключаюсь.

Гэк звонит мне примерно в полшестого. Большую часть дня я просто блуждаю по улицам, уставившись себе под ноги — высматриваю деньги, сигареты и всякие другие штуки, которые кто-нибудь мог обронить. Как-то раз я нашел черную кожаную барсетку с полным комплектом парикмахерских принадлежностей, пятью чеками и почти парой сотен баксов налички. Вот просто так нашел. Я находил пачки с сигаретами и пакеты с остатками еды. Даже пакетики с травой и коксом иногда попадались. Сегодня, однако, мне на пути не встречается ничего, кроме ненужной стереосистемы Aiwa.

Вообще-то я вижу еще и доверху переполненный пакет, привязанный к ручке чьей-то входной двери. Я голодный, а пакет на вид вроде похож на доставленную еду. Я быстрым шагом прохожу мимо, разворачиваюсь, хватаю его и убегаю. Свернув за угол, я вскрываю пакет, надеясь найти там китайскую еду, или тайскую лапшу, да хоть что-нибудь съестное.

В пакете собачье дерьмо. Целая куча дерьма. Я отшвыриваю его в сторону, а желудок уже тошнотворно сжимается из-за запаха.

Но, как я упоминал ранее, в полшестого звонит Гэк, и он сообщает, что, кажется, нашел для нас поставщика. По телефону он подробности рассказывать не хочет, так что мы договариваемся встретиться на Тендерлойн около восьми.

Еще Гэк говорит, что нужно принести триста баксов.

— Триста? — повторяю я. — Не больше?

— Пока что хватит.

Я снимаю деньги со своего счета. У меня остается немногим больше двух тысяч, но именно что немногим. Ноги болят после целого дня ходьбы, и когда я осматриваю подошвы своих кроссовок от Jack Purcell, то замечаю на подметке одной из них дырку, начинающую прорываться через пятку. Тем не менее, я иду дальше, зная, что перестану чувствовать боль, как только снова закинусь. Это и к горлу относится. Когда наркотическая эйфория немного отпускает, я понимаю, что заболел. Горло саднит, а нос забит соплями. Наверное, я где-то простыл. Но мет и об этом позаботится.

Темнеет. Небо окрашивается в желто-серо-анемичный цвет из-за городских огней. Тендерлойн ночью — настоящее хоррор-шоу. На каждом шагу к тебе пристают с просьбами подать немножко мелочи или предлагают наркотики и секс. Мужчины и женщины блуждают по улицам и аллеям, гонимые безжалостной нуждой. Наркоманы рыщут в поисках дозы, дилеры высматривают покупателей — каждый по-своему пытается утолить жажду, которая не может быть утолена.

Гэк курит сигарету перед закусочной Carl's Jr. и слушает музыку через наушники. Одет он так же, как и всегда.

— Ну как дела, чувак? — спрашивает он, обмениваясь со мной подобием рукопожатия. Взгляд у него блуждает туда-сюда.

— Это ты мне скажи.

Он ускоряет шаг, и я следую за ним.

— Короче. Есть один парень, его зовут Джо. Джо только откинулся и собирается валить куда-то далеко на Юг — в Джорджию или еще в какую жопу мира. Джо тут всех в округе знает, сказал, что может нас свести с поставщиками, чтобы мы могли брать товар прямо у них. Он нам типа эстафету передает, сечешь?

— Круто.

— Так что мы этих поставщиков испытаем. На триста баксов купим у них действительно годной наркоты. Поделим на дозы и продадим. Где-то половину оставим для себя.

— И ты этому Джо доверяешь?

— А то! Я его, блять, целую вечность знаю.

— Окей, тогда в этом я на тебя положусь.

— Идет.

Я не особо слежу за дорогой и сам не замечаю, как мы оказываемся в переулке, где мигает один-единственный тусклый фонарь. Мы останавливаемся перед ржавыми железными воротами, перекрывающими путь к многоэтажке. Гэк жмет на кнопку, говорит:

— Йо, это я, Гэк.

И нас пропускают.

В холле здания тесно, пахнет мочой и плесенью. Ковер на полу прожженный, облезлый, запачканный. Стены местами корявые, из-за чего создается ощущение, что мы раскачиваемся, как на корабле. Я прислоняюсь к грязно-коричневым перилам. В десяти метрах от нас распахивается дверь. В коридор выходит длинноволосый мужчина с черными густыми бровями, похожий на персидца.

— Он здесь, — говорит мужчина.

Мы следуем за ним в комнату. По размеру она не больше крохотной кухни. В комнате нет ничего, кроме кровати и телевизора, по которому идет порно-фильм. Толстяк (лет примерно пятидесяти пяти, с редеющими волосами) вдыхает дым через длинную стеклянную трубку. Он громко выдыхает и переводит взгляд на нас. Отодвигается в дальний угол кровати, прислоняется спиной к стене.

— Давно не виделись, Гэк.

— Ага, с возвращением. Знакомься, это Ник.

Джо протягивает мне руку, и я ее пожимаю.

Глаза у него тусклые, остекленевшие. Мясистые щеки прикрывает неряшливая борода. Губы толстые и влажные. Он передает мне трубку, я беру ее и делаю затяжку, даже не вытерев перед этим, хоть и очень хочется.

— Ну так что, Ник, — говорит Джо, чей голос подрагивает из-за воздействия наркотиков, — ты что же, решил заняться продажей этого дерьма?

Кивнув, я усаживаюсь на пол рядом с мужчиной-персом. Гэк садится на кровать рядом с Джо.

— Мы с Гэком будем работать вместе, — поясняю я.

— Все нормально, чувак, но я бы на твоем месте поосторожнее. Ну да ладно, давай сразу к делу. Телефон не одолжишь?

Я передаю ему свой мобильный, и он делает несколько звонков. Краем уха я прислушиваюсь к его разговорам, пока мы с Гэком передаем друг другу трубку. Мужчина-перс не произносит ни слова и предложенную мной трубку брать не желает.

— Ну вот, через полчаса сюда кое-кто подъедет. И с этими ребятами вам точно стоит сотрудничать. Гэк, блин, ты слушаешь?

Гэк возится с портативном CD-плеером, ковыряется в его внутренностях какой-то своей универсальной отмычкой. Он ненадолго поднимает голову.

— Давайте-ка начистоту. Прежде чем я передам вам, парни, свои контакты, вы должны кое-что уяснить. Гэк, у тебя котелок всегда хорошо варил. А что до тебя, Ник, то Гэк за тебя поручился, значит, ты нормальный пацан.

Следующие двадцать минут он распинается о том, что ни в коем случае нельзя позволить кому-то себя обдурить. Суть такова: самое важное всегда — деньги. Никогда никому не доверяй. Никому ничего не делай бесплатно. Это бизнес. Не сентиментальничай. Не бери других в долю. Сперва продавай дурь небольшими дозами, а когда клиенты крепко подсядут, снова урежь порции. Всегда имей при себе оружие. Лучше всего что-нибудь неприметное, типа скейтборда или барабанных палочек. Гэк делает попытку поспорить с ним, настаивает, что лучше торговать честно, если рассчитываешь на длительный успех. Джо категорически не согласен. Он напирает на преимущества хладнокровно-безжалостного подхода к делу. Я же просто слушаю и, стараясь завоевать его расположение, киваю, как будто действительно все понимаю.

Звенит дверной звонок и в здание заходят двое крупных мужчин. Один из них белый, другой похож на латиноса. В комнатку столько народу набилось, что я начинаю потеть. Знакомство много времени не занимает. Джо представляет Гэка как своего преемника, они пожимают ему руку, дают номер телефона, и на этом все заканчивается. Я отдаю им триста долларов за кусок мета размером с мяч для гольфа. Мет выглядит качественным, чистым. После этого мужчины уходят, и в комнате остаемся только мы с Гэком, Джо да мужчина-перс, который и трёх слов за весь вечер не проронил. Я передаю Гэку мет вместе с чистыми шприцами и прошу его сделать нам пару доз, чтобы проверить товар. Пока Гэк занят приготовлениями, Джо пристает ко мне с расспросами. Я рассказываю (возможно, с излишней откровенностью) свою историю, упоминаю про деньги, которые собираюсь вложить в бизнес. Пока я говорю, он все пытается поймать мой взгляд, и я вынужден продолжать пялиться в пол.

Он произносит это, дождавшись, когда Гэк сделает мне укол. Я захожусь в приступе кашля, настолько сильно меня пробирает. В ушах звенит. Эффект столь мощный, что мне кажется, будто меня сейчас вырвет, но в то же время я откровенно кайфую. На мгновение тело полностью парализует. Я делаю долгий выдох, прикуриваю сигарету, смеюсь. У Гэка реакция почти такая. Похоже, товар чистейший.

— Нравится, да? — спрашивает Джо.

Я киваю.

— Знаешь, а я мог бы тебе подогнать лед в разы лучше этого.

— Серьезно?

— Абсолютно. Хоть сегодня. Сколько ты готов вложить?

— Не знаю. Наверное, максимум две сотни.

— Что ж, для начала хватит и этого.

— Окей.

Я оглядываюсь на Гэка, пытаясь понять, какое у него выражение лица, но ему до нашего разговора дела нет. Он снова ковыряется в чертовом CD-плеере. Мужчина-перс прислонился к стене и заснул. Зернистое изображение на маленьком экранчике телевизора демонстрирует, как какой-то парень трахает девушку сзади.

— Дай-ка мне снова свой телефон.

Я отдаю его, и Джо встает с кровати. Он еще толще, чем казалось, пока он сидел. Живот сильно свешивается над ремнем. Он выходит из комнаты и идет куда-то по коридору, а я жду. Гэк молчит. Я вытаскиваю из сумки записную книжку и начинаю рисовать — лица из множества резких линий, вырастающие из других лиц.

Джо возвращается.

— Обо всем договорился. Пошли к банкомату.

— Отлично.

— Тут один есть, ниже по улице.

Отправляемся к банкомату. После всего, что я выкурил и вколол себе, необходимость сохранять вертикальное положение и двигаться куда-то заставляет меня ощущать всё вокруг слишком остро. Кровь в моих венах циркулирует с удвоенной скоростью, и наркотик всеми доступными путями распространяется по телу. Мои нервы на пределе. Я чувствую, как компульсивно подергиваются пальцы ног в кроссовках.

В алкомаркете «Тres Amigos» есть банкомат, в задней части магазина, рядом с пачками чипсов по 99 центов. Когда я вытаскиваю карточку, Джо наклоняется ближе и разглядывает ее.

— Банк Америки, да? Имел я раньше с ними дело. Они все еще используют ту же последовательность цифр? Ага. Я цифры отлично запоминаю.

— А я нет, — отвечаю я. — Ничего не смыслю в таких делах.

Я вставляю карточку в банкомат и ввожу свой пин-код. Джо нависает надо мной, стоит так близко, что я чувствую запах пота, которым разит от его черной толстовки. Банкомат выдает двести баксов. Пока мы идем обратно в квартиру, Джо болтает без умолку. Рассказывает, как начнет новую жизнь где-нибудь в Джорджии. Он собирается все оставить позади — посредничество, мет — хочет начать заново, с чистого листа. Я его одобряю. Много киваю, соглашаясь. Он кладет руку мне на плечо.

— Знаешь, пацан, — говорит он, — а ты ничего. Справишься отлично. Просто запомни, что в этой игре никому доверять нельзя. Понял меня?

— Да, — откликаюсь я.

— Особенно в блядском Тендерлойне.

Мы заходим в здание и Джо снова просит одолжить ему телефон. Я отдаю.

— Этого моего знакомого ни с кем не сравнить, — обещает Джо, — ты и представить не можешь, как хороша у него дурь.

Он велит мне заранее приготовить деньги.

— Положи вот сюда, на комод.

Я слушаюсь.

Гэк внезапно вскидывает голову. Мужик-перс по-прежнему дрыхнет.

— Джо, какого хрена происходит?

— Ничего, Г., я просто хочу загнать твоему приятелю еще немного льда.

— От кого?

— Чувак, расслабься. Подожди минутку. Мне нужно еще один звонок сделать.

Он выходит из комнаты.

— Что-то здесь не так,— говорит Гэк. — Ты сколько денег принес?

— Две сотни.

— И где они?

— Тут, на комоде.

— Где?

Я оглядываюсь. Разумеется, денег уже нет.

— Блять! Жди здесь! — вопит Гэк.

И убегает. Я просто пялюсь в пустоту. Внутренности словно скручивает в узел. Это что, все было подставой? Я вообще еще когда-нибудь увижу Гэка? Мой телефон пропал, деньги тоже. Я не знаю, что делать.

Мужчина-перс неожиданно просыпается.

— Что происходит?

— Этот парень, Джо…

— Ну?

— Ты его хорошо знаешь?

— Типа того.

— Он меня только что обокрал.

— О.

— Гэк помчался его ловить. Вроде бы. Я не знаю. Не возражаешь, если я тут героином уколюсь?

— Не-не, не стесняйся. Дело дрянь, чувак. А сколько он украл?

Я называю сумму.

— Хреново. Я Али, кстати.

— Ник.

Он снова прислоняется к стене и пытается заснуть. Я загоняю в вену весь имеющийся героин. Может, хоть это поможет снять напряжение, пока я жду.

Фокусирую внимание на потолке, который то отдаляется, то приближается вновь. Проходит полчаса.

— Ну все, — говорю я. — Али, чувак, я сваливаю. Пиздец какой-то.

— Ладно, — отвечает он сквозь сон, едва приоткрыв глаза. — Осторожнее надо быть, чел.

Я собираю сумку, вешаю ее на плечо и направляюсь к выходу. Али пожимает мне руку на прощание. Я чувствую, как глаза начинает жечь от подступивших слез. Коридор разбухает и перекашивается вокруг меня. Ощущение, словно у меня выдрали все внутренности, становится непереносимым. Но затем я слышу, как меня окликает Гэк. Он стоит по другую сторону решетки, которой кончается лестница.

— Гэк, твою мать!

— Ник, мне так жаль.

— То есть, ты был не в курсе?

— Конечно нет, чувак. Я тебе, блять, поклясться могу. Слушай, вот какие дела: Джо слинял. Я только что из дома. Отец говорит, что, он, похоже, и нас обнес. Спер наш компьютер, отец по этому поводу психует. Но Джо уже точно слился. Никто не знает, где его искать.

— А компьютер-то он когда успел украсть?

— Да только что, чувак. У него был ключ от нашей комнаты.

— Гэк, это полная жопа.

— Не то слово. Но я поговорил с отцом. Мы со всем разберемся. Он мне свой телефон дал. У нас уже сейчас наклевывается сделка по продаже. Надо поделить товар и загнать это все поскорее. Живо свои деньги назад вернем.

— А дальше что?

— А все, что выручим сверх того, отдадим моему отцу, лады?

— Даже не знаю, чел. Может, мне лучше просто бросить это все.

— Да не, ты чего. Все точно получится.

Я закуриваю, но Гэку сигарету не предлагаю. Мы все еще стоим, прислонившись к облезлым белым стенам дома Али.

— Честно говоря, Гэк, я уже не уверен, что могу тебе доверять.

Он некоторое время молчит.

— Да, я понимаю. Правда. Но ей-богу, я тут совершенно не при чем. Я Джо с самого детства знаю. Говорю же, у него даже ключ от нашего дома был. Ему все доверяли. А он сегодня еще много кого наебал. Теперь все его ищут. Никуда не денется. Его уже к утру поймают, зуб даю.

— И ты понятия не имел, что он собирается меня обокрасть?

Он снова примолкает.

— Ну, может, я в какой-то момент и... заподозрил что-то. — Он сует руки в карманы. — Но что я должен был сказать? Ты же просто со всем подряд соглашался. Весь такой открытый и приветливый. Да тебя так без последнего гроша оставят. Они ведь такие штуки чуют, чел. Они с этого и кормятся. Если собираешься дальше работать, тебе еще многому надо научиться.

Настает мой черед надолго замолчать.

— Ты прав, — наконец говорю я.

— Вот именно, чел. Ты лучше особо не высовывайся и внимательно за мной смотри. Что я делаю, как себя веду. Я держу рот на замке, лишнего никогда не выдаю. Вот например, если у меня при себе пачка сигарет, я никогда ее не вытащу. Достану одну сигарету и буду смолить тихонько. Если кто попросит закурить, скажу, что у меня больше нет, даже если запросто мог бы поделиться. Никогда не надо палить, что у тебя есть что-то, чего нет у других, понимаешь?

Я киваю.

Гэк кладет руку мне на плечо.

— Ну все, чел, пошли.

И мы уходим.

Первую остановку мы делаем у какого-то дешевого жилого комплекса, находящегося к югу от Маркет-стрит. Фонари здесь не горят, и мы, обойдя здание, оказываемся практически в полной темноте. У гофрированной металлической двери гаража сидит, прислонившись к стене, фигура в капюшоне. На лицо, рассеченное шрамом, падает оранжевый отблеск от сигареты, выкуренной почти до фильтра.

— Извините, ребят, у вас мелочи не найдется? — интересуется этот человек, когда мы проходим мимо.

— Пуля? — спрашивает Гэк.

— Бля, Гэк, Ник, как дела?

— Привет.

Пуля поднимается с земли и бросает окурок куда-то в сторону проулка. От него воняет, как будто он неделю не переодевался. Под глазами мешки, взгляд тусклый, уставший. Когда мы спрашиваем, что он тут делает, он признается, что просто искал место для ночлега.

— Я так умаялся, парни. У вас найдется чем меня взбодрить?

Мне хочется ответить «да», дать ему дозу и вообще все, что он пожелает. Но я только качаю головой.

— У нас только на продажу.

Гэк рассказывает ему, как нас наебал Джо. Пулю это совсем не удивляет.

— Ну, а можно мне хоть у тебя в машине поспать, как думаешь? — просит он меня. — Обещаю, что ничего там не испоганю. Просто изнутри в ней запрусь, чел.

Я соглашаюсь, но ключи ему не отдаю. Вместо этого я провожаю Пулю туда, где припарковался, и запускаю внутрь. Он ложится на заднее сидение, накрывается одним из моих свитеров и тут же засыпает. Салон моментально пропитывается его вонью.

— Странно, что мы вот так на него наткнулись, — говорю я Гэку, вернувшись к дому.

— Совсем не странно, — отвечает он. — Так здесь все и устроено, ты что, еще не понял?

Я думаю, что, может быть, он и прав.

Гэк делает звонок по отцовскому телефону, и несколько минут спустя покупатель спускается к нам и открывает дверь. Мы уже отделили часть, которая на вид должна сойти за грамм, но на самом деле, конечно, меньше, и завернули в фольгу из моей сигаретной пачки. Покупатель должен дать нам за неё восемьдесят баксов.

Выглядит он так, словно годами не бывал на улице. Рыхлая бледная кожа, костлявое лицо, редеющие темные волосы и красный нос, как у заядлого алкоголика. Живот у него раздулся настолько, что его можно принять за беременного. Говорит клиент отрывисто, требовательно — громким и визгливым голосом. Мы представляемся друг другу, но его имени я не запоминаю. Он проводит нас через обшарпанный вестибюль с ржавыми почтовыми ящиками на стенах, прямиком к отчаянно скрежещущему раздолбанному лифту. Двери открываются, и мы заходим внутрь. В кабине тесно, и я чую запах, похожий на аромат детской присыпки, исходящий от бледной кожи покупателя. Он запускает мясистую руку в свои спутанные волосы, затем тянется к кнопке и останавливает лифт где-то между вторым и третьим этажом. Лампы над нашими головами надсадно гудят. На лбу у мужчины выступает пот и стекает вниз, к ушам. Я задерживаю дыхание, ожидая чего-то.

— Ну че, чувак? — спрашивает Гэк.

— Показывай, — говорит мужчина.

Гэк вытаскивает сверток и крепко сжимает его в руках.

— Как-то маловато, — произносит мужчина.

— Маловато или нет, а товар что надо.

Мужчина смотрит на Гэка. Гэк глядит прямо в его белесые зеленые глаза. Мужчина отводит взгляд. Протягивает Гэку пачку денег.

— Ник, забери.

Я хватаю деньги и убираю их в свой карман. Гэк передает мужчине товар, и тот снова запускает лифт. Кабину покачивает, встряхивает, и она с трудом ползет на четвертый этаж.

— Спокойной ночи, парни, — прощается мужчина. Он выходит в коридор, а мы едем на лифте вниз.

Мы уже почти у входной двери, когда мне наконец приходит в голову вытащить деньги и их пересчитать.

— Гэк, тут двадцатки не хватает.

— Что?

Я показываю ему три банкноты по двадцать баксов.

— Твою ж мать.

— Что будем делать?

— Так, подожди секунду.

Он набирает номер покупателя. Ответа нет. Я приседаю на корточки и покачиваюсь с пятки на носок, прижав колени к груди.

— Иди за Пулей, — говорит Гэк.— Дашь ему дозу, окей? Я тут подожду, попытаюсь дозвониться отцу.

Я выхожу в ночь и поднимаю повыше воротник куртки, пытаясь укрыться от сырости, сгустившейся в воздухе. Кровь в ушах пульсирует все громко и громче, а руки дрожат. Я размышляю о большом охотничьем ноже Пули и о жирном мужике, пропахшем детской присыпкой.



Я стучу в окно машины, и Пуля просыпается.

— Что случилось?

— Дверь открой.

Я сажусь на переднее сиденье и сразу же начинаю готовить две дозы. Набираю героин в два шприца, попутно обрисовывая Пуле сложившуюся ситуацию.

Он издает громкий возглас.

— Окей, чел, за дело! Надерем этому парню жопу!

Я судорожно сглатываю.

— У тебя оружие есть? — спрашивает Пуля.

Я смеюсь.

— Да ты что, чувак, я в жизни даже не бил никого.

Такого он понять не может. Мы закидываемся, закуриваем и готовимся к бою. Пуля вытаскивает из заднего кармана отвертку и вручает ее мне.

— Держи, — говорит он, — но если придется бить, то бей ручкой. Мы же не хотим прикончить этого мужика.

Наверное, даже после всего героина мира у меня не перестало бы сводить судорогой желудок, но все же провести Пулю обратно к жилому комплексу мне удается. Гэк все еще говорит по телефону с отцом, но прерывается и впускает нас внутрь, когда мы стучимся в дверь. Мы втроем бродим по вестибюлю, переговариваясь на ходу. С того момента, как Пуля получил дозу, голос у него упал октавы на три.

— В общем, отец считает, что это просто какая-то ошибка.

— А в какой квартире этот парень живет, твой отец знает? — спрашиваю я.

Гэк качает головой.

Пуля абсолютно уверен, что покупатель решил нас кинуть. Он продолжает твердить о том, как выбьет из него все дерьмо. Мы с Гэком пока что не обращаем на него внимания. Решаем подняться на четвертый этаж и все там проверить. Может, услышим что-то. Попутно Гэк продолжает пытаться дозвониться покупателю. Ответа нет.

Лифт медленно поднимает нас на нужный этаж. Мы ступаем на темный заляпанный ковер, переговариваясь шепотом. Вдоль по коридору выстроились в ряд растения в горшках. Номера квартир криво прибиты к дверям — 401, 402, 403. Мы подслушиваем у каждой, дружно задерживая дыхание. Все тихо.

Именно я первым различаю стук. Он, слабый и ритмичный, доносится из последней квартиры, чья дверь находится рядом с окном и пожарной лестницей.

— Там.

Через замочную скважину слышится стон. Пуля вытаскивает нож. Мы продолжаем прислушиваться. Еще один стон, а затем раздается голос толстяка. Он говорит что-то вроде: «Не дергайся, не дергайся». Повторяет это снова и снова. Гэк кивает, и Пуля кулаком барабанит в дверь. На мгновение воцаряется полная тишина. Я отступаю, и Гэк кладет мне руку на плечо. Шепчет на ухо:

— Все путем.

Затем из-за двери, совсем близко, раздается голос толстяка:

— Кто там?

— Йо, это Гэк, сын Майка.

— Чего тебе надо?

Дверь совсем чуть-чуть приоткрывается, и Пуля тут же со всей дури бьет по ней ногой. Толстяк падает спиной на пол. На нем нет ничего, кроме белых трусов. Кожа висит на его теле складками. Падая, он запрокидывает голову и ударяется затылком о полированный деревянный пол.

— Боже мой, Боже мой, Боже мой, — твердит он, как заведенный.

Мы заходим в квартиру, и я затворяю за нами дверь. На валяющегося на полу человека я стараюсь не смотреть.

— Ты нам двадцатку должен, — говорит Гэк. — Насколько я помню, грамм идет по восемьдесят.

— Я тебе столько и отдал, клянусь!

— Ник?

Я вытаскиваю три банкноты по двадцать баксов. Пуля выхватывает их у меня, комкает и швыряет в покупателя.

— Сосчитай.

Мужчина корчится на полу, словно гигантский слизень.

— Простите. Честное слово, это случайно. Сейчас принесу деньги.

— То-то же, — говорит Пуля.

Внезапно из задней комнаты раздается какой-то звук. Похожий на кряхтенье.

— Это еще что за нахрен?

Пуля вооружается ножом, а я, прежде чем сам понимаю, что делаю, вытаскиваю отвертку и крепко сжимаю ее в руке. Мы движемся к спальне. Пуля толкает дверь, и в тот же момент мужчина на полу вскрикивает:

— Не надо!

В спальне обнаруживается чрезвычайно волосатый обнаженный мужчина, связанный таким образом, что лежит, распластавшись на кровати, лицом вниз. На глазах у него повязка, а во рту кляп. Он как будто бы слегка задыхается, поскольку из его горла доносятся странные хриплые звуки.

— Бля, милота какая, — произносит Пуля и начинает хохотать.

— Вы не имеете права так обращаться с людьми, — говорит толстяк, с опущенной головой проходя мимо нас на свою маленькую чистенькую кухню. Его штаны висят на стуле с высокой спинкой. Он запускает руку в передний карман, вытаскивает смятую двадцатку и бросает ее на пол к остальным деньгам. Гэк все подбирает. Он едва заметно кивает нам, и мы наконец-то покидаем эту проклятую квартиру. Я слышу, как в спину нам летят проклятья, и мне нестерпимо хочется вымыть руки.

Когда мы выходим на улицу, Гэк снова звонит своему отцу. Следующий наш клиент всего в трех кварталах отсюда. По словам отца Гэка, все подозревают, что Джо собирается утром сбежать на одном из автобусов "грейхаунд" . Мы решаем устроить засаду на автовокзале после того, как доставим еще несколько заказов. По правде говоря, больше всего идея с засадой нравится Пуле, он полон энтузиазма. Его преданность вроде и кажется трогательной, но вместе с тем от нее как-то жутко. Как бы то ни было, пока он продумывает лучшую стратегию нападения, я вдруг вспоминаю о своей кредитке. Туман настолько густой, что мы даже свет фонарей над нашими головами различить не можем, только тусклое, приглушенное свечение. У меня почему-то из головы не идет образ Джо, нависшего надо мной в алкомаркете. Он смотрел на меня, следил — зачем? Разумеется, чтобы увидеть мой ПИН-код.

— Блять, — говорю я. — Эй, Гэк, дай-ка телефон.

Я вытаскиваю кредитку и набираю номер, написанный на ее обороте. Молюсь, молюсь, молюсь, что еще не слишком поздно. Целую вечность спустя (как мне кажется) меня соединяют с каким-то парнем. Судя по голосу, его не особо-то волнуют мои истеричные просьбы заблокировать карту.

— Сэр, — продолжает повторять он. — Даже если вашу кредитную карту украли, никто не сможет получить доступ к вашему счету без ПИН-кода.

— Угу, но по-моему, кто-то видел, как я вводил код.

— Когда это произошло?

— Может, пару часов назад, не знаю точно. Слушайте, можете просто, ну, заблокировать карту?

— Конечно, сэр.

Я разламываю кредитку пополам и выбрасываю в мусорку. Кажется, в тот момент я размышляю о карме. Вспоминаю, сколько раз крал кредитки у своих родителей. Думаю о девушке из школы, чьей кредиткой Шеврон пользовался целый месяц, пока ее пропажу наконец не обнаружили. Когда я учился в колледже в Массачусетсе, то бродил по коридорам общежития, высматривая открытые комнаты, забегал в них и воровал столько денег и сигарет, сколько успевал найти. Еще был бассейн и тренировочный зал, где я раз в несколько дней шарил по чужим шкафчикам. Денег удавалось раздобыть не слишком много, но этого хватало, чтобы постоянно наполнять вены героином.

Я крал у подружек.

Крал у бабушек и дедушек.

Крал у дядюшек, тетушек и друзей.

Я крал, оправдывался и крал снова, все больше и больше.



Как же погано теперь оказаться по другую сторону баррикад. Я чувствую себя уязвимым, жертвой, потерявшей всякий контроль над ситуацией. Такое со мной однажды уже было — в Амстердаме, когда на улице в три часа ночи меня избил какой-то африканец. Даже находясь на улице и под кайфом, я почему-то был уверен, что защищен от любых неприятностей. Что со мной-то ничего дурного произойти на может. Блуждая по извилистым булыжным голландским улочкам, невменяемый от экстази и грибов, я безмерно удивился, когда этот парень реально мне врезал. И за что же? Он задал мне вопрос, а я не ответил — вот и все. Все произошло так быстро, так неожиданно. Я вмиг лишился наивной веры в собственную неуязвимость. Сегодня ночью я чувствую то же самое из-за Джо. Это паршивый мир, и жизнь в нем паршивая. Все вокруг хотят тебя поиметь. Те иллюзии, что у меня еще оставались, тут же разбились вдребезги. Я чувствую себя побежденным, понимаете?

Но у Гэка иное мнение на этот счет.

— Вот этого нам и не хватало. — Говорит он. — Мотивации.

Мы шагаем быстро, разнося заказы. В какой-то момент мы узнаем о парне, торгующем очень дешевым льдом дальше к югу от Маркет-стрит. Качество у него не ахти какое, но мы покупаем целую кучу и начинаем подменять им свой товар. Нам уже удалось вернуть около двухсот баксов. Как будто совершенно не напрягаясь. В основном я просто следую за Гэком. Почти ничего не говорю, только наблюдаю. Если торговать наркотиками так просто и выгодно, вряд ли у меня будут с этим какие-то трудности. Я не собираюсь возвращаться к прежней жизни — питаться объедками из мусорных баков, обворовывать парней в гей-барах и торчать на углу Кастро и Восемнадцатой улицы, где кружат парни в модных спортивных автомобилях.



Первые несколько раз было так больно. Я даже думал, что меня вот-вот вырвет от боли — и молился, чтобы все поскорее закончилось, чтобы мой партнер уже кончил.

Они увозили меня в свои квартиры (или дома) неподалеку от Твин Пикс. И, конечно, иногда попадались жестокие — любители насилия, кожаных нарядов, всяких наручников и прочего. Тогда нужно было просто постараться перетерпеть, держа в уме, что денег получишь больше.



Я твердо уверен, что теперь ничем подобным заниматься не буду. Тошнит от одной мысли об этом. Работа дилера мне подходит. Я должен им стать. Из той передряги мне чудом удалось выбраться. Нельзя снова полагаться на удачу.

Видите ли, после того, как я украл деньги у младшего брата и свалил из дома, то понятия не имел, что делать дальше. Я отправился в дом неподалеку от Пресидио, к своему приятелю Акире. Он пустил меня пожить на какое-то время. Немного денег у меня оставалось, так что я продолжал сидеть на мете и героине, попутно пытаясь устроиться на работу в городе. В конце концов, меня взяли в кофейню рядом с Кастро. Менеджеру, очень благообразному и подтянутому мужчине-гею лет сорока, я наврал, что отец-тиран выгнал меня из дома, когда узнал, что я сплю с парнями. Менеджера это разжалобило, и он взял меня на работу, но получил я всего пару смен в неделю. А моя зависимость все усиливалась, и я отчаянно нуждался в деньгах.

Акира жил в том же доме, что и его мать, в квартире на цокольном этаже. Меня мать Акиры всегда ненавидела. В то время я не понимал, почему. Думал, что она просто злобная и напыщенная. Но теперь-то до меня, разумеется, дошло, что она боялась меня и переживала из-за того, какое влияние я могу оказать на ее сына.

Так или иначе, однажды я пробрался наверх, пока она была на работе, и нашел чековую книжку, спрятанную в ее прикроватной тумбочке. Я выписал себе чек на сто баксов и обналичил его в одном из обменников в Филморе. Деньги я тут же спустил на наркотики, но сотрудники обменника связались с матерью Акиры, и она поняла, что это я спер деньги. Акиру это страшно огорчило, и он указал мне на дверь. Прежней наша дружба после этого уже не стала, и я чувствовал себя ужасно из-за того, что натворил.

Какое-то время после этого я жил в молодежном хостеле, а когда не мог себе этого позволить, ночевал в парке. Именно тогда я начал заниматься проституцией. Много заработать не удавалось, хватало только на еду и на дозы. Тем немногим приятелям, что у меня еще оставались, я никогда не рассказывал, как именно добываю деньги. Весь мой дневной рацион состоял в лучшем случае из одной шоколадки — покупал Сникерс, как правило. Весил я очень мало. Бродил по ночам. Бродил днем. Идти было некуда. Однажды я узнал, что в кинотеатре Кастро устраивают ретроспективные показы фильмов одного старого друга нашей семьи. Он режиссер, причем достаточно знаменитый. А его сын, Джей Ти — актер, так что они оба должны были присутствовать на приеме перед началом показа. Я притащился туда в порванной вонючей одежде. Попытался зайти внутрь, но охрана меня не пустила. К счастью, Джей Ти меня заметил и сам вышел на улицу. Он обнял меня, едва не раздавив своим весом. Предложил мне сигарету.

— Как ты до такого докатился? — спросил Джей Ти. Голос у него был такой ласковый, добрый. Он снял очки и потер свои узкие темные глаза.

— Что с тобой случилось?

Это больше походило на мольбу, а не на вопрос.

—Я же помню, в детстве ты чуть ли не золотым мальчиком считался. Такой был счастливый… такой… светлый. Мы с тобой играли часами, и ты никогда не плакал, не расстраивался. Помнишь?

— Смутно.

— Ну, ты тогда был совсем маленький. И все равно такой открытый, искренний. Я смотрел, как ты взрослеешь, и так тобой гордился.

— А я тобой сильно восхищался. И музыку слушал, и книги выбирал — все с оглядкой на тебя.

— Так что же случилось? Мы когда в последний раз виделись, года три назад? Ты присматривал себе колледж на Манхеттене. Тебе так не терпелось туда отправиться. Стать писателем.

— Угу. Это все мет, чувак. Ей-богу, лучше бы я никогда не пробовал эту срань.

— Но ты же хочешь с него слезть?

— Не знаю. Но мне нужно это сделать.

— Так, смотри: я только что расстался с девушкой и некоторое время собираюсь пожить дома. Почему бы тебе не погостить у нас? Найдем тебе врача, лекарства какие-нибудь. Сможешь переломаться — и, глядишь, жизнь снова наладится. У нас сейчас квартира в нижней части Нью-Йорка, ты там еще не был. Когда поселишься там, мы приведем тебя в порядок. Папина массажистка тобой займется. Поможем тебе найти квартиру, на хорошую работу устроим. Все наладится.

Я согласился встретиться с ним в отеле «Четыре Сезона» на следующий день, а потом отправился к своему дилеру в Окленде. Потратил большую часть оставшихся денег на спиды и таблетки, а затем вернулся обратно в парк Форт-Мейсон. Там я долго сидел без сна, просто накачиваясь наркотой.

Из шкафчика в молодежном хостеле я забрал свой рюкзак с одеждой. На самом деле, сначала рюкзаков у меня было два, но потом мне в голову пришла блестящая идея: разрезать каждый сбоку и пришить друг к другу, превратив в один огромный СУПЕР-РЮКЗАК. Однако, закончив их разрезать, я очень устал и отрубился. А когда я проснулся, у меня уже не было ни супер-рюкзака, ни обычного. Так что я побросал все свои вещи в тележку для белья, которую украл в прачечной, вытолкал ее из парка и покатил вниз по Колумбус-авеню, держа путь к «Четырем Сезонам» на Маркет-стрит.

У дверей отеля стояли двое внушительных швейцаров с наушниками и рациями. Они не желали меня впускать — из-за рваной одежды, из-за тележки, доверху набитой моими вещами, из-за электрогитары, ну и из-за того, что я так накачался метом и героином, что с трудом мог связно говорить. Когда он спросили имена «постояльцев», к которым я иду, я только рассмеялся.

— Слушайте, вы мне все равно не поверите. Просто позвоните и узнайте, ожидает меня кто-нибудь или нет. Мне сказали, что имя запишут на регистрационной стойке, или как там это место называется. Я Ник Шефф.

Это не сработало. Они допытывались, к кому именно я пришел, поэтому в конце концов мне пришлось сказать правду. И стоило мне произнести имена друзей, как в ответ швейцары начали орать, что лучше бы мне убраться отсюда подобру-поздорову. Даже пригрозили, что вызовут копов. Но я отказывался уходить и настаивал, чтобы они проверили информацию, до тех пор, пока они не сдались.

После этого они раз сто передо мной извинились, даже принесли нам шампанское и корзину с фруктами. В тот же день мы вылетели в Нью-Йорк ночным рейсом. Я помню, как большую часть пути трепался с бортпроводницей, усевшись на пол в хвосте салона, где она раскладывала еду и занималась прочими делами. Все, что оставалось от спидов (примерно около грамма), мне пришлось употребить еще в туалете отеля, поэтому почти всю следующую неделю я был не в себе.



Пару месяцев мне удалось протянуть без тяжелых наркотиков, но затем я снова сорвался, и все стало еще хуже, чем было до этого.



Мы с Гэком и Пулей проходим как раз мимо тех самых «Четырех Сезонов», когда идем обратно к моей машине. Мы уже разобрались со всеми заказами — заработали примерно триста долларов. Кроме того, у нас осталось много качественной наркоты.

Начинается серое и промозглое утро. Фонари гаснут один за другим. Поднимается ветер, и вскоре мы все уже слегка дрожим. Сырой воздух окутывает нас, пропитывает насквозь, течет по венам. Мы курим сигареты, но они не очень-то согревают. Пока мы едем к автовокзалу, я включаю печку на полную мощность. Зубы я стискиваю так крепко, что челюсть щелкает, когда я открываю и закрываю рот.

Несмотря на все, что я успел употребить, меня все равно клонит в сон. В висках стучит — кровь отливает от головы. Я звоню Лорен из телефонной будки и рассказываю обо всем, что со мной случилось. Она соглашается оставить дверь незапертой, чтобы я смог пробраться внутрь после того, как поймаю Джо и отожму назад свои деньги. Кажется, она недовольна, что я до сих пор не вернулся, но мне плевать. Что на свете может быть лучше этого состояния, когда тебе на все плевать? Какое счастье, что оно существует. Пока я жил без наркотиков, оно мне было недоступно.

Автовокзал окружен лагерем из палаток и картонных домишек. Одна моя знакомая из реабилитационного центра жила здесь, пока ее не отправили на лечение. Она жила в палатке вместе с тремя парнями, один из которых был ее женихом. Полицейские устраивают облавы на лагеря бездомных каждые пару месяцев. Кое-кого арестовывают, а потом снова оставляют их в покое, позволяя восстановить жилища.

Сейчас тут полно народу. Подростки-панки с ирокезами, в изрезанной одежде, которые выглядят очень злобно и отчаянно, ведут напряженную борьбу за сигареты, одеяла и банки с пивом. Мы с Гэком и Пулей решаемся разделиться, чтобы караулить у разных входов. Всего их четыре, поэтому Пуля говорит, что будет ходить по вестибюлю туда-сюда. Если честно, я даже не знаю, что буду делать, если увижу Джо. Не могу даже представить, как вступаю с ним в драку, надираю ему зад, вот это все. Тем не менее, я стараюсь настроиться на нужный лад. Сердце начинает стучать, как бешеное, каждый раз, как кто-то проходит через автоматические раздвижные двери. На самом вокзале почти никого. Звуки шагов редких пассажиров эхом разносятся по кафельным коридорам. В нескольких ободранных черных креслах спят мужчины и женщины, закутанные в несколько слоев всякой рванины. Двое полицейских пытаются разбудить парня, который соскользнул с сиденья на грязный линолеум. Кожа у этого парня блестит так, словно маслом намазана, а длинные волосы спутались в один большой дред. Борода у него тоже длиннющая. Копы — мужчины с короткими стрижками и квадратными челюстями — наклонились над ним и трясут за плечи. Оба в латексных перчатках. Я отхожу в туалет, а когда возвращаюсь, этой троицы уже нет. Джо пока что тоже не появлялся. Я сажусь в уголок и жду. Моргаю пару раз. На белой стене проступают розовые и зеленые геометрические конструкции. Из пола как будто вырастает сама собой башня, состоящая из светящихся треугольников. Я не могу перестать это видеть, но мне она не очень-то и мешает. Видывал я галлюцинации и похуже, чем эта.

Весь автовокзал гудит и мерцает пульсирующим светом. Я с трудом могу продолжать фокусировать внимание на двери.



Я встаю и иду к Гэку. Он уснул на посту. Я расталкиваю его.

— Блин, п-прости, чувак.

— Забей, пойдем отсюда.

— Уверен?

Я киваю.

— Он в любом случае еще свое получит, — говорю я. — Ну его на хер. Если ему так нужны эти деньги, пускай подавится. А я поехал спать.

— Да уж, — соглашается Гэк, — для Джо это точно добром не кончится.

Пуля все еще блуждает из угла в угол, словно дикое животное в клетке. Не без труда, но на удается уговорить его уйти вместе с нами. Мы возвращаемся в машину, и я решаю угостить всех завтраком.

— В Cala Foods можно купить четыре домашних пирожка всего за доллар, — говорит Пуля.

— Куплю, что захотите.

Я высаживаю их на Тендерлойн и еду к Лорен. Мы договариваемся встретиться позже. Пуле негде ночевать, но нам с Гэком ему предложить нечего. Я бы хотел ему помочь, правда, но мне и о себе-то едва удается позаботиться. Так что мы оставляем его блуждать по улицам и уславливаемся о следующей встрече.

Перед сном я выкуриваю несколько сигарет, возлежа на белой кровати Лорен.



День девятый



После того, как родители Лорен уехали, мы просидели три дня в ее доме практически безвылазно. Оказалось, что у ее отца есть превосходный винный погреб, содержимым которого мы (точнее, я) занялись вплотную. К тому же, будучи неплохим поваром, я совершал налеты заодно и на их кладовку. Я делал кофе во френч-прессе по утрам, готовил пасту, салаты и яичницы, пил Божоле-нуво, Бордо, самые разные Пино и Кьянти. В еде и вине я действительно кое-что понимаю. Лето перед выпускным классом в старшей школе я провел во Франции, отправившись туда по школьной программе. Мне было шестнадцать. Программа была рассчитана на одно лето, и продумали ее неплохо. Жил ты в отеле вместе с другими учениками старших классов, днем вы ходили на уроки французского, потом дружно ужинали, а по вечерам могли посещать различные «экскурсии». Мои сверстники забирались на верхушку Эйфелевой башни, играли в боулинг и всякое такое. За распитие алкоголя полагалось исключение.



Я в первую же ночь встретился там с девушкой по имени Капучино, чьи родители дружили с моей мачехой. Она была всего на несколько лет старше меня и согласилась показать мне город. Сама она жила неподалеку от Парижа, в Сен-Клу. Едва познакомившись, мы с ней отправились в бар и сильно там напились (по крайней мере, я). Той ночью мы обошли весь Монмартр и поднялись к известнейшей Базилике Сакре-Кёр.

Стоя рядом с этой девушкой и ее друзьями, взирая на город с высоты птичьего полета, я чувствовал себя таким взрослым, мудрым и классным. Словно стал персонажем одного из французских фильмов новой волны, вроде «На последнем дыхании», «Боб-прожигатель», «Четыреста ударов», «Лифт на эшафот».

Прогуливаясь по городу с сигаретой «Gitanes» в зубах, я чувствовал себя Жаном-Полем Бельмондо, Аленом Делоном или кем-нибудь еще из обоймы недосягаемых бесчувственных звезд. В отель я той ночью так и не вернулся. Остался у Капучино.

Вскоре после этого я приучился начинать свой день с алкоголя. Мы поехали на север Франции, навестить семью Капучино, и там распивали вино из виноградников Сен-Тропе. Я просыпался, наливал себе бокал вина (а иногда и водки) и выпивал вместе с кофе. У меня при себе была отцовская кредитка, и я без проблем скупал себе одежду от Шевиньон и Агнес Би. Я решил никогда не возвращаться в США. Повторюсь: я верил, что если исправить внешние недостатки, то и с внутренним миром проблемы частично решатся.

Четыре месяца спустя все кредитки заблокировали, а меня наконец смогли убедить вернуться домой и закончить старшую школу.

Вернуться в Залив, сидеть на уроках, наблюдать за выступлениями чирлидерш и прочей подобной ерундой было по меньшей мере странно.

Вроде совсем недавно я пил водку узо и колесил на мотоцикле по Монпелье, а теперь должен был соблюдать комендантский час и заниматься в команде по плаванию. Я так отчаянно хотел повзрослеть. Я всегда думал, что как только вырасту, стану самостоятельным, то перестану чувствовать отчаяние и безнадежность. Тогда я начал бы походить на одного из персонажей любимых фильмов.

Наркотики и алкоголь дарили мне это чувство. Стоило принять дозу — и вот я снова гулял по пляжу с Капучино, обещая ей совместное будущее и веря каждому своему слову.

Мне кажется, что здесь и сейчас, с Лорен, повторяется примерно та же история. Вот он я, такой взрослый, но все еще совсем юный. Застрял где-то между взрослой жизнью и детскими мечтаниями. Но этими мыслями я ни с кем не делюсь, а только увеличиваю дозы метамфетамина и героина.

Несколько раз я оставляю Лорен одну, чтобы встретиться с Гэком.

Машину я паркую около супермаркета Саут-оф-Маркет.

Мы с Гэком стоим на углу и повторяем глупые фразочки типа «Лед, лед» или «Хочешь веселиться всю ночь напролет?» Прохожие либо игнорируют нас, либо проявляют интерес, и тогда мы идем с ними за угол и продаем им дурь. Вот так все просто. Никто не жалуется, что дозы слишком маленькие. Бешеных денег мы не зарабатываем, но нам самим хотя бы остается достаточно бесплатной наркоты. Гэк продолжает настаивать на покупке уоки-токи, но я в этом смысла не вижу. Думаю, ему просто кажется, что так будет круче. Мы с Гэком делим выручку пополам, и все заработанное я приношу домой к Лорен. Героин у нее отлично пошел. У нее есть такая фишка — она начинает бояться всего подряд, если перебарщиват с метом. Бывает, занимаемся мы с ней любовью, и тут она меня останавливает, вообразив, что наверху кто-то есть.

На самом деле, в большинстве случаев действительно создается впечатление, что там кто-то ходит. Чудится какой-то шум, звуки шагов или хлопок закрывающейся двери. Но это все глюки. В таких случаях я говорю что-нибудь вроде:

— Слушай, детка, я знаю, кажется, будто наверху кто-то есть. Постоянно так. Но давай просто условимся считать, что там никого нет, потому что иначе это нас с ума сведет. Да и что с того, даже если там кто-то есть? Что мы можем поделать? Давай повторять себе, что это причуды воображения. Ты же знаешь, что это правда?

Я давно преуспел в самообмане, но она более подвержена паранойе. А героин ее хорошо успокаивает.

Поэтому, когда он кончается, она убеждает меня позвонить Кэнди. На часах примерно полдевятого вечера, и на улице уже стемнело. Кэнди сможет встретиться с нами только через пару часов, поэтому я предлагаю Лорен прогуляться к Форт Пойнт. Ворота заперты, так что мы паркуем машину Лорен у скал, а сами спускаемся вниз по скрипучим деревянным ступенькам. Даже за руки держимся. Слушая Лорен, я собираю по кусочкам историю ее жизни в период после окончания школы. В принципе, она во многом схожа с моей. До таких глубин порока, как я, Лорен пока не опускалась, но у нее, возможно, все еще впереди. По крайней мере, есть у меня такое ощущение.

Лорен впервые попала в реабилитационный центр сразу после выпуска. В этом центре умели лечить оба ее недуга: наркозависимость и булимию. После этого она успела поработать практиканткой в нескольких юридических конторах в разных уголках города, но куда больше времени проводила на курсах реабилитации и участвуя в различных лечебных программах. Очевидно, что проку от них было мало.

Форт Пойнт примыкает к столпам моста Золотые Ворота. Волны со всей силы обрушиваются на них и откатываются назад к каменистому причалу. Из устья залива дует ветер, океан обдает нас брызгами и песком, пока мы идем по берегу. Свет огней района Марин отражается в воде канала и достигает заброшенных военных бараков. Покосившихся под тяжестью влажного соленого воздуха, заколоченных, покрытых слоями граффити.

Я держу Лорен за руку, и мы говорим о том, как у нас все замечательно, и что нет на свете другого такого города, как Сан-Франциско.

В какой-то момент за нашими спинами возникает большой официального вида грузовик, и когда мы оборачиваемся, чтобы взглянуть на него, нас ослепляет свет фар.

Лорен немножко паникует.

— Бежим?

— Не надо никуда бежать.

Грузовик проезжает мимо, никак нас не побеспокоив.

Возможно, мое сердце бьется чуть быстрее, чем нужно.

— Что-то мне стремно, — причитает Лорен. — Давай вернемся.

— Все будет хорошо.

— А тебя ничем не проймешь, да?

Я смеюсь.

— Ты даже не представляешь.

Она спрашивает, какие у меня планы на будущее.

— Понятия не имею. В смысле, а что вообще нужно делать? Кто-то может сказать, что я трачу свою жизнь впустую, но все относительно. Будь я адвокатом, пошел бы в сраную юридическую школу. Но я не адвокат. Я наркоман, а значит, должен продолжать употреблять, верно? Принимать наркоту, пока замертво не свалюсь. Вот чем мы с тобой займемся, Лорен.

Я притягиваю ее к себе и целую.

— Чего еще нам желать от жизни? — вопрошаю я. — Вот мы гуляем по любимому городу, слушаем шум океана, целуемся, кайфуем. Мы с тобой, Лорен, берем от жизни все.

Теперь уже она смеется.

— Но что мы будем делать, когда мои родители вернутся? Нам же некуда податься.

— Я найду жилье.

— Для нас обоих.

— Не сомневайся.

— Так значит, мы теперь официально встречаемся?

— Если ты этого хочешь.

— Ник, ну ответь.

— Конечно, встречаемся.

Мы снова целуемся.

Забравшись в машину, Лорен обнаруживает, что потеряла шарф. Должно быть, где-то обронила. Я говорю ей, чтобы оставалась в машине, а сам бегу назад, той же дорогой, которой мы шли. На глаза наворачиваются слезы от холода, но я чувствую себя так, словно лечу, и преисполнен благодарности к миру. Все складывается идеально. Я даже нахожу шарф Лорен в самом конце дорожки. Я прибегаю назад, Лорен радуется, и мы отправляемся на встречу с Кэнди, по дороге слушая старый CD-диск с «Тоской» и выкуривая одну сигарету за другой.

У Кэнди через всю левую щеку наложены швы, которых не было раньше. Из-за этого половина лица у нее опухла и блестит. Она заправляет волосы за уши и обращается ко мне:

— Ну, в чем дело? Почему так долго не звонил?

— Понимаешь, я сам больше по мету. А героином только приглушаю.

— Хорошо получается, да?

Я киваю, не сводя с нее глаз.

— Может, как-нибудь позависаем вдвоем? — интересуюсь я.

Она смотрит на меня, прищурив серые глаза. На лице у нее слишком много макияжа, но со шрамом она кажется мне куда привлекательнее. Такой вот я дурной.

— Обязательно, — отвечает она, — но не сегодня.

— Мы могли бы куда-нибудь вместе сходить.

— Слушай, ты еще ребенок.

— Не во всех смыслах.

Она передает мне дозу, а я отдаю ей деньги.

Она закуривает ментоловый «Парламент».

— Посмотрим. Не затягивай со следующим звонком, окей?

— Договорились.

Я сажусь за руль машины Лорен и еду обратно к ее дому. Меня все еще преследует взгляд Кэнди. По спине бегут мурашки. Она, точнее, ее запах, напоминает мне о ком-то.

А потом я вдруг вспоминаю. Когда жена того известного актера, с которой папа встречался, порвала с ним, мы переехали в квартиру в районе Миссия. Мама была вынуждена уехать в Л. А. и работать там со своим прежним бойфрендом, и ее я видел только по большим праздникам (например, в Рождество).

Отец, по правде говоря, всегда относился ко мне скорее как к другу, чем как к сыну. Особенно в то время. Он всюду брал меня с собой: в гости, на вечеринки. Мои крестные родители, гей-пара, жили через дорогу от нас. Мы часто ходили к ним на ужины и там говорили о политике, фильмах, обо всем на свете. Благодаря им я чувствовал себя взрослым, полноправным участником беседы.

Но потом папа, разумеется, начал ходить и на свидания. Он был молод и одинок, не стоило удивляться тому, что по вечерам он уходил встречаться с девушками, оставляя меня под присмотром нянек. Я уже не помню точно, где он нашел Одри (кажется, на открытии какой-то выставки), но помню, что она была длинноволосой блондинкой с кучей татуировок. Ей было где-то двадцать один или двадцать два, и от нее всегда пахло благовониями. Она сидела со мной всего раза три, но я никогда не забуду ее запах. Она была такой прекрасной и несчастной одновременно. Укладывая меня спать, она ложилась в постель рядом со мной и обнимала, а я вдыхал ее запах и заводился от этого. Я старался скрывать от нее свою небольшую эрекцию. Однажды она взяла напрокат кассету с «Последним искушением Христа» и мы посмотрели фильм вместе. Мне тогда было восемь.

Уезжая от Кэнди, я думаю о том, как лежал в одной постели с Одри. Кэнди пахнет точно как она, и взгляд у нее такой же. Какое-то непонятное чувство рвет изнутри на части паутину моих вен. Добравшись до дома, я иду прямиком в комнату Лорен. Я трахаю ее — жестко, очень долго. Нашим потом пропитываются ее простыни, матрас, ковровое покрытие на полу. Когда все заканчивается, я закидываюсь героином и иду достать бутылку белого вина из холодильника. Бутылку я отношу на кухню и наливаю вино в большой бокал.

Я стою абсолютно обнаженный у панорамного окна, гляжу на улицу внизу и чувствую себя всемогущим.

Я закусываю яблоком, а еще одно беру для Лорен.

В ее комнате очень тихо. Я зову ее, но она не откликается.



Когда я работал в реабилитационной клинике, руководство заставило меня посетить занятие по оказанию первой помощи в Красном Кресте. Тогда я думал, что это пустая трата времени. Какой-то медик с толстой шеей тараторил очень быстро и задавал тупые риторические вопросы. Лекция длилась где-то часа три, и я, наверное, все-таки что-то усвоил. Дурацкий сертификат-то я получил.

Увидев Лорен на полу с посиневшим лицом, я реагирую на это спокойно. Не паникую, ничего такого. Остаюсь хладнокровным и вспоминаю слова того медика.

Что он велел делать в первую очередь? Трясешь человека и кричишь: «Ты в порядке?»

Так я и поступаю.

Проверьте, есть ли пульс.

Да, есть.

Проверьте дыхание.

Не дышит.

Ладно, значит, освободите человеку дыхательные пути, слегка запрокиньте ему голову и начинайте делать непрямой массаж сердца.

Я прижимаюсь ртом к ее холодным маленьким губам.

Вдох.

Раз, два, три, четыре, пять.

Я чувствую, как ее ребра и кости грудной клетки трещат под моим весом, когда надавливаю ей на грудь. Ее живот вздувается, когда я вдуваю воздух ей в рот. Грудь вздымается.

Я оглядываюсь по сторонам, хватаю телефон и набираю 911.

Вдох.

Раз, два, три, четыре, пять.

— Экстренная служба 911, чем я могу вам помочь?

— У моей девушки передоз героином. Срочно нужна «скорая».

Вдох.

Раз, два, три, четыре, пять.

— Вы умеете оказывать первую помощь?

— Прямо сейчас и оказываю.

— Где вы находитесь?

— Я не знаю точного адреса. Си Клифф. Вы же можете отследить звонок?

Вдох.

Раз два, три, четыре, пять.

А вот теперь я начинаю паниковать. Блять, ну не может же она умереть. Кожа у нее совсем прозрачная, из-под нее проступают голубые вены.

— Сэр, бригада «Скорой помощи» уже в пути.

Я вешаю трубку.

Вдох.

Раз, два, три, четыре, пять.

Проверить сердце.

Все еще бьется.

— Господи, — говорю я вслух. — Я в тебя не верю, но сейчас самый подходящий момент, чтобы устроить нам одно из твоих сраных чудес.

Вдох.

Раз, два, три, четыре, пять.

И потом, словно по мановению волшебной палочки, она делает судорожный вдох, еще один, еще — и приходит в себя. Несколько раз моргает и начинает рыдать. Я обнимаю ее и тоже плачу. Заслышав звуки сирены снаружи, я выхожу на улицу и говорю пожарным (или кто они там такие), что Лорен в порядке, но они все равно заходят в дом. Похоже, вся эта ситуация их порядком бесит. Согласно правилам, они должны забрать Лорен в больницу, но она отказывается ехать. Она голая, и мы никак не можем уговорить ее одеться. Она все плачет и плачет, и ее плач напоминает стенания больной кошки. Один из рослых парней угрожает, что вызовет сюда отряд полиции. И вот эта угроза на Лорен действует.

Но она все еще совершенно не в себе, ее шатает в разные стороны. И она по-прежнему цепляется за меня, так что мне приходится практически на себе волочь ее к машине «Скорой помощи». Она целует меня, пока я просто всеми силами стараюсь вытащить ее из дома.

Мне говорят, что я смогу увидеть Лорен в УСФ Медикал Сентер. Ненавижу находиться в этих гребаных отделениях скорой помощи, но все равно соглашаюсь.

Единственный раз, когда я сам оказался в таком отделении, случился из-за передоза. Тогда я жил в Нью-Йорке, промышляя проституцией. К тому моменту я уже несколько дней не спал и постоянно закидывался коксом вперемешку с метом. К тому же, я много пил. Чертовски много.

Чрезвычайно мускулистый парень, которого звали, кажется, Брайан, подцепил меня в одном из тех забавных гей-баров, где тебя угощают бесплатной выпивкой, если скинешь футболку. Наркота была его. У меня-то не было ни гроша. Дело кончилось тем, что я обнаружил себя в собственной квартире в самом разгаре гей-оргии. Я смутно помню, что кто-то трахал меня языком, а мой член отказывался вставать. В конце концов я просто сдался и подставлял задницу всем желающим. В какой-то момент я приметил флакон с оксибутиратом на прикроватном столике. Я выпил примерно три четверти, полагая, что это неплохая альтернатива дозе. Когда я начал терять сознание, то испытал облегчение. Наконец-то все это закончится, подумал я. И отрубился.

Разумеется, потом я очнулся. В палате ближайшего отделения скорой помощи, с трубкой в горле, капельницами на руках, катетером в члене и со сломанными ребрами, пострадавшими в процессе моего реанимирования. Но самым паршивым, реально самым поганым, была моя первая мысль после того, как я пришел в сознание. Видите ли, когда я ушел в ванную у себя дома, то остался наедине с пакетом мета и сумел спрятать некоторую его часть в пузырек с амбиеном, который принимал по назначению врача. Я знал, что мет все еще там.

Я издал несколько хрюкающих звуков, намекая, чтобы меня освободили от трубки во рту, а когда это желание исполнили, на меня напала тошнота, и я все вокруг заблевал. Потом медсестры ушли, а я принялся выдергивать все иглы капельниц из рук. Катетер в члене представлял из себя пластиковую трубку, подсоединенную к мочеприемнику. Когда я начал вытаскивать катетер из отверстия в головке члена, то почувствовал жгучую боль. Член словно огнем горел, а катетер все равно не отсоединялся. Тем не менее, я продолжал пытаться извлечь его до тех пор, пока боль не стала совсем нестерпимой. Пришлось умолять медсестер избавить меня от этой проклятой штуки, что они в конце концов и сделали. Как только с этим было покончено, я встал на ноги и прямо как был, в больничной рубашке, направился к выходу. Меня остановил охранник, силой притащил обратно. Но я продолжал пытаться слинять оттуда, пока мне не дали на подпись бумагу о добровольном отказе от лечения, раз уж я оказался такой занозой в заднице. Примерно неделю спустя я загремел в третью по счету реабилитационную программу.

Вспоминая свою ночь в отделении скорой помощи, я иду в подвал и закидываюсь дозой героина, прежде чем еду в УСФ Медикал Сентер. К тому моменту, как я добираюсь до больницы, Лорен уже там, поэтому меня пропускают. Лорен сидит на белой кушетке в центре тесного вестибюля. Мимо снуют доктора и медсестры, передают друг другу какие-то бумаги, перекидываются шутками, вводят информацию в компьютеры. Других пациентов поблизости не видно, но медики все равно куда-то торопятся и выглядят обеспокоенными. Один врач с мягкими чертами лица и прической кефаль, с волосами, собранными в хвост на затылке, пытается добиться хоть каких-то вразумительных ответов от Лорен. Думаю, он пытается выяснить, не было ли это попыткой суицида, но напрямую о таком врачи никогда не спрашивают. Я вмешиваюсь в разговор, говорю, что Лорен всего раз или два в жизни употребляла героин и поэтому ошиблась с дозировкой. Врач разговаривает со мной так, словно я заботливый отец Лорен — кто-то ответственный за нее. Он засыпает меня вопросами. В каких условиях она живет? Нуждается ли она в лечении? Приходится прикладывать серьезные усилия, чтобы не выпасть из реальности, пока он говорит. Не уверен, что хорошо справляюсь. Я спрашиваю, можно ли Лорен вернуться домой, и он отвечает, что нет. С ней должен поговорить психиатр.

— У меня уже есть психиатр, — говорит Лорен. — Его зовут Жюль Бернабей. Работает в Закерберг Сан-Франциско.

Врач ее игнорирует.

— Можем мы подписать добровольный отказ от лечения? — спрашиваю я.

— Что? — говорит доктор.

— Я сам однажды лежал в больнице, но попросил принести на подпись бумагу с добровольным отказом от лечения, и меня выписали. Врачам пришлось это сделать. Ну же, док. Я смогу о ней позаботиться.

— Нет-нет. Боюсь, что так не выйдет.

— Вы нас задержите?

— Да. Мы можем привлечь к делу представителей местной власти, если вам этого хочется.

Лорен протягивает мне свою сумочку. Я целую ее и уверяю, что мы обязательно со всем разберемся. Она продолжает настаивать на встрече со своим психиатром, и врачи соглашаются его вызвонить. Я не знаю, что обо всем этом думать, так что просто возвращаюсь на улицу, к густому влажному воздуху, зажигаю там сигарету и курю. Наверное, все вокруг на меня пялятся. Я вытаскиваю телефон Лорен. На часах полтретьего ночи. С чего-то я вдруг решаю позвонить Зельде. Может, потому, что только ее номер я помню наизусть.



Зельда необычайно красива. Впервые я увидел ее во время какого-то голливудского прослушивания. Себя она называла дебютанткой. На ней были большие солнцезащитные очки, а ее рыжие волосы волной спадали по спине. На протяжении всего прослушивания я от нее глаз отвести не мог: разглядывал высокие скулы, длинный угловатый нос, шершавые приоткрытые губы. Она была такой худенькой. Острые плечики торчали словно крылья ангела. Она будто сошла с одной из картин Эгона Шиле. Я даже решился тогда попросить у нее номер телефона. Раньше никогда так не делал. Номер она мне продиктовала, но в тот момент она участвовала в одной из лечебных программ, где никому не позволялось ей звонить в течение трех месяцев. Я не вспоминал о ней до тех пор, пока однажды ночью не вернулся в свое общежитие. Мне только-только стукнуло двадцать один — я праздновал день рождения среди завязавших наркоманов.

Зельда как раз туда заселилась всего за неделю до этого. Мы начали разговаривать, и я мгновенно почувствовал, насколько она близка мне по духу. Я будто беседовал с самим собой. Но чуть позже, я, конечно, выяснил, что она намного старше меня и что у нее есть бойфренд. К тому же, у нее и жизненного опыта было в разы больше. Она более семи лет прожила в браке с актером. Все ее бойфренды были хоть чем-то да знамениты, и то же самое можно было сказать о членах ее семьи. Она этим вовсе не кичилась, но меня такой расклад все равно напряг, и я был уверен, что она никогда не захочет быть со мной так же сильно, как того желал я — все сильнее и сильнее. Тем не менее, мы стали проводить больше времени вместе. Я рассказывал ей то, чем больше ни с кем не делился. Однажды ночью мы отправились в отель Шато-Мармон на Сансет-бульвар. Мы пили черный чай, она курила сигареты, а какая-то маленькая девочка, лет семи или восьми, наигрывала рядом привязчивые простенькие мелодии на фортепиано. То есть, она была просто случайным ребенком, со скуки перебиравшим клавиши, но получалось у нее чертовски круто. Кто-то даже дал ей двадцать баксов.

Я не помню, о чем мы с Зельдой тогда говорили или чем эта ночь выделялась среди других подобных. Она подвезла меня до дома, мы стали целоваться в машине, и все это время она плакала. Начиная с того дня, я все больше влюблялся в нее. Мы пытались расстаться, но нас неизбежно снова притягивало друг к другу. Как я могу объяснить, что в Зельде было такого необыкновенного? Конечно, она потрясающе выглядела, но ведь было что-то и помимо этого. Печаль, смешанная с мудростью, самоуничижительный юмор. Что бы это ни было, мне чудилось, будто я могу разглядеть мотыльков, отчаянно бьющих крылышками в глубине ее серебристой, мерцающей души. А еще мне казалось, что нам предначертано быть вместе: она, с её неувядающей красотой, и я, одновременно старик и маленький мальчик. Когда мы целовались или занимались любовью, это были совершенно особенные ощущения, я раньше ничего похожего не испытывал. И это при том, что тогда я обходился без наркотиков. Но бросать Майка ради меня она не собиралась. Не знаю почему. Может, не чувствовала себя защищенной рядом со мной. Или я действительно был для нее слишком молод.

И от этого меня буквально разрывало на части.



И вот теперь я звоню Зельде с телефона Лорен. Она не отвечает. Я оставляю бессвязное голосовое сообщение. Даже слышать запись ее голоса на автоответчике тяжело, сразу столько воспоминаний возвращается. Вообще это меня даже злит, так что я обрываю звонок и еще некоторое время брожу туда-сюда. В конце концов, возвращаюсь в приемную и пытаюсь поспать, устроившись на двух оранжевых пластиковых стульях. Не выходит. Ноги все время конвульсивно дергаются. Кроме того, мне очень хочется в туалет, но из-за героина все мышцы в теле слишком расслаблены, и я не представляю, как мне нормально помочиться. Помимо меня, в холле находится группа смуглокожих латиноамериканок, они громко переговариваются, и звуки их голосов эхом отражаются от линолеума. Я решаю немного пройтись по больнице, потому что женщина в регистратуре говорит, что психиатр к Лорен до сих пор не приехал. Некоторое время я катаюсь туда-сюда на лифте, задаваясь вопросом, установлены ли в нем камеры и не стоит ли остановить его между этажами, чтобы вмазаться прямо там. Прихожу к выводу, что привлеку к себе слишком много внимания, да и камеры там, скорее всего, всё-таки есть. Так что просто езжу вверх-вниз. Даже лифт насквозь пропах проклятыми больничными запахами.

Келли, мать одного моего друга, работает медсестрой в больнице Окленда. Чтобы не вылететь из старшей школы, мне пришлось выполнять общественно-полезные работы. Келли согласилась взять меня с собой в больницу на несколько дней. Одно из самых ярких моих воспоминаний о том периоде — мужчина с ужасающе раздутым животом. Сам он был очень худым, а вот живот — просто огромным. Я сидел рядом с ним, пока ждал Келли. Он спрашивал меня про школу и все в таком духе. Был очень милым, вежливым и вообще на позитиве. Когда пришла Келли, она попросила его снять рубашку, что он и сделал.

Ему пришлось пережить колостомию: часть его ободочной кишки вывели наружу через переднюю брюшную стенку. Проблема была в том, что у него жидкость скапливалась рядом с местом вскрытия. Я сбежал из кабинета, соврав, что хочу попить воды, и едва не упал в обморок в коридоре. Позже Келли сказала мне, что этот мужчина умрет через несколько месяцев. Другое яркое воспоминание: наркоман-шизофреник, который пытался покончить с собой, спрыгнув с крыши. Он сломал себе шею, но не умер — его парализовало.

— Мы просто осмотрим рану на его пятой точке, — сказала Келли.

Она подняла покрывало, и я увидел, что парень в буквальном смысле остался без левой ягодицы. Там все сгнило из-за каких-то плотоядных бактерий. Комнату моментально заполнил запах разлагающейся плоти и дерьма. В тот раз я все-таки лишился чувств посреди больничного коридора. А на следующий день Келли отправила меня помогать урологам вставлять катетеры в члены старикам.

Я покидаю лифт и иду спрашивать, как там Лорен. Медики отвечают, что сейчас она спит и что ей поставили капельницу, чтобы восполнить потерю жидкости в организме.

Я звоню Гэку с телефона Лорен. Отвечает его отец.

— Привет, Майк, это Ник. Вы не спите?

— Как обычно. Хочешь поговорить с малышом Гэком?

— Да. У Лорен, блять, передоз. Я сейчас в больнице нахожусь.

— Она в порядке?

— Да. Пришлось ее откачивать и все такое, но она жива.

— А ты сам-то в порядке?

— Да вроде бы. Спасибо, Майк.

Он зовет к телефону Гэка. Я прямо поражаюсь тому, какими охуенно добрыми эти люди могут быть. Я рассказываю Гэку обо всем, что случилось, и спрашиваю не сможет ли он раздобыть для меня травы.

— Чувак, у меня есть немного. Мне до тебя час на автобусе.

— Ну, я отсюда точно никуда не денусь.

— Заметано.

Мы встречаемся у входа два часа спустя. Закидываемся спидами в машине Лорен, а затем забиваем косяк. Я чувствую себя до тупости обкуренным.

— Значит, ты ей жизнь спас, — говорил Гэк. — Охуенно.

Готов поклясться, что этот дубина никогда не переодевается. Голова у него по-прежнему обвязана все той же самой банданой, как у Каратэ-пацана.

— Ага, — отвечаю я. — Даже странно, что совсем не психовал в тот момент.

— Здорово она охренеет, когда поймет, что ты для нее сделал.

— Ну, начнем с того, что если бы не я, то у нее и передоза бы не случилось.

— Да ну. Она просто повод искала, чтобы снова начать употреблять, разве нет? Рано или поздно все равно бы до этого дошло. Знаешь, тут ведь поблизости моя девушка живет.

— Твоя девушка?

— Ага, чувак. Ее зовут Эрин.

— Черт, надо выбраться куда-нибудь всем вместе.

— Ей всего семнадцать.

— И что?

Он рассказывает, как они познакомились, когда он попытался продать ей травку. Она живет с мамой и еще учится в старшей школе. Гэк треплет языком, пока мы некоторое время шатаемся по округе. УСФ Медикал Сентер окружен густым лесом, и эвкалиптовые деревья на холме взирают сверху вниз на парк Золотые Ворота. Из-за тумана в этом месте всегда сохраняется высокая влажность, что делает его одновременно и жутким, и идиллическим.

— Обожаю этот город, — говорю я.

— И я.

Спустя двадцать минут телефон Лорен начинает звонить, и я отвечаю на вызов.

Это Лорен звонит из больницы.

— Ник, ты где?

— На улице. Мы можем уже убраться отсюда?

— Да, только тебе надо сперва зайти внутрь, подписать кое-какие бумаги.

— Мне?

— Ну да, а что? В чем проблема?

— Ни в чем. Сейчас буду.

Я прощаюсь с Гэком, условившись встретиться с ним позже. Он собирается заглянуть в школу к Эрин.

Пять часов утра. Иду обратно в больницу. Я слишком накуренный для всего этого дерьма. Внутри поджидают врачи, они заставляют пообещать, что я буду внимательно следить за Лорен и удостоверюсь, что она достаточно отдыхает. Я обещаю — опять выступаю в роли ответственного человека. После этого я подписываю какие-то бумаги и забираю Лорен домой. Там я пропускаю через вату остатки героина и ввожу нам с Лорен по дозе. Мы трахаемся, пока за окнами восходит солнце, и все это время она почти ничего не говорит. Я замечаю, как сильно она исхудала. Выступающие кости врезаются мне в кожу.

Засыпаем мы только ближе к десяти.





День десятый



Несколько часов спустя в доме начинают раздаваться телефонные звонки. Домашний телефон и мобильный Лорен трезвонят не переставая. Через окна проникает свет, так что я могу с уверенностью сказать, что сейчас уже день и на улице солнечно. На экране мобильного телефона Лорен номер звонящего определяется как «ПАПА». Он упорно продолжает звонить. Лорен эти звуки спать не мешают, но мне из-за них тревожно и как-то не по себе, так что я тормошу Лорен, чтобы разбудить.

— Ну чего? Что, блять, случилось?

— Слушай, тут твой отец постоянно звонит. Наверное, до твоих родителей дошла инфа о том, что ночью было.

— Твою мать. Наверняка это блядские соседи им доложили.

У нее опухшие глаза и волосы в полном беспорядке. А ее грудь странным образом обвисла и теперь кажется слишком большой для ее исхудавшего тела.

— Хочешь, сделаю кофе? — спрашиваю я.

— Ага. Я еще посплю немного, а потом буду соображать, что им говорить.

— Окей.

— Ник?

— Что?

— Ты мне жизнь спас.

— Ой, да забей.

— Я тебя люблю.

— Я тебя тоже, Лорен.



Вроде бы так и есть, но никогда нельзя быть уверенным на сто процентов. Я поднимаюсь наверх. Там светло и жарко. Я завариваю кофе и готовлю омлет с жареными грибами и авокадо. Пока все это остывает, делаю для себя дозу мета. Попадаю в вену, но после того, как набираю кровь в шприц, рука дергается, и когда я вкалываю дозу, то чувствую жжение. Приходится искать новое место для укола. Проходит примерно десять минут, а я все пытаюсь найти хоть одну чертову вену. Затем я внезапно понимаю, что давление в поршне шприца уже слишком возросло, так что я отодвигаю его от руки и жму на шток, чтобы его уменьшить. В головке шприца свернулась кровь. Я жму и жму, но наружу ничего не выходит. В конце концов я давлю на шток со всей доступной силой, это срабатывает, и кровь брызгает прямиком на белую кухонную стену. После этого я вновь возвращаюсь к поиску вены и все-таки ухитряюсь сделать себе укол, хотя более чем уверен, что наркоты в шприце к этому моменту уже не осталось.

Пытаюсь оттереть кровь, но она уже засохла, хрена с два ее так просто уберешь.



Я ем омлет с тостами и насыпаю в кофе побольше сахара.

Если родители Лорен и правда узнали о ее рецидиве, выходит, что мне точно пиздец. Они наверняка забьют на поездку и примчатся домой, а значит, нынешней роскошной жизни придет конец. Я несу Лорен ее кофе и ловлю себя на мысли, что даже немного жалею о чертовом звонке в 911. Небось и так бы все обошлось. Но, разумеется, теперь уже не узнаешь.

Разбудить Лорен мне удается с трудом, а проснувшись, она принимается плакать.

— Тебе нужно им позвонить, — говорю я.

— Угу.

— Оставить тебя одну?

— Это всего на пару минут. И… можешь дать мне дозу?

Могу. Делаю укол в вену на ее запястье. Это единственная вена, которую получается найти.

После этого я выхожу из дома и курю на заднем дворе. Сильный ветер треплет листья кипарисов и высокую траву. Еще здесь есть три корги, которых я раньше не видел. Интересно, когда их в последний раз кормили. Они дружно тявкают на меня, но я не обращаю внимания. Ясное небо и теплая погода словно насмехаются надо мной. Я же знаю, насколько бледным теперь стал. Может, стоило бы сходить поплавать, но я чувствую, что у меня нет на это сил. Даже мет меня больше не бодрит.

Я докуриваю третью сигарету, когда на заднем дворе появляется Лорен. Она рыдает как сумасшедшая. Лицо перекошено.

— Он хочет поговорить с тобой.

— Со мной?

Я почему-то пугаюсь, желудок словно ухает вниз.

— Пожалуйста, — упрашивает она.

Так что я иду внутрь и обнаруживаю, что телефонная трубка снята и лежит на кровати. Я поднимаю трубку, сажусь и говорю, несмотря на то, что слова норовят застрять у меня в горле:

— Эм, здравствуйте?

Мужской голос на другом конце телефонного провода дрожит от слез. Говорит он с изысканным южным акцентом.

— Ник? — спрашивает он.

— Да.

— Я помню, что уже видел тебя раньше. Ты учился в одной школе с Лорен?

— Да.

— Ник, Лорен рассказала мне, что вчера ночью ты спас ей жизнь. Сынок, словами не выразить, как много это значит для меня. Я свою дочку очень люблю, и я… я… люблю и тебя, потому что ты ее спас, понимаешь?

Тут он давится воздухом.

— Я знаю, что ты тоже желаешь ей только добра, — продолжает он, — поэтому я прошу тебя… умоляю… помочь мне помочь Лорен. Хорошо?

Голос его с самого начала звучит покровительственно, он разговаривает со мной как с маленьким ребенком. Но я все равно ему подыгрываю.

— Да, конечно.

Потом он пересказывает мне историю всех путешествий Лорен по реабилитационным центрам. Говорит мне, что она наркоманка, не может жить как все нормальные люди и бла-бла-бла. Я слушаю и помалкиваю. Он просит меня уговорить Лорен на неделю уехать домой к ее лечащему врачу в Санта-Круз. Он понимает, что в больницу она возвращаться не хочет, а этот вариант — хороший компромисс. Я соглашаюсь, обещаю ему сделать все, что смогу. Он утверждает, будто знает, что может мне доверять. От этого мне делается совсем паршиво.

— Ладно, теперь дай мне снова поговорить с Лорен, — просит он.

Я передаю ей трубку. Лорен скребет ногтями шею, многократно повторяет «хорошо» и потом заканчивает разговор.

— Жюль заедет после работы, чтобы забрать меня в Санта-Круз.

— Это твой мозгоправ, да?

— Ага.

— Я сказал, что уговорю тебя поехать туда.

— Мне это не нужно, понимаешь?

Она смотрит прямо на меня. Я замечаю какие у нее блестящие красные глаза — выглядят так, словно покрыты слоем вощеной бумаги.

— Пойду соберу вещи, — говорит Лорен. — Я с тобой уеду.

Обдумываю этот план. Честно говоря, не могу представить, как Лорен живет вместе со мной в машине. Мне нужно, чтобы она оставалась в этом доме и могла пользоваться родительскими деньгами. Мне не плевать на ее чувства, вовсе нет, просто стараюсь оставаться реалистом. Мы должны действовать осторожно, а не отказываться от того, что нам только на руку. Так я ей и говорю, а она снова плачет. Я пью теплое белое вино, оставшееся с прошлой ночи. Лорен от него отказывается. Потом мы неохотно занимаемся любовью, просто чтобы скоротать время. Принимаем душ вместе, она пакует вещи, а я подбираю с пола всю фигню, что успел тут разбросать. Лорен останавливает меня, когда я уже собираюсь уходить.

— Слушай, — говорит она, — почему бы тебе не остаться здесь?

— Здесь?

Лорен говорит, что отдаст мне ключи от машины и от дома. Она собирается провести дома у Жюля всего одну ночь («это всех успокоит»), а потом я смогу приехать и забрать ее.

— Я люблю тебя, — говорит она.

— Я тебя тоже.

Она берет с меня обещание, что я не буду никого сюда водить в ее отсутствие. Разумеется, я соглашаюсь. А потом ухожу — не хочу встречаться с ее психиатром. Уезжаю на машине Лорен.



Есть кое-что забавное во всей этой теме с психологами и психиатрами. В смысле, я от них не вылезаю, почитай, всю свою хренову жизнь. Отец всегда относился к психотерапии чуть ли не как к религии. После маминого отъезда меня направили к городскому мозгоправу. Это оказалась полная женщина с усиками над верхней губой, носившая просторные цветастые платья. Большую часть времени я просто играл с куклами и другими игрушками у нее в кабинете. У нее был небольшой деревянный кукольный домик, и я расставлял там куколок. Помню, как психолог спрашивала меня спокойным и ровным голосом, где именно обитает каждая из кукол. Я в ответ указывал на разные комнаты в домике.

— Вот здесь живет папа, — говорил я, показывая на одну сторону дома. — А здесь — мама. — Я тыкал пальцем в другую часть дома.

— А что насчет этой куклы? — спросила она, указав на куклу, которую я все еще держал в руке.

— А, это ребенок, — ответил я. — Ему негде жить, он спит на улице.

Психолог нацарапала что-то в своем блокноте.

И все же никакая терапия так и не смогла избавить меня от раздирающих изнутри противоречий. Я научился выражать свои чувства словами, вот и все. И что бы ни нарекали первопричиной моих бед (например, страх быть отвергнутым), это почему-то совершенно ничерта не меняло. Я понимал подоплеку своих действий, но все равно не мог измениться. Я стремился к безумию. Я был им очарован. Никакая терапия не могла с этим справиться.

Первые серьезные отношения у меня были с девушкой по имени Лирика. Она была на год младше меня и ходила в старшую школу, с которой наша школа соперничала. Она была великодушной, добродетельной всеобщей любимицей и после школы поступила в Гарвард. Но дело в том, что она была еще и булимичкой и на пару со мной нажиралась в сопли. Даже в тот период, когда мне было всего шестнадцать лет, алкоголизм и наркозависимость уже начали брать верх над моей жизнью.

У Лирики дела обстояли далеко не так плохо, как у меня, но обычно мы с ней начинали пить около полудня и весь день продолжали в том же духе.

Она принадлежала именно к тому типажу девушек, с которыми я всегда встречался. Какая-то странная магнетическая сила притягивала меня к ним, а их ко мне.

И мне что-то нихрена не легче от знания, что истоки этой проблемы следует искать в моем детстве.

Итак, покинув Лорен, я еду на ее машину в Тендерлойн, а в кармане у меня лежат ключи от дома ее родителей. Я слушаю музыку и чувствую себя таким успешным. Будто на всем белом свете на сыскать афериста круче, чем я.

Но нельзя сказать, что я совсем не был с ней честен.

У нас с Лорен много общего: она тоже ведет себя как маленький ребенок, склонна к отчаянному саморазрушению и старается ни о чем не думать.

Я звоню Гэку с телефона-автомата, и мы договариваемся встретиться у его отеля. Мой запас мета подходит к концу, так что нам нужно раздобыть новую партию. Я иду в банк и снимаю со счета кучу денег. Приходится обращаться напрямую к кассиру, ведь от кредитки я избавился. Здорово, конечно, что мне удалось заблокировать карту до того, как Джо украл с нее деньги, но средств на счету все равно маловато, чуть больше тысячи долларов. Поразительно, как быстро исчезают деньги. Но я рассчитываю, что мы с Гэком сможем все вернуть, распродав товар.

Солнце медленно уплывает за горизонт, но небо ясное, и на улице все еще жарко. Уже почти шесть часов.

У меня возникает чувство, словно... ну, сама судьба на моей стороне. Любые сомнения вытесняются наркотиками, музыкой, играющей в машине Лорен, и бла-бла-бла. Я еду с опущенным стеклом, с сигаретой во рту. Хочется плакать от радости из-за того, насколько прекрасна моя жизнь (или, по крайней мере, так мне кажется).

Гэк хвастается передо мной новой обувью.

— Это мне отец купил, — говорит он.

Это черные кроссовки с толстыми шнурками.

— Поздравляю, чувак.

— А как там Лорен?

Я рассказываю ему про отца Лорен и психотерапевта из Санта-Круз.

— Значит, ключи у тебя?

— Ага. Давай захватим твою подружку и поедем туда. Хочу с ней познакомиться.

— Отлично.

— А еще мне нужно наркоты прикупить.

— Без проблем, у меня есть идея, где достать товар.

Мы едем к Черч энд Маркет и некоторое время кружим там. Я пытаюсь добиться от Гэка еще каких-нибудь интересных историй из его жизни. Продолжаю говорить ему, что если все это записать, то выйдет отличная книга.

— Ты мой куратор по уличной жизни, — говорю я ему.

— Ага, чел, а ты неплохо справляешься. Тебя какие-то поехавшие ангелы-хранители оберегают.

— И ты из их числа, чувак. В смысле, как же круто, что мы познакомились. Серьезно, надо это все опубликовать. Может, в SF Weekly отправить, типа того.

— Я прославлюсь, чел.

— Ты этого заслуживаешь.

Гэк рассказывает мне о своих приемных родителях, которые живут в округе Напа. Впервые он сбежал от них в город, когда ему было двенадцать. Около года назад он то жил на улице, то возвращался в их трейлер рядом с Сонома. Жил он во всяких заброшках в разных уголках города. Домой приходил, только когда других вариантов не оставалось. Ничего удивительного, что как только объявился настоящий отец, он переехал к нему. У его отца были серьезные проблемы со спиной, так что ему часто требовалась помощь, а кроме того, у него было полным-полно болеутоляющих лекарств. О прошлом своего отца Гэк почти ничего не знал. С матерью встречался время от времени. Она тоже живет в Напе и вот уже шесть лет как ничего не употребляет. Посещает собрания «12 шагов» и все такое. Гэк говорит, что она ничего такая. Кажется, что нынешняя жизнь его полностью устраивает, хотя следы от уколов на его руках, скорее всего, свидетельствуют об обратном.

Продолжая рулить, я никак не могу добиться от Гэка ответа, что именно мы тут высматриваем. Он только повторяет:

— Оно само о себе даст знать.

— Что именно? — спрашиваю я.

— Увидим.

Мы все ездим и ездим. Начинают открываться бары, а у дверей ресторанов на Маркет-стрит выстраиваются очереди из людей, предпочитающих ранний ужин. Уличные ребятишки сидят рядом со входом в Сафуэй — выискивают возможности на халяву разжиться наркотой. Некоторым из них мы продавали дозы, но имен их я не знаю. Я невольно задумываюсь об их их родителях, семьях, детстве. Одеваются они все примерно одинаково: узкие штаны с кучей молний, высокие ботинки, толстовки с капюшонами. Чем больше вещей черного цвета, тем лучше.

Мы еще несколько раз объезжаем квартал.

— Вот, — указывает Гэк.

— Что?

— Вон там. Притормози-ка.

Я жду, пока Гэк бежит куда-то вниз по улице. Пытаюсь найти нужную песню в плеере. Ставлю десятый трек в альбоме с концертными записями «Talking Heads», песню «This Must Be the Place» Каким-то образом сразу попадаю на нее. Забавно, что именно под эту песню друзья моих родителей, Тим и Сьюзан, танцевали на своей свадьбе. Дело было в доме моих родителей на Пойнт Рейес. Когда я был маленьким, Сьюзан даже успела побыть моей няней. А когда я подрос, крепко сдружился с ее бойфрендом, Тимом. Тим увлекся серфингом примерно в то же время, что и я, и мы с ним вместе ездили в Санта Круз. Мы целыми днями серфили на Four Mile, Hook или Steamers. Плавали в холодной-прехолодной воде, обсуждая музыку или что угодно еще. Уходили из дома мы примерно в семь утра, завтракали кофе и маффинами в кафе на пляже. В воде мы торчали часами, а потом отправлялись есть буррито в «El Toro». Или в «Cole’s BBQ» — если дело было в Санта Круз. Тим собирал для меня подборки песен из всех новых альбомов, что он постоянно приобретал в «Amoeba», огромном музыкальном магазине в Хейт. Он водил меня в клубы вместе со своим шурином, Си. Там мы танцевали, гоняли шары в бильярде и все такое. Тим отлично танцевал. Си познакомил меня с философией и трудами Бодлера, Рембо и Камю. Сам он был родом из Китая, родился в самый разгар Культурной Революции. Эти ребята, Тим и Си, были моими кумирами. Я столько всего узнал, общаясь с ними. На свадьбе мексиканская группа играла в нашем саду, пока Тим и Сьюзан шли по проходу к алтарю. В роли диджея выступал бандитского вида чувак, здоровенный, не меньше шести с половиной футов ростом. Его нашли в каком-то баре к югу от Маркет-стрит. Тим и Сьюзан танцевали вдвоем под эту песню Talking Heads. Обнялись и танцевали. В песне есть такая строчка:

«Я буду любить тебя, пока сердце не остановится, буду любить тебя до самой смерти».

Слушая эту песню сейчас, я мысленно переношусь в тот вечер. Я открывал устрицы для гостей, устанавливал микрофоны для музыкантов, помогал поставить навес вокруг танцпола, защищавший от мелкого дождя. И, само собой, я танцевал и болтал с гостями, а на следующее утро проснулся рано и пошел серфить на «Drakes Estero».



А в настоящем времени Гэк залезает в машину вместе с какой-то девчонкой постарше, у которой длинные кудрявые волосы рыжего цвета, бледная кожа и всюду веснушки, веснушки, просто куча веснушек. Она устраивается на заднем сидении, а Гэк садится рядом со мной и говорит:

— Это Анджела. Ей нужно вернуться на Маркет-стрит. Подвезем?

Я представляюсь. Анджела все повторяет, какая у меня классная машина, а я пытаюсь объяснить ей, что машина не моя, что она принадлежит одной девушке, а так-то я сам не особо отличаюсь от Гэка, тоже бездомный и вынужден бороться за выживание. Единственная разница между нами состоит в том, что по какой-то безумной случайности, прихоти судьбы или желанию Бога мне сопутствует удача. И еще я успел скопить немного денег, пока держался без наркотиков и работал. Бла-бла-бла. Гэк бросает на меня взгляд, в котором читается «заткнись нахрен». Или, может быть, это скорее жалость из-за того, что я вечно рвусь рассказывать о себе, из кожи вон лезу, чтобы показать людям, какой я на самом деле, пытаясь завоевать их расположение. Или не знаю на что. Мне нужно успокоиться, закинуться и поменять наконец этот чертов диск.

Когда мы добираемся до какого-то переулка на Маркет, Гэк и Анджела говорят, что им нужно на минутку заглянуть к Анджеле домой. Я более-менее успокоился и прекратил болтать — при помощи сигарет и силы самовнушения. Гэк и Анджела почти ничего не говорили, пока мы ехали сюда, а меня такое всегда нервирует. Но я продолжал убеждать себя, что все в порядке.

И вот теперь они идут по переулку, но Гэк вдруг разворачивается, подбегает к машине и наклоняется к окну.

— Чувак, дай мне свой кошелек.

— Зачем?

— Она мне наркоту продаст, но нужно, чтобы она решила, будто это мои деньги.

— Она — и продаст?

— Доверься мне.

Я отдаю ему кошелек.

Потом ввожу себе немного героина и сижу, залипая со страшной силой, пока жду их возвращения. Я нахожусь в каком-то странном полусне или, может, ловлю галлюцинации, поэтому когда Гэк стучит в боковую дверь, я аж подпрыгиваю от неожиданности. Он ржет как безумный.

— Чувак, такая мощная дурь!

— Сколько достал?

— Три с лишним грамма.

— Нихрена себе!

— Так что надо нам это добро поделить и разделать на продажу. Согласен?

— Хочешь, поедем в дом Лорен?

— Ясное дело!

— А сколько можно будет для нас самих оставить?

— Половину.

— Зашибись.

Возвращаемся в дом Лорен. Я заказываю для нас кучу димсамов из одной кафешки на бульваре Гири и упаковку с шестью бутылками пива Циндао.

— Тебе стоит сюда свою девчонку позвать, — говорю я.

— Точно?

— Ага.

— Слушай, она мет раньше никогда не пробовала. Можно будет с ней поделиться, как думаешь?

— Само собой, чел.

Мы едим булочки со свининой и чоу-мейн, пьем пиво и курим, сидя на кухне.

— Дофига тут комнат, — дивится Гэк.

— Ну да.

— Я никогда раньше в таком доме не был.

— Понимаю.

— Я съезжу за Эрин.

— Можешь не торопиться.

Он уходит, а я решаю проверить свою почту с компьютера мачехи Лорен. И пока поднимаюсь вверх по лестнице, ступени которой усланы ковровым покрытием, слышу какое-то непонятное скуление. Возвращаюсь вниз и открываю заднюю дверь. Три собаки тявкают на дверь. Я впускаю их в дом и оглядываюсь в поисках собачьей еды. Мне довольно-таки стыдно из-за того, что я бросил их на улице. Там сейчас мокро и холодно.



Кабинет мачехи Лорен находится на втором этаже. Там полно бумаг и фотографий Лорен, но еще больше снимков с ее сводной сестрой. Кажется, она примерно того же возраста, что мой младший братик, только у нее белокурые волосы, какие и у меня были когда-то в детстве.

Я залогиниваюсь и проверяю почтовый ящик. Пусто. Никто не пишет. Никто даже не пытается упросить меня вернуться домой. Ни единого сообщения от моих родных, вообще ни от кого. Задумываюсь, стоит ли дожидаться, пока вернется Гэк со своей девушкой, чтобы попробовать новый мет. Прихожу к выводу, что подождать можно, но почему бы не распить в процессе ожидания бутылочку красного вина. Выбираю подходящую, а потом пытаюсь расписать сюжет будущей книги про Гэка, Пулю и всех остальных. Можно отправить эту историю в «SF Weekly» или в «Гардиан». Как правило, на меня быстро снисходит вдохновение, но в этот раз я не меньше часа с маниакальным упорством пытаюсь подобрать правильные слова. И даже после всех этих усилий на странице остается нечто совершенно невразумительное.

Мне вдруг становится страшно. Раньше у меня не возникало проблем с писательством. Меня всегда прельщал образ творца-изгоя, черпающего вдохновение в наркотиках. Вспоминаю одного нью-йорского художника, лечившегося от героиновой зависимости, известного мастера. Он мне признавался, что если бы рисовал лучше благодаря героину, то точно бы не завязал. Но ему легче работалось без наркотиков. В конце концов, сказал он, искусство превыше всего. Я тогда был всецело с этим согласен.



В дверь звонят. Я спускаюсь вниз и впускаю в дом Гэка с его девушкой. Собачье трио сопровождает меня до двери.

Эрин на вид не дашь больше одиннадцати или двенадцати. Половое созревание обошло ее стороной, оставив с высоким мягким голоском и крошечным носиком. У нее короткие, неровно обрезанные светлые волосы и очень много пирсингов. Из одежды на ней огромная кофта с капюшоном, джинсы и кеды от Converse. Карие глаза широко распахнуты. Она восторженно ахает вслух, когда переступает порог дома.

— Как здесь красиво!

— Хочешь вина?

Я протягиваю ей свой бокал, и она отпивает из него.

— Пойдем вниз.

Девушка так сильно нервничает, что едва может говорить. Я включаю музыку (старый CD с песнями Амона Тобина), а Гэк готовит нам всем дозы.

— Это твой первый раз, значит? — спрашиваю я, внезапно устыдившись.

— Угу.

— Чур ей слишком много не давать, — говорит Гэк. — Ей еще завтра в школу.

Я наблюдаю за действиями Гэка, отмечая про себя, что его версия «не слишком много» — это дохуя больше мета, чем хотел бы употребить я, будь это мой первый раз. Особенно если дурь и правда такая мощная, как он сказал. Но вслух я ничего не говорю. Вместо этого расспрашиваю Эрин про учебу в старшей школе, про ее друзей и все такое. Она отделывается односложными фразами.

Гэк подходит к ней с иглой, и она закатывает рукав кофты. Ее рука покрыта белыми полосками шрамов.

— Режешь себя, да? — интересуюсь я.

— Раньше резала.

— Это сексуально.

— Нет, нихрена, — говорит Гэк, сжимая ее бицепс, чтобы проступили вены. — Больше она такого делать не будет.

Эрин закатывает глаза и корчит рожицу.

Когда Гэк втыкает иглу и делает ей укол, она начинает судорожно хватать ртом воздух.

— Мне нужно… нужно…

— Вон туда, — указываю я.

Она бежит в ванную, где ее тошнит в (я надеюсь) унитаз. Судя по звукам, все так и есть.

— Девчонки вечно блюют, — говорит Гэк.

— Еще бы, блять, ты ей огромную дозу вколол.

Я слышу, как из ванной доносится ее голос.

— Гэк, дай сигарету?

Он смотрит на меня, и я выкладываю свою пачку на пол.

— Детка, ты там в порядке?

— Вроде бы да. Черт, а ведь и правда здорово.

Я смеюсь.

— Вы, ребята, сходите-ка наверх, посмотрите другие комнаты, — советую я.

— Точняк. Спасибо, чел.

Теперь Гэк вкалывает дозу мне. Наркота действительно высший сорт. Я чувствую резкий всплеск возбуждения, по ощущениям в чем-то сродни оргазму. Даже лучше, чем оргазм, на мой взгляд. Я сжимаю голову руками.

— Хорошо пошло, а?

— Ага. Срочно тащи свою девчонку наверх.

Они отправляются трахаться, а я врубаю музыку на полную громкость. Рисую на куске картона теми масляными карандашами, что есть у Лорен. По крайней мере, это у меня еще получается. Рисовать можно бездумно.

Клянусь, не проходит и десяти минут, как Гэк с Эрин снова спускаются в подвал. Она заметно на взводе и все повторяет:

— Гэк, скорей, пойдем уже.

— Нам нужно уйти, — говорит Гэк.— Я еще вернусь потом.

Эрин мне ничего не говорит. Просто дергает Гэка за руку и выглядит очень напуганной. Он точно ей дал слишком большую дозу. Я раньше только один раз сталкивался со случаем метамфетаминового психоза. Дилер, Анника, которая была девушкой моего друга Тайлера, однажды переборщила со спидами. Я пришел в ее дом в Панхандле, чтобы купить дозу, но когда она открыла дверь, то тут же приложила палец к губам. Велела мне вести себя тихо, потому что поблизости копы. Это было ужасно странно. Никакие разумные доводы на нее не действовали. Она все продолжала твердить что-то типа:

— Я знаю, что происходит. Ты меня за идиотку держишь. Но я не тупая. Я все знаю. Все знаю.

В конце концов я просто развернулся и ушел, потому что она кричала все громче и громче, а спиды мне так и не продала. Мне пришлось тащиться до самого гребаного Окленда, чтобы купить наркоту. Насколько я знаю, ее той же ночью госпитализировали.

Надеюсь, Эрин до такого не дойдет. Она же совсем молоденькая.

Я запираю за гостями дверь и иду звонить Лорен. Она отвечает, но, судя по голосу, находится под воздействием лекарств.

— Ник?

— Да, это я.

— Малыш, я сплю.

— Окей.

— Приезжай за мной завтра.

— Ты уверена?

— Да. — Она зевает. — Я люблю тебя.

— Я тебя тоже.

Мы прощаемся, и я снова иду рисовать и слушать музыку. Гэк возвращается только около половины второго ночи. Похоже, он совсем выдохся.

— Надо заняться делом, — говорит он.

— Каким делом? Эрин-то в порядке?

— Вроде бы. Она от паранойи прямо с ума сходила. Сказала, что ей нужно просто полежать в постели, поспать.

— Поспать? Уснет она, как же.

— Угу, но ты-то пошевеливайся. Нам нужно дозы готовить. У меня тут витамин В есть, можем его подмешивать.

— Окей, чел, как скажешь.

Так что мы идем на кухню, находим стакан и размешиваем в нем кристаллы мета вместе с витамином В. Потом добавляем немного воды и держим получившуюся смесь на медленном огне. Когда смесь окончательно становится жидкой, мы выливаем ее на противень для выпечки печенья и засовываем в холодильник. По правде говоря, всем этим занимается один Гэк. Пять минут спустя мы снова вытаскиваем противень. Витамин В и мет на нем слились в единое целое, а получившаяся субстанция очень похожа на мыло.

Гэк счищает все кусочки с противня и высыпает на стойку. В итоге у нас получается некая порошкообразная смесь желтого цвета.

— Ну и что это за хрень?

— Не кипишуй. — утешает Гэк. — Нужно просто еще кристаллов подбавить.

Я достаю оставшиеся пакетики с метом — один для нас, один на продажу. Оба уже порядком опустели.

— Господи, — говорю я, — ни хрена себе, как много мы потратили.

— Да уж.

Только сейчас я обращаю внимание на то, что рот у Гэка нервно подергивается. А глаза навыкате и взгляд бегает туда-сюда.

Смотрю на собственные руки. Они ужасно трясутся.

— Блять, чувак, тебе не кажется, что мы переборщили?

— Да не, все путем, — возражает Гэк. — Нам просто надо сосредоточиться. Давай сюда все, что осталось в этом пакете.

— А ты точно знаешь, что делаешь?

Он спрашивает, подводил ли меня когда-нибудь прежде, и я, покачав головой, все же отдаю ему дурь. Он повторяет весь процесс готовки и охлаждения. Ну, вторая партия выглядит немного получше, чем первая. Но все равно это нечто слоистое, порошкообразное и желтое.

— Чувак, я бы такое дерьмо никогда не купил.

— Да все нормально, — говорит Гэк.

Он делает еще несколько попыток: сокращает время приготовления, увеличивает, всячески экспериментирует с размешиванием. Каким-то образом партия с каждым разом становится все меньше и меньше.

— Да ну нахер, — наконец говорит Гэк. — И так сойдет.

— Мда?

— Скажем народу, что это дерьмо чистейшее, необработанное. Они поведутся и купят. Доверься мне. Да и в упакованном виде оно точно будет лучше выглядеть.

Я иду вниз за своими туфлями, курткой и прочими вещами. Когда я снова поднимаюсь наверх, наше «сырье» уже расфасовано по маленьким пластиковым мешочкам. Каждая доза, теоретически, стоит двадцать баксов. Я настроен скептически, но молчу. Знаю же, что Гэк старается как может.

— Извини, чел, — наконец говорит он. — Больше этим разбавлять не будем.

Я смеюсь.

— Да ты что.

— Ну брось, все равно выкрутимся.

Уже поздно, около трех часов, но подростки все еще ошиваются рядом с супермаркетом Сейфуэй на углу Черч и Маркет. Я жду в машине, пока Гэк разговаривает с некоторыми из них. Он возвращается через пару минут.

— К черту этих ребят, чел, вечно у них денег нет. Давай пойдем на Кастро.

Так что мы быстро минуем Маркет-стрит. Кроме нас здесь никого нет, вообще ни души. Но примерно в квартале от Сейфуэй нас окликает какой-то припанковый чувак с выбеленным ирокезом, в высоких шнурованных ботинках. Мы останавливаемся. Он подходит к нам и говорит, что хочет купить дозу за двадцатку. У него светлая щетина на лице и совершенно обкуренный взгляд. Он долго пялится на мешочек с дурью, который мы ему отдаем.

— Что это за хрень?

— Это необработанная дурь, чел, совсем чистый товар, неразбавленный.

— Да не, херня какая-то.

— Слушай, мужик, ты просто попробуй. А мы сюда вернемся минут через двадцать.

— Ладно, но если оно окажется дерьмом, я вас из-под земли достану.

— Не будет такого.

Чувак отдает Гэку измятую двадцатку, и мы продолжаем свой путь вниз по улице. Поперек дороги спит, завернувшись в одеяло, какой-то парень, похожий на труп. Мы перешагиваем через него. На Кастро нам удается продать дозу какой-то парочке геев, которые откуда-то там приехали. Наблюдая за мужчинами, нарезающими круги вокруг 18-той улицы, я чувствую, как у меня скручивает желудок. Мне даже чудится, будто я узнаю одного из этих парней, азиата на белом Мустанге. Он продолжает ездить по кругу, все кружит и кружит. Но нет, я уверен, что обознался.



На обратном пути к Сейфуэй к нам снова подходит парень с ирокезом. Он все время шмыгает носом.

— В чем дело? — спрашивает Гэк.

— Чувак, — говорит он, нервно дергаясь. — С этой дурью что-то не то.

— Не, чел, тебя просто торкнуло хорошо.

— Да, но как-то странно. Верните мне бабло.

— Ну да, щас, — отвечаю я.

— Да уж, мужик, так не пойдет.

— Парни, со мной шутки плохи. Вы не можете продавать такую срань и думать, что вам это с рук сойдет.

Его челюсть реально ходуном ходит.

У меня в голове стучит. Или звенит. Что-то типа того. Гэк продолжает идти вперед.

— Ты и сам знаешь, что товар настоящий.

— Да, спиды там есть, но вы в нее что-то еще подмешали.

— Брось, чел, у тебя уже галюны начались.

— Вам это с рук не сойдет!

Он подходит так близко, что я чувствую, как от него несет потом.

Гэк все шагает и шагает, не останавливаясь ни на секунду.

— Если не вернете деньги, парни, я всем в округе расскажу, что вы разбавленным дерьмом торгуете.

Вот теперь Гэк оборачивается и надвигается на пацана, готовясь к драке.

— Ну все, с меня хватит. Отъебись от нас… ЖИВО.

Он резко дергается в сторону малыша-Ирокеза, и малыш-Ирокез вздрагивает. Я тоже подхожу ближе, возвышаясь над Гэком, и сжимаю кулаки. Парнишка не выдерживает и убегает прочь, крича:

— Вам конец!

Сердце слегка частит.

По правде говоря, оно просто-таки ломится мне в грудную клетку.

— Что это было? — спрашиваю я.

— Фигня. Пора убираться отсюда.

Мы забираемся в мою машину. Точнее, гм, в машину Лорен. Гэк продолжает повторять, что волноваться не о чем. Мол, если я отдам ему все оставшиеся дозы, то он их сам продаст, без проблем.

— Все получится, — твердит он.

И тут меня впервые одолевают сомнения. Я думаю о том, как жил без наркотиков: работа, ранние пробуждения ради поездок на велосипеде, походы в кино. Я уже две недели газет не читал. Может, война началась, а я и не в курсе. Но я живу как хочу, верно? В смысле, я же счастлив.



По дороге обратно я осознаю, что мне ничего другого не остается, кроме как принять новую дозу наркотиков или выкурить еще несколько сигарет. Мы возвращаемся в дом Лорен и проводим остаток ночи в ее комнате, маясь от безделья.

Гэку удается разобрать на части мой портативный CD-плеер, который работал с перебоями, но собрать его обратно он не может. Приходится выбросить. Я приканчиваю почти весь героин, оставив небольшую дозу на утро. Утро, правда, уже давным-давно настало. Солнце взошло, а мы наконец-то находим время поспать.

Я гадаю, действительно ли это все того стоит. Мы словно попали в какой-то зацикленный круг.

Когда я просыпаюсь, меня долго тошнит в ванной. Я лежу на плиточном полу и даже позволяю себе немного поплакать, пока никто не видит. Я чувствую себя насквозь несчастным, но слез почти нет. Я вспотел, весь дрожу, и пахнет от меня ужасно. Я принимаю душ, но этот кисловатый запах никуда не исчезает. Кожа у меня посеревшая, шелушащаяся, поврежденная. Тело пожирает само себя.





День пятнадцатый



Приняв остатки героина и мета, я на некоторое время избавляюсь от душевных метаний. Я звоню Лорен, убеждаюсь, что она все еще хочет чтобы я приехал за ней, так что мне необходимо сосредоточиться на тех указаниях, что она мне дает. Гэка я высаживаю в Тендерлойне, и он обещает мне распродать хотя бы часть этого треклятого разбавленного дерьма.

Санта Круз всего в двух часах езды к югу отсюда, но у меня такое впечатление, будто я отправляюсь в большое дорожное приключение с целью освободить Лорен, устроить ей побег из тюрьмы. Прибрежное шоссе тянется вдоль Оушен-Бич, через Пасифику, поднимается к Уступу Дьявола (это сложный участок дороги, почти без ограждений, в нескольких сотнях футов над морем), а затем резко спускается вниз, к маленькому прибрежному городку Санта Круз. Скалы здесь крутые и безжалостные а внизу океанские волны, резко вскидываясь, обрушиваются на камни. Кипарисы и эвкалипты, сосны и каштаны раскачиваются под порывами резкого ветра, налетающего с берега. Все вокруг истертое и облезлое от морской соли и сырости. Дома выбеленные, потускневшие, покосившиеся. Я развлекаюсь, слишком резко и быстро выкручивая руль на поворотах.

Мозгоправ Лорен живет в каком-то закрытом коттеджном поселке, где у всех улиц «ягодные» названия: Черничная, Брусничная, Ежевичная и т. д.

Охранник на въезде объясняет мне, как найти дом Жюля. Выглядит этот дом точно так же, как и остальные. Здоровенный, но безвкусный. Обычная коробка темного цвета, каких полно. Ни капли изящества. Я паркуюсь на подъездной дорожке и с минуту сижу там, глубоко дыша. Дверь дома открывается как раз в тот момент, когда я пытаюсь придумать, что делать дальше. Закурить — вот все, что приходит мне в голову, но я нервно тушу сигарету, наблюдая за женщиной, которая идет ко мне поздороваться (по крайней мере, я надеюсь, что намерения у нее именно такие).

У нее короткие кудрявые волосы с закрашенной сединой. Сама она немного полноватая, на лице полно косметики. Одета консервативно, совсем не по нынешней моде.

Я вылезаю из машины.

— Ты, должно быть, Ник, — говорит она каким-то слишком уж ласковым голосом.

— Да.

— Меня зовут Рут-Энн.

Я пожимаю ее руку и встречаюсь с ней взглядом. Улыбаюсь.

— Заходи, — приглашает она и я следую за ней.

Окна дома выходят на поле для гольфа и океан. Две девочки-подростка сидят за длинным стеклянным столом и едят мороженое из вазочки. Лорен вместе с лысеющим, очень бледным мужчиной в рубашке сидят поодаль от них на металлических стульях с мягкими сидениями и о чем-то разговаривают.

Видимо, это и есть Жюль.

— Может, хочешь сока? — спрашивает Рут-Энн все тем же медовым голосом.

— Мм, да, наверное.

— Яблочный или виноградный?

— Яблочный, пожалуйста. Спасибо.

Она наливает мне стакан сока.

— Мне пойти туда?

— Да.

Я выхожу на задний двор, продуваемый всеми ветрами, и мужчина тут же поднимается со стула, чтобы пожать мне руку.

— Ник, я Жюль, — представляется он.

Голос у него очень мягкий и успокаивающий, словно с одной из гребаных кассет для медитаций, которые нам включали в реабилитационном центре. Лорен закуривает сигарету, я поступаю так же. Я пододвигаю свободный стул поближе к ней, сажусь и кладу руку ей на бедро. Она опускает голову мне на плечо.

Жюль, подбирая максимально вежливые выражения, объясняет мне, почему Лорен не стоит возвращаться вместе со мной в город. Он то скрещивает, то распрямляет ноги. Смыкает пальцы рук — пальцы у него длинные и бледные, с отполированными ногтями.

Он говорит, что если я действительно люблю Лорен, то должен уехать и дать ей время восстановить силы. Я смотрю ему в глаза. Они ярко-голубые. Я отвечаю, что хочу помочь Лорен, но в конце концов выбор только за ней. Кроме того, нам вроде как нужно довести наш забег до конца. Скоро мы сами успокоимся. Он пытается меня убедить. Интересуется, неужели передоза героином недостаточно, чтобы поставить точку. Я продолжаю твердить, что решать должна Лорен, а она хочет вернуться домой. Сама она заверяет Жюля, что не станет больше употреблять. Он, разумеется, ей не верит, но поделать все равно ничего не может. Некоторое время он задает мне вопросы о моем прошлом, и я отвечаю честно. Ничего не утаиваю.

— Да, я определенно наркоман, но меня пока что все устраивает. В смысле, я знаю, что это все плохо закончится, но должен пройти путь до конца.

— Ты не должен, — говорит он. — Просто тебе хочется.

Он предлагает мне как-нибудь еще приехать на бесплатный сеанс, готов выписать мне лекарства. Я рассыпаюсь в благодарностях. После этого Жюль почти ничего не говорит. Лорен выглядит очень усталой и отстраненной. Я вспоминаю, что она уже больше суток ничего не принимала. Так что сейчас она точно мучается от приступа депрессии и изматывающей сонливости. Мне даже приходится ее поддерживать, пока мы уходим.

— Вы совершаете ошибку, — говорит Жюль.

— Возможно.

Выбравшись за пределы поселка, мы останавливаемся, и я слежу, не появится ли в поле зрения патрульная машина, пока Лорен принимает все, что осталось от качественной партии мета. Я сам определенно успел употребить больше, чем мы с Гэком продали, и это, понятное дело, хреново. Я стараюсь не думать о деньгах, о том, что такими темпами нам едва ли хватит на следующую неделю. На мет и героин мы с Гэком и Лорен тратим примерно двести баксов в день. А уж если добавить к этому расходы на еду и сигареты, а также плату за жилье, которое нам точно понадобится снять, если свалим из дома родителей Лорен, то становится ясно, что мы подошли почти к самому краю пропасти. Я стараюсь об этом не думать, но сами знаете, какой от этого прок.

— Полегчало, детка? — спрашиваю я.

Она в ответ говорит, что любит меня, и мы трогаемся в обратный путь.

— Надо бы дурь экономить, — произносит она.

Я киваю и беру ее за руку.

— Точно. Тем более, Гэк нынче облажался и загубил целую партию товара. Его теперь хрен продашь. Надо осторожней распоряжаться остатками.

Она рассказывает, что Жюль грозился позвонить ее родителям, если она уедет. Я интересуюсь, к чему это может привести.

— Примчатся домой, будут уговаривать меня отправиться на лечение.

— Что?!

Она заверяет, что беспокоиться не о чем. Перекантуемся, мол, вместе в моей машине, ничего страшного. Потом отыщем нормальное жилье. Может быть, завяжем с наркотой. Если завяжем, то родители нам помогут.

— Может, даже ребенка заведем, — рассуждает она.

Я только крепче сжимаю ее руку.

— И когда твои родители вернутся?

— Скорее всего, завтра вечером.

— Блядь.

Она пытается успокоить меня, но я в самом деле не могу вообразить, как это она будет жить в моей машине. И жизнь без наркотиков тоже представляю смутно. Пожалуй, лучше бы я оставил Лорен в сраном Санта Круз.

По пути домой мы звоним Кэнди, и я отваливаю еще восемьдесят баксов на героин. Позже мы принимаем по дозе разбавленного мета. В основном Лорен. Из-за того, что он разбавлен, нам обоим нехорошо, но мы все равно занимаемся любовью, как обычно. Хоть этому всегда порадоваться можно, ага?

Я чувствую, как она двигается на мне, скользя по белоснежной постели. Ощущаю спиной подушки и одеяла. Всю ту роскошь, с которой нам скоро предстоит расстаться. Слишком быстро это закончилось, слишком. Вся комната пропитывается нашим потом, и я больше ничего не чувствую, но все равно продолжаю трахать Лорен, потому что не знаю, что мне еще делать. Мысли бегут, бегут, бегут, и хотя секс не останавливает этот процесс, но все равно помогает отвлечься.

Когда я был маленьким, то вот так же мастурбировал. Я был слишком мал, чтобы получить оргазм, но сексуальное желание зрело внутри меня, и я часами трогал себя, просто чтобы чем-то себя занять. А может, мне просто было приятно, хрен знает.

Несколько мальчиков-приятелей мастурбировали вместе со мной. Мне тогда было лет девять или десять, а может, и того меньше. Мы все были слишком мелкими, чтобы это могло к чему-то привести. Я помню, что рассказывал друзьям байки про секс, выдумывал всякое, чтобы они возбудились. Иногда я говорил все то время, пока мы этим занимались. Забавно, что сейчас, лежа здесь с Лорен, я делаю то же самое. Трахаюсь с ней и телом, и словами, шепча на ухо разное. Это же должно что-то значить, верно? Может, я так и остался тем же растерянным маленьким мальчиком? Или это слишком простое объяснение?



День шестнадцатый



Лорен пиздец как боится встречи с родителями. Мы добиваем остатки поганого разбавленного мета, и я поверить не могу, что больше его не осталось. Гэк, может, что-то еще продал, но это вряд ли. Я готовлю завтрак, помогаю убрать на кухне. Лорен уже успела переговорить с родителями рано утром. Они собираются приехать где-то к шести. Я в любом случае не буду рисковать, уберусь отсюда пораньше, чтобы точно с ними не встретиться. Лорен говорит, что если я не позвоню ей сегодня вечером, то она меня прибьет нахрен. Я пытаюсь взглянуть на нее с позиции стороннего наблюдателя. Она здорово изменилась за прошедшие две недели. Так сильно похудела, что небольшая голова кажется огромной по сравнению с тоненькой шеей. На пустом лице с потускневшим взглядом ярко выделяются выступившие скулы. Руки покрыты синяками, кроваво-багровыми пятнами вперемешку с россыпью белых шрамов, в одних местах распухшими, а в других, наоборот, жутко сморщившимися. Губы поблекшие, растрескавшиеся. Я целую их и чувствую ее язык, сухой от никотина.

— У нас все будет хорошо, — говорит она.

Я забираю свои вещи и иду туда, где припарковал машину. Она уже вся засыпана листьями и прочим мелким мусором. Под «дворниками» зажаты сразу четыре парковочных талона. Задняя шина сдулась, а запаски у меня нет.

Возвращаюсь к Лорен. С ее телефона вызываю эвакуатор. Когда мы добираемся до заправки, местный управляющий — пожилой белый мужчина с длинными волосами, зачесанными назад — пытается уговорить меня на замену всех шин. Я отвечаю, что мне нужно только вернуть машину в рабочее состояние.

— Остальные тоже менять пора, — втолковывает он мне гулким хриплым голосом.

— Ничего, я рискну.

— Далеко не уедете.

Я благодарю его за заботу.

Пока его работники чинят шину, отхожу позвонить Гэку. За эвакуатор и ремонт шины пришлось отдать примерно двести баксов. Меня тревожит, как быстро исчезают деньги.

Я где-то на углу между бульваром Гири и 21-й улицей. В послеполуденные часы здесь почти никого нет.

Гэк говорит, что продал три дозы, а все остальное употребил сам. Выручил по меньшей мере шестьдесят баксов.

Когда я забираю его, он в приподнятом настроении из-за того, что нашел штаны на заднем дворе какой-то церкви. На штанах полно карманов, что, по мнению Гэка, просто охуенно. Штаны вроде как армейские: темные, оливково-зеленые, с прорехами на коленях. Через дырки проглядывают его бледные коленки.

— Как там Эрин?

— Ох, чел, — говорит он, и его голос слегка дрожит, — ей совсем погано. Дурь та была вовсе не крутая. Она названивала мне, просила отвезти в больницу. Бедняга, ей пришлось прямо так в школу идти.

— Но с ней все будет в порядке?

— Ну да.

Мы едем вслед за патрульной машиной к какой-то закусочной с пончиками неподалеку от Бэй-Бридж. Гэк, как всегда, идет внутрь, а я остаюсь ждать в машине. Как же я устал. Как будто всей наркоты мира не хватит, чтобы меня взбодрить.



Смотрю, как какой-то черный мужик с пышной бородой, одетый в еще более пышную парку, выпрашивает деньги на углу улицы. Так я тоже раньше делал. Нет ничего хуже. Даже проституция до такого не дотягивает. По крайней мере, тогда есть ощущение, будто предлагаешь товар, который хоть какую-то ценность представляет. Просить милостыню — значит во всеуслышание заявлять о своей неспособности к выживанию. Все равно, что сказать: «Я самая слабая особь в стаде». Или даже хуже, паразит на теле общества. Пытаться поймать взгляд прохожего, выпрашивая у него подачку — мало что на свете может соперничать с этим по унизительности.

И сидя тут сейчас, я не могу отделаться от мысли, что других вариантов, кроме этого, у меня скоро не будет. Обманывать или попрошайничать — вот и все, что мне останется. Кроме того, я чертовски измотан. Когда я раньше оказывался на улице, то во мне было столько энергии. Помню, как жил у Акиры, когда он позволил мне поселиться в гараже. По идее, мне нужно было освободить место от всего хлама, что там скопился, но сделать это требовалось тайком от его матери, так что я просто запихнул весь хлам на стропилины вверху и положил матрас прямо под ними. Однажды ночью все это свалилось мне, спящему, прямо на голову. Кровь была повсюду. Утром я проснулся с запекшейся кровавой коркой на лбу. Я надел рубашку и фартук, которые мне выдали, когда я работал в итальянском ресторане. Рубашка и фартук были частью рабочей униформы, но я их так и не вернул. Так вот, я оделся, взял пакет со льдом и начал свой путь через парк Пресидио, по улицам Клемент и Гири. Я содрал корку, и из раны снова начала течь кровь.

Я подходил к людям и говорил что-то типа:

— Пожалуйста, помогите, со мной на работе произошел несчастный случай. Мне надо немного денег на такси до дома.

За полчаса я собрал примерно пятнадцать баксов, но потом меня остановила какая-то русская женщина с платиновыми волосами.

— Да в этом никакого смысла нет, — заявила она. — Если с тобой что-то стряслось на работе, почему тебе там сразу не помогли?

Я округлил глаза.

— Отличный вопрос.

Тут-то с этой схемой вымогательства и было покончено. Наверное, ее и пробовать не стоило.

Но я просто не могу представить, что сейчас снова придется заниматься такой вот херней. К тому же, это раньше мне хватало пятнадцати баксов в день на наркоту. С тех пор, как все мы уже поняли, аппетит у меня сильно вырос.



Гэк возвращается напуганным. Говорит, что нам нужно валить — и побыстрее. Когда Гэк шел по аллее, к нему прицепился какой-то парень и велел вывернуть карманы, но Гэк швырнул ему в лицо свой скейт и пустился наутек. Я так резко даю по газам, выезжая с парковки, что шины визжат. Гэк тяжело дышит.

— Ну почему с нами все время случается какая-то херня? — спрашиваю я. — Скоро все накроется.

— Да не, — убеждает меня Гэк. — Все путем.

Пока мы едем к Черч энд Маркет, я прошу Гэка приготовить для меня дозу.

— Тебе самому не надо? — интересуюсь я.

Он пожимает плечами.

— Ладно, хрен с тобой, давай. И сделай побольше, чел. Я теперь даже кайф нормально словить не могу.

— Та же фигня.

Мы делаем друг другу уколы на автостоянке у Сафуэй.

Меня действительно пробирает, что не может не радовать. Я даже закашливаюсь. Гэк фасует дурь на порции как есть. Что-то туда подмешивать я больше не соглашусь. Буду продавать маленькими пакетиками, но вот с этой хренью еще раз связываться не собираюсь.

Гэк берет двадцать пакетиков и отправляется пробовать их продать. Я пытаюсь делать заметки в своей записной книжке. То есть, в дневнике Дейзи. Мысли разбегаются. Полная херня выходит.

Так что вместо этого я начинаю рисовать, периодически поглядывая на парочку, сидящую в соседней машине. Парень там выглядит совершенно изможденным, хоть на вид ему не дашь и тридцати. Девчонка пухленькая, с каре. Волосы окрашены в черный цвет. Машина у них та еще рухлядь. Обыкновенная красная развалина на колесах, похожая на мою. Через какое-то время я замечаю, что они колются. Точнее, парень делает укол ей, а потом себе.

Я выхожу из машины, прислоняюсь к капоту и закуриваю. Смотрю, как они оба ловят кайф, а потом парень поднимает глаза и замечает, что я за ними наблюдаю.

— Чего надо? — спрашивает он, опустив стекло.

— Да ничего, не кипишуй. Просто подумал, не надо ли вам еще на потом.

— Что?

— Могу вам продать реально хороший мет, если хотите. Я не коп, ничего такого.

Он оборачивается к своей девушке.

— Что думаешь, детка, хочешь немного льда?

— Льда? А он как, хороший? — спрашивает она.

— Этот парень говорит, что да.

— Хороший товар, пацан? — интересуется она уже у меня, посмеиваясь.

— Можешь попробовать, если хочешь.

— Не шутишь?

Я снова повторяю им, что товар хороший. Говорю, что как раз только что сам им закинулся. Мы болтаем, словно старые друзья. Они соглашаются купить товара на сорок баксов, и я так благодарен им за это, что даю действительно большую порцию. Я даже диктую им номер Лорен. Если захотят еще, пускай просто позвонят.

Они благодарят меня, а я их. Ко мне снова возвращается уверенность в собственных силах. Может быть, все действительно наладится.

Но потом я вижу Гэка, который идет ко мне, бормоча что-то себе под нос и сжимая кулаки.

— Поехали, — говорит он.

— Что случилось?

— Здесь нам больше ничего не продать.

— Что ты…

— Все из-за того говнюка, он слишком много пиздит.

— Чувака с ирокезом?

— Да. Он всем вокруг рассказывает, что я разбавленное дерьмо продаю. И никто не хочет покупать мой товар. Я его обязательно найду, все дерьмо из него выбью. Надо ехать в Хэйт.

— В Хэйт?

— Ага. Говорят, он там будет.

Я подчиняюсь.

Гэк почему-то уверен, что если отметелит парня с ирокезом, то это докажет всем его честность. Когда я рассказываю ему, как продал товар парочке, он только вздыхает с таким видом, словно имеет дело с идиотом.

— Да ну, чувак, это не дело. Эти ребята тебе уже никогда не позвонят. Нельзя просто с кем-то поболтать, вместе накуриться и думать, что ты ему теперь нравишься. Людям на такое насрать.

— Но…

— Я-то другой. Но нас таких мало. Эй, притормози-ка, кажись, я вижу одного.

— Кого?

— Одного из наших.

Я заглушаю мотор. Мы находимся у парка Пэнхэндл. Неподалеку отсюда живет мой прежний дилер, Анника. Здесь нет ничего, кроме стройных рядов викторианских зданий. Ну, может, еще алкомаркет где-то затесался. Тротуар потрескавшийся, тут и там через него пробиваются пучки травы. Повсюду валяется собачье дерьмо. Улица провоняла им. Я наблюдаю за тем, как Гэк идет к какому-то сгорбленному коротышке. У коротышки неряшливая борода, он кутается в черную куртку, на голове шапка. Он что-то пьет из коричневого бумажного пакета и курит самокрутку — или, скорее, косяк.

После недолгих переговоров он топает вместе с Гэком к моей машине.

— Ник, это Бен. Бен надежный чел.

Бен садится на заднее сидение. Машина заполняется сладковатым запахом травки от его косяка. Я беру косяк и делаю большую затяжку, а потом передаю его Гэку.

— Бен, поможешь нам найти того пацана, который про нас слухи распускает? Хотим ему пиздюлей надавать.

— Ага, без проблем. Но мне к четырем надо быть в Дейли Сити, там встреча для вышедших по УДО.

— Чувак, — говорю я, — давай я тебя подвезу.

— А как же этот мудак болтивый? Надо старое дерьмо разгрести, Ник.

— Да похуй, — отвечаю я. — К черту этого парня. Он все равно рано или поздно нам попадется на глаза. Зачем тратить силы и специально его выискиваать? Больно много чести.

— Вообще-то да, — соглашается Гэк, — может, ты и прав.

— Точно тебе говорю.

Так что мы катим вдоль пляжа в Дейли Сити. В какой-то момент, когда мы едем мимо Джуд-стрит и какой-то там Тридцатой авеню, Гэк просит меня остановиться. Мы где-то рядом с домом его девушки, и он хочет ей позвонить, позвать ее погулять. Он отправляется на поиски телефонной будки, а я остаюсь с Беном. Бен разговорчивостью не отличается, только сообщает, что недавно вышел из тюрьмы. Еще он упоминает какое-то письмо, которого ждет. Судя по всему, бывший сокамерник обещал прислать ему дарственную на крупную недвижимость в Англии. По удивительному стечению обстоятельств, они оказались дальними родственниками. Мне вся эта история кажется полной фигней, но вслух я ничего не говорю. Вместо этого я буравлю взглядом каждый магазин с китайской или корейской едой. Меня мучает жажда, но я не хочу ничего покупать. После того, как я заправил машину, а также закупился сигаретами и дурью, на счету осталось всего пятьсот баксов. Серьезный повод для беспокойства. Этой суммы хватит едва ли на неделю — и то если я постараюсь экономить.

Вот и получается, что ничего съестного мне больше нельзя покупать.

На заднем сидении машины валяется пустая бутылка из-под воды, я беру ее и иду в химчистку. В последнее время я привык к тому, что люди мне с первого взгляда не доверяют. Никто в городе даже не позволит своей уборной воспользоваться. И вообще прохожие на улицах обычно держатся холодно, относятся ко всем к подозрением. Я нервничаю, направляясь в химчистку, но, как я уже говорил, мне дико хочется пить, а деньги больше тратить нельзя.

Так что я захожу внутрь, а местная работница выглядывает из-за стойки, хмурится и разглядывает меня сквозь очки с толстыми стеклами.

Она интересуется, что мне нужно, на ломаном английском.

— Ничего. Я, эм, просто зашел попросить немного воды.

— Воды?

— Да, пожалуйста. Я очень хочу пить. Не могли бы вы наполнить для меня эту бутылку? Или я сам могу, только покажите, где.

— Ты хотеть пить воду?

— Да, пожалуйста.

— Нет, ты должен идти купить.

— Ну пожалуйста, мне нужно всего лишь немного воды из-под крана.

— Нет, ты уходишь.

Она указывает мне на выход своим длинным тонким пальцем.

— Иди.

На секунду наши взгляды встречаются, после чего я разворачиваюсь и молча выхожу наружу. Солнце висит в небе очень высоко. Я засовываю руки в карманы толстовки, а затем вдруг слышу, как меня кто-то окликает:

— Мальчик. Мальчик.

Обернувшись, я вижу, что ко мне спешит женщина из химчистки. В руке у нее маленькая бутылочка с водой.

— Ты брать это.

— Что? Почему?

— Ты брать.

Я благодарю ее. А она просто разворачивается и уходит обратно на свое рабочее место.

Мне отчего-то хочется плакать. Не знаю почему.

Возвращается Гэк, я пересказываю ему эту историю, но ему, похоже, плевать. Он так и не дозвонился Эрин, поэтому решил пойти вместе с нами в Дейли Сити. Встреча Бена длится примерно секунд пять. Ему вроде как просто надо там отметиться. Здание, куда он заходит — большое, квадратное, зеленого цвета, официозное на вид.

Машина перегревается, с ней явно что-то не в порядке. Когда мы паркуемся, от двигателя начинает валить пар. То есть, слышится шипение и виден дымок. Я открываю капот машины и заглядываю внутрь, но я в этом ничерта не разбираюсь. Полагаю, это только вопрос времени, когда машина сломается окончательно. Придется ездить на ней до тех пор, пока она не перестанет двигаться. Недолго уже осталось.

На обратном пути Бен заявляет, что сильно проголодался.

— Если доберемся до Глайд к пяти, успеем на раздачу еды, — говорит он.

— До Глайд?

— Ага.

Церковь Глайд Мемориал мне знакома еще с детства. В начальной школе мы ездили туда, чтобы помогать на кухне для бездомных. Разумеется, мы это дело ненавидели. В основном мы только разливали суп по тарелкам и убирали пустые подносы. Мы были еще слишком маленькие, чтобы нам можно было доверить нарезку продуктов или приготовление горячего. Я помню, как стоял на раздаче хлеба. Мужчины и женщины из очереди не смотрели ни на меня, ни друг на друга. Большинство из них выглядели нормально, совсем не жутко. Иногда они просили лишнюю порцию хлеба или побольше сока. Нам не разрешалось так делать, но я всегда им помогал.

Не помню, что я тогда думал, видя, что взрослых людей приходится вот так кормить. Не уверен даже, что особо задумывался о том, почему они стали бродягами. Разумеется, будучи городским жителем, я постоянно видел бездомных. Я помню, что жалел их — этих мужчин и женщин, кутающихся в одеяла, ночующих на твердой мостовой. Я считал, что они чем-то больны или что-то в этом роде. Но я не помню, к каким именно выводам приходил. В одном я уверен твердо: никогда и представить не мог, что стану одним из них.

Но вот я здесь, стою в очереди с маленьким желтым талончиком в руке. Солнца не видно, его загораживают деревянные здания из гнилых досок. Я стою в очереди вместе с людьми, большинство из которых старше меня. Мы стоим, сбившись в кучку, но при этом никто ни с кем не соприкасается, не смотрит на других, не пытается заговорить. Я пялюсь на втоптанный в тротуар кусок жвачки, почерневший от грязи. Внезапно я начинаю сильно параноить из-за того, что мимо может проехать кто-то из старых знакомых. Может, учитель или даже мои родители. Я просто хочу побыстрее попасть внутрь, понимаете? Здание церкви тянется все выше, и выше, и выше, пространство между кирпичами в стенах забито грязью. В потемневших витражных окнах не отражается свет, а со шпиля колокольни свисают фиолетовые флажки. Мы заходим через боковую дверь и спускаемся вниз по голым лестницам, без намека на ковровое покрытие. Стены украшены многочисленными изображениями Иисуса, а также объявлениями про собрания для людей, злоупотребляющих психотропными веществами, про тесты на СПИД и т. д. Я иду за Беном, а Гэк следует за мной. Мы не разговариваем.



Всеми, кто находится в этом зале, владеет стыд. Я беру поднос. Две молодые темнокожие женщины и белый мужчина постарше, в «вареной» футболке, накладывают на тарелки бобы, капусту, белый рис и ломти черствого хлеба. Я прошу положить мне все и благодарю их. Мы садимся за один из длинных пластиковых столов. Едим быстро. Мы находимся в подвале, поэтому единственным источником света здесь являются люминесцентные лампочки на потолке. Еда в самом деле вкусная. Я съедаю все до последней крошки.



Когда Лорен наконец отвечает на звонок, голос у нее звучит ужасно. Она истерически рыдает, задыхается и делает судорожные вдохи. Родители угрожают вышвырнуть ее из дома, если она не согласится отправиться в клинику. У нее есть примерно неделя, чтобы принять решение. После этого они собираются встретиться с Жюлем, чтобы вместе с ним обсудить возможные варианты лечения. Они хотят, чтобы и я присутствовал на этой встрече.

— Я? Но почему?

— Потому что я тебя люблю и мы хотим помочь тебе.

— Ох, Лорен, ну я даже не знаю.

— Если мы пройдем через это вместе, все будет хорошо.

— Я не собираюсь обратно в клинику.

— Все равно приходи, — просит Лорен, громко сглотнув. — Может, найдется другой выход.

— А до этого как быть?

Лорен говорит, что должна оставаться дома. Может, на пару встреч выберется. А после них, возможно, встретится со мной. Если не получится, то нам останется только подождать и посмотреть, что будет дальше. Я вешаю трубку.



Вдруг накрывает осознанием, что тусить мне больше не хочется. Так что я говорю Гэку и Бену, что мне пора идти. Мы договариваемся встретиться завтра. Бен дает мне номер какого-то отеля, куда я могу позвонить и оставить для него сообщение. Я забираюсь в машину и еду обратно к автостоянке между 15-той и парком Лейк. Оттуда я собираюсь дойти до Пресидио, поискать, не найдется ли заброшенная казарма, куда я смогу забраться. Я часто фантазировал, как буду жить в одном из этих зданий. Все они одноэтажные, часть построена из кирпича, а часть — из светлого дерева. На запертых дверях висят массивные замки. Но прежде чем я успеваю туда добраться, тепловой датчик за стеклом буквально взрывается. Я слышу шипение, а затем вижу как из-под капота валит серо-черный дым. Машина вскоре начинает глохнуть прямо у въезда на стоянку, и мне с трудом удается дорулить до одного из парковочных мест. Блять, блять, блять. Я запихиваю в сумку кое-какие вещи: отвертку, дневник, ручку, парочку CD-дисков, портативный плеер и большие студийные наушники. Я включаю один из дисков от Fantomas Record. На этом диске альбом с песнями в стиле дэт-металл, но со всякими внезапными всплесками звука и паузами, а также странно обработанным вокалом исполнителей, наложенным поверх хардкорных мелодий.



Я шагаю по Пресидио. Мимо деревьев, клонящихся вниз, и мимо уличных фонарей, горящих ярким оранжевым светом. Дорожки петляют через густой лес. Тени выглядят очень четкими и причудливыми. Мне все кажется, что кто-то идет по пятам, и я нервно оглядываюсь. Это напоминает мне о районе неподалеку от дома моего прежнего дилера в Окленде. В центре-то Окленда вполне безопасно, а вот в пригороде творится полный пиздец. Никто даже не знает про те места, так что можно однажды случайно забрести туда, а назад не вернуться, и никто потом не выяснит, что с тобой сталось. Я помню, как шел там, слушая СD Джона Колтрейна. На CD были мелодии периода студии «Импульс», записанные уже после того, как он бросил героин и решил посредством своего творчества говорить с Богом.

Музыка ужасно странная. И вот я слушал как раз этот CD, пока шел по пригородному району. Мне казалось, что все вокруг пялятся на меня, и поэтому я совсем не удивился, когда со мной поравнялась большая машина. Кадиллак или что-то вроде того. Я сделал вид, что не замечаю ее, и просто продолжал шагать вперед. Но машина ускорилась, а затем развернулась на 180 градусов и остановилась прямо передо мной. Из нее вылезли трое здоровенных парней с банданами на головах, в футбольных куртках, и направились ко мне. Вы же представляете, как ходят такие парни? Вроде как вальяжно, вразвалочку, выпятив грудь, но при этом сразу ясно, что с ними лучше не связываться. Я подумал, что мне пиздец. У меня же был при себе тот чертов рюкзак, набитый дисками, наркотиками и деньгами, и похоже было, что со всем нажитым добром придется распрощаться. Что делать, я не знал.

Парни все приближались. Я развернулся и бросился бежать. А они, блять, взяли и пустились в погоню. И вся эта ситуация — я, обдолбанный, убегаю от потенциальных грабителей, при этом продолжая слушать Колтрейна — была до того нелепой, что я начал ржать. Серьезно, я просто дико ржал и не мог остановиться. Но по-прежнему пытался убежать и из-за этого веселился еще больше. Преследователи просто остановились, посмотрели на меня с недоумением, а потом и сами начали смеяться. Они смеялись, и я тоже смеялся. До тех пор, пока не отбежал на безопасное расстояние.

Но здесь, в Пресидио, кругом ни одной живой души. Я не понимаю, почему так. Для меня это загадка. В Сан-Франциско полно бездомных, но до леса они не добираются. Помню, как разговаривал с пожилым потрепанным бродягой, устроившимся рядом с кафе «Steps of Rome» на улице Колумбус.

Я сказал ему что-то типа:

— Чувак, ты чего тут на асфальте спишь? Можно же всего за доллар купить билет на автобус, через двадцать минут доберешься до национального парка.

Мужик повернулся ко мне и удивленно спросил:

— Тут где-то есть национальный парк?

— Да, чел, Пресидио. Бля, да это все знают.

— И как мне туда попасть?

Я объяснил, но на следующий день снова увидел его на Колумбус — он пристроился спать на том же самом сраном месте.

Вот и выходит, что я брожу по местным тропкам и узким мощеным дорожкам в полном одиночестве.

Тут полно заброшенных домов, но мне по-прежнему кажется, будто кто-то наблюдает за мной. Слишком уж тут спокойно. Слишком пустынно. Ко мне возвращается знакомое чувство, я снова кажусь себе темным пятном на девственно-белом холсте. Здесь невозможно слиться с окружающей обстановкой. А чуть позже, когда я иду по одной из улиц, то прямо-таки кожей чувствую позади свет фар. Я быстро оглядываюсь, смотрю украдкой, но и одного взгляда достаточно, чтобы понять, что ко мне медленно приближается машина. Я ускоряю шаг, но потом снова замедляюсь. Не хочу выглядеть подозрительно. Вновь оборачиваюсь. К горлу подкатывает тошнота и кровь стынет в жилах, когда я замечаю на крыше машины полицейскую мигалку. Она уже поравнялась со мной и держится рядом. Я пытаюсь припомнить, есть ли в сумке какие-то наркотики. Вроде бы нет, но зато там лежит отвертка, а все руки у меня в следах от уколов. Интересно, могут ли за это арестовать. Такое ощущение, что копы имеют право арестовать тебя за все, что угодно.

Я снимаю наушники и смотрю на машину. На окошке со стороны пассажирского сидения у них установлен один из светящихся габаритных огней, и светит эта хуйня прямо мне в лицо, обдавая белым ярким светом. Я останавливаюсь и опускаю взгляд. Руки свисают по бокам, не делаю никаких резких движений. Машина ползет так медленно, кажется, будто вовсе не двигается. Я не вижу ничего, кроме белого света. Жду. Сердце стучит, стучит, стучит. А потом они проезжают мимо. Вот так просто. Даже ничего мне не сказали. Я весь дрожу.

Я возвращаюсь обратно в свою машину и пытаюсь поспать на заднем сидении. Примерно каждые двадцать минут просыпаюсь с уверенностью, что копы стучат в окошко. Когда наступает утро, меня три раза рвет. Доза героина успокаивает желудок, но не избавляет от страха.



День двадцать третий



Воскресное утро, пять часов. Перед рассветом, как обычно, холодно. Я дрожу, дрожу и все никак не могу перестать. Мы с Гэком и Пулей стоим перед отелем Fairmont. Мы прождали здесь всю ночь, и я даже толком не знаю, как нас сюда занесло. Последние пять дней мы только тем и занимаемся, что торчим, продаем тут и там пакетики с метом, ночуем в моей машине, а есть ходим в Глайд. Или воруем сэндвичи в Старбаксе. Однажды мы находим выброшенную коробку с половиной пиццы, а в другой раз натыкаемся в Марин на тарелку с остатками риса и рыбы, поставленную на мусорку. Про пацана с ирокезом все как будто бы забыли, но товар все равно расходится плохо. К тому же, мы сами его слишком часто употребляем. С Лорен я виделся всего пару раз, и то мельком, только наркоту ей успел передать.

Завтра должна состояться встреча с ее мозгоправом. Я нервничаю, но все равно обещал прийти. Честно говоря, я не уверен, как долго еще смогу продержаться в таком темпе. У меня в желудке словно горят семь свечей. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Семь свечей пылают, дымят и коптят. Семь огоньков: сомнение, страх, печаль, боль, транжирство, безнадежность, отчаяние. Они очерняют мое нутро, покрывая его пеплом и золой. В глубине моих глаз растет нечто, растет и давит, горячее, словно пламя от семи свечей, которые никому не под силу задуть. Я воображаю, как выпиваю несколько стаканов воды. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Я погружаюсь в бассейн с чистейшей водой. Закапываюсь в жесткий, сухой песок. Горстями глотаю белую соль. Но пламя продолжает разгораться: ярче, горячее, проникая глубже. По позвоночнику струится пот, добираясь до выпирающих костей на бедрах. Я расцарапываю поджившие порезы, появившиеся за последние недели, но не могу избавиться от них. Вокруг меня роятся мухи, а над головой кружат стервятники. Огонь пожирает мою плоть. Огонь распространяется по телу. Огонь течет в моих венах. Огонь добирается до моих мышц, сухожилий, костного мозга. Я сижу на углу улицы, раскачиваясь туда-сюда. Нет, я так больше не могу. Просто не выдержу.



Пуля вколол себе последнюю дозу героина. Он узнал, что сегодня утром его мать скончалась от рака лимфомы, и я не смог ему отказать. Еще я отдал ему кучу сигарет. Он не плачет, но все время ломает всякую фигню. Вот сейчас разломал на части ящик с газетами. Бормочет что-то о том, как мама водила его в парк, когда он был маленьким. Голос его звучит невнятно из-за героина. Гэк пытался вступить с утешениями, но Пуля только на него наорал. Я же почти ничего не говорю. Я три дня не переодевался. Привык уже к собственной вони. Деньги заканчиваются. Вены на руках исчезли, и теперь чертовски сложно сделать себе укол. Приходится вгонять иглу глубже, как это было с Лорен. Я даже пытаюсь колоться в ладони, ноги и ступни. Гэк говорит, что с ногами шутки плохи, мол, если попадешь не туда, то потом от боли ходить толком не сможешь. Но я его не слушаю.

Как бы там ни было, Пуля продолжает бубнить о том, что ходил в парк с мамой. Или что хочет пойти в парк сейчас. Никак не пойму. Но мы проходим по Калифорния-стрит мимо отеля Fairmont, потому что пытаемся отыскать для Пули хоть какое-нибудь подобие парка, чтобы он наконец заткнулся.

Я смутно помню, что здесь неподалеку есть детская площадка. Большой игровой комплекс с оранжевой горкой, туннелями и лесенками. Мы с Гэком собираемся чем-нибудь закинуться до того, как туда отправимся, а еще нам нужно решить, попытаться попасть в туалет Fairmont или не стоит. В пять утра туда явно невозможно пробраться незаметно, не привлекая к себе внимания. Пуля закидывается на пороге дома, расположенного ниже по улице, так что мы возвращаемся туда. Пуля стоит на стреме, пока мы с Гэком тоже делаем себе по дозе. Больше у нас дури не осталось. Гэк умудряется найти вену на моем предплечье, делает укол, после которого я кайфую примерно минуту. Потом все приятные ощущения пропадают. Я знаю, что по-прежнему под дозой, но ничего не чувствую.

Восходит солнце, и небо светлеет. Окружающий мир становится ясным, свежим и светло-серым. На крышах появляются розоватые отблески. Мы поднимаемся на холм, к детской площадке. Ноги у меня ноют от боли. Тело готово сдаться. Мы добираемся до площадки, и я вижу, что она куда меньше, чем мне запомнилось. Удивляться нечему, в последний раз я бывал здесь еще ребенком. В парке, на самом деле, полно народу. В основном это азиаты в спортивных костюмах, двигающиеся очень-очень медленно. Вытягивают руки, затем делают шаг вперед. Поднимают одну ногу, опускают, поднимают вторую — двигаются так, словно находятся под водой или у них гири к ступням привязаны.

Мы останавливаемся и смотрим на них.

— Тай-Чи, — говорю я.

Потом вокруг нас внезапно начинают тормозить машины — лимузины, линкольн-таункары, БМВ, мерседесы. Мужчины и женщины, молодые и старые, в красивых нарядах (смокинги, длинные вечерние платья), с цветами и дорогущими сумочками — все идут мимо нас, направляясь… Куда? К Собору Грейс.

— Что, черт возьми, происходит? — вопрошаю я.

— В душе не ебу.

Гэк отбегает, чтобы расспросить одного из прохожих. Он подходит к молодой девушке в розовом платье с рюшами. Она выглядит довольно дружелюбной, но застывает на месте, увидев Гэка. Тем не менее, ему удается ее разговорить.

— Сегодня Пасха! — кричит он нам с того места, где стоит.

— Да иди ты! — восклицает Пуля. — Ебать, Пасха. Мне надо в церковь.

— Что? — изумляюсь я. — Пуля, ничего не выйдет.

— Ты что, не понимаешь? Вот что нас сюда привело.

— Возможно, но вряд ли тебя в таком виде пустят в церковь.

— Ты о чем?

Я сдаюсь. Возвращается Гэк, и Пуля ему тоже сообщает, что собрался в церковь.

— Делай что хочешь, — говорит Гэк. — Но я туда, блять, и шагу не ступлю.

Пуля раз десять вопрошает у нас, какова была вероятность, что мы окажемся тут, причем именно в Пасху.

— Это знак свыше!

— Ага, — отвечает Гэк, — знак, что если ты сунешься в церковь, там вызовут копов по твою душу. Посмотри, как все эти идиоты разряжены. Хочешь в церковь? Так пошли обратно в Тендерлойн.

Но Пулю переубедить не удается, и мы наблюдаем, как он исчезает в толпе. Я смеюсь. Я ржу до упаду, и Гэк вместе со мной.

— Как же все это унизительно, — наконец произношу я. — Нельзя дальше так жить.

— А что нам еще остается?

— Будем его ждать?

— Да ну на хуй.

Мы снова идем мимо детской площадки и спускаемся вниз по склону. Солнце уже высоко, небо чистое.

— Обожаю этот город, — говорю я.

— Я тоже, — соглашается Гэк.

— Но он нас скоро прикончит.

— Это да.

— Ты не думал о том, чтобы отсюда свалить?

— Неа.

Ноги у меня ужасно болят, они все покрыты мозолями из-за того, как много я хожу пешком. Я рассказываю Гэку про Лорен и что завтра мне предстоит встреча с ее родней. Говорю, что подумываю опять завязать с наркотой. Он считает, что это пустая трата времени.

— Для чего нужна жизнь, если и не живешь толком?

— А это разве жизнь?

— Мы свободны.

— Вроде бы.



По улицам Тендерлойна уже бродят толпы людей, выискивающих, где бы поесть, или закинуться, или еще чего. Пасхой тут и не пахнет. Я курю, пока Гэк отправляется к себе, чтобы что-то там взять. Хорошо бы принять душ и переодеться перед встречей с Лорен. Создать минимальную видимость того, что у меня все под контролем. Гэку больше не разрешается приводить в отель гостей, поэтому надо найти поблизости какое-нибудь другое место, где можно помыться. В большинстве здешних домов есть общий душ на этаже, так что нужно лишь придумать, как пробраться внутрь. Гэк надеется, что какой-то его знакомый, живущий чуть ниже по улице, впустит нас.

Он приносит мне Сникерс на завтрак.



Жилой дом, к которому мы подходим, то ли пяти-, то ли семиэтажный. С белой отшелушивающейся штукатуркой, кривой обшивкой сайдингом и такими же белыми облезлыми воротами, преграждающими путь к лестнице. Гэк тыкает в одну из кнопок на домофоне, но оказывается, что это просто звонок. Я выкуриваю еще одну сигарету и мечтаю о воде. Несколько потыканных кнопок спустя мы все еще стоим на улице. Решаем обойти здание сзади. Гэк предполагает, что взобравшись по водосточной трубе, он, может быть, сумеет добраться до открытого окна. Но на другой стороне дома висят камеры, да и вообще вся эта затея чертовски ненадежная. К задней двери тоже не подобраться.

В переулке воняет то ли пивом, то ли мочой, а может, и тем, и другим. Он заканчивается тупиком, высокой бетонной стеной с колючей проволокой.

Мы обсуждаем, что делать дальше, когда видим весьма фигуристую чернокожую женщину с длинными нарощенными волосами, уверенно цокающую на высоких каблуках по направлению к задней двери.

Остановившись у самой двери, она запрокидывает голову. На лице у нее полно косметики.

— Эй, Кевин, придурок, скинь мне сраные ключи! — орет она на здание. — Йо, ублюдок, ключи дай!

Из окна высовывается голова какого-то лысого парня. Он просит ее не орать так громко, а потом кидает вниз связку ключей, и та приземляется точно у ее ног. Она осторожно подцепляет связку розовыми акриловыми ногтями. Когда она открывает дверь и заходит внутрь, Гэк рывком бросается вперед и хватает дверь.

Женщина оборачивается и смотрит на него.

— Не-не-не, не вздумай.

— У меня тут кузен живет, — говорит Гэк.

— Вот пусть кузен твою жопу сюда и впускает. Свали.

Гэк отступает, и дверь захлопывается прямо перед его носом. Мы снова возвращаемся к парадному входу.

— Ну все, забей, — говорю я. — Ничего не выйдет.

И тут, именно в тот момент, когда выглядывает солнце, освещая крышу здания и заодно заливая всю улицу полуденным светом, из дома выходит старушка-азиатка — сгорбленная, седовласая, в круглых очках. Она толкает вперед металлическую тележку и тащит еще несколько сумок. Я мчусь ей навстречу, чтобы рыцарским жестом придержать дверь, и Гэк делает то же самое.

Проводив ее взглядом, мы заходим в дом. Изнутри здание выглядит точно так же, как любая сраная развалюха в этом районе: прокуренная, с грязными коврами на лестницах и кишкообразными коридорами.

— Душ там, — указывает Гэк. — Вот, я тебе полотенце взял.

От вытаскивает из сумки какую-то мятую влажную рваную тряпку, и я благодарю его. Заодно он прихватил бутылку с каким-то шампунем. Вооружившись, я иду к ванной и пытаюсь открыть дверь, но она заперта.

— Бля. Думаешь, там кто-то есть?

— Вряд ли.

Он стучит в дверь. Нет ответа.

— Давай попробуем на другом этаже.

Мы разворачиваемся, собираясь направиться к лестнице, и обнаруживаем, что позади нас кто-то стоит. Высокий мужчина с заметным пузиком и красным ирокезом. На вид ему около сорока. Глаза у него малость выпученные, а губы чуть вытянуты вперед, как будто он собирался кого-то поцеловать, но рот так и заклинило. На нем только азиатский шелковый халат, который почти ничего не прикрывает. Грудь и ноги покрыты густыми волосами.

— Ага, — произносит мужчина. — Душевые начали запирать после того, как сюда повадилась шастать уличная ребятня.

Голос у него усталый и какой-то... ленивый, что ли. Как будто он все на свете уже повидал и ему это все чертовски скучно. Пожалуй, можно сказать, что он звучит высокомерно. Да, точно.

— А ключ есть? — спрашивает Гэк.

— Есть, но уж проще вам пойти помыться у меня. Там есть и ванна, и шампунь, и все, что хотите. Уверен, что вы предпочтете этот вариант.

— Да, спасибо, — соглашается Гэк.

В моем животе будто разом принимаются ворочаться, шевеля хвостами, угри. Но Гэк никаких признаков беспокойства не выказывает, так что я прохожу вслед за ними несколько лестничных пролетов вверх.

— Простите за беспорядок, — говорит незнакомец. — Я недавно переехал сюда из комнатки поменьше и не успел распаковаться. А на кухне спит мой бывший. Точнее, он там просто вырубился. Уверен, вы, мальчики, понимаете, как оно бывает.

Насчет беспорядка он не соврал. По комнате разбросаны трусы, одеяла, одежда, мусор и прочее барахло. На кухне, несмотря на холод, на горе из одежды, журналов и другой фигни валяется молодой обнаженный парень. Мне приходится перешагнуть через него, чтобы добраться до ванной. Там полно разного мыла, шампуней и прочих банных принадлежностей. Есть массажная деревянная щетка для тела, бритвы, лосьоны для бритья и еще куча всего. На шланге для душа, подведенном к кранам с водой, нет насадки, но сам он на месте. Мне приходится присесть в ванне на корточки, балансируя на пятках, чтобы удерживать равновесие. Очень напоминает европейские душевые. Через маленькое окошко наверху едва просачивается свет.

Я стараюсь помыться как следует. В тот момент, когда я смываю шампунь с волос, дверь в ванную открывается, и я на секунду замираю от страха. Вошедший мужчина в халате говорит «не обращай внимания», проходит чуть дальше и начинает мочиться в унитаз. У него очень большой член, с чрезмерно выпирающими венами. Я стараюсь не замечать, как он на меня пялится. Продолжаю мыться. Он все смотрит и смотрит. Наконец выходит из комнаты. Я вздыхаю с облегчением.

Помывшись и одевшись, я возвращаюсь в главную комнату. Неизвестный парень все так же валяется на кухне. Я опять переступаю через него.

Гэк сидит на полу, возится с каким-то маленьким радиоприемником.

— Пошли? — спрашиваю я его.

— Да, да.

Мы уже почти у двери, когда хозяин квартиры вдруг хватает меня за руку и мягко тянет назад.

— Если вам нужно будет где-то переночевать, обязательно свяжитесь со мной, помогу. Вот мой номер. Кстати, меня зовут Дэрил.

Он протягивает мне маленький клочок бумаги, и я убираю его в карман.

— Ага, спасибо.

Мы покидаем его квартиру. Меня подташнивает.

— Ну и жуткий мужик, — говорит Гэк.

— Да уж.

Но у меня не так много вариантов. Еще чуть-чуть, и я только на придурков вроде Дэрила и смогу рассчитывать. Но Гэку я такого сказать не могу. Мы доезжаем на автобусе до того места, где я бросил машину, и там я переодеваюсь, а потом ввожу себе остатки героина. Гэк считает, что мы должны закупить новую партию и попытаться подзаработать, но денег у меня так мало, так что я предпочел бы отложить это до завтра. И все-таки ему удается убедить меня пойти купить еще дозу, чтобы на ночь хватило. Мы идем на Хэйт-стрит. Там полно народу — кто шопингом занят, кто еще чем. Вообще я чувствую себя довольно неплохо, хотя время от времени выпадаю из реальности. Сигарету ронял уже раз десять.



Как бы то ни было, пока Гэк рыщет в поисках мета, я направляюсь в Амебу. И как-то даже слегка теряюсь поначалу — кругом столько дисков, столько покупателей. Я иду в секцию с новинками. Здесь куча альбомов, которые я при других обстоятельствах заимел бы — или, по крайней мере, с нетерпением ожидал бы их выхода. У Secret Chiefs 3 вышел новый альбом, у Тревора Данна, у Эйвинда Канга. Разумеется, теперь я ничего купить не могу. Внезапно я осознаю, что даже не знаю, что за фильмы сейчас в прокате, да и вообще ни о чем не знаю. Я нахожусь в изоляции — заперт в крошечном мирке, где только и нужно, что наскрести денег на наркотики, употребить их, а потом начать сначала.



Гэку удается найти в парке какого-то пацана, который продает дурь по пятьдесят баксов за грамм. Пацан носит дутую грязную куртку, утыканную булавками. У него рыжеватая борода и безумный взгляд параноика. Товар выглядит не особо хорошо, но зато его много. Хватит надолго. Так что мы покупаем наркоту, и после этого в кошельке у меня остается лишь две сотни баксов.



Мы с Гэком закидываемся в туалете закусочной на Клейтон. Меня вставляет — это все, что я могу сказать. Но бездонная пустота в моем желудке, тошнота и ноющая боль никуда не исчезают. Все это глубоко засело во мне и пожирает изнутри. Хочется просто свернуться клубком на полу и корчиться там, заливаясь слезами. Мне нужны тысячи фунтов героина. Мне нужно захлебнуться метамфетамином. Мне нужны таблетки, травка, ампулы с кислотой. Или же, возможно — допустим эту мысль — мне нужно завязать с наркотиками.

Только об этом я и могу думать. Гэк спрашивает, все ли со мной в порядке, и я отвечаю, что хочу побыть один. Прогуляться немного. Гэк не в обиде, предлагает созвониться позже. После этого я ухожу.

Си Клифф далеко отсюда, но я все равно решаю пойти туда. Шагаю вниз по Станьян-стрит, прохожу через парк Пресидио и двигаюсь по Клемент-стрит. Слушаю Live-Evil Майлза Дэвиса. Сердце все стучит, стучит, стучит.

Я думаю о Джаспере и Дейзи. О моем отце и мачехе. О Спенсере и друзьях из реабилитационной группы. Думаю о маме о ее муже и их двух собаках. Вспоминаю, как работал в клинике. Как начинал заниматься в колледже Санта Моники. У меня была жизнь.

Внезапно я осознаю, что даже не могу вспомнить, из-за чего снова подсел. К горлу подкатывает тошнота. Я обливаюсь потом и в то же время ужасно мерзну. На улицах пусто, как и всегда, но у меня такое ощущение, будто люди пялятся на меня из окон, когда я прохожу мимо.

Хотя я понимаю, что это далеко не самая здравая мысль на свете.

Я звоню Лорен из телефона-автомата, и она тут же снимает трубку.

— Лорен, — говорю я, и мой голос дрожит. — Мне нужна помощь. Кажется, я готов отправиться на лечение.

— Ох, милый, — отвечает она. — Где ты сейчас?

— Рядом с твоим домом?

— Тогда иди сюда.

— Ты уверена?

— Да, я сейчас одна.



Пока я добираюсь до дома Лорен, солнце заходит. Когда она открывает дверь, я обнимаю ее и начинаю плакать. Просто отчаянно реву. Вокруг скачут эти их чертовы корги, скулят и пытаются лизать мне руки, а я все плачу и плачу. Не помню, когда в последний раз вот так плакал. Много воды утекло. Пока Лорен меня обнимает, я вдыхаю запах шампуня, исходящий от ее волос. Никак не могу успокоиться.

— Все будет хорошо, малыш.

Лорен просто повторяет эти слова, снова и снова. В конце концов, мы спускаемся в ее комнату и там занимаемся любовью, хотя я все еще продолжаю плакать.

Трещина в полу расширяется, и мы проваливаемся в нее, поглощенные эротизмом секса и нашей близостью к смерти. Наши кости склеиваются воедино, а суставы трещат. Я будто ослеп — совершенно дезориентирован. В этой белоснежной пустоте я в какой-то момент словно покидаю собственное тело и перестаю чувствовать связь с ним.

Примерно на этом моменте я и засыпаю. Сны мне не снятся.



Когда я просыпаюсь, то с трудом могу двигать челюстью, так сильно стискивал зубы во сне. Лорен трясет меня за плечи.

— Пошли, — говорит она. — Нам надо валить отсюда, родители вернулись.

— А мне точно не разрешат остаться?

— Кэнди звонила. — Лорен полностью одета и готова к выходу. — Получила партию действительно хорошего героина. Хочет с нами сторговаться, типа того.

— Но детка, у меня денег почти не осталось.

— У меня есть немного, — настаивает Лорен, чуть ли не стаскивая меня с кровати. — Обещаю, после этого сразу завяжем.

— Ладно, — соглашаюсь я. — Есть у меня на примете один подходящий отель рядом с Грант. Можем там зависнуть, пока героин не кончится.

— А потом вернемся, и мои родители нам помогут.

— Я тебя люблю, — говорю я.

— Да, я тебя тоже.

И мы быстренько сваливаем из дома.



План я считаю разумным. Просто совершим еще один забег и покончим со всем этим. Я уверен, что все будет нормально.

Мы закидываемся большой дозой мета, сидя в машине Лорен в квартале от ее дома. Она почти ничего не употребляла последние несколько дней, поэтому сейчас ее вставляет как следует.

Машину веду я.

В отеле «San Remo» номер стоит пятьдесят баксов за ночь, но там неплохо. Панели из темного дерева, странные горшки с папоротниками и толстые ковры. Прямо как корабль: кривой, неровный, тонущий.

Мы покупаем у Кэнди кучу черного смолистого героина и собираем еще кое-какие вещи, а потом отправляемся в нашу маленькую комнатку.

Здесь есть две односпальные кровати.

Я смотрю в окно, любуясь ясным небом светло-голубого цвета. Солнце по-прежнему греет, но скоро закат, и листья на тротуаре расцвечиваются всеми оттенками желтого под угасающими лучами света. Я смотрю на покачивающиеся ветви деревьев, на траву, пробивающуюся сквозь трещины в поблекших бетонных плитках, на виноградные лозы, оплетающие каменную стену по другую сторону улицы — в таком свете они кажутся не зелеными, а красно-коричневыми. Вид просто чудесный. Но потом я задергиваю занавески и поворачиваюсь к Лорен.

— Ну что, поехали, — говорю я. — Ты готова?

— Да, малыш. Давай сделаем это.

Я готовлю дозы, густую черную смесь из героина, и добавляю туда же остатки мета. Лорен легко удается уколоться, а вот мне, блять, опять приходится выискивать вену. Клянусь, буквально все вены на моих руках пропали из виду.

В конце концов удается найти одну на задней стороне руки.



Кровать промокает и начинает пахнуть от нашего пота, но ночь сменяет день, день сменяет ночь, после этого снова наступает рассвет, а мы по-прежнему торчим в номере. В дверь периодически стучат уборщицы, но мы велим им проваливать. Может, они сплетничают о нас, а может и нет. Я курю в окно, а потом туда же и блюю. Питаемся мы одними сладостями из торгового автомата в холле гостиницы. Воду пьем прямо из-под крана.

Так проходит четыре дня. Телефон Лорен разрывается от звонков, но мы не отвечаем — до тех пор, пока у нас не заканчивается героин (а вместе с ним и деньги).



— Пап, — невнятно произносит Лорен в трубку. — Пап, я готова. Готова лечь в клинику.

Он велит ей возвращаться домой.

— А Ник?

Он хочет, чтобы я подождал до завтрашней встречи с ее психотерапевтом, но Лорен настаивает, что мне должны позволить переночевать у них. Он уступает.

Мы собираем вещи и быстро уходим. По пути к машине Лорен меня снова рвет. Мир все кружится и кружится перед глазами, и я чувствую, что скоро вырублюсь.



Тучи в небе серые, полные серого же дождя, готовые сбросить свою тяжелую ношу на улицы города. Мне так холодно, что зубы стучат, а желудок сжимается в тугой-тугой комок. Сесть за руль приходится Лорен. Мы оба плачем, подъезжая к ее дому. Я кладу руку ей на бедро.



Когда мы подъезжаем к парадному входу, к машине подбегает отец Лорен. Он невысокий, полноватый и лысеющий, с маленькой головой и волосами, крашеными в каштановый цвет. Он плачет, прижимая Лорен к себе. Потом неловко пожимает мне руку, а я только и думаю, как бы не заблевать его с ног до головы.

— Пап, пожалуйста, — говорит Лорен. — Нам нужно поспать.

— Хорошо, милая. Жюль скоро приедет, привезет тебе лекарства.

Лорен приходится поддерживать меня, пока мы идем в дом. Мне в самом деле намного хуже, чем ей. Собаки путаются под ногами и тявкают на меня. От их запаха мне становится дурно. Я опять выпадаю из реальности.



Я лежу на белоснежной кровати Лорен и стараюсь сосредоточиться на вдохах и выдохах, представляя, как легкие расширяются и снова сжимаются. Я начинаю задыхаться и пытаюсь успокоиться, но получается плоховато. Лорен обнимает меня, но чувство соприкосновения с ее кожей внезапно вызывает отвращение.

— Пожалуйста… Пожалуйста… Мне просто нужно полежать.

Это все, что мне удается выговорить. Кажется, потом я снова вырубаюсь и прихожу в себя только для того, чтобы выпить таблетки, которые мне сует прямо под нос Жюль.

— Спасибо, — говорю я, но потом выблевываю все, что он мне дал, чем бы оно ни было. Я скатываюсь с постели на пол и блюю в голубое пластиковое мусорное ведро.

Засыпаю там же, на ковре.



День двадцать шестой



Когда я снова просыпаюсь, то чувствую себя немного лучше. Тошнота слегка утихла. Одежда вся пропиталась потом, поэтому я надеваю один из свитеров Лорен, прежде чем сползаю вниз по лестнице в гостиную. На улице идет дождь, и я словно ощущаю влагу на собственной коже.

Лорен, ее отец, Жюль и еще какая-то женщина сидят за столом в гостиной. Лорен очень бледная, отстраненная. Мне предлагают кофе, и я соглашаюсь. Сыплю в чашку много сахара. Заодно съедаю кусочек тоста, ощущая на себе взгляды всех присутствующих. Такое чувство, словно я произвожу безумно много шума, просто пережевывая пищу.

— Мы как раз обсуждали варианты лечения для вас обоих, — говорит Жюль, чей голос все еще звучит как запись с кассет по медитации. Убаюкивающий и безмятежный. — Пожалуйста, присаживайся.

— Спасибо.

Меня представляют Кэти, мачехе Лорен. Она явно не в восторге от нашего знакомства. У нее светлые крашеные волосы и морщинистое, чрезмерно загорелое и сильно накрашенное лицо. На тонких губах, сжатых в ниточку, слой ярко-красной помады. Она почти ничего не говорит. Жюль объясняет, что хочет обеспечить нас с Лорен личным жильем — отправить в меблированный отель у Ван Несс, где можно жить месяцами. Он знаком с владельцем отеля, и тот обязательно будет приглядывать за нами. Кроме того, несколько раз в неделю мы должны будем сдавать анализ на наркотики. И посещать еженедельные собрания по программе «12 шагов», а также дважды в неделю видеться с Жюлем — отдельно друг от друга. Нам обоим придется найти работу, причем Лорен больше не позволят работать у ее матери.

Еду и жилье нам будут оплачивать родители Лорен.

Я просто киваю головой. Для меня все складывается идеально, понимаете? Обо мне будут заботиться. Не придется париться из-за денег и всего остального.

— Что случится, если анализ покажет плохой результат? — спрашивает Лорен.

Жюль переводит взгляд на отца Лорен.

— В этом случае сделка отменяется. — отвечает он. — И тогда ты либо отправишься на лечение в клинику, либо остаешься вообще без поддержки.

— Ну, я не знаю, — говорит Лорен. Она пускается в объяснения, почему считает вариант, предложенный родителями, нечестным, и теперь уже я убеждаю ее согласиться. Ее отец и Жюль, похоже, только рады моему энтузиазму. Мы объединяем усилия, чтобы переубедить ее.

И вскоре все уже решено.

Им предстоит заботиться о нас с Лорен, пока мы не придем в норму. Мы пожимаем друг другу руки, а потом отец Лорен спрашивает, может ли он переговорить со мной наедине. Положив руку мне на плечо, он ведет меня в свой кабинет. Там повсюду полки с книгами, а на полу лежит шкура белого тигра.

— Ник, — говорит отец Лорен. — Я ценю твои старания. Я знаю, как сильно ты переживаешь за Лорен, и это много для меня значит. Но я прошу оказать мне еще одну услугу и несколько дней с ней не видеться. До тех пор, пока мы не договоримся насчет отеля. Я хочу, чтобы Лорен некоторое время побыла здесь одна. Нам с ней нужно обсудить еще кое-какие вопросы, и мне так будет спокойнее.

— Да, конечно, я понимаю.

— Правда? Замечательно. Спасибо.

Он снова трясет мою руку, а я пытаюсь поймать его взгляд. Глаза у него прозрачные, совсем как у Лорен.

Когда мы сообщаем Лорен, что я должен на время уехать, она устраивает истерику. Но я всего лишь пытаюсь все так повернуть, чтобы она не рассорилась с отцом. Нельзя же упускать такую охуенную возможность, верно? Я намереваюсь во всем его слушаться. К тому же, я снова чувствую себя не очень хорошо и думаю, что должен, как минимум, попрощаться с Гэком. И, может быть, с Кэнди. Возможно, стоит еще раз закинуться. В самый последний-распоследний раз. У меня еще осталось немного денег.



Мы с Гэком договариваемся пересечься на углу Черч и Маркет. Дождь уже прекратился, так что я без проблем дохожу до автобусной остановки пешком и еду к месту встречи. Сидя в задней части салона, я разглядываю граффити, нарисованное на спинке сидения передо мной. Пока автобус качается и трясется, проезжая по Гири, я думаю о том, велика ли вероятность, что я не сорвусь, оставаясь в этом городе. Опять начинает казаться, что это невозможно. Не то чтобы я не хотел, но ведь это так просто: запрыгнуть в автобус, позвонить Гэку, найти себе какое-нибудь оправдание. Наверное, в любом городе все точно так же, просто именно этот я успел досконально изучить.

Пугающая мысль.

Гэк приносит с собой пакет с несколькими чистыми шприцами, а удаляется прочь с моими двадцатью баксами в кармане, пока я остаюсь ждать Кэнди.

Я прислоняюсь спиной к стене салона видеопроката и наблюдаю за уличными мальчишками, которые пытаются разными способами выманить деньги у случайных прохожих. Некоторые из них мошенничеством не занимаются, а тупо попрошайничают.

Меня снова прошибает холодный пот из-за героиновой ломки и все тело ноет, ноет, ноет.

Несколько минут спустя приезжает Кэнди, и я сажусь в машину рядом с ней. На лице у нее свежая россыпь прыщей, а тушь растеклась, но выглядит она все равно охрененно.

— Сегодня только полграмма берешь?

— Ага, — говорю я. — Больше не надо. Я собираюсь завязать.

Вздохнув, она закуривает сигарету «Парламент» с ментолом.

— Уедешь отсюда?

— Нет, останусь.

— Тогда номерок мой не выбрасывай.

— Нет, с этим все кончено.

— Ну посмотрим.

Она передает мне шарик, завернутый в вощеную бумагу, и говорит, что ей пора ехать.

— А тебе самой завязать не хочется? — спрашиваю я.

Она надевает солнечные очки с большими стеклами, прежде чем поворачивается ко мне.

— Дорогуша, да мы все в какой-то момент пытались. Еще увидимся. Хороший ты парень.

Я ухожу.



Гэк реагирует слова примерно так же, как и Кэнди. Мы добираемся до парка Мишен Долорес и там закидываемся спидами (а я еще и героином) под чьей-то дверью. В голове у меня внезапно все проясняется. Я ощущаю всплеск энергии и начинаю снова и снова прокручивать в голове слова Кэнди.

— Ну да, — говорил Гэк, прогуливаясь по все еще мокрой детской площадке. — Я ведь тоже на собрания «12 шагов» ходил и все такое. Особо не проникся. Они там болтают, что заядлым наркошам вроде нас в среднем больше трех лет не прожить. А я вдвое дольше протянул и ничего, пока живой. Так что фигня это все.

— Но я даже кайф больше нормально словить не могу. Да и деньги все закончились.

— Деньги раздобыть всегда можно. Что-нибудь придумаем.

— Может, ты и прав.

— Уж поверь, — говорит он. — Жизнь-то у нас всего одна. Я лучше мало проживу, но ярко, чем буду прозябать в скукоте и одиночестве лет до девяноста.

— Да, об этом я тоже думал.

После этого мы оба затихаем на какое-то время. По крайней мере, я. Гэк что-то болтает, как обычно, но я почти не прислушиваюсь. Я пытаюсь вспомнить: а был ли я вообще счастлив до вот этого всего? Гребаная наркота не дает сосредоточиться. Внушает мне, что нет, не был.

— Это и есть настоящая жизнь, — говорит Гэк, встряхивая меня за плечи. — Вот что значит быть живым. Когда каждый день — приключение.

— Ну, не знаю, — возражаю я, чуть помолчав. — каждый день похож на предыдущий. Гэк, я тебя, конечно люблю за все, что ты для меня сделал, но я правда больше так не могу. Может, тебе и самому стоит обратиться за помощью.

— Спасибо, обойдусь, — отвечает он, улыбаясь. — но я тебя тоже люблю. И мы все равно скоро снова увидимся. Тебе реально пойдет на пользу какое-то время без наркоты посидеть. Особенно без вот этой хуйни. Она пиздец ядреная.

— Точняк.

— Ага.

Мы вместе шагаем вниз по Валенсия-стрит, болтая обо всякой фигне. Просто хотим расстаться на хорошей ноте.

Мы добираемся пешком до самого Тендерлойна. На улицах темнеет, и снова начинает накрапывать дождик.

Я прощаюсь с Гэком и звоню Лорен.

Она упрашивает меня пробраться в дом тайком и провести ночь с ней. Я прикидываю, что раз уж пошел дождь, то это действительно лучший вариант. Может, ее отец проявит понимание, а может, нет. Мне плевать. Я закидываюсь остатками дури и снова забираюсь в автобус. Руки у меня дрожат так сильно, что я даже не могу засунуть долларовую бумажку в маленький кассовый аппарат. Приходится обратиться за помощью к водителю. Он кажется усталым или недовольным, а может, и то, и другое.



Лорен даже не пытается как-то скрыть мое присутствие. Впускает через переднюю дверь и тащит меня, упоротого, вниз по лестнице. Когда она понимает, что я под кайфом, то просит поделиться дурью, но у меня ничего не осталось. Она делает вид, будто не сердится.



И весь мой мир растворяется в опиатных галлюцинациях.



День двадцать седьмой



Ночью меня все время рвет. Едва удается заснуть, как накатывает новый приступ тошноты, и я сгибаюсь над пластиковым мусорным ведром, кашляя всухую. Я валяюсь на тонком ковре. Лорен не оставляет попыток убедить меня перебраться на кровать, к ней, но стоит пошевелиться, как мой желудок снова скручивает в узел, так что я остаюсь лежать на прежнем месте. А тут еще ее запах, и запах всего их дома, и их собак, и сигарет, энергетиков, остатков китайской еды. Невыносимое зловоние. Рвотные позывы повторяются снова и снова. Все чувства обострены, и от этого еще сильнее воротит. В какой-то момент я вижу, как надо мной склоняется Жюль и протягивает таблетку метадона. Ее я тоже выблевываю. Рядом плачет Лорен, ноет, упрашивая обнять ее, а мне хочется только, чтобы она заткнулась.

— Тебе на меня плевать, — жалуется она. — Ты меня не любишь.

У меня чешется все тело, в том числе и затылок, и я расцарапываю там кожу до крови.

— Лорен, мне плохо, не видишь, что ли.

Я так устал. Это болезненная, смертельная усталость. Я хочу поспать, хочу, чтобы меня оставили в покое. Или пусть просто позволят мне тут умереть. Я этого не вынесу. Я то проваливаюсь в мир галлюцинаций, то выныриваю обратно. Мне чудится, что я шляюсь где-то с Гэком, а может, он находится здесь, в доме. Я больше не понимаю, что реально, а что нет. Пол царапает спину, но я не в состоянии сдвинуться с места, просто не могу. Я должен выбраться из этого, должен. Пожалуйста, пожалуйста, я на все готов.



Проспав еще некоторое время, я просыпаюсь ночью. Лорен рядом нет. Я вскарабкиваюсь на потертую кушетку, скидывая с нее одежду и другие вещи, которые там валялись.

В комнате темно. Я весь в поту. Дышу с трудом. Рубашки на мне почему-то нет, видны мои выступающие ребра, а также многочисленные следы от уколов на обеих руках.

Из-за того, что я часто промахивался мимо вен, пытаясь вколоть себе дозу, руки теперь опухли и болят. Да и вообще все тело болит. И я такой худой, совершенно отощавший. Я закрываю глаза и вдруг начинаю плакать. Я не знаю, что мне делать. Вспоминаю истории, которые слышал на собраниях "12 шагов". И слова своего наставника тоже вспоминаю.

Сломленные, отчаявшиеся, все эти люди просили помощи у той силы, которую называли Богом. Вот и я поступаю точно так же. Начинаю молиться. Молитва идет откуда-то из глубины души. Я возношу мольбы Богу, в которого даже не верю. Слова сами возникают в голове.

Спенсер раньше говорил со мной о Боге. Говорил много и часто, но я с ним не соглашался. Я был воинствующим атеистом. Был уверен, что вера в Бога — это нечто устаревшее, бредовое, глупое. Спенсер рассказывал мне про молитвы и медитации, но я даже пробовать ничего не желал. У меня просто не было веры, совсем. Однако Спенсер все равно продолжал мне обо всем этом рассказывать.



И вот сегодня ночью я молюсь. Может, и не первый раз в жизни, но впервые - искренне. Я в отчаянии. Поэтому рыдаю и прошу помощи у Бога.

— Господи, — говорю я. — Знашь, я вообще-то в тебя не верю, но если ты существуешь, прошу, помоги мне. Я так больше не могу. Я что угодно сделаю. ПОЖАЛУЙСТА.

Ничего не происходит. Никаких вспышек света, никаких горящих кустов — ничего.



Я звоню домой. Отец берет трубку на третьем гудке.

— Алло?

Этот голос, этот ласковый голос моего отца. Я захлебываюсь рыданиями.

— Папа... я...

— Господи, Ник! Почему ты сюда звонишь?

— Мне нужна помощь.

— Я тебе помочь не могу, мы это уже проходили.

— Пожалуйста, пап!

— Прости. Может, Спенсер и согласится поговорить с тобой, а я не могу. С меня хватит.

Он вешает трубку.

— Господи, — шепчу я вслух, сворачиваясь в клубок. Меня всего трясет от рыданий. — Прошу, помоги мне. Что мне делать?

Несмотря на то, что руки страшно дрожат, мне все же удается набрать номер Спенсера.

Он отвечает сразу.

— Спенсер?

— Ник, — говорит он, посмеиваясь в трубку. — Я уж заждался твоего звонка. Все, нагулялся?

— Да. Пожалуйста, скажи, что мне теперь делать?

— Возвращайся домой, приятель, мы все по тебе скучаем.

— Обратно в Л. А.?

— Ну да. Эрик так и не сдал твою комнату. Мы как чуяли, что ты скоро вернешься.

— Мне так хреново.

Он смеется.

— Приезжай домой, сопляк ты тухлый. Я тут жирею, потому что не с кем на великах погонять.

— Не уверен, что смогу на чем-нибудь гонять, Спенсер. Я едва на ногах стою.

— С чего ты снимаешься, с мета?

— И с героина.

— Очаровательно. Ну же, Ник, возвращайся домой. Больше не нужно никому ничего доказывать. Что скажешь?

— Моя тачка сдохла.

— Садись на самолет.

— Прямо сейчас?

— Да, прямо сейчас. А я тебя встречу.

— Нет, ты не обязан...

— Сам знаю. Что тут скажешь, я по тебе соскучился. Может, даже волновался немного. Ну же, давай. Ты там уже поразвлекся как мог. Дальше будет только хуже.

— Хуже?

— Ага, парень, ты дошел до точки.

Он опять смеется.

— Спенсер, — выдавливаю я в перерывах между всхлипываниями. — Я прямо сейчас поеду в аэропорт.

— Само собой, поедешь.

— И, Спенсер...

— Да?

— Спасибо.

— Да, да. Ты только шевелись давай.

— Хорошо.

— Позвони мне, когда будешь знать номер рейса.

— Ладно.

Я кладу трубку, а потом еще какое-то время опять плачу. Потом вызываю такси. Пытаюсь встать на ноги, но кровь резко приливает к голове, и я падаю обратно. Так что я решаю передвигаться ползком. Нахожу под кроватью свою скомканную рубашку. От нее так сильно воняет, что меня начинает тошнить, как только я ее надеваю, но блевать все равно уже нечем. Каким-то образом мне удается сгрести свои вещи в сумку. Одежда, диски и кое-какие другие вещи остались валяться в машине, но на них мне уже плевать. Я просто хочу домой.

Один мой кроссовок пропал — черный, от Jack Purcell. Я думаю, идти мне в одном кроссовке или совсем без обуви. Решаю, что если напялю какие-нибудь темные носки, то никто ничего и не заметит.

Так что я вешаю сумку через плечо, хватаю рюкзак и ковыляю вверх по лестнице. В кошельке лежит три сотни баксов. Все, что осталось. Если этого не хватит, то тогда я без понятия, что делать.



Все это время я продолжаю молиться. Это как голос в моей голове, непрекращающийся монолог: от обычных мыслей он перешел на молитвы.

"Пожалуйста, помоги мне. Будь со мной".

Я твержу эти слова снова и снова, пока поднимаюсь по лестнице.

Зайдя в гостиную, я сталкиваюсь там с Лорен. Она как раз направляется обратно к себе в комнату и тут видит меня, с сумкой и остальными вещами.

Она валится на пол, сворачивается в позу эмбриона и начинает плакать.

— Ты меня бросаешь, да?

— Я... да. Мне нужно вернуться обратно в Л. А. Я не могу... не могу так больше.

— Но ты обещал со мной остаться!

— Разве?

— Да, черт побери, ты обещал!

— Лорен, прошу тебя. Мы же оба понимаем, что если останемся вместе, то никогда не сможем завязать.

— Да пошел ты! Думаешь, ты чем-то лучше меня?! Да лучше бы я тебя никогда не встречала! Ты мне жизнь сломал!

— Мне... мне очень жаль.

— Не уезжай.

Она вскакивает с пола и пытается поцеловать меня, но от одной мысли о том, чтобы коснуться ее, меня снова начинает мутить. Так что я отстраняюсь.

— Я должен, — говорю я и ухожу, оставляя ее, кричащую и рыдающую, позади.

На улице ужасно холодно, ветер дует прямо с берега. Я засовываю руки под футболку, весь дрожа. И все равно этот холодный воздух словно очищает. Ночь ясная, и я гляжу на темное небо без звезд, чувствуя, как из кожи сочится пот.

Наконец приезжает такси, и я забираюсь внутрь, буквально падая на чистое сидение, пахнущее нейлоном.

— В аэропорт Окленд, — прошу я.

Таксист спрашивает, как я себя чувствую, и я признаю, что бывало и получше.

Я почти не в состоянии о чем-либо думать. Я, как уже говорил, просто молюсь, повторяя одни и те же слова раз за разом. Наблюдаю за тем, как исчезает вдалеке этот ядовитый город, пока такси едет по мосту Бэй-Бридж. Городские огни размываются.

Я вроде как засыпаю, потому что таксисту приходится меня тормошить, когда мы добираемся до места назначения. Поездка обходится мне в шестьдесят долларов. Я иду, а точнее ковыляю, к главному входу в международный аэропорт Окленд. Из-за пестрого узора на ковре меня снова начинает тошнить, а голова кружится. Отчаянно надеюсь, что меня не вырвет. Над головой сияют круглые люминесцентные лампы, и их яркий свет почти невыносим. Пошатываясь, я бреду к билетной кассе. Все еще без обуви.

— Добро пожаловать в аэропорт Окленд, чем я могу помочь? — говорит морщинистая женщина с волосами, выкрашенными в фиолетовый цвет, обилием помады на губах и улыбкой, которая, впрочем, быстро исчезает с ее лица, стоит ей получше ко мне присмотреться.

— Мне нужно попасть в Л. А. — отвечаю я.

— Хм, понятно, сэр. Так, посмотрим...

Ее пальцы быстро-быстро бегают по маленькой клавиатуре.

— Есть рейс на девять пятнадцать, там еще остались свободные места. Этот вариант вас устроит?

— Конечно.

— Вам понадобится обратный билет?

— Нет.

Минус двести баксов. Женщина распечатывает мой билет и велит отнести багаж на досмотр. Стоит мне передать сумку одному из носильщиков в форме, как я начинаю паниковать. Я ведь так и не проверил, не осталось ли там пакетиков из-под наркоты, шприцов, самой наркоты или каких-нибудь еще улик.

Женщина натягивает латексные перчатки и принимается копаться в моей сумке. Ее волосы собраны в тугой хвост на затылке, а на меня она смотрит с откровенным презрением. Она все ищет и ищет, я так и стою молча. Может, все еще молюсь.

Наконец досмотр заканчивается.

— Спасибо, сэр, хорошего вам дня.

— Угу.

Она кладет мою сумку на ленту конвейера, и я наблюдаю за тем, как она исчезает.

Пока я прохожу через металлодетектор, другие пассажиры все еще расстегивают ремни и снимают обувь, чтобы их вещи могли просветить рентгеном. По крайней мере, от этих затруднений я себя избавил. Миновав детектор, я звоню Спенсеру, и он говорит, что приедет за мной около десяти. Я покупаю кусок сладкого картофельного пирога в пекарне Your Black Muslim Bakery, но не могу заставить себя его проглотить. Стараюсь никому не попадаться на глаза, насколько это возможно.

Ожидание длится так долго.

В самолете мне, слава Богу, удается поспать, а когда я просыпаюсь, то обнаруживаю, что напускал слюней на рубашку.

Вот в таком виде я и встречаюсь со Спенсером. По правде говоря, как только я вижу Спенсера, меня опять разбирают слезы. Я не могу даже поднять на него глаза.

— Ну перестань, придурок, — говорит он мягко.

Он обнимает меня и даже вызывается сам нести мою сумку. За то время, что мы не виделись, у него отросла бородка, а в остальном он совершенно не изменился.

На нем черная кожаная куртка, надетая поверх черного пуловера. Мы забираемся в его BMW и уезжаем в лос-анджеловскую ночь.

Здесь тепло. В Л. А. всегда так тепло, черт возьми.

Мы почти не разговариваем. Он довозит меня до дома, советует поспать и спрашивает, не надо ли мне какой-нибудь еды. Я качаю головой.

— Увидимся завтра? — спрашиваю я.

— Конечно, — заверяет он. — Можем пойти на собрание в полдень.

— На собрание?

— Да, брат.

— Блять.

— А иначе никак.

— Да, — говорю я. — Знаю.



После этого я поднимаюсь в свою старую квартиру, открываю дверь прежним ключом.

Здесь все в точности так, как я и оставил.



ЧАСТЬ ВТОРАЯ



День тридцать второй



Процесс детоксикации я переживаю, валяясь на полу в квартире. Спенсер считает, что в больницу меня отправлять не нужно. По его мнению, я, ну, типа как должен положиться на Высшие Силы, которые помогут мне через все это пройти. Я совсем ослаб, весь дрожу, страдаю от тошноты и не могу нормально спать. Пытаюсь смотреть фильмы, взятые напрокат, но никак не получается сосредоточиться на сюжете. Все, что я могу делать, это валяться в постели, дрожать, пялиться в потолок и удерживаться от попыток содрать с себя всю кожу. Такой ужасной ломки у меня еще никогда не было.

Я совсем один. Никаких лекарств, ничего, что могло бы облегчить страдания. Спенсер и программа "двенадцать шагов" — вот все, что у меня осталось. Я знаю, что должен поддерживать связь со Спенсером. Должен его во всем слушаться. Это мой единственный шанс. Если Спенсер говорит, что Бог поможет мне пережить детоксикацию, значит, надо ему поверить. Я в полном отчаянии. Из-за всего, что недавно произошло, меня переполняют стыд и страх. Спенсер — единственный на всем белом свете, кому я могу доверять. Я уже пробовал обходиться без него и без программы реабилитации — ничего не вышло. Я все еще не могу толком поверить в Бога, но слишком измучен, чтобы сопротивляться. Именно эта тема и была моим камнем преткновения в программе "12 шагов". Там вечно рассуждали о Боге и Высших Силах. У меня никак не получалось продвинуться дальше третьего шага: "Мы приняли решение препоручить нашу волю и наши жизни заботам Бога, как мы его понимали." Это смахивало на какую-то религиозную секту. Но теперь я просто не в состоянии критиковать данный тезис. Я должен ходить на собрания. Должен работать над "шагами" под руководством Спенсера.

Во всех реабилитационных клиниках где мне довелось побывать, твердили, что я смогу вести трезвую жизнь, только если буду активным участником программы "12 шагов". Придется убедить себя, что так оно и есть.

Все еще будучи в процессе детоксикации, я посещаю вместе со Спенсером несколько собраний, но не в состоянии сосредоточиться на происходящем и не могу ничего услышать. Чувствую себя так, словно кто-то прошелся внутри моей головы с пылесосом и высосал весь мозг. Удалил любые признаки волнения или радости, оставив меня наедине с всепоглощающим чувством безнадежности. Окружающий мир кажется тусклым, унылым, угнетающим.

А сам я так ослаб и поблек. Я разглядываю в зеркале свои впалые щеки и огрубевшую кожу - шелушащуюся, серую, почти как у рептилий.

Ноги жилистые, покрытые синяками.



Я лежу, уставившись в потолок. Лежу так примерно до двух часов дня, пока не начинает звонить телефон. На экране высвечивается номер Спенсера.

— Алло...

— Как дела, братишка?

Голос у него раздражающе жизнерадостный.

— Чувак, я умираю.

— Вот как. Знаешь, а сегодня такая отличная погода.

— Разве?

У меня в квартире все шторы на окнах задернуты, тут темно и пусто.

— Ага. Как насчет прокатиться на великах?

— Ты серьезно?

— Да, чувак. Я теряю форму, так что пора нам снова начинать кататься.

— Да я еле хожу.

Он смеется.

— Брось, чувак, будем ехать медленно.

— Слушай, я правда не знаю, ну...

— Ник, я уже еду к тебе.

— Что?

— Ты все верно услышал. Буду через двадцать минут.

— Эм... Ладно.

— Встретимся снизу.

Я вешаю трубку, поднимаюсь с кровати и тут же ощущаю сильное головокружение. Как будто сейчас в обморок грохнусь. Выругавшись, я бреду к комоду. В нижнем ящике валяется старая одежда, припасенная для поездок на велосипеде. Я бросил эту одежду там в полной уверенности, что больше она мне не понадобится. Когда я ночевал в машине возле Пресидио, то видел, как проезжают по лесной дороге группки велосипедистов. В те моменты сложновато было поверить, что я тоже занимался подобным, даже участвовал в спринтах, проводя по пять-шесть часов верхом на велосипеде. Я глядел на велосипедистов и убеждал себя, что гораздо счастливее здесь, в машине, под кайфом. Да вот только я имел некоторое представление о том, насколько хорошую жизнь обеспечивает участие в программе "12 шагов". Помнил, как ехал на велосипеде вместе со Спенсером через Марина, пока солнце восходило над голливудскими холмами. Помнил, как он говорил мне, насколько сильно любит свою жизнь, и в тот момент сам был с ним вполне солидарен.

Я просто не умею сражаться с трудностями, сохраняя при этом веру в лучшее. Но может быть, однажды, при поддержке Спенсера, я тоже заполучу ее — эту прекрасную жизнь. Путь, похоже, предстоит долгий, но что еще мне остается делать?

Я снимаю одежду. Пахнет от меня ужасно.

Надеваю велосипедные шорты и футболку.

Чувствую себя голым, словно меня на всеобщее обозрение выставили. Стесняюсь своего бледного отощавшего тела. Все мышцы сдулись, и поэтому я стараюсь не смотреться в зеркало, прислоненное к стене. Мой "Raleigh" стоит в углу. Это дорожный велосипед стоимостью в пятьсот баксов, я самостоятельно скопил деньги и приобрел его. Первое дело, которое у меня получилось довести до конца.



Я немного подкачиваю шины, потея и задыхаясь от напряжения. Эта затея точно добром не кончится.

Но я все равно надеваю какие-то носки и велосипедную обувь, а также наполняю водой пластиковую бутылку. Спенсер звонит с улицы, и я спускаюсь к нему. Он сидит за рулем "Шевроле Блейзер" своей жены, но уже в полном велосипедном облачении.

— Хорошо выглядишь, — говорит он.

— Ага, конечно.

Выглянуло солнце, небо голубое и безоблачное, идеальное.

— Здесь так тепло.

— Это точно. — Соглашается он.

Я сажусь на велосипед и начинаю крутить педали, двигаясь вверх по улице. Все тело напрягается, мышцы болят, мне плохеет. Я собираюсь сказать Спенсеру, что дальше ехать не смогу, но тут он догоняет меня на своем велике и улыбается, так что я решаю продержаться еще немного.

Все это кажется таким чуждым: рулить, чувствовать сидение велосипеда, крутить педали, приподниматься в седле. Чуждым — и в то же время знакомые.

— Боже, — произношу я шепотом. — Если ты есть, то мне нужна твоя помощь. Пожалуйста. Я знаю, что это ты вернул меня в Л. А. и помог очиститься от наркотиков. А теперь помоги еще чуть-чуть проехать на этом велосипеде.

Мы ускоряемся, и ветер обдувает мое потное тело, а Спенсер спрашивает:

— Как ощущения?

Я начинаю плакать. Закрываю глаза, слезы ползут по щекам, а я сижу, выпрямившись, отпустив руль, и просто медленно дрейфую вот так вниз по Калифорния-стрит, прямиком к невозмутимому, мерно пульсирующему океану.

— Я уже и забыл, как это, — выдавливаю я.

— Нет, не забыл, иначе не вернулся бы.

— Уже слишком поздно? Я не смогу стать прежним?

— Ты еще и превзойдешь прежнего себя.

— Но...

— Слушай, давай составим список.

— Что?

— Список.

Мы поворачиваем налево, к скалам Санта Моники, где пальмы гнутся вперед из-за сильных порывов ветров, несущихся с берега. Дорога здесь разбитая, и я торможу, чтобы не наехать на крышку канализационного люка. Дышать трудно.

— Ты пока просто обмозгуй эту идею, — продолжает Спенсер. — Я в тебя верю. Мы составим список, где перечислим все, чего ты хочешь от жизни, окей? Ничего особо серьезного, просто продумаем перечень вещей, которых тебе не хватает для счастья. Перенеси их на бумагу, запиши. Ровно через год, начиная с сегодняшнего дня, всего через год, если ты будешь следовать, по мере возможностей, заветам программы, то получишь все, что хочешь, и даже больше. Твоя жизнь необъяснимым образом изменится. Воспринимай это как эксперимент. Дай себе срок и посмотри, что из этого выйдет.

— Но, — возражаю я, — у меня уже был год.

— А ты в этот раз действительно приложи все свои усилия. Ты должен вцепиться в возможность следовать духовным принципам программы, как говорится, с тем же энтузиазмом, с каким утопающий хватается за спасательный круг. У тебя просто нет другого выбора, приятель.

— Я знаю. Знаю, что нет.

— Тогда что тебе терять?

— Похоже, что нечего.

— Похоже?

— Точно нечего.

Мы катим вниз по велосипедной дорожке, и я разглядываю бегунов, роллеров и велосипедистов, занимающихся своими делами. Мужчины и женщины прогуливаются с собаками или держа друг друга за руки. Компания мальчишек играет на самодельных барабанах, сидя на жестком песке.

— Итак, чего ты хочешь?

— Эм... Даже не знаю.

— Ну же, подумай.

— Ладно, ладно. Хочу снова стать здоровым. Чтобы я мог ездить на велике так же, как раньше.

— А как насчет машины?

— Да, машина бы не помешала.

— И работа?

— Конечно, мне бы хотелось стать успешным писателем.

— Что еще?

— Отношения. Хочу нормальных отношений.

— Правильно.

— Хочу, чтобы у меня были друзья и... ну, хочу, чтобы родные меня простили.

— Запиши все это, парень. Уверяю тебя, либо ты получишь именно то, что хочешь, либо поймешь, что тебе досталось нечто несоизмеримо большее.

— Ничего не выйдет.

— Хочешь — верь, хочешь — нет, выбор за тобой.

— Я тебе верю.

— В таком случае...



Мы молча едем вокруг Марина. Я смотрю на катера, покачивающиеся на воде в гавани, и молюсь. Просто продолжаю молиться. Спенсер меня постоянно обгоняет, но я стараюсь как могу. Мы делаем круг и едем обратно. Спенсер рассказывает мне о последнем фильме, который продюсировал. Там были проблемы с режиссером и с актерами, но сейчас монтаж идет полным ходом. Он спрашивает, не хочу ли я завтра съездить вместе с ним в студию звукозаписи. Я соглашаюсь. Еще он говорит, что собирается закрыть свою корпоративную видеокомпанию — снова будет работать из дома. Хочет, чтобы на следующей неделе (или около того) я помог ему с офисным переездом. На это я тоже подписываюсь.

Добравшись до моего дома, мы переодеваемся, и он отвозит меня за продуктами.

— Спасибо тебе, — благодарю я.

— Эй, чувак, помогая тебе, я и самому себе помогаю. Не забывай об этом.

Я обнимаю его на прощание, а затем иду наверх.

Пишу список, о котором мы разговаривали. Пока пишу, думаю о том, что мне ни за что на свете всего этого не получить. Никаких шансов.



День пятьдесят шестой



Спенсер одолжил мне денег и теперь ожидает, что я помогу ему с офисным переездом. Это раздражает. Однако отказать ему я не могу. Я составил резюме и разослал его в местные кофейни и другие подобные заведения, но никто особо не заинтересовался. Я и составляю-то их наверняка неправильно. Никогда не умел производить впечатление профессионала. К тому же, трудно объяснить большие перерывы между работами.

Помимо дорожного велосипеда, у меня есть еще один, старая развалюха, который раньше принадлежал маме. Я езжу на нем по округе, хотя все еще ужасно слаб. Мне трудно смотреть людям в глаза. Чувствую себя так, словно вся моя жизнь для них как на ладони, и им достаточно один раз на меня посмотреть, чтобы понять, что со мной творится.

Спенсер заезжает за мной около часа дня. Уже почти май, на улице очень жарко. Пока я проделываю путь из квартиры до его машины, футболка уже прилипает к спине от пота, а длинные волосы успевают растрепаться и спутаться.

Мы едем на восток, в Таузанд-Окс, где находится небольшая киностудия, принадлежащая Спенсеру. Он закрывает ее, намереваясь сосредоточиться исключительно на своих ужастиках. Я задаю ему массу вопросов про реабилитацию и "12 шагов", стараясь слушать как можно внимательнее. Мы сходимся во мнении, что мне надо позвонить отцу и мачехе — просто чтобы они знали, что я в безопасности. Я нервничаю из-за предстоящего звонка. Мне стыдно, но помимо этого я еще и злюсь. Я ведь сам могу решать, как мне распоряжаться своей жизнью, разве нет?

Это я и говорю Спенсеру.

— Получается, ты думаешь, что можешь просто покончить с собой, а никому не должно быть до этого дела? — интересуется он. — По-твоему, твои поступки никак влияют на других людей, особенно на тех, кто тебя любит?

— Нет, я понимаю, что это бы на них повлияло. Я просто...

Я смотрю на стены каньона, на высохшую землю, из трещин в которой прорастают колючие кустарники со спутанными ершистыми побегами, на кактусы. Морской воздух сменяется жарким, душным ветром пустыни, когда мы взбираемся на Санта Моника Маунтинс и двигаемся в сторону долины по Кенен-Дьюм-роуд.

— Ты просто хочешь иметь возможность творить, что вздумается и когда вздумается. Вот и все. — Спенсер улыбается. — Если собираешься убить себя, тогда можешь просто прыгнуть в эти кусты и кататься там, пока не нацепляешь кучу мелких порезов по всему телу и не истечешь кровью. Отвечаю, это будет куда интереснее, чем если ты снова возьмешься за старое. И тогда никому из нас не придется волноваться, что ты можешь вломиться в дом, угнать машину или кого-нибудь сбить на дороге.

Я киваю.

— Нет, я понимаю...

— В смысле, понимаешь? Что именно?

— Что браться за старое мне не стоит.

— Определенно не стоит. Ты уже получил максимум возможного удовольствия от мета, героина и всего остального. Теперь, если будешь употреблять, сделается только хуже. Но есть и другой путь. Я ведь тоже через это проходил, приятель. Был точно таким же, как ты. Но теперь я люблю свою жизнь, брат. Просто обожаю.

Он усмехается, обнажая крупные зубы, и ускоряется на повороте, петляя по горной тропе. Похоже, он правда верит в то, что говорит.

— Но как же мне этого добиться? — спрашиваю я. — Как мне начать любить свою жизнь?

— Посвяти всего себя программе. Делай то же, что и я: ходи на собрания, работай над "шагами", помогай другим алкоголикам и наркоманам, чтобы не было времени думать только о себе.

— Но я все это уже пробовал.

— Да ты что?

— Вроде бы.

Он улыбается, и я вижу свое отражение в его солнцезащитных очках.

— Разве ты работал над "шагами"? Разве был готов посвятить этому всю свою жизнь?

— Типа того.

— А надо без "типа".

Отпиваю кофе, который купил мне Спенсер.



В студии мы пакуем все вещи в коробки. В основном это удлинители и всякая электроника: компьютеры, камеры, все такое. Еще есть пара больших столов и шкафов. Я устал и задолбался, но все равно рад, что есть возможность хоть чем-то заняться. К тому же, Спенсер для меня уже так много сделал. Наверное, я вроде как пытаюсь вернуть ему долг.

Когда мы приезжаем к нему, его жена, Мишель, готовит для нас всех обед. У них есть маленькая дочка по имени Люси. Ей четыре года, у нее короткие черные волосы и большие зеленые глаза. Еще у нее круглое личико, и она прячется от меня, когда я сажусь за стол. Мы едим пасту и салат. Мишель не особо со мной разговаривает, но все равно добра ко мне. Не задает много вопросов. Просто оставляет меня в покое. В основном они со Спенсером обсуждают бизнес и говорят про дела в садике, а Люси продолжает от меня прятаться. Знаете, это так странно — находиться рядом с ней. Это напоминает мне о времени, проведенном вместе с Джаспером и Дейзи. Подростком я очень хотел о них заботиться, помогать, учить всякому. Время от времени между нами устанавливалась очень тесная связь. Я помню, как в старших классах возвращался домой и забивал на домашку, потому что хотел просто проводить время с ними. Я любил присматривать за ними по вечерам или гулять с ними по саду. Возможно, в каком-то смысле я скучал по собственному детству, и так мне казалось, что вместе с ними я проживаю его еще раз. Или же, что куда важнее, я хотел дать им то детство, которого у меня в свое время не было.

Не то чтобы мое детство прошло ужасно, ничего подобного. Просто я рано повзрослел.

Помню, как ходил с отцом в кино на "Жестокую игру", когда мне было лет девять. Это история про британского солдата, который влюбляется в транссексуала. Папа вообще меня всюду с собой брал. На концерты, на вечеринки, куда угодно. Туда, где все напивались и ловили кайф. Я воображал, что тоже уже взрослый, и это было очень волнующе, но из-за этого я пропустил период детских невинных игр и много чего еще, что бывает в жизни у большинства детей.

А еще было очень странно наблюдать за тем, как папа встречается с разными женщинами.

Помнится, однажды я проснулся утром и как обычно побежал к нему в комнату. Я забрался под одеяло, поближе к нему, но его привычный запах был испорчен другим — смесью из парфюма, пота и неизвестно чего еще. Возле меня кто-то захихикал. Рядом с нами в постели лежала обнаженная женщина.

Тогда был конец восьмидесятых, по Сан-Франциско как раз распространялась эпидемия СПИДа. Я боялся, что папа может заразиться, потому что знал, что он занимается сексом. С помощью презерватива и морковки он показал мне, как предохраняется. В тот день я пошел в школу (а учился я тогда в первом классе) и во время "покажи и расскажи" поделился приобретенными знаниями с другими учениками. Учитель отправил меня к директору. Отец любил пересказывать эту историю своим друзьям, как будто это было что-то ужасно забавное.

Вдобавок ко всему, моя мама переехала в Л.А., когда мне было всего пять, и я навещал ее только по праздникам и на летних каникулах. Когда я приезжал к ней, мама все время была занята на работе, в редакции журнала, а вот отчим сидел дома после того, как потерял должность ТВ-продюсера. Большую часть дня он был занят и что-то писал, а я в это время смотрел всякие телепередачи и фильмы. Иногда мы вместе выбирались по делам или играли в бейсбол, баскетбол или футбол. Он всегда пытался поучать меня. Не просто давал советы во время игры, так, чтобы мы оба получали удовольствие от происходящего. Нет, он постоянно критиковал меня, указывал, как мне надо стоять, что сделать, чтобы ударить посильнее, и так далее.

Тодд рассказывал мне разные истории о своем детстве, юности и обо всех крутых поступках, которые совершил. Например, однажды он забросил в корзину решающий мяч аккурат перед финальным звонком. А в другой раз он убедил двух лесбиянок заняться с ним сексом, заявив, что у него есть целый пакет кокаина, хотя на самом деле это был всего лишь чистящий порошок.

Вообще он рассказывал мне кучу историй о женщинах, которых трахал. Я сидел рядом с ним в его серебристом бьюике и глядел в окно, стараясь не встречаться с ним взглядом. Помню, как разглядывал его руки, смотрел на мощные пальцы с кровоточащими ранками. Ссадины у него были на каждом пальце. Он жевал жвачку Никоретте, а зубы у него уже тогда были желтоватые и обесцвеченные. Изо рта у него воняло. Думаю, он пугал меня до чертиков.



Когда родились Джаспер и Дейзи, я в некотором роде впал в детство, но в то же время старался оберегать их. Я хотел воспитать их иначе, чем воспитывали меня. Но, разумеется, когда я пристрастился к наркотикам, все пошло прахом. Я чувствую комок в горле, когда думаю о том, что сам разрушил отношения с Джаспером и Дейзи.

Я смотрю на Люси, и у меня сразу появляется смутное желание стать частью ее жизни.

— Люси, — говорит Мишель, пытаясь звучать... строго? — Ты должна съесть макароны, иначе останешься без десерта. Я не шучу.

— Ну мааааам, — хнычет она своим тоненьким высоким голосом.

— Макароны вкусные, — говорю я.

Девочка умолкает и просто смотрит, смотрит, смотрит на меня.

— Правда... Я это к тому, что они могут тебе понравиться.

Она трясет головой. Глаза у неё в этот момент огромные, как плошки. Возможно, она собирается разреветься, я не уверен.

— Ладно, тогда давай я съем.

Я наклоняюсь к ее тарелке и утаскиваю оттуда немного макарон.

— Мммммм, — тяну я. — Ничего вкуснее в жизни не пробовал. Сейчас сам все съем, а тебе ничего не достанется.

— Маааааам! — восклицает Люси. — Это же мое!

— Ох, ну так и быть. Держи... — я отдаю ей тарелку, она хватает ее и тут же принимается за еду.

— Спасибо, — благодарит Мишель.

— Пустяки. У меня есть маленькие брат и сестра, а еще двоюродных полным-полно.

— Если что, мы постоянно ищем для нее нянь.

— Ага, — подтверждает Спенсер. — Но только таких, которые умеют в завязке оставаться.

Он шутливо отвешивает мне легкий подзатыльник, и я утыкаюсь взглядом в свою тарелку.

— Спенсер, веди себя прилично, — говорит Мишель, целуя его в щеку. — Вообще кто нам действительно нужен, так это секретарь, который работал бы в моем салоне несколько дней в неделю. Как думаешь, ты мог бы этим заняться?

— Да, — отвечаю я, воспрянув духом. — Мне нужна работа.

— Это уж точно, — произносит Спенсер.

— Мне стоит обсудить это с партнером по бизнесу, но вообще такой вариант бы нас всех устроил.

— Ага. Только... вы не думайте, что обязаны меня нанимать, ничего подобного.

— Я так и не думаю. Позвони в салон завтра.



Люси болтает со мной, пока я убираю тарелки со стола. Говорит, сколько ей лет, что ей нравятся лошади, всякое такое. Я еще немного дурачусь с ней, шучу и изображаю смешные голоса. Мишель продолжает повторять, что я не обязан мыть посуду, но я все равно мою.

Спенсер везет меня домой.

— Все, что у меня в жизни есть, — говорит он, проезжая на желтый свет по бульвару Линкольн, — все, что у меня есть, появилось благодаря "12 шагам". Жена, дочка, карьера, дом — абсолютно все. До тех пор, пока для меня на первом месте стоит процесс реабилитации, я в выигрыше. Даже если происходит что-то плохое, я всегда держусь за советы из программы, и в конечном итоге все складывается к лучшему.

— Разве это не просто какая-то банальная хренота из "Полианны"?

— Мой опыт говорит об обратном. Это как в притче про отца, чей сын сломал ногу. Жители деревни наперебой говорили: "Твой сын сломал ногу, вот не повезло". Но отец отвечал: "Может, не повезло, а может, и наоборот, как знать?". Вскоре началась война, и все юноши деревни отправились на фронт. Случилась ужасная битва, и почти все погибли — за исключением сына того человека, ведь со сломанной ногой он не мог идти в бой. И жители деревни начали говорить: "Вот же повезло тебе, сын не смог сражаться и остался в живых". А отец опять отвечал: "Может, повезло, а может, и нет, как знать?"

Спенсер явно вознамеривается привести еще несколько примеров.

— Да, да, — перебиваю я, — я понял уже.

— Я просто хочу сказать, — продолжает он, — что сейчас твой срыв кажется ужасным событием, но когда-нибудь в будущем ты можешь оглянуться назад и осознать, что так было нужно. Под Господним небом случайностей не бывает.

— Супер, вот только я не верю в Бога.

— Как же тогда, по-твоему, ты сюда добрался? Что тебя вытащило из Сан-Франциско?

С этими словами он уезжает.

Я поднимаюсь наверх и пытаюсь заснуть, но в итоге засиживаюсь допоздна за фильмом, который взял напрокат.

Утром я проезжаю на велосипеде до Ранчо Палос Вердес. Может, все еще пытаюсь найти ответ на его вопрос.



День девяносто второй



Реабилитация — очень странная штука, знаете? Легкая и сложная одновременно. Женщина, заправлявшая всем в общежитии для пациентов в Л. А., где я жил после того, как переехал сюда из Нью-Йорка, описывала зависимость как разновидность амнезии. По-моему, это весьма точно подмечено. Поначалу-то совсем не трудно обходиться без наркотиков. То есть, основная сложность заключается в том, чтобы бросить употреблять: вытянуть себя из порочного круга, где кайф от наркотиков сменяется ужасами ломки, и так без конца. Но, честно говоря, после того, как наркотики окончательно выводятся из моего организма, становится легче искренне поверить в то, что я никогда больше не захочу проходить через весь этот кошмар. Когда рецидив только-только заканчивается, оставаться "чистым" легко.

Каждый раз, пережив полную детоксикацию, я не испытывал абсолютно никакого желания чем-то закинуться.

И в этот раз вышло точно так же.



Но спустя несколько месяцев, я словно напрочь забываю, почему мне вздумалось бросать наркоту. Дерьмовые вещи начинают казаться не такими уж дерьмовыми. Я принимаюсь винить других людей, воображаю, что они зря развели панику. Убеждаю себя, что на самом деле у меня все под контролем было.

По крайней мере, как раз такими мыслями я себя обманываю. Честное слово, каждый раз, как у меня происходит срыв, все катится по одному и тому же сценарию. И с каждым разом я оказываюсь все ближе к смерти. Проблемы начинаются раньше. Я причиняю вред все большему количеству людей. Нельзя допустить, чтобы это случилось снова. Нельзя. На сей раз я должен действовать как-то иначе. Но что мне делать? Стартую я с того, что держусь поближе к Спенсеру. Он дает мне надежду, но в то же время и напоминает о том, с чего я начинал, насколько плохи были мои дела. Но, увы, я никак не могу избавиться от мыслей, что живу жизнью типичного неудачника, настолько она скучна. То есть, я просто общаюсь со Спенсером и еще несколькими людьми на встречах "12 шагов". У меня нет девушки. Я живу один. Мне как-то даже стыдно за себя. Все мои кумиры: Курт Кобейн, Айсберг Слим, Дональд Гойн, Чарльз Буковски, Генри Миллер, Жан-Мишель Баския — все вели совершенно безумную жизнь. Никому из них не приходилось посещать эти дебильные встречи "12 шагов" и обсуждать всякое банальное двенадцатишаговое дерьмо.

Не то чтобы я не ценю заботу Спенсера. Я ему очень благодарен. Но все равно невольно думаю, что перестал быть крутым. Звучит глупо, но это правда. Когда я рассказываю об этом Спенсеру, он спрашивает, круто ли было промышлять проституцией и воровством. Я понимаю к чему он клонит, вот только чувство бесконечной неудовлетворенности никуда не девается. Я не хочу жить как какая-то хренова Полианна, но и снова подсаживаться на иглу мне страшно. Может, у меня уже на химическом уровне в мозгу что-то не в порядке? Иногда я чувствую себя абсолютно ненормальным. Я понятия не имею, куда вообще иду. Но мне остается только задвинуть эти дерьмовые мысли подальше и стараться двигаться вперед. Спенсер водит меня на собрания "12 шагов" каждый день, это помогает. Собрания совсем не такие стереотипные, как всем кажется. Ну, знаете, якобы там мужики в пальто сидят кружком и ноют о том, как сильно им хочется пропустить по лонг-айленду. На самом деле на встречах много молодежи, и большинство из них — творческие личности (это же Л. А. всё-таки). Какие-то актеры, музыканты. Это едва ли не почетно — проходить здесь реабилитацию. И несмотря на то, что мне стыдно туда ходить, собрания меня сильно вдохновляют. Это потрясающе — слушать истории других людей о том, как сильно им удалось изменить свою жизнь. Они безжалостно честны и оценивают себя объективно. Большинство людей из реального мира, за пределами программы, на это не способны.

И все вокруг сходятся во мнении, что если ты посещаешь собрания и работаешь над "шагами", то точно останешься "чист". Так что я посещаю собрания каждый день и работаю над "шагами" вместе со Спенсером.

Спенсер советует мне продвигаться по "шагам" медленно и не торопясь, несмотря на то, что шаг первый ("Мы признали, что мы бессильны перед нашей зависимостью. Признали, что потеряли контроль над своими жизнями") кажется мне довольно простым. Я с легкостью могу признать, что бессилен перед зависимостью и не в состоянии управлять собственной жизнью. Но второй шаг ("Мы пришли к убеждению, что только сила, более могущественная, чем мы сами, может вернуть нам здравомыслие") — вот с ним у меня возникают серьезные проблемы.

Разумеется, я пробую молиться, и Спенсер не устает напоминать мне о том, что Высшие Силы направляют меня. Он говорит, что я остаюсь в завязке лишь благодаря Божьей милости. Я признаю, что периодически чувствую себя очень благословленным или очень везучим и что молитвы помогают мне прочистить голову, но моя рациональная натура считает это просто удачным стечением обстоятельств. Я никак не могу поверить в то, что меня направляет какая-то сила, как бы сильно этого ни желал. На глубинном, интуитивном уровне я не вижу в этом никакого смысла. Я не верю в Бога — не способен поверить по-настоящему. Честно говоря, меня это даже пугает. Я опасаюсь, что не смогу пройти все двенадцать шагов программы. Спенсер советует мне запастись терпением. Чем больше я буду стараться уповать на Господа, тем крепче станет моя вера. Так что я продолжаю стараться. Я обращаюсь к Богу за помощью по любому поводу, хотя на самом деле в него не верю.



Как бы там ни было, вчера я внезапно получил е-мейл от своей бывшей девушки, Эмили. Она просто хотела узнать, как я поживаю, но ее письмо напомнило мне о том времени, что я провел вместе с ней в Западном Массачусеттсе. Как только я начал ходить в местный колледж, то предсказуемо сорвался в первую же неделю. Смешно было рассчитывать, что я смогу воздерживаться от наркотиков, перебравшись туда. В смысле, я всего-то месяц как выбрался из реабилитационного центра. Разумеется, началось все с травки, потом пошла выпивка, а после этого — кислота, кетамин и кокаин. Я жил в общежитии, где никого не знал и где никто не знал меня. И я радовался этой анонимности. Некому было обо мне волноваться. Я так и оставался в одиночестве, пока не встретил Эмили. Мы познакомились, когда я зачитал стих Буковски на уроке поэзии. Ей нравился Буковски, и поэтому мы разговорились. В конце концов я рассказал ей, что у меня были проблемы с метамфетамином и что за последний год я успел побывать в двух реабилитационных клиниках. Она казалась понимающей. Ее лучший друг тоже только недавно покинул подобную клинику. Она начала наседать на меня по поводу наркотиков и переживала из-за того, что я продолжал употреблять. Она заявила, что не будет встречаться со мной, пока я не завяжу, но один раз мы все равно поцеловались. Примерно тогда же произошел случай с двумя девушками, Джессикой и Анной, с которыми я все время тусовался. Они были милыми, но какими-то неприкаянными и очень неуверенными в себе. Понимаете? Совсем как я. Случилось так, что однажды ночью мы приняли кислоты, аддерола и напились в хлам. Потом мы пошли ко мне в комнату и забрались в постель. Никто из них мне особо не нравился, и я думаю, что они могли бы то же самое сказать обо мне, но мы все равно трахались втроем до утра. Когда я проснулся (обе девушки все еще лежали рядом) и взглянул в зеркало, то увидел в своих глазах ужасающую пустоту. Кажется, я никогда себя сильнее не ненавидел, чем в тот момент.

В тот же день я нашел Эмили и спросил, не отвезет ли она меня на собрание "12 шагов", раз уж у нее есть машина. Она согласилась. Я почти не посещал занятия с того момента, как был зачислен в колледж, и теперь очень хотел все исправить. Поэтому я действительно завязал. Мы с Эмили начали встречаться, и я безумно в нее влюбился. На Рождество она пригласила меня в дом своей матери, и я отлично провел время с ее семьей. Я ходил на собрания и каждый день виделся с Эмили, практически поселился в ее комнате. Нам было весело вместе, понимаете?

Иногда я переодевался в женскую одежду, напяливал розовый парик и в таком виде шел вместе с ней в кино или куда-нибудь еще, где мы смеялись над каждым, кто на нас странно косился. Мы брали напрокат кучу фильмов, проходили олдскульные игры на Нинтендо, ходили в кофейни, в библиотеку и в книжные магазины. Несколько раз мы ездили на Манхеттен, сперва поучаствовать в протестной акции, а в другой раз — чтобы посмотреть на игру ее сестры, участвовавшей в какой-то арт-постановке в Юнион-сквер.

Мы оба неплохо учились, и я даже подумать не мог, что когда-нибудь расстанусь с ней. Я и сейчас не до конца понимаю, что произошло. Полагаю, повторилась обычная моя история.

Я перестал ходить на собрания и больше не ориентировался на заветы программы. Я изо всех сил пытался справиться самостоятельно.

Случившийся рецидив стал для меня полнейшей ебаной неожиданностью.



Мы с Эмили приехали на выходные к ее маме. Я пошел в хозяйскую ванную, а там на полке стоял пузырек перкоцета. У меня как раз болела голова. Ну что мне сделает одна таблетка перкоцета?

Вот так просто.

На секунду я начисто забыл о том, насколько плохи были мои дела в прошлый раз. Амнезия, ага? К концу выходных я почти опустошил пузырек с лекарством и к тому же стащил из ящика ее мамы несколько упаковок инсулиновых шприцов. До этого момента я никогда не кололся, но шприцы сами попались мне на глаза. Когда мы вернулись в колледж, я научился колоть героин. Я врал Эмили, врал родным, и каким-то образом у меня получалось поддерживать образ более-менее нормального человека.

Так продолжалось до тех пор, пока я не уехал домой на лето, а кончилось все тем, что я украл деньги Джаспера. Наркотики — это чертовски нелепый монотонный цикл. Чем больше принимаешь, тем больше требуется, чтобы заглушить боль, и это усиливает необходимость в наркотиках. Проходит немного времени, и начинает казаться, что вернуться обратно и взять на себя ответственность за всю сотворенную хуйню — это, черт подери, слишком тяжело. Умереть и то проще.

Но по какой-то причине (то ли это крохотный огонек надежды, то ли тупость в чистом виде), я снова прошел через ужасы детоксикации и вновь пытаюсь покончить с зависимостью.

И вот теперь со мной связалась Эмили.

"Просто проверяю, как ты" — гласит ее е-мейл.

И это напоминает мне обо всех пережитых безумствах, которые я пытаюсь забыть. Хотелось бы знать, как я могу загладить перед ней вину за все, что натворил. Как я могу хоть для кого-то это сделать? Как я могу заново наладить отношения со всеми? Спенсер убеждает, что надо запастись терпением, а с этим у меня всегда были проблемы. Он говорит, что у меня еще будет шанс перед ней извиниться, когда я доберусь до восьмого шага: "Мы составили список всех тех людей, которым мы причинили зло, и преисполнились желанием возместить им всем ущерб".

Так что я пишу Эмили три строчки в ответ:

"У меня все нормально. Очень сожалею обо всем случившемся. Безумно сожалею".

Я знаю, как бессмысленно все это звучит. Я хочу сказать ей куда больше, хочу сказать всем вокруг. Я чувствую себя совершенно беспомощным, да, в общем-то, так и есть. Я беспомощен.

Кажется, это и есть первый шаг на пути к исцелению.

Я пялюсь на экран компьютера. Сообщение отправлено. Я бы хотел выкупить под него огромный рекламный щит на бульваре Сансет. Разместить объявления во всех крупных газетах. Написать его в небе. Хочу им всем сказать:

"Я сожалею. Безумно сожалею".

Спенсер продолжает каждый день твердить мне, что надо начать с малого. Позвонить матери и отцу, наладить между нами диалог. Я до смерти боюсь им звонить, но знаю, что от этого никуда не деться.

Решаю сперва позвонить маме, потому что она живет здесь, в Л. А. Пока набираю номер, руки ужасно дрожат. Мои отношения с мамой никогда не были похожи на обычные отношения матери и сына. В том смысле, что она практически исчезла из моей жизни, когда я был совсем маленьким.

Право опеки получил папа, а ее я видел только по праздникам и на летних каникулах. Однако, когда я переехал сюда из Нью-Йорка, мы с ней здорово подружились. Она помогла мне заселиться в общежитие для пациентов, и мы начали проводить вместе куда больше времени, чем раньше. Мы вдвоем бегали по утрам, ходили в кино и ужинали вместе. Я так и не сблизился с ее мужем и не горел желанием приходить к ним в гости, но общался с мамой как минимум раз в день в течение всего того года, пока жил в Л.А., не употребляя. Разумеется, когда у меня случился рецидив, то я ей об этом не сообщил. И вообще не говорил с ней с тех пор.



Итак, дрожащими руками набираю ее номер.

Она сразу же берет трубку, а я все еще не знаю, что собираюсь сказать.

Говорю с запинками.

— Мама... я тут... я, эм, вернулся.

— Ник? Слава Богу. Ты в порядке?

— Кажется, да.

— Пообедаем вместе?

— Хорошо.



Я еду на своем велике вверх по бульвару La Cienega, направляясь к высотному офисному зданию, где работает мама. Здание совсем не изменилось за прошедшие двадцать лет — оно огромное, целиком состоит из больших панелей, выкрашенных "под дерево", и стекла. Еще маленьким мальчиком я часами смирно сидел на пыльном сером ковре под столом у мамы, что-то рисуя — ждал, ждал, ждал, пока она закончит работать.

Мы договорились о встрече в небольшом кафе неподалеку от ее офиса. Здесь я уже раз сто бывал. Это место полностью соответствует духу Л. А., понимаете? В меню полно всяких белковых омлетов, овощных напитков и витаминных коктейлей. Когда-то здесь работала рыжеволосая девушка, которую я как-то раз позвал на свидание. Теперь я о таком и помыслить не смею. Мне просто нечего предложить. Я чувствую себя истощенным и жалким. Пустым контейнером из-под ничего. Я жду, разрисовывая салфетку, а когда в кафе заходит мама, я не осмеливаюсь посмотреть ей в глаза.

Она выглядит так же, как и всегда: симпатичная, худая. Пришла в джинсах и с платком, накинутым на плечи. Неловко поднявшись, я позволяю ей схватить меня и сжать в объятиях.

У нее дрожат руки, она плачет, а вслед за ней и я.

Потом она надевает солнечные очки и садится напротив меня.

— Тебе нужно было только позвонить, — вот первые слова, которые она произносит. Ее душат слезы.

Я пытаюсь ответить:

— Мам...

— Нет, черт возьми, тебе всего лишь нужно было сделать один телефонный звонок... просто сказать, что ты в порядке. Мы уже боялись, что ты умер... или тебя похитили... или Бог знает, что еще!

— Мам, мне было страшно. Страшно и стыдно. Я не хотел, чтобы вы видели меня таким.

Я скрещиваю руки и ноги и съеживаюсь, стараясь казаться как можно меньше.

Она держит руки прижатыми к груди.

— Я понимаю, милый. Но ты просто не представляешь, каково это — быть родителем. Каждый день, каждую минуту, когда я не знала, где ты, я чувствовала себя так, словно мне в бок нож воткнули. Я очень волновалась. Ни есть, ни спать не могла. Просто лежала на кухонном полу и плакала. Вот как проходили мои дни.

— Мам, пожалуйста...

— Я серьезно. Как я должна была работать или гулять с собаками, если постоянно думала о том, что ты где-то там, на улицах? Это несправедливо, Ник. Это просто несправедливо.

Я извиняюсь, отлично зная, насколько бессмысленно звучат мои слова. Пытаюсь объяснить, как сильно сожалею о содеянном, и она, кажется, меня понимает. Ей просто хочется мне помочь. Она трижды целует меня в лоб. Сперва короткий поцелуй, потом поцелуй подольше, затем еще дольше. Она говорит, что я могу взять ее машину, когда поеду устраиваться в салон красоты к Мишель. И дает мне немного денег. Я благодарю ее, чувствуя себя при этом просто пустым местом.

Я провожаю ее в офис, и там она отдает мне ключи от машины.

— Вернусь через час, — говорю я. — Или через два.

— Хорошо, милый. Я люблю тебя. Слава Богу, что ты вернулся.

Я киваю и уезжаю прочь.

Салон находится рядом с пирсом на Венис Бич — по соседству со всякими маленькими магазинчиками и офисами. Мне было велено припарковаться в гараже, что я и делаю, а потом захожу в салон через задний вход.

Салон скромно обставлен — из украшений в этом небольшом помещении есть только японские фонарики да длинные красные занавески, напоминающие декорации из фильмов Дэвида Линча. Два панорамных окна выходят на улицу, а все стены увешаны зеркалами. Четыре парикмахерши заняты делом — стригут волосы или красят их, обертывая в специальную фольгу. Молоденькая девушка говорит по телефону на ресепшене. Я не знаю, куда себя девать, но тут через главный вход заходит Мишель, держа в руках кипу документов. Ее деловой партнер, высокая светловолосая женщина с темно-зелеными глазами, подходит ко мне и представляется.



Мы втроем сидим в гараже, и они задают мне разные вопросы про мой опыт работы и навыки. Речь идет о работе на полставки, но я все равно очень благодарен. Мы сходимся во мнении, что попробовать стоит. Фоун, блондинка, вот уже несколько лет как в завязке, а еще одна стилистка лечится от алкоголизма. Они гарантируют мне безопасную рабочую среду, а я в свою очередь обещаю приходить вовремя и усердно трудиться. Я действительно готов постараться.

Они знакомят меня с Ракель, девушкой на ресепшене.

Ракель устраивает для меня небольшую экскурсию и рассказывает, какие у меня будут служебные обязанности. Нужно отвечать на звонки, записывать людей на прием, отвозить вещи в прачечную, убираться по-мелочи и так далее. Я чертовски рад, что мне представился такой шанс.



Я возвращаюсь к маминому офису, оставляю там ее машину и еду домой на своем старом велосипеде.





День сто двадцать четвертый



Тяжелая выдалась неделя. Я ездил на велосипеде, ходил на работу, посещал собрания, а затем ложился спать. Каждый день одно и то же. Мне скучно и одиноко. Не хватает приключений из наркоманской жизни. Я знаю, до какого состояния сумел докатиться, но часть меня все равно стремится вернуть все как было.

Не то, чтобы я не дорожил своей «трезвой» жизнью. Я ценю Спенсера, Мишель, своих близких и свою работу, но в моей душе словно борются два разных человека. Я хочу быть хорошим, делать все правильно, работать бок о бок с другими людьми, дружить с ними. Но есть и иная часть меня, которая всем недовольна. Когда я живу не на грани смерти, то словно и не живу вовсе. Я даже по Лорен немножко скучаю. Знаю, она создавала кучу проблем, но зато у меня хотя бы была девушка. После нее я так и не встретил никого, с кем мог бы вступить в отношения. А для меня это важно. Я всегда чувствовал себя совершенно никчемным, когда оставался один. Помню, как играл в Спящую Красавицу, когда мне было пять лет, на пару с девочкой из того же детского сада. Я изображал принца и поцеловал ее, чтобы избавить от проклятья.

А первые серьезные отношения у меня завязались в двенадцать, с девочкой по имени Саванна. Она была на год старше меня, дочь знаменитого режиссера. Помню, как он валялся без чувств на кушетке все выходные, когда я гостил у них. Он тогда сидел на героине. Его подружка возила нас с Саванной в видеосалон, чтобы набрать там ужастиков.

Мы с Саванной лежали на кровати и смотрели слэшеры, вцепившись друг в друга. Именно это и привело к моему первому настоящему сексуальному опыту. А после Саванны я просто прыгал из одной влюбленности в следующую. Если я ни с кем не встречался, значит, находился в поиске. Отношения прибавляли моей жизни целостности. Оставаясь один, я чувствовал себя пустым местом. Полагаю, с тех пор в этом плане ничего не изменилось. Прямо сейчас у меня никого нет. И (какая ирония) иногда от встреч «12 шагов» мне делается только хуже. Они напоминают мне о том, какой же я неудачник.

Но тяжелее всего по выходным. Я схожу с ума от обилия свободного времени. Во мне скапливается слишком много энергии, которую некуда выплеснуть.

Сегодня утром сразу после сна я встал и проехал на велосипеде восемьдесят миль. Катил по Тихоокеанскому шоссе вплоть до Транкас Каньона. Туда я добрался за час, потом еще час взбирался на вершину, а после этого поехал обратно. Стоя под душем после такой долгой прогулки, я ощущал небывалую ясность в голове. Как будто все мысли наконец выключились. Я в буквальном смысле был слишком измотан, чтобы думать о чем бы то ни было.

Но теперь, после хлопьев и чашки кофе, я снова ударяюсь в размышления.

Мама просила, чтобы я сегодня проведал ее собак после велотренировки. Тодд на работе, и она тоже не может отлучиться. У моей мамы живут два обыкновенных пуделя, Энди и Уорхол. Могу поклясться, что она любит этих собак сильнее, чем большую часть своих знакомых. Помню, как заезжал к маме на ужин, когда Тодд работал в ночь. Это было незадолго до моего последнего срыва. Мама готовила для собак гамбургеры, посыпала их кусочками пармезана и морковки, а в довершение всего сдабривала готовые блюда льняным маслом.

Еще мы раньше часто брали собак на пляж или на прогулки вокруг Санта Моника Маунтинс, так что я к ним тоже успел привязаться.

Как бы там ни было, я забираюсь на велосипед и еду на работу к маме. Она сильно занята, дописывает статью, но успевает отдать мне ключи. Она просит только удостовериться, что у собак есть вода в мисках, и, если будет время, сводить их на короткую прогулку. Проезжая по Мид-Уилширу, где стоит густой туман, я едва могу различить сигнальные огни машины, едущей прямо передо мной. Это напоминает мне о Сан-Франциско. Я скучаю по его погоде. В Л. А. вечно тепло и ясно. Погода в Сан-Франциско куда разнообразнее, даже сейчас, в разгар лета. Если подумать, что я вообще все еще делаю в Лос-Анджелесе? То есть, даже если я вернусь в Сан-Франциско, это ведь не значит, что я тут же снова подсяду на наркотики?

Я мог бы жить с Лорен. По крайней мере, у меня была бы девушка.

Я долго думаю об этом, вертя в руках телефон. Пытаюсь вспомнить номер Лорен. Это мне удается, хоть и не с первой попытки. Она берет трубку. Ее голос кажется мне незнакомым. У меня действительно не осталось никаких воспоминаний о том, как он звучит. На секунду я задумываюсь, а знаю ли я ее вообще на самом деле? Я ведь и мига рядом с ней не провел, не будучи под кайфом.

Тем не менее, я называюсь и слышу резкий вздох в ответ.

— Господи, Ник, ты что там делаешь вообще?

— Эм… да ничего.

Я просто пытаюсь дышать. Внезапно начинаю сильно нервничать.

— Ник, как же я соскучилась.

— Я тоже скучаю. Я вот тут подумываю вернуться в Сан-Франциско.

— Да, пожалуйста, приезжай. У меня есть квартира, ты мог бы жить у меня.

— Договорились. Да, отличная идея.

— Серьезно? Ты правда приедешь?

— Эмм, ну да. Разберусь тут с кое-какими делами и снова тебе позвоню.

— Я тебя люблю.

— И я тебя.

Кладу трубку. Чувствую, что дрожу и весь вспотел. Что за херню я творю? Я как будто на автопилоте. Словно вдавил в пол педаль газа, а потом выпустил из рук руль, но остановиться уже не могу.

Пытаюсь сосредоточиться на дороге. Сворачиваю к маминому дому. Здесь совершенно ничего не изменилось. Вдобавок ко всему прочему, мне еще и трудно здесь находиться. Я выбираюсь из машины в туман и прохожу через белую решетчатую арку, ведущую к лужайке перед домом. Собаки лают из-за двери, а как только я открываю ее, выскакивают наружу, прыгают на меня, лижутся и скулят. Ни с того ни с сего я вдруг чувствую к ним жуткую зависть. Хорошо им, живут тут на полном обеспечении у мамы. Им ничего не нужно решать, думать о том, как правильнее организовать свою жизнь, не нужно искать работу или выстраивать отношения. Им всего-то и нужно, что оставаться объектами любви.

— Пойдемте в дом, песики.

Мы все вместе проходим в гостиную. Здесь тоже все по-старому. Пол и потолок из темного дерева, тысяча разных безделушек и спортивных вымпелов, принадлежащих моему отчиму. А вот и прежний старый диван, прикрытый одеялами, он стоит здесь с тех пор, как я себя помню. Еще у моего отчима полно всяких плюшевых животных, которых он расставляет по всему дому. В гостиной у него пушистый разноцветный краб и паук в красной шляпе. Отчим зовет его «Паучок».

Разглядываю фотографии на стенах. Среди них есть моя фотка, там я с длинными светлыми волосами, спадающими на плечи, в длиннющей футболке с изображением Бэтмена и в ковбойских сапогах. Тогда мне было лет пять. На заднем плане — холм, поросший золотистой травой. Я задаюсь вопросом: да что, черт возьми, со мной не так? Мне столько всего было дано в жизни, а я постоянно пытаюсь все это продолбать. Почему я такой? Джон Леннон говорил, что легче жить с закрытыми глазами. Я хочу закрыть глаза. Я так сильно хочу их закрыть. Я уже знаю, что прямо сейчас пойду и закинусь. Я хочу этого. Не вижу никаких причин, чтобы жить. Если я уеду к Лорен и мы будем употреблять до тех пор, пока не умрем, разве это не будет избавлением? Это импульсивное решение, но я не собираюсь от него отказываться. Отчим вечно переживает из-за угрозы террористических атак после девятого сентября, и я знаю, что у него есть несколько тайников по всему дому: с бутылками воды, консервами, фонариками, батарейками и запасом налички. Держу пари, деньги он прячет или на кухне, или в гараже. А может быть, в своем шкафу. Я найду. Всего минуту назад я был готов разреветься, но теперь мне кажется, будто все снова встало на свои места. Внезапно у меня появилась цель — найти деньги, употребить наркотики.



Часть меня порывается позвонить Спенсеру. В двенадцатишаговой программе говорят взять телефон и позвонить сразу же, как захочется добыть наркоты. Но что Спенсер может мне сказать? Наверняка заявит, что я должен попросить помощи у Бога. Меня уже тошнит от этой хуйни.

Я открываю кухонный шкафчик и принимаюсь передвигать пакеты с продуктами из «Gelson’s Market». Там полно всевозможных консервов и другого добра, но ни следа конвертов, набитых деньгами. Энди и Уорхол прыгают вокруг меня, требуя ласки.

Я смотрю на Энди.

— Что за херню я творю? — спрашиваю у него.

Он не отвечает.

Гляжу в потолок.

На нем видны пятна (кажется, от кофе), штукатурка местами облупилась.

— Бля, ну ладно. Боже, пожалуйста, если ты слышишь, то не мог бы ты, типа, мне помочь? Я не понимаю, что со мной такое.

Бог тоже не отвечает.

Опускаюсь на пол рядом с собаками. Ложусь на спину, а они принимаются лизать мне лицо. Я смеюсь.

— Ну что мне делать, а?

Они продолжают меня облизывать.

Вытаскиваю из кармана телефон и набираю номер Спенсера. Но не нажимаю на «вызов». Просто смотрю на экран. Собаки скулят. Похоже, просятся на прогулку. Блять.

Звоню Спенсеру. Он отвечает через секунду. Услышав его голос, я начинаю плакать. Собаки слизывают слезы с моих щек.

— Спенсер, я хочу умереть. Серьезно, я хочу уехать обратно в Сан-Франциско и торчать до тех пор, пока не сдохну. Я устал бороться. Это слишком трудно.

Слышу, как Спенсер смеется.

— Ну что, поздравляю, — говорит он. — Добро пожаловать в реальный мир. Я рад, что ты добрался.

— Но я не хочу жить в реальном мире.

— Нет, хочешь. Еще как. Ведь позвонил же мне, правда?

— Угу.

— Значит, жить ты хочешь. Послушай, я знаю, как это тяжело. Когда у тебя ничего нет, то кажется, что легче никогда не станет. Потерпи, Ник. Тебя ждет такое прекрасное будущее. Просто держись подальше от наркотиков.



Я ему не верю. Не верю ни в какое прекрасное будущее. Хочу поверить ему, но не могу.

— Спенсер, это бесполезно. Я знаю, что сорвусь.

— Чушь. Это болезнь в тебе говорит, парень. Это болезнь хочет, чтобы ты снова начал употреблять. Болезнь хочет тебя изолировать, оставить в полном одиночестве и уже тогда уничтожить. Этого хочет она, но не ты.

— Нет у меня никакой болезни, Спенсер. Это не какой-нибудь сраный рак. Это мой личный выбор.

— Тут ты прав, — отвечает он, — прямо сейчас все зависит от тебя. Однако если опять начнешь употреблять, то выбора у тебя больше не будет. Ты словишь кайф, но все потеряешь. Сейчас у тебя есть реальный шанс построить для себя и своих родных прекрасную жизнь. Вот если сорвешься лет через десять или двадцать, то останется только смириться. Но если выдержишь, то я гарантирую, что ты научишься любить свою жизнь и не сорвешься уже никогда. Я верю в тебя, Ник. Правда, верю.

От этих его слов рыдаю пуще прежнего. Кто этот человек? Откуда он взялся в моей жизни?

— Как бы то ни было, — продолжает он, — у нас сегодня на ужин стейки, присоединяйся, если хочешь. Я уверен, Люси будет рада тебя видеть.

— Спасибо, Спенсер. Я тоже хочу с ней повидаться.

— Так какие у тебя сейчас планы?

Я говорю, что выгуляю собак, а потом сразу же поеду к нему. Он просит звонить, если мне в процессе еще что-нибудь понадобится. Мы прощаемся. Я прибираюсь на кухне и надеваю поводки на собак. Вместе с ними гуляю по округе. Хотя на самом деле это скорее собаки меня выгуливают. Эвкалиптовые деревья густо укрыты туманом, и я плотнее кутаюсь в свое пальто. На лужайке дома на углу растут какие-то фиолетовые цветочки, может, лаванда какая-нибудь.

Я чувствую себя опустошенным, словно только что с войны вернулся. Так что просто позволяю собакам волочить меня вперед.

Вернувшись обратно в дом, звоню Лорен.

— Эм... слушай, похоже, я пока все-таки тут задержусь, — говорю я ей.

— Ладно, — говорит она. — Ты же знаешь, для меня главное, чтобы ты был в порядке. Это важнее всего.

— Я тебе желаю того же.

— Ну, ты все равно звони как-нибудь.

Говорю, что так и сделаю.



Спенсер обнимает меня при встрече.

— Все в порядке, Ник. Это часть процесса. Бог ошибок не делает.

Я пытаюсь просто сосредоточиться на его объятиях.

— У меня настроение так и скачет туда-сюда, — говорю ему. — Невозможно угадать, что почувствую через секунду. Я правда хотел умереть, понимаешь, а теперь так рад, что живу. Я тебе очень благодарен, Спенсер. Спасибо, что помогаешь мне.

Он говорит, что не стоит за это благодарить. Я помогаю ему приготовить ужин, потом мою посуду. Мы все вместе смотрим телевизор. Спенсер, Мишель, Люси и я. Почти как настоящая семья. Хотел бы я остаться с ними насовсем.



День сто шестьдесят седьмой



В салоне я работаю полный день. В основном отвечаю на телефонные звонки и назначаю время приема. Мы с другими сотрудницами много болтаем. О знаменитостях и всем в таком духе. У них накопилась куча журналов вроде "Vogue", "People" и "Interview". Я их листаю от нечего делать. А иногда сам кое-что сочиняю. Пытаюсь работать над детской книжкой и над сценарием про зомби, которые нападают на реабилитационную клинику. Как правило, эти писательские потуги ни к чему не приводят, но мне все равно кажется, что лучше над чем-нибудь да трудиться. Писательство дает мне цель. Думаю, в каком-то смысле оно помогает мне оставаться в живых. Если бы не это, не уверен, что в моей душе хватило бы надежды, чтобы продолжать блюсти трезвость. Чтобы выбрать жизнь.

Помню, как прочитал "Тошноту" Жан-Поля Сартра, когда был чуть моложе. Главный герой там — человек, одержимый внутренней борьбой. Он не может найти никаких причин, чтобы жить, а человечество вызывает у него ужас. В конце концов он приходит к выводу, что жить стоит ради искусства — чтобы зафиксировать свою борьбу на бумаге. И во имя этой цели он продолжает проживать каждый день. Это я более чем могу понять.



Конечно, Спенсер сказал бы мне, что жить стоит только ради того, чтобы помогать другим. Именно это придает смысл его жизни. Хотел бы я когда-нибудь разделить эту точку зрения. Мне вовсе не нравится быть эгоистичным и зацикленным на себе. И поэтому на работе я еще и практикуюсь, экспериментирую со спенсеровской идеей о том, как следует трудиться над вторым шагом. Над тем, что гласит: "Мы пришли к убеждению, что только сила, более могущественная, чем наша собственная, может вернуть нам здравомыслие". Спенсер сказал, что мне стоит попробовать обращаться к Высшим Силам во время рабочего дня, просить направлять меня. Действуя таким образом, сказал он, я, словно ученый-исследователь, наберу достаточно примеров того, как меняется моя жизнь по мере выстраивания отношений с Богом. Спенсер считает, что мне нужно отыскать собственную интерпретацию понятия Высших Сил. Он говорил, что не существует однозначно правильного или неправильного представления о Силах. И еще — что использует слово "Бог" просто потому, что так проще, хотя у его Бога нет ничего общего ни с одной из религий. Спенсер думает, что с таким подходом мне будет проще уверовать, но я по-прежнему испытываю серьезные трудности. Все еще не могу поверить во всю эту духовную бурду. Но я доверяю Спенсеру. И других вариантов у меня особо нет. Так что я пытаюсь каждый день, прошу Бога быть со мной, пока складываю полотенца, отвечаю на телефонные звонки или даже пока просто болтаю с девушками. Спенсер советует молиться в утвердительном ключе, как будто мои молитвы уже были услышаны. Надо говорить: "Боже, спасибо тебе за то, что помогаешь мне быть добрым и терпеливым", а не "Боже, пошли мне терпения". Молитвы в утвердительном ключе свидетельствуют о том, что ты уже получил необходимые наставления и теперь можешь сосредоточиться на решении конкретной задачи. А если говорить, что мне нужна помощь, то это только ухудшит дело, ведь я так и застряну на одной проблеме. Я стараюсь соблюдать все эти правила. Практикуюсь и практикуюсь. "Спасибо, Господи, что остаешься со мной, пока я мою эти кисти. Спасибо за то, что моя жизнь такая чудесная".

Это словно положительные посылы в пространство. И кажется, будто они действительно помогают. Голова проясняется, и я перестаю зацикливаться на прошлом или будущем. Таким образом у меня получается оставаться в текущем моменте, но мне сложно сосредотачиваться на одних только молитвах, вытеснять все остальные мысли. У меня реально голова болит от этой борьбы.



Все девушки из салона невероятно добры ко мне. Они мне стали почти как родные. Они приглядывают за мной, а я стараюсь заботиться о них. Я обо всем им рассказываю и стараюсь так же внимательно слушать их. Помимо Фоун и Мишель, в салоне работают еще четыре стилистки. У Айюхи муж мечтает стать рок-звездой. У нее черные волосы, стрижка как у Бетти Пейдж и огромные искусственные буфера. Симона — блондинка, в свободное от парикмахерства время она готовит макробиотическую еду для больных раком. Она тоже находится на реабилитации, и у нее слабость к ковбоям. Гертруда — маленькая секс-бомба родом из пригорода Бостона. Девушек вроде нее другие женщины обычно просто терпеть не могут — она постоянно жалуется на личную жизнь. Никки — очень светлокожая для темнокожей — родилась и выросла в Л. А. Она христианка и часто говорит про церковные группы. Она очень милая, и бывает чрезвычайно увлекательно наблюдать за тем, как она занимается наращиванием — буквально пришивает чужие волосы к головам своих клиентов.

Это прекрасная работа, мне безумно повезло попасть сюда. Здесь я чувствую себя в полной безопасности.



Мы со Спенсером сегодня пойдем на встречу "12 шагов", и он должен заехать за мной через десять минут. На улице тепло, несмотря на то, что уже почти ночь. Солнце все еще светит, хоть и едва виднеется на небе. Говорят, это из-за смога здесь бывают такие живописные закаты. Сегодня небо из ярко-фиолетового темнеет до насыщенно-красного, с оранжевой каймой на горизонте.

Я выхожу на улицу, жду Спенсера снаружи.

Когда забираюсь в его БМВ, то оказывается, что там меня уже поджидает кофе. Поблагодарив Спенсера, отхлебываю из стаканчика.

— Как день прошел? — интересуется он.

Я отвечаю, что хорошо.

— Знаешь, — говорю я, — кажется, я начинаю проникаться этой затеей, разговорами с Богом. Но я клянусь, мужик, у меня голова раскалывается из-за того, что пытаюсь целыми днями держать мысли под контролем.

Спенсер смеется.

— Боли быть не должно, Ник. Просто расслабься, и все начнет получаться само собой. Со временем станет легче.

Я киваю.

Спенсер все это время настойчиво убеждал меня позвонить отцу и встретиться с ним — теперь, когда я "чист". Пока что у меня так и не хватило смелости, но сегодня Спенсер снова поднимает эту тему.

— Знаешь, Ник, я не хочу тебе указывать, что делать, но на твоем месте я бы точно ему позвонил. Это человек, с которым тебе стоит поддерживать связь. Держу пари, тебе трудно жить с таким грузом.

— Мне просто так стыдно, — говорю я.

И это правда. Каждый раз, когда я проходил реабилитацию до этого, отец снова становился одним из самых близких моих друзей. Я всегда с ним всем делился. Когда я был маленьким, то считал отца своим безоговорочным героем. Я обожал проводить с ним время. Мы везде ходили вместе, и именно он познакомил меня с кучей потрясающих людей, у которых брал интервью для различных известных изданий. Однажды мы с ним даже немного порасписывали фреску вместе с Китом Харингом. Мы посещали спектакли и авангардные художественные выставки. Я помню, как шагал рядом с ним на марше протеста против первой войны в Персидском заливе. Митинги начинались в одном квартале от нашего дома, в парке Долорес. У меня на шее висели барабаны бонго, и я отбивал на них ритм в такт с антивоевоенными речевками.

Отец познакомил меня с трудами самых различных писателей, от Генри Миллера до Германа Гессе, от Милана Кундера до политических эссе на тему социализма и классового неравенства. Он привил мне чувство глубокого сопереживания другим людям и их проблемам. В мой первый год в старшей школе отец уговорил меня прийти на бдение у стен Сан-Квентина в ту ночь, когда должна была состояться казнь одного из местных заключенных. Заключенный этот был коренным американцем, поэтому много мужчин и женщин играли на церемониальных барабанах рядом с тюрьмой, отсчитывая минуты до его смерти. Мы держали свечи и молча слушали. Когда было объявлено, что он умер, я разрыдался. Я словно действительно ощутил, как его душа покинула Землю. То была глубокая, пронзительная печаль. Я сказал об этом отцу, и дальше мы плакали вместе. Это был невероятно болезненный, но в то же время прекрасный опыт.

Отец возил меня в Париж, Италию, в Лондон. Водил на концерты, на которые я хотел попасть. Майкла Джексона, Нирваны, Guns N’ Roses, Primus, Hole, Тома Уэйтса.

Он неизменно поддерживал меня и проявлял искренний интерес к моим увлечениям.

Наша с ним совместная жизнь определенно не была обычной в общепринятом смысле. Некоторые из моих прежних психотерапевтов, бывало, осуждали чрезмерную близость, царившую в наших отношениях. Но, положа руку на сердце, я не хотел бы ничего менять. Я горжусь тем, как отец меня воспитал, и люблю его за это.

А потом я начал употреблять мет, и мы с отцом стали все сильнее отдаляться друг от друга. Не уверен, что он сможет когда-нибудь простить меня за все, что я успел натворить. И не уверен даже, что ему стоит меня прощать. Я ведь сплошное разочарование. Я столько раз его подводил.

Вот, пожалуй, и еще одна причина, почему я не хочу ему звонить. Боюсь взять на себя ответственность за то, чтобы заново выстраивать наши отношения. Я ни за что на свете не хочу еще раз причинить ему боль, подарить надежду, а затем разбить ее на мелкие кусочки. Я уже столько раз это проделывал.

— Просто попроси у Высших Сил помощи в этом деле, — советует Спенсер.

Я соглашаюсь позвонить отцу позже, после встречи. Знаю, что так будет правильно.

Мы паркуемся на углу 18-той и Олимпик. Встреча проходит в школьном классе. Внутри раздают кофе и печеньки. Как только я подхожу к зданию школы, то вижу, что здесь полно людей, вместе с которыми я проходил лечение в Л. А. Многие из них были моими друзьями. До рецидива. Я все это время очень боялся случайно встретить кого-нибудь из них, так мне было стыдно. Но вот они, стоят у входа, покуривают. Вот Джош — тощий парень из Беверли Хиллз, который знает все, что только можно, о кино и, как ни странно, о Гражданской войне. Всего год назад он курил героин. А вот Карен, алкоголичка, мы с ней примерно одного возраста. Она блондинка с огромными голубыми глазами и ученой степенью в области социологии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Еще есть Трейс и Анджелина, влюбленная парочка. Встречаться они начали в той самой реабилитационной клинике, где все мы жили. Это было против правил, но им каким-то чудом удалось не попасться. Помимо вышеперечисленных, я вижу еще несколько своих прежних приятелей.

Первым ко мне подходит Джош.

— Святые угодники, Ник! А я-то уж решил, что ты ласты склеил.

Я обнимаю его. Напоминаю себе, что это мой друг. Самый настоящий друг. Вспоминаю, как мы вместе ходили в кино, ужинали. Как часами рассказывал ему про свой роман с Зельдой. Он меня выслушивал и пытался помочь, хоть и считал, что я псих, раз сплю с женщиной, у которой уже есть парень. Я скучал по Джошу, так что теперь крепче обнимаю его, чуть не плача. Я ужасно рад, что вернулся сюда.



Я разговариваю с другими знакомыми ребятами, которых так давно не видел. Потом начинается собрание, и мы все рассаживаемся по местам. Выслушиваем историю одного мужчины о его зависимости от крэка, а потом по очереди рассказываем о собственной борьбе. Я прошу Бога быть со мной, помочь мне прислушаться. Повторяю это снова и снова. Похоже, это в самом деле помогает.

Джош и Карен собираются пойти поужинать после собрания и зовут меня с собой. Они готовы потом подбросить меня до дома. Сперва я собираюсь отказаться. Беспокоюсь из-за того, что не смогу рано встать, а мне ведь еще нужно проехаться на велосипеде перед работой. Ради этих тренировок я каждый день встаю в шесть утра, а если пропускаю хоть одну, то весь день потом психую и нервничаю. Мне как будто необходимо убиваться на тренировках, чтобы потом удавалось нормально функционировать до конца дня. В любом случае, помимо этого меня еще и одолевает тревожность во время общения с другими людьми. То есть, если я на работе или под кайфом, то все нормально. Но когда я "чист", я чувствую себя совершенно не в своей тарелке, общаясь со своим ровесниками. Не уверен, что именно меня пугает. Может, дело в том, что я не знаю, о чем говорить, и постоянно переживаю, что обо мне могут подумать. Но я понимаю, что мне надо пытаться наладить общение с другими людьми из программы. И мне безумно одиноко. Так что я все же соглашаюсь пойти с ними. Спенсер, кажется, этому только рад. Говорит, что позвонит завтра.

Карен, Джош и я едем вместе в фольксвагене Джоша. Ужинаем мы на бульваре Санта Моника. Находиться здесь — все равно, что вернуться обратно в 50-тые.

Сам я особо ничего не ем, потому что опасаюсь, что во время завтрашней тренировки меня будет тошнить. Я пью чай, а Джош надо мной подшучивает. Он заказывает гамбургер и картошку фри.

Они рассказывают мне свежие сплетни о наших общих знакомых из клиники. Один парень, Эван, умер от передоза. Они все присутствовали на похоронах. Эван был потрясающим гитаристом и даже ездил на гастроли. Мне всегда казалось, что такой талант, как у него, помогает оставаться в завязке. Дурацкая мысль. Как тогда насчет Хендрикса, Дженис Джоплин, Курта Кобейна? Либо передоз, либо суицид. Мне очень жаль Эвана и ужасно стыдно из-за того, что я пропустил его похороны. Это заставляет меня задуматься о том, как я мог бы жить, не случись рецидива.

Ведь тогда все было отлично. У меня были прекрасные друзья, которыми я дорожил.

Ну разве я не идиот?

После ужина они говорят, как рады были со мной повидаться. Очень приятно это слышать. Я обнимаю их на прощание, когда они высаживают меня у дома, и обещаю, что завтра позвоню им обоим. Поднявшись к себе, я понимаю, что теперь готов поговорить с отцом. Не хочу, но знаю, что должен.

— Господи, — говорю я, — спасибо, что сопровождаешь меня на этом пути. Спасибо, что позволяешь мне быть рядом с отцом. Спасибо, что позволил мне услышать его и пообщаться с ним смиренно, с добротой. Прошу, направь меня, Боже. То есть, мне действительно нужна помощь.

Звоню отцу, лежа на кровати и уставившись в пустоту. Видимо, он помнит мой номер наизусть, потому что поднимает трубку со словами:

— Ник, хорошо, что ты позвонил. Как поживаешь?

Я стараюсь как можно подробнее рассказать ему о своей работе, о собраниях и обо всем остальном. Такое впечатление, будто он взвешивает каждое мое слово, пытаясь понять, стоит мне верить или нет. Но возможно, это мне только кажется.

— Что же, я рад, что ты в безопасности, — говорит отец. — Я люблю тебя, Ник. Я правда о тебе волновался.

— Знаю. И мне очень жаль. Я собираюсь все исправить. В этот раз все будет иначе.

— Ох, Ник. Я это уже столько раз слышал.

Он прав, я это знаю. Но когда-нибудь я заглажу свою вину перед ним. Я должен.

Говорю, что люблю его, и после этого мы довольно быстро прощаемся. Думаю, нам обоим неловко. Я в самом деле не знал, что ему сказать. Во время разговора я пытался просить Бога направить меня, но слишком сильно нервничал.



Из окна моей квартиры видно много домов, и сейчас я вижу парочку, которая ссорится у себя в гостиной. Они примерно моего возраста, а девушка очень похожа на Лорен. Я задергиваю занавески и снова ложусь в постель.

Голова идет кругом. Я думаю про отца, про братишку с сестренкой, про мачеху. Потом про Лорен. В мозгу все время всплывает одно и то же изображение: игла, вонзающаяся в мою руку. Я так ясно это вижу.

Представляю, как мы с Лорен занимаемся любовью. Желудок сводит судорогой.

Потом представляю Гэка. Хочу, чтобы мозг просто выключился, чтобы в сознании не осталось ни одной мысли. Пытаюсь перенаправить поток мыслей в сторону размышлений о Боге. Ничего не получается. Я валяюсь на кровати больше часа. Переживаю из-за всего подряд. Без остановки думаю о прошлом, о страхе перед будущим. Не могу избавиться от этих мыслей. Так и лежу до тех пор, пока не засыпаю.



День двести двадцать девятый



В последнее время я гоняю на велосипеде словно заведенный. Почти каждое утро выезжаю в 6:30 вместе с группой велогонщиков, которые ездят разными маршрутами по западному Лос-Анджелесу. Группа большая, человек пятьдесят, а то и шестьдесят. Темп движения у них интенсивный, и поначалу мне непросто было поспевать за ними, но постепенно я становлюсь сильнее — сильнее и быстрее.



На работе все в порядке. Девушки в салоне очень добры и терпеливы. Их послушать, так я в принципе ничего не могу сделать неправильно. Даже мои ошибки им кажутся совершенно очаровательными. Я для салона стал кем-то вроде талисмана.

Со Спенсером общаюсь каждый день, мы проводим вместе много времени. Никаких слов не хватит, чтобы выразить, как сильно он мне помогает.

Сегодня Спенсер и Мишель возвращаются из своей поездки в Калистогу. Нынче октябрь, вот они и укатили туда на какой-то праздник урожая. Я в это время жил у них, присматривал за их маленькой коричневой таксой по имени Том. Понятия не имею, почему они мне доверили столь ответственное дело. Но вот сегодня они возвращаются, а Том все еще жив-здоров. Несмотря на то, что у меня пару раз возникало желание его прибить. У него есть одно хобби: стоит мне зайти в дом, как он от радости и перевозбуждения валится на спину и мочится прямо на меня. А еще он вчера вечером стащил из моей тарелки отличный кусок мяса.



Ранним вечером у подъездной дорожки появляется такси. Из него выскакивает Люси. Том тут же принимается скакать вокруг нее. Потом она обнимает меня. На ней розовая балетная пачка, толстый шерстяной свитер с нашивками в виде шмелей и пара красных резиновых сапожек, которые доходят ей аж до колен.

— Никки! — верещит она, обнимая меня.

— Привет, малышка.

Следом за ней из машины вылезает Мишель — бледная, без кровинки в лице. Она подходит и тоже обнимает меня, но затем отводит в сторонку и кладет руку мне на плечо.

— Ник, — произносит она шепотом. — Ник, Спенсеру очень плохо.

— О чем ты?

— Ему нужно в больницу.

Ее взгляд затуманивается, по щекам начинают ползти слезы.

— С ним что-то не так, Ник. Пожалуйста... нам... нам нужна твоя помощь.

— Ну конечно.

— Прости, — говорит она. — Я вовсе не хочу вешать это на тебя.

— Нет, ты что, шутишь? Вы двое так много для меня сделали. Помогу, чем только смогу. Что с ним такое?

— У него жар, он все время дрожит... Сильно потеет, весь взмок... и голова болит.

— Господи. Надеюсь, с ним все будет хорошо.

— Да, конечно. Но не мог бы ты сегодня присмотреть за Люси? Надо будет только приготовить ужин, а утром собрать ее в школу. Сейчас зайду в дом, напишу тебе список.

— Хорошо. И, Мишель...

— Да? — откликается она, вытирая со щек следы от потекшей туши.

— Не волнуйся. Я буду рад помочь.

Она идет в дом вместе с Люси, а я помогаю Спенсеру выбраться из такси. Он и впрямь весь мокрый от пота, дрожит и явно не в себе. Я заверяю его, что все будет в порядке, и забираю их багаж. Мы заходим внутрь. Люси до нас и дела нет — сидит у телевизора, смотрит "Губку Боба Квадратные Штаны".



Спенсер ложится немного отдохнуть. Мишель показывает мне, где лежат макароны и остальные нужные продукты, объясняет, как именно следует все приготовить — только добавить масло и пармезан, больше ничего. Она говорит, что надо постараться убедить Люси принять ванну, но мыть ей голову не обязательно.

Завтра к девяти утра Люси должна быть в школе. Больше никаких инструкций нет.

После этого они уезжают в больницу на Робертсон. Люси целует их на прощание, а потом мы с ней едим макароны с маслом и смотрим телик. Я уверен, что со Спенсером все будет в порядке. Ничуть не сомневаюсь.

После ужина Люси без вопросов принимает ванну, после чего мы сидим в ее комнате и играем. У нее куча разных игрушек и плюшевых зверей. Я брожу по комнате, разглядывая все те же фотографии на стенах, что видел сотни раз до этого. Останавливаюсь у фотографии, где Спенсер держит Люси на руках. Она еще совсем младенец, по размеру не больше его предплечья. Улыбаюсь, глядя на эту фотку. Спенсер ведь и меня, по сути, вот так же взял на руки, приютил, как голодного, бездомного пса, на которого никто другой и не взглянул бы, выделил тихий безопасный уголок в своем доме.

Я все смотрю на фотографию, на зернистое изображение, напечатанное на дешевой фотобумаге. Смотрю до тех пор, пока Люси не тянет меня за штанину.

— А расскажи еще сказку?



Мы вместе устраиваемся в ее детской кровати, усеянной мягкими игрушками и подушками. В комнате жарко, воздух густой и неподвижный. Я на ходу сочиняю для Люси сказку про лягушку и гусеницу. Закончив, просто жду, не зная, что делать дальше.

— Ник?

— Да?

— Ты споешь мне песенку и погладишь по спине?

— Спеть тебе?

— Да, — кивает она.

— А что спеть?

— Что захочешь.

Она зевает и отворачивается. На ней плотная желтая ночная рубашка. Я протягиваю руку и глажу ее по спине, пытаясь придумать, что же спеть. Конечно, я знаю массу разных песен, но сейчас все тексты разом вылетели из головы. Пробую исполнить "Itsy Bitsy Spider", потом "Twinkle, Twinkle, Little Star".

А затем мне на ум приходит она.

Не задумываясь, почему мне вспомнилось именно это, я начинаю петь старую песню Джона Леннона "Beautiful Boy (Darling Boy)", только, конечно же, меняю "мальчик" на "девочка".

Повторяю слова снова и снова, поначалу рассеянно, не до конца осознавая, что делаю.

“Close your eyes

Have no fear

The monster’s gone

He’s on the run and your daddy’s here.”

Когда дохожу до последней строчки, в горле появляется комок. Перед глазами возникает образ меня самого, когда я был еще маленьким, а папа пел мне эту же самую песню. Это было вскоре после того, как уехала мама. Мы лежали на дешевом матрасе в нашей квартире в Сан-Франциско.

Я думаю об отце, вспоминаю его запах, сладковатый аромат с примесью пота. Он гладил меня по спине мозолистой рукой, а я свернулся клубком, как всегда, и в животе все напряглось и трепыхалось.

Beautiful, beautiful, beautiful

Beautiful (girl)

Darling, Darling, Darling

Darling (Lucy). ”

Я прижимаю руку к ее спине и пою — ласково, почти шепотом. А потом по моим щекам начинают течь горячие, соленые слезы.

— Ты плачешь? — спрашивает Люси.

— Нет. Шшшш, засыпай.

Но мне почему-то все равно хочется продолжать петь, пусть я и задыхаюсь от слез.

“Before you cross the street, take my hand,

Life is what happens to you

While you’re busy making other plans…”

Ко мне возвращаются полузабытые ощущения из детства: когда ты совсем маленький, растерянный, обеспокоенный и тоскующий, но в то же время чувствуешь чужое тепло и знаешь, что будешь в полной безопасности, пока лежишь вот так, под одеялом рядом с отцом, а он гладит тебя по спине и поет.

И вот теперь я тут, стараюсь передать те же ощущения Люси. Она настоящий ангел — светлая, ласковая, добрая и милая. Все это есть в ее душе. И в душе у Спенсера, и в душе у моего отца, который лежал рядом со мной на том матрасе, когда я был маленьким.

Этот свет есть даже во мне.

Конечно, я похоронил его в своей душе.

Я заталкивал его все глубже и глубже, отвернулся от всего светлого, доброго, хрупкого и чистого, теперь я испуган, покрыт шрамами, испорчен, измучен. Но в моей душе все еще есть этот свет, где-то глубоко внутри. Должен быть.

“Every day, in every way,

It’s getting better and better…”

Я позволяю этим словам сорваться с губ, отчаянно желая, чтобы они оказались правдой.



День двести тридцатый



Я сплю на кожаном диване в гостиной. Вдруг прямо передо мной возникает Люси и пристально смотрит на меня из-под челки. Одергивает своими маленькими неуклюжими ручками желтую ночнушку с изображениями героинь из "Суперкрошек". Я подпрыгиваю от неожиданности, а она начинает хихикать. Веснушки, которыми усыпаны ее нос и щеки, сегодня утром почему-то кажутся ярче, чем вчера. Она улыбается мне, демонстрируя маленькие ровные зубки.

— Доброе утро, — приветствую я ее.

Она застенчиво обхватывает себя руками.

— Как дела? — продолжаю я. — Хорошие сны снились?

— Да, — говорит она.

— Правда? А про что?

Она на секунду замолкает, а потом поднимает глаза к потолку и принимается накручивать на палец прядь волос.

— Я не помню.

— Не помнишь? Люси, ты меня очень разочаровала. А что мы будем есть на завтрак?

Она скачет в сторону кухни, выкрикивая:

— Вафли, вафли!

Телефон звонит как раз в тот момент, когда я засовываю в тостер несколько вафель от "Eggo". Я снимаю трубку. Это Мишель. Судя по голосу, она недавно плакала. Спенсер сейчас находится в медицинском центре "Cedars-Sinai" в Беверли-Хиллз. Прошлой ночью ему провели спинномозговую пункцию. И диагностировали менингит. Пока что доктора не выяснили, вирусная это разновидность болезни или бактериальная. Я все равно не знаю, какая между ним разница. Мишель провела ночь на больничной койке, так что сильно измотана. Зато Спенсеру наконец-то сделали инъекцию морфина, и он смог заснуть.

Мишель собирается заехать домой, чтобы принять душ и переодеться. Я соглашаюсь посидеть со Спенсером во второй половине дня, пока Люси в школе. Мишель говорит, что не знает, как меня благодарить.

— Брось, — произношу я. — Я рад, что наконец могу вам чем-то помочь.

— Я тебя люблю, Ник. Ты всегда будешь частью нашей семьи.

От ее слов у меня слезы на глаза наворачиваются.

— Я вас тоже люблю, — произношу я. — Знаешь, если бы не вы, то меня сейчас и в живых бы не было. Вы единственные, кто меня поддержал.

— И всегда будем поддерживать. Спасибо, Ник. Увидимся в больнице.

Мы прощаемся.

Мне надо отвезти Люси в ее подготовительную школу к девяти, так что сейчас дел невпроворот. Надо сделать ей с собой обед и помочь определиться с одеждой. У нее небольшой модный кризис. Вытаскивает из комода все свои вещи, одну за другой. Забавно за этим наблюдать — мне ведь тоже рассказывали истории о том, как родителям приходилось ждать целую вечность, пока маленький я выбивался из сил, подбирая идеальный наряд.

Гляжу, как Люси крутится перед зеркалом, рассматривая свою маленькую фигурку. Она выпячивает живот и проводит по нему рукой, недовольно хмурясь.

— Хочешь, я для тебя что-нибудь выберу? — спрашиваю я.

— Нет! Я сама справлюсь!

— Конечно, извини.

Я выхожу из комнаты и отправляюсь пить кофе.

Это глупо, но из-за того, что в последние дни мне не удается потренироваться, я чувствую, как начинаю сходить с ума. Мысли мчатся с бешеной скоростью, и я постоянно ощущаю фоном беспокойство вкупе с безнадежностью. Эти ощущения очень отчетливые, а я не знаю иных способов их заглушить, кроме как проехаться на велосипеде или, может, пробежаться. Это обсессивно-компульсивное чувство всегда со мной. Даже здесь, с Люси, я не могу на него не отвлекаться. Не могу избавиться от навязчивых мыслей.



Люси выглядывает из комнаты десять минут спустя, одетая ровно в ту же одежду, во что и вчера. Я целую ее в лоб. Мы вместе смотрим телевизор, пока не приходит пора отправляться в школу.

В этом районе сплошь одноэтажные дома с ухоженными лужайками и деревянными заборчиками. Мы играем в известную игру: "не наступай на трещины в асфальте, не то мама спину сломает". Люси, похоже, не слишком переживает из-за отсутствия родителей. Она выпрямляется, высоко задирает голову и не дает мне вести ее за руку. Похоже, желает притвориться, что уже большая.



Добравшись до больницы, я встречаюсь с Мишель в приемной. Глаза у нее опухли и сильно покраснели. Она долго-долго обнимает меня, с силой прижимая к себе. Только тут-то я и осознаю в полной мере, насколько серьезна болезнь Спенсера. Мишель просит меня не волноваться, но вообще-то от спинномозгового менингита можно и умереть. Спенсер не в себе из-за морфина и от боли, да еще и по всему телу выскочила сыпь. Мишель просит меня побыть со Спенсером до пяти часов, а она к тому времени заберет из школы Люси и приготовит ужин. Если я не против, она хотела бы, чтобы я снова заночевал у них дома. Я соглашаюсь.



У Спенсера отдельная палата на третьем этаже. Тут довольно уютно, если забыть про стерильный, отвратный больничный запах, которым пропитано все вокруг. Когда я захожу в палату, руки у меня немного дрожат. Понятия не имею, что буду делать, если Спенсер умрет. Еще никто не заботился обо мне с такой добротой и самоотверженностью, как он. По правде говоря, я напуган до чертиков, но стараюсь не подавать виду. Взглянув на него, лежащего там в окружении трубок и мониторов, я опускаю глаза, не в силах видеть его таким. Спенсер — высокий и крупный человек, но сейчас он словно съежился, будто сложился пополам. Ссохшийся, бледный. Его сыпь — яркие бордово-фиолетовые пятна, которые отчетливо выступают на побледневшей коже.

Увидев меня, он силится изобразить улыбку.

— Привет, братишка, — мягко произносит он. — Есть во всем этом какая-то ирония. Уж извини, что тебе пришлось сюда тащиться.

— Спенсер, пожалуйста, не волнуйся на этот счет. Ты же меня в состоянии и похуже видел. Кроме того, я уверен, что тебе через пару дней полегчает.

Он прикрывает глаза.

— Хорошо бы. А то у меня сейчас такое ощущение, будто в лоб воткнули нож для колки льда.

— Вот блин, старина, и ведь ты даже не замутил перед этим с Шэрон Стоун.

— Что?

— Ничего.

Все равно дурацкая была шутка.



Я подхожу к краю соседней койки, где, должно быть, прошлой ночью спала Мишель. Сажусь и беру в руки рюкзак.

— Хочешь, почитаю тебе? — спрашиваю я.

— Не уверен, что смогу нормально сосредоточиться на сюжете. Мне каждые четыре часа или около того колют морфин. Вообще-то лучше им и сейчас с этим поторопиться, сил никаких нет терпеть эту боль.



Занавески открыты, и солнце освещает комнату, хотя свет здесь все равно тусклый. Я думаю про морфин. Или про героин. Представляю, как игла шприца вонзается в руку, наступает этот волнительный момент, когда тянешь назад за поршень и наблюдаешь, как в шприц набирается кровь, а затем медленно нажимаешь на поршень снова, глядя, как она исчезает в твоей руке, словно по волшебству. Я думаю о покалывающем онемении в задней части шеи и эйфорическом спокойствии, пульсирующем во всем теле. Кажется, я смотрю на Спенсера едва ли не с завистью. Заболеть - все равно, что получить карточку "право на выход из тюрьмы". Помню, когда я работал в реабилитационной клинике в Малибу, то был там один клиент, очень богатый, с женой и детьми. Он намеренно подстраивал несчастные случаи, ломал конечности или просто заявлял, что страдает от мигрени, чтобы получить наркотические лекарственные средства, и при этом неизменно считал, что ничего такого ужасного не делает. Интересно, насколько легко было бы раздобыть тут бутылек чего-нибудь вроде гидроморфона. Можно было бы уколоться прямо в туалете. Спенсер, в его-то состоянии, наверняка ничего и не заметит.

Но потом я думаю про Люси, представляю, что буду находиться рядом с ней, будучи под кайфом, возможно, валяться в отключке, когда она захочет поиграть со мной, захочет, чтобы ее утешили, успокоили, пока ее папа в больнице. И я вспоминаю про Мишель, которая устроила меня на работу, доверила мне своего ребенка, дом, свою собаку. Я просто не имею права их подвести — не сейчас, никогда. Моя жизнь в кои-то веки стала полноценной, и я впервые готов взять на себя ответственность за свои действия и за то влияние, которое они оказывают на других людей.

В этот момент в палату заходит медбрат в зеленой врачебной форме и марлевой повязке, с защитной медицинской шапочкой на голове. За собой он катит металлическую тележку с подносами. Я смотрю на нее тоскливым взглядом.

— Ник, — обращается ко мне Спенсер.

Я поднимаюсь на ноги.

— Да?

— Мне сейчас поставят укол. Если считаешь, что тебе тяжело будет на это смотреть, то лучше подожди снаружи, хорошо?

— Ну...

Над этим стоит подумать.

Какая-то часть меня хочет увидеть, как игла войдет в вену, просто чтобы... ну, вспомнить, как это. И в то же время меня несколько тошнит от таких мыслей. Ведь если разобраться, мне даже не хочется больше торчать. Я ведь употреблял наркоту, чтобы забыть про свою жизнь, не встречаться лицом к лицу с реальностью. Но больше я не хочу убегать. Не хочу познавать жизнь из-за завесы ложных эмоций. Похоже, я готов к серьезным переменам.

Так что я покидаю палату и некоторое время брожу по коридору.

Что вообще можно сказать про больницы?

Независимо от того, насколько они высококлассные, воздух в них всегда пропитан запахами дезинфицирующих средств и различных химических веществ. Двери в большинство больничных палат закрыты, но попадается и несколько открытых. В основном на кроватях лежат пожилые мужчины и женщины, на их телах видны возрастные коричневые пигментные пятна. Их опутывают разные трубки, провода, совсем как Спенсера. Они не то спят, не то без сознания. Мне тяжело на них смотреть. В их увядающих телах как будто сосредоточена вся та безнадежность, что есть в каждом из нас: сожаления о прошлом, страх перед будущим.

Я с содроганием думаю о собственной старости. Всего несколько месяцев назад я всерьез сомневался, что доживу до тридцати. А теперь, когда мне снова хочется жить, я робею и стыжусь при виде всех этих угасающих больных. Как я мог добровольно отказываться от жизни, в то время как эти люди сражаются каждый день, чтобы продлить свое существование?

Живот скручивает в узел — то ли от чувства вины, то ли из-за сожалений.

На одной кровати сидит пожилая женщина, почти совсем лысая. Она смотрит куда-то вдаль, на что-то, доступное только ее взору. С ее губ постоянно срываются стоны. Она совсем одна. Мне почему-то вспоминается дедушка, который умер в нищете, дрожа про одеялом, полученным от Армии спасения, в ветеранском госпитале. Мама мне о нем почти ничего не рассказывала, кроме того, что он был конченым алкоголиком и периодически вырубался на диване, выкрикивая во сне разные богохульства. Мама пыталась заглушить его крики подушкой.

Потом я думаю о Спенсере, о том шансе на новую жизнь, что он мне дал. Он помог мне снова обрести надежду.



Когда я возвращаюсь в палату Спенсера, он улыбается и реагирует на мое появление с чрезмерным энтузиазмом. По телевизору идет какая-то мыльная опера, и он восхищается выбранной цветовой палитрой. Я смеюсь, делая вид, будто не замечаю, что он под кайфом.

Он все равно извиняется передо мной за то, что приходится смотреть на него такого.

— Да, ощущения приятные, — говорит он, — но отказался бы я ради них от всего остального? От Люси? От Мишель? От моей работы? От наших совместных поездок на велосипедах? Или от друзей?

Я беру его за руку, пусть мне сперва и неловко.

— Нет, — продолжает он. — Моя нынешняя жизнь лучше любого кайфа, который могут предложить наркотики. Можно я тебе сейчас кое-что скажу?

Я киваю.

— Быть в завязке — это не просто отказаться от наркотиков. Это еще и радость просветления, которая появляется, когда следуешь духовным принципам. Нет ничего лучше. Забудь про наркотики. Забудь про иглы. Забудь все. Мы существуем на свете ради того, чтобы беспрестанно удивляться тому, что жизнь может нам подарить. И Ник, если мне не удается выкарабкаться, я хочу, чтобы ты знал — я ощущал эту радость бытия. Я видел, что может предложить настоящая жизнь, и это не жестокость, не угнетение — это восторг. Восторг куда более сильный, чем тот, что дарит экстази или этот гребаный морфий. Быть в мире с собой — возможно. И возможно однажды увидеть, как твои мечты воплощаются в жизнь. Все так и есть, Ник, клянусь тебе.

— Спенсер, ну хватит, — отвечаю я, — я знаю, что ты выкарабкаешься. И тебе не нужно все это мне говорить. Я ведь наблюдаю за тобой. Мы видимся каждый день, я вижу, какую жизнь тебе удалось построить. Даже не думай, что я сомневаюсь в твоей искренности. В смысле, я же практически у тебя поселился. Я вижу, насколько тебе помогла двенадцатишаговая программа. Мое самое большое желание, моя мечта — научиться жить так же. Ты понимаешь, что в жизни важнее всего. И мне помогаешь осознать это. Ты замечательный человек. Я могу только мечтать стать таким, как ты.

У нас обоих наворачиваются слезы на глаза, и я начинаю нервно копошиться в рюкзаке.

— Хочешь, почитаю тебе? — спрашиваю я.

— Да, пожалуйста. А что ты хочешь почитать?

— У меня с собой книга Эммета Фокса. Как думаешь, сможешь сосредоточиться?

— Постараюсь.

Я вытаскиваю "Нагорную проповедь" Эммета Фокса. Я читал ее уже столько раз, что страницы пожелтели и истончились, стали загибаться по краям. Спенсер научил меня жить по заветам из этой книги — ну, насколько это в моих силах. Стыдно признаться, но на самом деле я почти ничего не знаю про самого Эммета Фокса. Помню только, что он был каким-то английским знатоком Библии.

Я прислоняю к белой стене синтетическую больничную подушку, облокачиваюсь на нее и начинаю читать. У Эммета Фокса достаточно вольное трактование Нагорной Проповеди Иисуса. Насколько я понимаю, он верил, что каждый из нас носит в себе Царствие Небесное. Также он верил, что наши мысли формируют окружающую реальность. Если человек думает только о Боге и постоянно восхваляет его/ее/эти Силы, то у него в жизни наступает сплошная благодать, любовь и свобода. Заболевания, депрессии и все тому подобное — это последствия наших негативных мыслей. Любому очевидно, что наш мир подчиняется различным законам: законам физики, математики, химии. А Фокс утверждает, что помимо них есть еще духовные законы, столь же реальные и неизменные, как те, что доказаны путем научных исследований.

Если ты на духовном уровне открыт, добр и готов помогать другим, то к тебе все добро вернется сторицей. Но, может быть, в какой-то иной форме. Зачастую это некий внутренний дар. К примеру, если ты найдешь на улице кошелек, где лежит пятьсот баксов, то можешь присвоить деньги себе и купить на них несколько пар ботинок. И у тебя останутся эти ботинки. Однако если ты вернешь кошелек вместе с деньгами, то душа твоя преисполнится любви и благодати. По сути, ты меняешь образ мыслей, и, знаете, похоже, эта система действительно работает. Я правда замечаю перемены.



Итак, я читаю Спенсеру "Нагорную проповедь". Это глава целиком посвящена высказыванию Иисуса "блаженны кроткие". Под кротостью тут подразумевается признание того, что все хорошее в твоей жизни происходит лишь благодаря Богу.

Ну, я даже не знаю.

Во "Фрэнни и Зуи" Сэлинджера, часть про Фрэнни полностью посвящена ее попыткам выяснить, что же означает библейское "находиться в состоянии непрестанной молитвы". В самом конце она снова и снова повторяет одну конкретную молитву, стремясь возвыситься над человеческими страданиями, эгоизмом и оторванностью от Бога. Она постоянно соглашается с тем, что некий Бог действительно существует. Или, по крайней мере, некое Высшее Я. Именно этот аспект учения так и остается самым сложным для моего понимания. Это тяжело. Когда я позволяю себе всерьез задуматься на эту тему, понимаю, что мне сложно принять саму возможность существования Бога.



Но Спенсер кормил меня, помог устроиться на работу, и благодаря его стараниям некоторой стабильности мне все же удалось достичь. Я полностью сосредоточился на том, чтобы во всем следовать его указаниям, будто от этого зависит вся моя чертова жизнь. И, кажется, это правда помогает.

Я смотрю на этого человека, лежащего на больничной койке, одурманенного морфием. Я читаю ему вслух, словно ребенку, точно так же, как читал Джасперу и Дейзи. И внезапно ощущаю, что нахожусь на своем месте.

Продолжаю читать.

Спенсер то проваливается ненадолго в сон и начинает храпеть (в эти моменты лицо его делается расслабленным и неподвижным), то резко просыпается и что-нибудь говорит. Он смотрит на меня, но я не знаю, что он видит, думает, чувствует. А я смотрю на него и испытываю сильнейшее желание быть частью его семьи, стать для него по-настоящему родным человеком.



Мишель возвращается примерно в четыре тридцать. Мне пора забирать Люси из школы. Тамошние работники об этом предупреждены. Мишель слегка накрасилась, а ее короткие волосы теперь вымыты и высушены. С собой у нее большая сумка с вещами.

Она дает мне четкие инструкции насчет того, что следует приготовить Люси на ужин, и всего прочего. Я слушаю и преисполняюсь чувством гордости. Приятно, что она доверяет мне настолько, что готова еще раз оставить со мной своего ребенка. Вернувшись в их район, я останавливаюсь у местного магазинчика с дисками, чтобы взять несколько фильмов для нас с Люси. Ищу что-нибудь подходящее в разделе с семейными картинами от CineFile и в итоге выбираю несколько полнометражек с Маппетами Джима Хенсона. Они мне очень нравились, когда я был маленьким.

Добравшись до дома, я начинаю кипятить воду, чтобы приготовить Люси макароны с маслом и сыром. Заканчиваю с приготовлением нашего ужина, а потом спускаюсь вниз по улице до ее школы.

Она играет во дворе с двумя девочками и мальчиком. Некоторое время я просто наблюдаю за тем, как она общается с друзьями. Вспоминаю Дейзи в ее возрасте. Думаю о том, как по собственной инициативе помогал ее учителю, когда сестренка пошла в первый класс в Марина. Я проработал в этой школе все зимние каникулы, в то время, когда сам учился в Массачусетсе. Я подружился со всеми ребятами из ее класса. Знал, кто из них нуждается в повышенном внимании и все такое. Знаете, даже тяжело было с ними расставаться. В смысле, когда пришло время возвращаться в колледж. Возможно, это и был пример того, как работает двенадцатишаговая программа. Помогая другим, помогаешь себе самому. Похоже, что когда я фокусируюсь на нуждах других людей, мне становится легче воздерживаться от наркотиков. Интересно, как мне лучше всего внедрить этот принцип в свою жизнь.



Я окликаю Люси, она подбегает ко мне и крепко обнимает. После ответного объятия я шагаю за ней, чтобы забрать ее одеяло, коробочку из-под ланча и другие вещи. Домой мы идем пешком, ненадолго задерживаемся там, чтобы взять с собой малыша Тома, после чего гуляем вокруг квартала вместе с ним. Люси задает кучу вопросов. Конечно, она хочет знать, что случилось с ее папой и почему его нет дома. Мишель попросила сказать Люси, что они со Спенсером заняты на съемках фильма, так что поэтому я присматриваю за ней. Мне не очень хочется врать, но выбора нет. Вы, должно быть, думаете, что для меня это пустяк, ведь я уже столько раз обманывал людей.



Я разогреваю наш ужин в микроволновке, а потом мы некоторое время играем с пластиковыми лошадками. Я изображаю комментатора на скачках, а наши лошади становятся участниками забега Дерби в Кентукки. Мишель звонит несколько раз, чтобы убедиться, все ли у нас в порядке. У Спенсера никаких перемен. Ему по-прежнему колют морфин каждые четыре-шесть часов. Возможно, врачи пока больше ничего и не могут сделать, остается следить за развитием болезни. Сейчас его состояние расценивается как стабильное, и врачи не думают, что болезнь представляет угрозу для его жизни. Наверное, я испытываю облегчение, хотя на самом деле вообще не задумывался о том, что Спенсер может не справиться. Я просто не в силах представить, на что станет похожа моя жизнь, если Спенсер умрет. И ни за что не позволю себе допустить такую возможность.



Так что я сажусь рядом с Люси, и мы смотрим "Фильм Маппетов", а потом "Большое ограбление Маппетов" до тех пор, пока не приходит пора укладывать ее спать. Она все это время сидит рядышком, тесно прижавшись ко мне.

Перед сном я читаю ей одну из книжек моей мачехи. Недавно наткнулся на нее в магазинчике подержанных вещей на Сотел и купил для Люси. Я читал эту книгу кучу раз, в ней говорится о маленькой девочке, которая переехала в новый район и пытается завести там друзей. Книга называется "Генриетта", в честь матери мачехи — моей приемной бабушки.

Ее я не видел с тех пор, как вломился к ней в дом примерно три года назад, когда жил на улице. Я заснул у нее в подвале. Она обнаружила меня под горой нестираного белья, и больше всего мне хотелось поспать там еще немного, но мне стало стыдно и страшно, так что я просто убежал прочь. С тех пор наши отношения сошли на нет. Она и ее муж, Джеремайя, были для меня больше бабушкой и дедушкой, чем родители мамы и папы. Вместе с Генриеттой мы много гуляли, бродили по холмам полуострова Марин Хедлендс. Еще мы вместе играли в домино. Она учила меня шить, готовить и еще много чему. Она замечательно разбиралась в политике. Мы с ней смотрели президентские дебаты и выпуски новостной программы PBS NewsHour. Когда мне было десять или одиннадцать, они с мужем взяли меня прокатиться на пароме через залив Сан-Франциско. Мы сошли на берег в порту Сан-Франциско и отправились поесть китайской еды на Север Бич. Она связала для меня шерстяные носки на Рождество с вышитыми сердечками в районе лодыжек.



Я читаю Люси книгу "Генриетта".

Смотрю на картинки и текст, а думаю про своих бабушку и дедушку. Вспоминаю время, проведенное с ними. Я оттолкнул так много людей, разрушил столько отношений... И вот я здесь, лежу рядом с Люси, читаю ей книжку. И это приводит меня к мысли, которую Спенсер повторяет мне чаще всех остальных: в нашем распоряжении есть один-единственный период времени — сейчас.

Я укладываю Люси в постель. Выключаю свет и целую ее в лоб. Это все. В данный момент у меня есть только это. Я просто хотел бы знать, как удержать в узде свой гребаный разум, чтобы он не вертелся постоянно вокруг мыслей о потерях, о боли и обо всем, что я натворил ; и как сразу перепрыгнуть в то будущее, которое сейчас видится мне невозможным.

Подобные размышления и побуждали меня всадить в руку иглу.

Я думаю о Спенсере и его советах. "Говори с Богом, а не с самим собой".

И я снова пытаюсь.

Вновь и вновь повторяю про себя, словно мантру: "Боже, спасибо тебе за мою нынешнюю жизнь. Спасибо, что направляешь меня. Спасибо, что оберегаешь".

По просьбе Люси я оставляю дверь в ее комнату слегка приоткрытой и желаю ей спокойной ночи. Молитва немного помогает, но мне все равно не удается успокоить разум и перестать мучить себя воспоминаниями из прошлого. Я привыкаю полагаться на молитвы, но они лишь незначительно ослабляют боль.

Тем не менее, это лучше, чем ничего.

Я продолжаю молиться, не зная, что еще мне делать.

Если задуматься, то все это сильно смахивает на культ. Дело тут не в деньгах — я ни цента не заплатил ни Спенсеру, ни кому-то еще. По правде говоря, они у меня ничего и не просили. Но все участники программы придерживаются определенных учений и доктрин. И, как это бывает во всех культах, они предложили мне убежище, а также дали возможность почувствовать себя частью чего-то большего, ведь прежде я ощущал себя абсолютно потерянным и не знал, за что зацепиться.

Но мне тут же становится стыдно за такие мысли. Такое чувство, словно я их всех предаю. Наверное, мне просто не хочется являться частью какого-либо движения. Я всегда хотел быть сам по себе. Гордыня твердит мне, что я лучше всей этой двенадцатишаговой хуйни. Я снова хочу восстать против правил, но понимаю, что альтернатив у меня нет. Если программа не поможет, значит, не поможет уже ничего, и тогда я обречен умереть от передоза.

Программа должна подействовать. Должна.

Вместо того, чтобы включить телевизор, я вытаскиваю из рюкзака одну из книг, посвященных "12 шагам". Пытаюсь найти в ней утешение. Читаю главу, посвященную второму шагу, где рассказывается о том, как постепенно прийти к вере в Высшие Силы. Я отчаянно ищу смысл в каждом слове. Может, даже воображаю там больше смысла, чем есть на самом деле. Я совершенно уверен, что хочу выздороветь. Мне нужно выздороветь. Я делаю для этого все, что только в моих силах. Если мне каким-то образом удастся повернуть ключ в замке, отпереть какую-то дверь... тогда я, наверное, обрету покой, о котором говорится в программе. Я ищу скрытый смысл в каждом слоге, да так и засыпаю, непосредственно в процессе поисков.



День двести тридцать четвертый



Спенсер все еще находится в больнице, но худшее позади.

Он такой измученный и бледный. С трудом может пройтись до конца коридора и обратно. По его мнению, единственный плюс от всей этой истории в том, что он похудел."Диета «На смертном одре», — вот как он это назвал.

Последние несколько дней я работаю в салоне красоты допоздна, остаюсь там даже после ухода Мишель. А по ночам, с тех пор, как Спенсер заболел, сижу с Люси. Езжу в больницу так часто, как это только возможно. Я рад, что у меня столько дел, потому что времени для велотренировок или других подобных занятий все еще не находится. А мне без тренировок тяжело, честно признаюсь. Без них я чувствую себя выбитым из колеи.



Тем не менее, вчера вечером я заставил себя сходить на встречу по 12 шагам, где встретился с некоторыми друзьями.

Ни один из них не переживает из-за всего на свете так сильно, как я.

Прозвучит странно, но сейчас от участия в чертовой двенадцатишаговой программе у меня те же эмоции, какие были во время учебы в старшей школе. Типа: всем вокруг это дается легко, а для меня все слишком сложно. Меня бросает из крайности в крайность. То ощущаю себя королем мира, то впадаю в уныние.

Другим людям не приходится столько бороться, как мне. Или это я опять сравниваю свои мысленные метания с тем, о чем другие люди спокойно говорят вслух. Но, Богом клянусь, создается впечатление, что у меня с любым делом возникает больше проблем, чем у остальных.



Сегодня я говорил с отцом по телефону. Позвонил ему утром, перед работой. Мы проговорили почти час. Я рассказал ему обо всех событиях последних дней. О том, как Спенсер попал в больницу и тд. А он позволил мне узнать как обстоят дела у Джаспера с Дейзи. Он сразу занял оборонительную позицию, видимо, готовясь защищать их от меня. Когда я спросил могу ли поговорить с ними, он отказал. Причина отказа понятна, но я все равно плакал после того, как разговор закончился. Отец не собирается помогать мне с оплатой квартиры и вообще не будет давать мне денег, но он готов оплатить для меня услуги психиатра. Папа истово верит в психиатрию и забеспокоился, когда я сказал, что не принимаю никаких лекарств.

Я употреблял различные антидепрессанты, начиная с восемнадцати лет. Ни один из этих препаратов не обладал чудодейственным эффектом, но все же они удерживали меня от погружения в депрессию. Я сказал отцу, что и сам волнуюсь из-за того, что живу без таблеток. Спенсер, разумеется, категорически против употребления каких-либо психотропных средств. С ним невозможно обсуждать эту тему. Видите ли, согласно его мнению, Бог избавит меня ото всех недугов. К психическим заболеваниям это тоже относится.

И, разумеется, я не могу отрицать, что рекомендуемые им методики очень эффективны, что они действительно помогают, ведь именно благодаря им я смог изменить свою жизнь. Это правда. Я не просто бросил употреблять наркотики, теперь мне не приходится целыми днями бороться со страстным желанием снова подсесть на них. Мне даже не верится, что это я был тем безумным пареньком-неудачником, ночевавшим в собственной машине. Зачем мне что-то еще, если можно просто слушаться Спенсера и делать то же, что и другие участники программы «12 шагов»?

Проблема, что по идее мне не должно быть настолько, черт возьми, тяжело. Чувство одиночества у меня куда острее, чем у друзей (судя по их рассказам).

Я хочу рассмотреть другие варианты.

Поэтому я соглашаюсь на предложение отца, и он находит для меня психиатра на Западе ЛА. Ее офис находится недалеко от моей работы и сегодня я должен встретиться с ней после полудня. Спенсер об этом не знает, думаю, он не сможет меня понять. Пару недель назад я уже пытался поговорить с ним об этом во время велопрогулки. Мы просто расслаблялись, ездили кругами по велосипедной дорожке, которая пролегает от Марина-Дель-Рей до Эрмоса Бич. Спенсер даже не дал мне закончить мысль, прежде чем разразился длинным монологом на тему выдуманной пользы антидепрессантов и коррумпированности фармацевтических компаний, манипулирующих общественным мнением.

Честно говоря, во многом я с ним согласен.

Маркетинговые методы продвижения сильнодействующих лекарств просто отвратительны. Не сосчитать, сколько знакомых мне врачей выписывают рецепты ручками, подаренными производителями «Золофт» или пьют из кружек с эмблемой «Бупропион». Но я не думаю, что это повод обесценивать всю ту пользу, что люди получают от лекарств. Хотя мои проблемы антидепрессанты не решили, другим людям они помогают. И даже если полагать, что тут имеет место быть эффект плацебо, я все равно буду считать, что их существование оправдано, раз они облегчают кому-то жизнь.

Так что я не согласен, что нужно воспринимать эксперименты с психиатрическими препаратами (проводимые под присмотром врача, разумеется) чем-то плохим или вредным.



Как бы то ни было, я ухожу с работы пораньше, чтобы успеть вовремя добраться до улицы Уилшир.

С утра облака висели низко и клубился туман, но сейчас облака развеялись и к тому моменту, как я покидаю салон, на улице тепло и ясно.



Потом мне нужно будет опять забрать Люси из школы. Спенсер с Мишель наконец решили рассказать ей правду про болезнь Спенсера, поэтому я отвезу ее в больницу, где они встретятся. Спенсер все еще валяется в постели, но он больше не облеплен всеми этими пугающими трубками и тд. Люси, кажется, сама начинает догадываться, что что-то не так, поэтому я рад, что они скажут ей правду.



Я втискиваю машину на узкое парковочное место рядом с высотным офисным зданием. Мне наконец-то хватило денег на новый альбом Secret Chiefs 3, который вышел в свет, пока я торчал в Сан-Франциско, и теперь я гоняю на повторе песни оттуда. Когда я заглушаю двигатель, музыка резко обрывается, и мне становится трудно дышать из-за жары.



Поднимаюсь на третий этаж в зеркальном лифте. Разглядываю пол, отделанный под мрамор, лишь бы не смотреть на свое отражение.



Приемная моего доктора, женщины по имени Рейчел Леви, обставлена точно так же, как у других психиатров, с которыми мне доводилось работать. Вплоть до небольшой лампочки, которую нужно включить, чтобы позвать врача и сообщить о своем прибытии. Я усаживаюсь на один из удобных плетеных стульев и беру в руки журнал «Нью-Йоркер». Я всегда долистываю сразу до раздела с рецензиями на фильмы. Чтение рецензий для меня сродни религии, всегда так было. На самом деле, я настолько увлекаюсь заметкой Энтони Лейна, что не замечаю, как из кабинета выходит невзрачная женщина с кучей макияжа на лице и короткой скучной стрижкой. Ей приходится окликать меня, как минимум, дважды.

Я вскакиваю на ноги и представляюсь, уставившись на ее фиолетовый деловой костюм. Мы обмениваемся неловким рукопожатием. У нее длинные отполированные ногти, а когда она впускает меня в свой кабинет, то я замечаю на стенах несколько простеньких акварелек с изображениями видов пляжей Л. А., очень похожие на те, какие можно купить в ларьках для туристов в районе Венеция. Еще на стенах есть полки с медицинскими книгами и несколько дипломов в рамочках.

Я присаживаюсь на край длинной кушетки, а она садится прямо напротив меня, в свое мягкое офисное кресло. Мы оба скрещиваем ноги. Я задаюсь вопросом не зря ли сюда явился.

— Что привело вас ко мне? — спрашивает она.

Я не знаю с чего начать, так что стараюсь просто резко броситься в воду и продраться через свою историю так быстро, насколько это возможно. Знаете, поначалу я немного смущаюсь. Думаю, не слишком ли шокирую эту старомодную леди. Но потом прихожу к выводу, что пришел сюда ради собственной пользы и выкладываю все, как на духу. Я говорю примерно полчаса, а она только головой кивает. Когда я заканчиваю свой рассказ, она еще с минуту сидит тихо, продолжая покачивать головой. Издает несколько задумчивых звуков, а затем идет вытаскивать с полки большой медицинский справочник. По-прежнему не произнеся ни слова, она листает страницы справочника, пока не находит нужную. Затем она передает объемный том мне. Заголовок на странице гласит: «Биполярное расстройство (маниакальная депрессия)».

— Видите список с пунктами?

Пробегаю глазами по странице.

— Ага.

— Скажите, есть ли у вас какие-нибудь из этих признаков.

Я читаю информацию на странице — перечень симптомов того, что врачи называют манией. Среди них: чувство собственного величия, бессонница, чрезмерная вовлеченность в деятельность, сулящую наслаждение, но грозящую неприятными последствиями (наркотики, секс и тому подобное). Мне подходит каждый пункт — каждый, блять, пункт. А на следующей странице приведен перечень симптомов того, что врачи именуют клинической депрессией. В основном, речь там идет про чувство полной безнадежности или потерю интереса к повседневным делам. Также описывается чувство бесполезности и упоминается желание умереть.

— Некоторые из этих ощущений вам знакомы?

— Да, — отвечаю я. — Все.

Она некоторое время молчит.

— Итак, вот что я хотела бы предложить… Если, конечно, вы согласитесь на лечение.

— Соглашусь, — говорю я. — Терять мне нечего.

Она улыбается, но не смеется.

— Судя по тому, как вы описали свое состояние, — произносит он максимально официозным тоном, — у вас одна из форм мании, либо биполярное расстройство с быстрой цикличностью. Другими словами, вы проходите цикл от восторга до отчаяния в течение дня так быстро, что сами перестаете понимать, какие чувства испытываете. В подобных случаях могут быть очень эффективны такие средства как литий или Вальпроевая кислота. Также я советую вам начать принимать что-то из числа легких антидепрессантов. Возможно, Прозак подойдет. Я не уверена. Я бы даже посоветовала заодно принимать одно из легких антипсихотических средств, вроде Оланзапина, просто чтобы удостовериться, что перемены в вашем настроении не одержат победу над вашим желанием оставаться «чистым» — если это желание настоящее.

— Настоящее, — произношу я.

Это правда.

— Для начала, — продолжает она, — я выпишу вам рецепты на Вальпроевую кислоту и Прозак. Будем надеяться, что два эти средства сумеют стабилизировать ваше настроение, чтобы вы смогли сосредоточиться на повседневных делах. Больше не будете постоянно на взводе.

Я благодарю ее. Кажется, все идет как надо. «Быть на взводе» — идеальное описание для состояния, в котором я пребываю большую часть времени. С волнением и надеждой, я принимаю у нее из рук исписанные рецептурные бланки и прячу их в свой кошелек. Эти обыкновенные кусочки бумаги сулят мне немного нормальности.

Я встаю и снова пожимаю ее руку. Мы договариваемся о встрече на следующей неделе. Она желает мне удачи, и я ухожу прочь с опущенной головой. Снова пользуюсь лифтом и возвращаюсь к своей машине.

Солнце все еще нещадно палит, жар пробирает меня до костей. Мечтаю о дожде.



Когда я добираюсь до подготовительной школы, то вижу, что Люси играет с несколькими своими друзьями. Они возятся в песочнице и мне жаль прерывать их игру. Я оставил рецепты в ближайшей аптеке, но лекарства смогу забрать только завтра. Спешить некуда. Наблюдаю за тем, как Люси развлекается с друзьями. Когда мне было столько, сколько ей сейчас, родители еще не развелись. У меня не осталось почти никаких воспоминаний о том периоде. Единственное, что приходит на ум: я возвращаюсь из школы вместе с няней и нахожу пушистую гусеницу.

Я знал, что за нашим домом в Беверли-Хиллз есть сад и мечтал отнести гусеницу туда, чтобы дать ей возможность полакомиться всеми нашими классными растениями и прочими вещами. Помню, как думал об этом на обратном пути. Но помимо этого, у меня не сохранилось воспоминаний о той части своей жизни.

Возможно, события, происходящие в жизни Люси прямо сейчас, со временем станут для нее лишь смутными воспоминаниями. Тем не менее, детей можно сравнить с пустыми сосудами, которые вбирают в себя все что угодно и сильно подвержены внешнему влиянию.

То есть, так говорили мне психологи, и я склонен с ними согласиться. События, о которых я ничего не помню, влияют на мои нынешнем решения. Теперь-то я это понимаю. Так что, даже если у Люси и не останется воспоминаний о сегодняшнем дне, все равно она сейчас впитывает информацию, словно маленькая губка. И, шаг за шагом, вырабатывает реакции на те или иные жизненные ситуации. Если ей будет страшно, то она вырастет зашуганной. А если будет чувствовать себя в безопасности, знать, что она любима, то постепенно научится доверять себе, станет уверенной и спокойной.

Я ужасно хочу помочь ей вырасти сильной, любящей себя. Додать ей того, чего никогда не было в моей жизни.



Поскольку Мишель решила, что Люси наконец может навестить Спенсера в больнице, я везу ее в Беверли-Хиллз. Пока мы едем, я пою «Абийойо», подражая голосу Пита Сигера, пересказываю ей эту историю. У нас была кассета с ней, мы с Джаспером ее часто слушали. Абийойо — это великан, который напал на деревню, а остановить его могут только мальчик-музыкант и его отец-волшебник. Я отлично запоминаю подобного рода информацию, так что пересказываю историю со всеми подробностями и теми же интонациями, что у Сигера. Люси, кажется, увлекается сюжетом и время в пути проходит незаметно. Она смеется, я смеюсь и мы в два голоса распеваем: «Абийойо, Абийойо, йойо йо, йойо йо».



Когда я отдаю десять баксов за парковку у медицинского центра, на часах чуть больше семи. Солнце все еще высоко в небе. На Люси разноцветная юбка, черная безрукавка, носки с пестрым узором и белые кроссовки, которые горят красным цветом во время ходьбы. Мы держимся за руки, пока идем по асфальту к главному входу. Она скачет, смеется и танцует. Я спрашиваю, не страшно ли ей, и она говорит, что нисколько.

Я приезжал сюда уже столько раз, что мне даже не приходится отмечаться на входе. Мы садимся в лифт и едем на третий этаж, где лежит Спенсер. Люминесцентные лампочки потрескивают словно насекомые. Все вокруг насквозь пропахло химикатами и дезинфицирующим средством.



Мы с Люси выходим навстречу стерильному воздуху и минуем пост медсестер, где все суетятся, кажутся сильно занятыми и переутомленными.

Идем по коридору, ступая по узорчатому ковру. Дверь в палату Спенсера закрыта и я тихо стучусь в нее. Мы ждем. Когда Мишель открывает дверь, я замечаю, что выглядит она куда лучше — кажется бодрой и отдохнувшей, никакого сравнения с тем, что было в начале этой истории.

Видимо, Спенсеру действительно полегчало. На его лицо вернулись краски и он опять выглядит нормально. Кажется, даже в весе немного прибавил. Он небритый и исхудавший, но взгляд больше не затуманненный, мертвенный глянец пропал.

Люси кидается обнимать отца.

— Папочка!

Она запрыгивает в постель и прижимается к нему так близко, насколько это только возможно.

— О, моя взрослая девочка, — приветствует ее Спенсер, — я скучал по тебе, Непоседа.

— Папочка, ты болеешь?

— Да, сильно разболелся.

Они обнимают друг друга, а мы с Мишель обмениваемся взглядами. Глаза у нас обоих покраснели, слезы начинают течь сами собой. Помимо всего прочего, думаю, мы оба испытываем облегчение из-за того, что больше не придется обманывать Люси. Наблюдать за ней и ее отцом… видеть как сильно они любят друг друга… как сильно нуждаются друг в друге… От этого у меня перехватывает дыхание.

Когда Мишель кладет мне руку на плечо, я не в силах сдержать рыдания.



Спенсер почти выздоровел. Его выпишут из больницы завтра или послезавтра. Думаю, я даже не осознавал, как сильно на меня давила вся эта ситуация. Ощущение такое, словно сила гравитации только что ослабла в десять раз. Все мои подавляемые эмоции рвутся наружу, словно океанские волны, налетающие на причал. Бьются об него снова и снова, пытаясь сокрушить преграду своими ритмичными движениями, но в конце концов отступают прочь.

Я плачу, не знаю, что еще мне остается. Мишель тоже плачет, а потом плакать начинает и Спенсер, и вот так мы стоим, сгрудившись около больничной койки, до тех пор, пока Люси не спрашивает:

— Почему вы все такие грустные?

Я отвечаю ей:

— Милая, нам не грустно, мы счастливы.

— Тогда почему ты плачешь?

— От счастья люди тоже плачут.



Немного погодя, я покупаю всем нам пиццу на Третьей улице. Мы едим ее прямо в палате, и смотрим церемонию открытия Летних Олимпийских Игр по телевизору, висящему на потолке. Высмеиваем костюмы и все остальное. Люси кажется заинтересованной. Когда начинается часть с выступлением Бьорк, Люси задает мне массу вопросов про певицу, про Исландию, и тд.

Мы сидим здесь все вместе, совсем как настоящая семья, пережившая тяжелое испытание. Мы похожи на солдат, вернувшихся с войны. Готовы смеяться над чем угодно.

Мишель решает поехать домой с Люси и переночевать там вместе с ней. Так что, по крайней мере, сегодня, мне не нужно выступать в роли няни. Спенсер хочет, чтобы я подольше посидел с ним.

Ночью у него по-прежнему случаются приступы боли и ему все еще колют морфий — но в куда меньших дозах.

Когда в палате появляется толстая белая медсестра, чтобы сделать ему укол, Мишель с Люси уезжают на ночь.

У меня все волосы на теле дыбом встают при виде того, как игла протыкает кожу, как она погружается внутрь и в руку выталкивается смесь из крови и наркотика.

Меня тошнит.

Иногда я все еще испытываю желание уколоться. Хочу просто почувствовать, как игла входит в вену. Порой я жажду этого так же сильно, как наркотиков.

Я вижу, что у Спенсера на секунду закатываются глаза, после чего он благодарит медсестру. Он приходит в себя только спустя пару минут.

— Прости, Ник, — говорит он. — Я понимаю, что тебе трудно на это смотреть.

— Да, — признаю я, потупив взгляд. — Это правда. Но я, честно говоря, радуюсь тому, что мне не нужно принимать это лживое дерьмо, затуманивающее рассудок.

— Я бы все отдал, чтобы тоже в этом не нуждаться. И за то, чтобы не пришлось заново слезать с колес.

— Трудно будет слезть?

— Видишь ли, — он улыбается, — скажем так, я наизусть выучил больничный распорядок, знаю, когда приходит время следующего укола, и жду этого момента. Иногда из-за боли, но иногда просто потому, что моя зависимость снова вошла во вкус, а я пропустил момент, когда это случилось. Ты, может быть, думаешь, что точно этот момент не пропустишь, но где-то внутри тебя все еще сидит наркоман. Он жив, он ждет подходящего момента, чтобы снова завлечь тебя в свои сети. Он никогда полностью не исчезнет и он воспользуется любой возможностью, чтобы завладеть тобой.

— Да, — произношу я, глядя в сторону. — Я знаю.

— Мне понадобится твоя помощь, Ник. Мне нужно, чтобы ты прошел через это вместе со мной. Мне не к кому больше обратиться.

— Пожалуйста, Спенсер, не волнуйся. Я буду рядом. Я буду рядом с тобой каждую минуту, если захочешь. Спенсер, в первую очередь, я твой друг. То есть, ты мой лучший друг. Я в неоплатном долгу перед тобой. Я люблю тебя. Правда, люблю.

Кладу свою руку на его большую ладонь и стою так подле его постели.

— Что бы тебе не потребовалось, — продолжаю я, — я обязательно помогу.

Спенсер улыбается и переворачивается на бок.

— Утомился?

— Да, через минуту я уже спать буду. Просто хочу, чтобы ты запомнил, Ник: только забота о других людях может доставить человеку истинное удовлетворение. Неважно насколько мы известны или богаты. Единственное, что на самом деле делает жизнь полноценной — наша любовь к другим. Я действительно помогаю себе тем, что помогаю тебе. Выражаю любовь к человечеству и подтверждаю наличие незримых связей между людьми. И результат говорит сам за себя. Вот скажи, как ты себя чувствовал на прошлой неделе?

Я снова возвращаюсь к соседней койке и сажусь на нее, скрестив ноги.

— Ну, я перепугался, конечно. Но да, в эти дни у меня не оставалось времени на себя. В смысле, простой поход в душ и то стал казаться роскошью. Большую часть времени, я пытался убедить себя, Люси или Мишель, что с тобой все будет в порядке. И, пожалуй, это давало некую свободу. Было тяжело, но в душе я оставался спокойным, знал, что должен делать.

— Именно об этом я и говорю, — сонно произносит Спенсер, — в этом вся суть программы «12 шагов». В тех самых эмоциях, что ты сейчас описал. Мы с тобой — два человека, помогающие друг другу в борьбе с жизненными трудностями. Быть таким человеком для другого — ни с чем не сравнимое удовольствие. В твоем случае урок получился ебанутым, но я думаю, что оно того стоило. И теперь-то ты точно сам убедишься, что чем больше отдаешь другим, тем больше получаешь взамен. Это непреложная истина. А сейчас я хотел бы поспать, если ты не против.

— Увидимся завтра.

Поднявшись на ноги, я выключаю прикроватную лампу.

Комната погружается в темноту и я, спотыкаясь. иду к двери.

Я обдумываю слова Спенсера, пока шагаю к своей машине и на обратном пути домой. Я всегда поражался тому, с каким бескорыстием он взялся помогать мне вернуть волю к жизни. Раньше я никогда не задумывался о том, что занимаясь этим, он и себе услугу оказывал. Будучи наркоманом, меня на самом деле заботило лишь то, как бы снова кайф словить. Рядом со мной были несколько людей (Гэк, Пуля, Лорен), но всерьез я волновался лишь о том, где бы раздобыть наркотики, чтобы не пришлось терпеть ломку или куда завалиться спать, все в таком духе.

А теперь, когда Спенсер мне на это указал, я осознал, что покой в моей душе воцарялся именно в те моменты, когда я сосредотачивался на помощи другим. Был волонтером в школе у Джаспера с Дейзи, работал нянькой, готовил еду для всей семьи, убирался в доме, говорил с друзьями по телефону, просто давая им возможность высказаться, не навязывая своего мнения и не осуждая.

В те моменты, когда я перестаю думать о себе, то испытываю ощущение свободы. Выражаясь словами из программы «12 шагов» это: «Свобода от рабства своеволия». Раньше я не до конца понимал значение данной фразы, но теперь понял.

Я еду назад в свою квартиру по шоссе I-10. В ночной темноте огни Лос-Анджелеса переливаются ядовито-оранжевым светом. Телефон звонит несколько раз. Это мои друзья из программы. У Джоша только что закончилось свидание с какой-то девушкой. Он рассказывает о нем, а я просто слушаю. Кевин звонит, потому что у них с его подружкой, Эмили, возникли проблемы в отношениях. Следом за ним объявляется и сама Эмили, хочет поговорить о Кевине. Припарковавшись в подземном гараже, я выключаю музыку и еще пятнадцать минут сижу там, с телефоном у уха. Думаю обо всех людях, что меня окружают… о людях, которых я встретил, участвуя в программе… и, ну, испытываю сильную благодарность. Я выдыхаю с облегчением, ощущая, что нахожусь именно там, где и должен быть.

Когда я кладу трубку и поднимаюсь в лифте на свой этаж, то мне кажется, что невозможное стало возможным. Мне комфортно и приятно находиться в собственной шкуре. Мне нравится быть собой — по крайней мере, в этот момент времени.

Попав в квартиру, я съедаю немного мороженого «Coffee Heath Bar Crunch». Вставляю DVD-диск в видеомагнитофон. И засыпаю.





День двести тридцать восьмой



Сегодня я наконец увез Спенсера домой из больницы.

Болезнь прошла не до конца, он все еще мучается от ужасных головных болей и боли в теле. Тем не менее, его возвращение домой — огромное облегчение для всех нас. Мишель вернулась к своей работе в салоне, а я был избавлен от части обязанностей, связанных с заботой о Люси. Не могу сказать, что они меня сильно напрягали. Я все еще ошиваюсь поблизости, заезжаю к ним после работы, чтобы убраться в доме и приготовить ужин. Стараюсь, как могу. У меня нет ни одной спокойной минутки, но кажется, я неплохо справлюсь, и отчасти умудряюсь наслаждаться творящимся вокруг хаосом.

Сегодня я читал свежий выпуск газеты «LA Weekly» во время обеденного перерыва и узнал, что в городе начался кинофестиваль LA. На этой неделе состоится несколько показов нового фильма Педро Альмодовара «Дурное воспитание» и я звоню в редакцию, где работает мама, чтобы узнать не сможет ли она внести наши имена в список приглашенных на показ. Мама столь добра, что сразу после нашего разговора связывается с представителями Сони, компании-дистрибьютора этого фильма. Оказывается, что сегодня фильм как раз будут демонстрировать на киностудии Сони и маме удается договориться, чтобы наши с ней имена добавили в список гостей. Отчим не хочет составить нам компанию, поэтому я приглашаю Джоша. Он радуется приглашению, и мы договариваемся встретиться у студии, незадолго перед началом показа.

Мишель легко отпускает меня, но на всякий случай я звоню Спенсеру, чтобы убедиться, не требуется ли ему моя помощь. Спенсер желает мне приятного просмотра, так что, думаю, все дела улажены.



Я весь день нахожусь в предвкушении. Когда я был маленьким, фильмы являлись для меня единственной отдушиной, особенно в те периоды, когда я гостил у мамы в Л. А. Фильмы помогали мне забыть о себе, забыть о мире, где я жил.

Отчетливо помню один случай, который произошел, когда мама рассорилась с отчимом. Мама кричала во весь голос, в тот момент она всерьез вознамерилась уйти от Тодда. Она пыталась собрать мои вещи, хотела уехать вместе со мной в какой-то отель. Они с отчимом все орали и орали друг на друга. Мама уже была готова завести машину, когда Тодд бросился ей наперерез, потеряв при этом свои очки.

Я убежал в дом, плюхнулся на кушетку и включил один из вестернов Серджо Леоне, выкрутив звук на максимум. Я все еще слышал крики, но фильм помог немного отвлечься. На девяносто минут я перенесся в другую жизнь, в другую реальность, стал иным человеком. По сути, мир кино позволял мне быть кем-то, кем я не являлся. Он приглашал меня в путешествие, разрешал побыть представителем иных культур, посмотреть на мир с новой точки зрения, узнать о других социальных группах. К тому же, стоит упомянуть и про прочие элементы кинематографа: музыку, визуальные эффекты, сценарий, актерскую игру. В некотором смысле, кинематограф является идеальной формой искусства. Кульминацией всего.

Всю свою жизнь я был одержим просмотром и изучением фильмов, искал информацию о самых разных режиссерах и знакомился с их работами. У меня словно был свой собственный курс кинематографии и я превосходно запоминал все сведения, так или иначе касающиеся фильмов.

Помню, как сидел за массивным обеденным столом в доме у матери Карен, когда был маленьким. Мы с ее мамой смотрели все выпуски телевикторины «Рискуй!» по небольшому телевизору, едва ловящему сигнал антенны. Один из выпусков викторины был посвящен фильмам, и ее мать поставила пенни на то, что я не смогу правильно ответить на все вопросы.

Что же, я сидел там и верно отвечал на вопросы, все до единого.



Недавно Джош устроился на работу в компанию, которая занимается созданием DVD-игры «Ночь кино». Когда мы пробовали пройти демо-версию, сидя дома у Джоша, людям не нравилось играть со мной, потому что я знал все ответы. Не подумайте будто я хвастаюсь, просто отмечаю, что есть у меня вот такая причудливая особенность. Когда речь заходит о кино, я становлюсь похож на Дастина Хоффмана в «Человеке Дождя».

В любом случае, благодаря тому, что мама работает в редакции журнала, у меня есть возможность посещать подобные предпоказы, и я стараюсь пользоваться этим по максимуму.



Мы с мамой условились встретиться за зданием ее офиса на Ла Сьенега. Спуск по лестнице занимает у нее целую вечность, а я в это время слушаю радио ток-шоу Терри Гросс на Национальном Общественном Радио и немного злюсь из-за того, что мама всегда (всегда) ОПАЗДЫВАЕТ. Честное слово, я ни помню ни одного случая, когда бы она пришла вовремя. Солнце все еще подкрашивает небо, хоть уже и скрылось за горизонтом. Видны полосы розового и оранжевого цвета, которые перетекают друг в друга словно слои в цветовой палитре. Красивый Лос-анджелесский закат, который смотрится еще лучше на фоне дыма, загрязненного воздуха и куч мусора. Эта картина многое говорит о самом городе. И о его жителях.



Но тут я вижу маму, подбегающую к двери, и иду к ней, чтобы забрать у нее сумки и прочие вещи.

Я всегда думал, что моя мама — красавица. Может, каждому ребенку так кажется, не знаю. Но моя мама, правда, выглядит очень стильно, когда забирается в машину в этих своих вельветовых брюках, в конверсах от Jack Purcell и с большими солнечными очками на носу. Атмосфера в машине мгновенно меняется, ощущение такое, словно в салоне ворвался мощный поток энергии. Мама начинает болтать о работе и раскидывает везде свои вещи. Серьезно, у нее ушло не больше секунды на то, чтобы бросить мне «привет», а потом она сразу принялась разглагольствовать о «глупых знаменитостях». Завтра ей нужно будет посетить ночной клуб в Коритауне, где Николас Кейдж познакомился со своей новой женой, которая работает там официанткой.

Судя по всему, когда заходишь туда, то тебе устраивают свидание вслепую с одним из посетителей, а потом вы с этим человеком поете в караоке или делаете нечто подобное.

Мама сильно бесится из-за того, что должна будет потратить на это пятничную ночь.



Я еду по городу, направляясь к студии Сони. Слушаю рассказы мамы. Сегодня ей нужно было собрать информацию о вроде как намечающемся браке Бена Аффлека с Дженнифер Гарнер.



Мы добираемся до студии с большим опозданием, проезжаем мимо будки охранника и паркуемся перед входом. Я вижу Джоша в соседней машине, он курит сигарету и слушает музыку. Заметив нас, он выходит на улицу и я знакомлю его с мамой. У него длинные густые вьющиеся волосы и ястребиный нос. Он пожимает мамину руку своими тонкими, бледными пальцами. Запястье у него частично деформировано.

Мы с Джошем обнимаемся и я начинаю расспрашивать его о работе и других делах. Честно говоря, после моего рецидива наши отношения изменились. Теперь он держится несколько настороженно. Думаю, то же самое можно сказать про большинство моих знакомых. Они не решаются полностью мне довериться, опасаясь, что я причиню им боль.

После возвращения, мне так и не удалось заново сблизиться со старыми друзьями. Обычно я притворяюсь, что не замечаю перемен в наших отношениях, но сам-то знаю правду.



Мы заходим внутрь и садимся рядом друг с другом в крохотном подвальном кинозале. Здесь стоят большие мягкие кресла, обтянутые красной тканью. Мне и раньше доводилось смотреть фильмы здесь. Приходил сюда вместе с отцом, когда ему нужно было взять интервью у кого-нибудь из звезд, а потом мы смотрели фильмы с их участием.

Этот фильм отчасти похож на картины Хичкока, только в нем рассказывается история гея-трансвестита с героиновой зависимостью — писателя, которого в католической испанской школе растлил священник.

Мы с мамой и Джошем не можем перестать обсуждать фильм. Решаем все вместе поужинать в ресторане «Kate Mantilini» в Беверли-Хиллз. На стенах там почему-то везде висят фотографии Энди Макдауэлл.

Но это неважно, главное, что ресторан работает допоздна и что у них подают убийственно вкусный куриный пирог и телячьи ножки.

Забавно смотреть на то, как мама разговаривает с одним из моих друзей. Кажется, они с Джошом действительно нашли общий язык. Мама хочет, чтобы он подкинул ей идей для статьи.

Наставник Джоша по «12 шагам» — тот парень, Вольтер, который работает швейцаром в разных ночных клубах. Он на короткой ноге с Пэрис Хилтон и другими знаменитостями. Сразу можно заметить, что Джош любит трепаться об этом. Знаете, вот одна из главных странностей Л. А. Собрания участников программы «12 шагов» здесь похожи на встречи голливудской элиты. И, хоть мне и неприятно это признавать, я постепенно вливаюсь в эту тусовку. В смысле, все эти обсуждения звезд очень интригуют и в голове у меня скапливается все больше и больше новых сплетен.

К тому же, большинство моих близких так или иначе вовлечены в индустрию развлечений. Даже Спенсер этим занимается, продюсирует фильмы. И, разумеется, не будем забывать про моих родителей. Будучи журналистами, они постоянно общаются со знаменитостями. Как бы мы не силились делать вид, что все это не имеет значения, время от времени мы тоже становимся одержимы идеей славы.

Джош всю жизнь живет в Л. А. Дом его родителей находится в Западном Голливуде. Он ходил в школу кинематографического искусства USC и знает массу информации о фильмах, актерах и режиссерах. Им с мамой хорошо вместе, обсуждают разные слухи и новости. Мама спрашивает, не хочет ли Джош как-нибудь сходить с ней на ланч. Может, в ресторан Mr. Chow.

Джош радуется, а я улыбаюсь, гордясь своей мамой, но в то же время чувствую себя смущенным и всеми позабытым. Перестав прислушиваться к их беседе, я окидываю взглядом зал. Мне кажется, что в одной кабинок, расположенной напротив от нашей, сидит Поузи Паркер. Мама считает, что я обознался, а вот Джош согласен со мной. Мы смотрим, как она ест большую порцию салата. На ней очки в роговой оправе, волосы зачесаны назад.



После ужина я подвожу маму до ее офиса, а Джош уезжает домой, в Фэрфакс. Я благодарю маму за сегодняшний вечер, за то, что она нас ужином угостила и за все остальное. Она крепко обнимает меня.

— Я горжусь тобой, — говорит она.

Мы снова обнимаемся.



Когда я возвращаюсь в свою квартиру, мне не спится, поэтому я отправляюсь блуждать по любимым сайтам в Интернете. Среди них есть такой сайт как . Это онлайн-журнал, где, примерно год назад, опубликовали мой рассказ. Еще они каждую неделю выкладывают у себя короткие рецензии на фильмы, и я неизменно восхищаюсь тем, какие эти рецензии умные и креативные.

Фильм Альмодовара меня вдохновил, так что я решаю написать собственную рецензию и отослать ее редактору. Не знаю на что я рассчитываю, но процесс создания рецензии приносит мне удовольствие, а ведь это и есть самое важное, верно? Я одержим писательством. Могу писать о чем угодно. Даже сейчас я каждый день сочиняю разные коротенькие истории. Я по-прежнему собираю материал для детской книжки, а помимо этого хочу письменно изложить историю своих отношений с Зельдой и во всех красках расписать как много они для меня значили. Помимо этого, мы с Джошем все еще пытаемся доделать сценарий про зомби в реабилитационной клинике. Когда на работе выдается свободная минутка, я корябаю что-нибудь в своем блокноте. Писательство — моя отдушина, даже больше, чем тренировки. Творчество помогает мне оставаться в здравом уме.

Так что я корплю над рецензией допоздна и отправляюсь спать лишь после того, как устаю настолько, что буквально падаю носом на клавиатуру.



День двести пятьдесят четвертый



Сейчас чертовски рано и у меня желудок сводит судорогой, когда поднимаюсь на борт Боинга 747, летящего рейсом до Гонолулу. Эта поездка организовалась внезапно, и хотя я благодарен папе за приглашение, но в то же время сильно нервничаю. Я не виделся с Карен и детьми со времен последнего рецидива. Точнее, Карен-то однажды повстречал, но то было происшествие с погоней на машинах.

Честно говоря, я не понимаю, почему они меня пригласили. Наверное, подумали, что я встал на путь исправления, и решили дать мне еще один шанс. Папа позвонил мне, чтобы поинтересоваться, не желаю ли я присоединиться к ним на Молокаи, наименее осовремененном из Гавайских островов. Папа собирается писать статью о недорогом гостиничном комплексе для раздела с советами путешественникам в каком-то журнале. Комплекс только недавно открылся на острове рядом с пляжем.

Мишель согласилась предоставить мне небольшой отпуск, чтобы я повидался с семьей. Спенсер полностью поддержал эту идею. Хоть он и вернулся домой из больницу, большую часть времени все еще проводит в постели. Ему выдали Викодин, а он отдал этот пузырек на хранение Мишель, чтобы та ему выдавала таблетки малыми дозами. Таким образом, сказал он, не будет риска переборщить с ними. Я восхищаюсь его силой воли, хотя вообще-то то, что даже спустя пятнадцать лет жизни без наркотиков, Спенсер должен быть настолько осторожен, весьма пугает.

В программе «12 шагов» вам говорят, что однажды став наркоманом, ты останешься им до конца жизни.

Полагаю, какая-то часть меня все еще надеется, что это неправда. Но Спенсер — мой пример для подражания. Я считаю, что сейчас он ясно продемонстрировал свою силу воли и заодно показал мне, как трудно может быть оставаться «чистым». Это серьезное испытание, но мне кажется, что это еще и наглядный пример того, почему нужно следовать философии «живи сегодняшним днем».

Как бы то ни было, когда я рассказал Спенсеру, что папа пригласил меня на Гавайи, он, похоже, сильно за меня обрадовался. И, конечно, он предостерег меня, сказав, что не стоит ждать от поездки слишком многого.

— До тех пор, пока ты будешь нуждаться в чьем-либо одобрении, будешь ждать, что кто-то подтвердит твою ценность, ты обрекаешь себя на неудачу. Ты должен быть самодостаточным и уверенным в себе. Никто другой не может дать тебе этого. Главное, чтобы ты сам знал, кем на самом деле являешься. Мнения других людей значения не имеют.

Я признаю его правоту, но тут легче сказать, чем сделать.

Я уважаю своего отца и Карен. Уважаю Джаспера и Дейзи. Хочу, чтобы они уважали меня. Не думаю, что это желание когда-нибудь исчезнет.

Конечно, если я под кайфом, то меня не волнует, что они обо мне думают, но когда я «чист», то, ну, отчаянно нуждаюсь в их одобрении. Полагаю, пофигизм действительно все упростил бы для меня, но тут уж имеем то, что имеем.



Итак, я шагаю по тускло освещенному закрытому коридору, соединяющему самолет с аэровокзалом. Прохожу мимо двух улыбающихся стюардесс и направляюсь к своему месту в хвостовой части салона, стараясь не врезать никому по голове своими сумками. Похоже, половина пассажиров на этом гребаном самолете носят гавайские рубашки. Это то же самое, что люди с ушами Микки-Мауса на голове в Диснейленде. Я не понимаю, зачем люди так одеваются. Наверное, это доставляет им дополнительное удовольствие от поездки, но подобные развлечения не для меня.

Мое место в самом хвосте самолета, у окна. Пока что рядом со мной никого нет и можно устроиться поудобнее.

Откинувшись на спинку сидения, я осознаю, как сильно боюсь.

Больше всего меня пугает перспектива встречи с Карен. Папа это папа. Джаспер и Дейзи — брат с сестрой. Но Карен со мной ничего не связывает, понимаете? В смысле, у меня с ней нет той связи, что с остальными, и мне кажется, что она меньше всего склонна к прощению. Если быть совсем откровенным, я всегда немного побаивался мачехи. Я не разговаривал с ней после той погони на дороге.



Но она ни в чем не виновата, абсолютно. Когда она познакомилась со мной, у нее еще не было собственных детей, а у меня никогда раньше не было мачехи. Мы оба не знали, как нужно себя вести. Мне было семь, мы с отцом всегда держались вместе. Весело проводили время в городе, ездили ужинать в кафе или ходили в кино. После появления Карен все изменилось. Я имею в виду, что папа стал проводить время с ней. Он отдалился от нашей с ним прежней жизни. Мы больше не ходили на всякие вечеринки. Он перестал общаться со старыми друзьями, поэтому и я с ними не виделся. Внезапно мы начали ужинать втроем и Карен делала мне замечания из-за болтовни или потому, что я клал локти на стол. Думаю, я обижался на нее из-за всех этих перемен. Папа отчаянно пытался порвать с прежней жизнью, а мне (как я теперь понимаю) воображалось, что он заодно и от меня отрекается. Мне казалось, что я появился на свет по ошибке, и теперь папа хочет выкинуть меня вместе со всем остальным.

Но в то же время я любил Карен. Правда, сильно любил. Можно даже сказать, что отчасти я ее идеализировал. Она водила меня в художественные галереи, в музеи, рассказывала про разных художников. Мы вместе ходили в кино. Она часами занималась со мной французским. Очень многое из того, что я знаю об искусстве, кино и литературе, было услышано мной именно от Карен. Мне нравился ее стиль одежды. Я любил слушать истории из ее жизни о том, как она росла в Нью-Йорке или о тех временах, когда она жила в Сан-Франциско, поступив в Художественный институт. Я отчаянно стремился заслужить и ее любовь.

Но теперь она сосредоточилась на стремлении защитить от меня своих детей. Порой мне кажется, что она предпочла бы, чтобы я совсем исчез и ей не пришлось бы больше меня видеть, а ее дети точно были бы в безопасности. Эта мысль причиняет боль, но Карен винить не за что. Я знаю, что натворил.



Перелет занимает семь часов (до Оаху), а оттуда надо еще сорок пять минут лететь до Молокаи. Из окна видно густые зеленые насаждения, растущие вдоль побережья маленького острова, в то время как в его сердцевине повсюду красный грунт, там почти пустыня. За время перелета я дочитал книгу Дональда Гойна «Whoreson». Его история про сутенера из гетто отвлекала меня от всех остальных мыслей.

Ноги у меня затекли, и я сощурил глаза из-за ярких лучей солнца, когда ступил на трап самолета. Я сразу увидел папу, Карен и детей. Кожа у них всех сильно потемнела из-за загара. Немудрено, ведь они целое лето провели на пляже, занимались плаванием и прочим.

Подойдя к Карен, я не могу посмотреть ей в глаза. Я просто обнимаю ее и тут же начинаю плакать. Она тоже плачет.

В следующую секунду на меня налетают Джаспер и Дейзи.

— Никки, Никки, Никки!

Они все повторяют мое имя, обнимают меня, и мы говорим друг другу, как сильно соскучились. Папа стоит чуть поодаль, ожидая своей очереди. Он совсем не изменился, разве седины в волосах стало прибавилось. На нем шорты и рваная, грязная футболка. Он заключает меня в объятия и я чувствую, что сейчас опять разревусь.

Получив мой багаж, мы направляемся к их машине, взятой в аренду. Мы говорим о перелете и другой подобной обыденной ерунде. Здесь жарко, а воздух отличается повышенной влажностью. И много сухих деревьев с лозами, оплетающими их снизу, растущими прямо из красной почвы.

Я сажусь на заднее сидение рядом с Джаспером и Дейзи. Они спорят и болтают одновременно.

— Ник, — щебечет Джаспер своим высоким голосом. — Займемся серфингом?

— Мы взяли напрокат велосипеды, — перебивает его Дейзи.

— Мы хотим съездить на рыбалку, — заявляет Джаспер.

Я разглядываю два пыльных городских квартала, что есть на Молокаи. Папа указывает на прилавок с фруктами, рядом с которым стоит ведерко, где надо оставить деньги, если собираешься что-то из этих фруктов взять. Джаспер вылезает из машины, чтобы захватить две папайи, и бросает деньги в ведерко.

Я играю с детьми, сыплю шутками. Кажется, что все приходит в норму. Мы снова ведем себя как одна семья. Но, конечно, без перемен не обошлось. Я замечаю за собой, что прикладываю массу усилий, стараясь доказать всем вокруг, насколько я в порядке. И я знаю, что теперь за мной следят куда пристальнее, чем до того, как все это началось. Отец и мачеха держатся настороженно, прощупывают почву.

Помимо всего прочего, никуда не деться от осознания одной простой истины: я не могу жить их жизнью. Мне нужно выстраивать собственную, а я понятия не имею, как это сделать.



Домики, где мы живем, расположены прямо перед частным пляжем, который находится примерно в трех милях от каменистой грунтовой дороги. Здесь есть уличный душ и электричество, все приборы работают на солнечной энергии. Рядом с каждым домиком стоит туалетная кабинка, а над каждой кроватью висит москитная сетка.

Джаспер одержим идеей заняться серфингом вместе со мной, так что мы едем на близлежащий пляж, где должны быть хорошие волны.

Джаспер стал на голову выше. И Дейзи тоже. Теперь они уже похожи на подростков, хотя лица их сохраняют детскую округлость. К тому же, знаете, они кажутся куда младше своих лет из-за своего поведения.

Джасперу десять. Я впервые занялся сексом, когда мне было двенадцать. А Джаспер, кажется, безумно далек от подобных идей. Не знаю насколько это связано со мной, но отец с Карен стараются как могут, чтобы оградить детей от секса и наркотиков, от всего того, с чем рано довелось столкнуться мне. Джаспер и Дейзи словно растут в маленьком святилище. Они оба все еще возятся с фигурками троллей и другими подобными игрушками. Они такие, какими и должны быть дети в их возрасте. Я никогда не вел себя соответственно возрасту. Я с самого начала хотел повзрослеть. Я чувствовал себя неполноценным, запертым в ловушке в недоразвитом маленьком теле. Джаспер с Дейзи кажутся очень наивными, но зато им комфортно быть самыми собой. А я, черт возьми, до сих пор с собой не в ладу. Не знаю, изменится ли это когда-нибудь.

Как бы то ни было, мы добираемся до пляжа. Кое-где из-под воды видны зубцы кораллов. Волны здесь большие, они с грохотом накатывают на рифы. У рифов прекрасная форма и волны красиво, медленно разбиваются о них, точно по одной ровной линии. Завораживающее зрелище. На пляже пусто, только несколько местных жителей борются с прибоем на своих досках для серфинга. Есть среди них один парень, огромный полинезиец, который, похоже, хочет оседлать каждую волну. Доска у него примерно три или два с половиной метра в длину. Все остальные стараются держаться от него подальше.

Я не занимался серфингом шесть или семь лет. Раньше я был одержим им, но наркотики лишили меня этого удовольствия. Интересно, помню ли я вообще, как нужно стоять на доске.

Рядом со мной Карен с Джаспером спорят о том, можно ему пойти в воду или нет.

— Ну же, мама, пожалуйста! — упрашивает он.

— Джаспер, ты никуда не пойдешь, это не обсуждается. Ник может лезть в воду, если хочет, но мы подождем его здесь, на пляже. Волны слишком большие. Это слишком опасно.

— Все нормально, — говорю я, — давайте вернемся обратно. Я не хочу, чтобы вы меня тут дожидались.

— Нет, Ник, — возражает Карен. — Тебе стоит попробовать. Если хочешь, конечно.

— Да, — поддерживает ее папа. — Не зря же мы арендовали эти доски, ты тоже можешь ими пользоваться. Просто попробуй пару раз, а мы с удовольствием на тебя посмотрим.

— Уверены?

— Уверены, — отвечают они хором.

Я прихватил с собой пару шорт. В них намного удобнее кататься на доске, чем в мокром костюме, который я вечно надевал в Калифорнии. Я беру ту доску, что покороче, слегка натираю ее воском, а затем осторожно ступаю в воду.



Требуется несколько попыток, прежде чем мне удается отплыть от берега, и в процессе я успеваю порезать ногу о кусок коралла. Сердце бешено колотится, пока я сражаюсь со стенами белой пенящейся воды, под которыми должен буду проплыть. Вода в океане холодная, но далеко не такая холодная, как ожидаешь от нее в середине ноября. И она настолько чистая, что можно отчетливо увидеть узорчатое дно, до которого десять или двадцать футов. Я с трудом гребу, оглядываясь назад, чтобы посмотреть, как все остальные катаются и смотрят друг на друга. Мне страшно. Волны куда больше, чем казалось при взгляде с пляжа. Я слежу за гребнем волны и оказываюсь в трубе, когда волна обрушивается вниз. Все остальные серферы подаются назад вместе со мной, напуганные стеной воды, собирающейся рухнуть прямо на нас.

На небе полно больших кучевых облаков, ветер, несущийся с пляжа, быстро гонит их прочь.

Волна снова поднимается, и я начинаю грести вместе с ней. Я ощущаю момент, когда волна движется подо мной, а потом, не успев ни о чем подумать, встаю на ноги. Звук разбивающейся волны оглушает меня, и я падаю вниз, вниз, вниз, скатываясь по крутой водяной горке. В самом ее низу я цепляюсь за край доски и вместе с ней взмываю вверх, взрезая верхушку волны. Двигаюсь я чисто на автопилоте. Приседаю, позволяя моему телу оказаться в водной пенной трубе.



Затем выбираюсь из этой трубы, тяжело дыша. Я снова вдыхаю горячий тропический воздух. Волна спадает, и я обнаруживаю себя в опасной близости от черных прибрежных скал. Я разбиваю верхнюю губу и падаю в толстый слой соли пополам с прозрачной голубой водой. Когда я поднимаю голову, то первым делом оглядываюсь на берег.

Вся семья на ногах, аплодируют мне. Я машу им рукой.

В крови бушует адреналин. Я ощущаю, как он пульсирует в венах. Но в то же время где-то в животе у меня зарождается чувство печали.

Я гребу обратно, руки у меня сильные, лёгкие мощные. Подныриваю под следующую вырастающую волну.

Мысли несутся галопом.

Зачем я на них посмотрел? Почему для меня важнее всего заслужить их одобрение?

Я взбираюсь на вершину волны и спускаюсь с другой ее стороны, слегка соскользнув с доски. Залезая назад, я задаюсь вопросом: что изменилось?

Я так старался следовать программе «двенадцати шагов», но остался прежним человеком. Я все еще просто пытаюсь приспособиться. Я чувствую себя здесь чужим, гостем. От этого мне больно. Я хочу быть частью их жизней. Хочу, чтобы они считали меня «своим».

Карен и отец почти все время сосредоточены на нуждах детей. Оберегают и защищают их, но также дают им возможность учиться и развиваться.

Они постоянно рассказывают детям о разных вещах, связанных с тем, чем мы занимаемся в данный момент времени, и неважно, идет речь ли о жизни морских черепах или о колонии прокаженных на другой стороне острова.

К тому же, отец и Карен стараются прислушиваться к мнению детей по всем вопросам. Конечно, периодически они спорят, все они, но жизни их детей остаются абсолютно стабильными. Джаспер и Дейзи всю жизнь прожили в одном доме. Я им завидую. Разумеется, как иначе. Я никогда не хотел навеки вычеркивать их из своей жизни. Я не хочу возвращаться к своей привычной жизни и вечно сражаться с нескончаемых полчищами отрядов депрессии и меланхолии, которые являются порождениями моего же внутреннего мира. Я не хочу сталкиваться лицом к лицу с реальностью. Я не хочу быть взрослым.

Я штурмую еще несколько волн, а потом плыву к берегу, волнуясь, что им, может, уже стало скучно, что им надоело ждать меня на пляже.

Мы возвращаемся назад к домикам и ужинаем прямо на песке, едим пищу со «шведского стола». Прежде чем мы ложимся спать, я читаю Джасперу и Дейзи «Остров сокровищ». Изображаю разные голоса пиратов и тд. Дейзи засыпает еще до того, как я дочитываю книгу.

А я не спешу засыпать, хочу поговорить с Джаспером.

— Странно, наверное, видеть меня спустя столько времени? — спрашиваю я.

Он смотрит прямо на меня со своей койки.

— Поначалу было странно, — отвечает он, — я думал, ну, может ты изменился или что-то такое. Но ты все тот же прежний Ник.

Перевариваю услышанное. Возможно, думаю я про себя, под слоем всего напускного, я не ужасный человек, а заботливый, любящий маленький мальчик. Может быть, я никогда не переставал быть им, несмотря на все случившееся. Так почему же я хочу от этого избавиться? Почему я желаю убить человека, которым являюсь? Почему мне вечно хочется стать бесчувственным чудовищем, подпитывающимся любыми химикатами, какие только можно найти и запихнуть в свое тело?

Наверное, я просто эгоист. Мои потребности всегда на первом месте. Мое желание сбежать.

Но лежа здесь, рядом с Джаспером, я чувствую только сожаление из-за того, что умчался прочь от людей, которые меня любят.

Ведь они важны для меня. Я люблю их.

— Я тебя люблю, Джаспер, — произношу я.

— И я тебя люблю, Никки.

Я поворачиваюсь на бок в своей кровати и закутываюсь в одеяло. Закрываю глаза. Засыпаю.



День двести пятьдесят седьмой



Завтра мне нужно будет вернуться обратно в Л. А. Я уже заранее ощущаю реальность предстоящего отъезда. Меня захлестывает чувство печали и депрессия берет надо мной верх. Думаю, по большей части это связано все с тем же прежним моим желанием быть частью этой замечательной семьи, которую папа создал на пару с Карен.

С тех пор, как я приехал сюда, мы успели исследовать весь остров, ходили гулять в джунгли и купались на различных «диких» пляжах. Ездили на велосипедах по заброшенным тропкам. Играли в футбол и в прятки. Дейзи устроила для меня экскурсию по всем тем маленьким фортам, что она построила для своих троллей. Она везде собирает ракушки и кусочки древесины, создавая детально продуманные фэнтезийные мирки. А Джаспер обожает активные игры. Пока мы во что-нибудь да играем, он в отличном настроении.

У Джаспера с Дейзи такие трогательные отношения. Они стараются заботиться друг о друге. Если мы читаем какую-то книгу и Джаспер предчувствует, что один из эпизодов может напугать Дейзи, то он говорит ей закрыть уши. А если Джаспер случайно ранится, то Дейзи первая подбегает к нему, чтобы убедиться все ли с ним в порядке.



Эмоции бушуют в моей душе, словно волны, налетающие на скалы. Я не могу держаться отстранено. Я раздражаюсь из-за всего подряд. Когда отец роняет банку с кофе на свою кофейную чашку, и напиток разливается по земле, то мне хочется наорать на него.

Джаспер скучает по футболу, талдычит об этом, когда мы просто гоняем мяч туда-сюда по пляжу, и у меня возникает желание зашвырнуть мяч подальше в кусты, чтобы он его никогда не нашел.

Карен все пытается уговорить нас отправиться посмотреть на заброшенные сахарные плантации и при других обстоятельствах я охотно отправился бы туда, но поскольку предложение исходит именно от нее, то идти мне никуда не хочется.

Я знаю, что это несправедливо. Стараюсь справиться с раздражительностью. Пытаюсь быть милым. Но затем, постепенно, я осознаю, что все страхи, связанные с боязнью быть отвергнутым, уступают место отчаянному желанию свалить отсюда нахрен.

Внезапно мне безумно хочется уехать, вернуться к собственной жизни, избавиться от необходимости существовать в этом приторном, сверхзаботливом, пересахаренном мирке семьи моего отца. Они воспитали своих детей настолько наивными, что им ни за что не справиться с трудностями РЕАЛЬНОЙ жизни.

Но потом, включив логику, я задаюсь вопросом, насколько сам-то успешно справляюсь с подобными вещами. Очевидно, что не слишком хорошо.

Так что, может, папа делает все правильно.

И когда я дохожу до этой мысли, то меня снова захлестывает грусть.



Мы приезжаем на пляж в западной части острова. Здесь есть еще речка, которая отделяет нас от океана и всем нам приходится пройти по шаткому деревянному мостику, чтобы перебраться на другую сторону.

Пляж расположен в безопасной бухте. На границе с пляжем полно деревьев с пышными кронами и вьющимися лианами.

Мы ступаем на белоснежный песок, солнце нещадно палит. Я потею и чувствую, что мне почти что тяжело дышать этим влажным тропическим воздухом. Я бросаюсь в океан так быстро, как только могу.

Опускаю голову вниз и плыву, оставляя все позади. На секунду у меня получается забыть обо всем на свете. Тело работает, сражаясь с теплой соленой водой, и я просто двигаюсь вперед.

Когда я останавливаюсь, тяжело дыша, то уже нахожусь далеко от берега и со всех сторон меня окружает невозмутимый океан.

Я вскидываю ноги и и резко разворачиваюсь в воде. Ритмично поднимаю и опускаю голову, медленно плывя в обратном направлении.

Когда я вижу как Карен, Джаспер и Дейзи разглядывают пустые ракушки на берегу, а отец читает в тени под деревом, то на душе становится немного спокойнее. Странно, — думаю я, раньше мне никогда бы не удалось бы вырваться из цикла печали, злости и безнадежности. Во всяком случае, не так быстро. Что-то изменилось.

И тут до меня доходит: возможно, все дело в таблетках. Прошло две недели с тех пор, как я начал пить антидепрессанты и те средства для лечения биополярного расстройства. Совсем из головы вылетело.

Разумеется, перемены не слишком заметны. Это не сравнить с ощущениями от мета. Но небольшая разница все же чувствуется.

Мне вдруг становится не так уж трудно держать голову над водой. Чернота не затягивает меня на прежние ужасающе-убийственные глубины.

Я доплываю до той части пляжа, где играют дети. Выбираюсь на берег и отряхиваюсь, чтобы обсохнуть.



Джаспер склонился над замком из песка, украшенном маленькими ракушками. Я подбегаю к нему и касаюсь плеча.

— Попался! — Восклицаю я. — Ты водишь!



Бегу вниз по пляжу, Джаспер гонится за мной. Дейзи тоже присоединяется к игре и вскоре мы уже втроем носимся друг за другом, смеемся и валимся на мягкий песок. Я чувствую себя невесомым.

Глаза начинает жечь от слезы, а в горле возникает ком.

Я не останавливаю игру, но не в силах остановить и свои слезы.

Я так рад, что могу убежать от ужасной депрессии, в которую впадал. Так рад, что могу быть здесь… проживать именно эту секунду… не нуждаясь ни в чем, кроме того, что уже имею. Я плачу от облегчения и благодарности.

— Что случилось? — Испуганно спрашивает Дейзи.

— Ничего, — отвечаю я. — Просто радуюсь, что я здесь, с тобой.

Я целую ее в мокрый лоб.

— Ха-ха, осалил! — Заявляю я.

— Нечестно!

Она вскакивает и гонится за мной.

Убегая прочь, я думаю о том, что сказал ей не всю правду. Помимо радости я чувствую и сильное сожаление. В смысле: как вышло, что я всю жизнь провел в борьбе с собой, не зная в чем именно причина моей беды? Теперь, когда я встретился с врачом и поговорил с ней пятьдесят минут, большой кусочек пазла, которого не хватало на общей картине мира, наконец занял полагающееся ему место. Как получилось, что я прожил столько лет, не начав лечиться от психического заболеваниями со столь заметными проявлениями? Это разочаровывает и огорчает. Но в моей голове звучит голос Спенсера: сейчас есть сейчас.

Он мне все время это повторяет. Нет ничего кроме текущего момента и надо держаться за него. Прошлое миновало, будущее еще не наступило.

Есть только здесь и сейчас.

Так что, я играю с Джаспером и Дейзи на пляже. Мы заходим недалеко в джунгли и забираемся на клонящее книзу дерево, покрытое шипами. Сидим высоко на его ветвях и болтаем, обсуждая всякую ерунду.



На закате мы ужинаем за столом в единственном отеле на острове. Карен, и отец пьют вино, а мы с детьми — воду. Папа говорит, что я могу заказать все, что хочу, ведь это последняя моя ночь здесь, но я прошу только салат с курицей и папайя.

Мы все разморенные из-за солнца, тепла и океана.

— Знаете, — произношу я. — я просто хочу сказать вам как много для меня значит ваше приглашение.

— Мы понимаем, Ник, — отвечает папа.

— Да, — соглашается с ним Карен. — Приятно было с тобой повидаться. Здорово повеселились. Я очень рада, что ты к нам приехал. Мне кажется, что ты отлично со всем справляешься.

— Я стараюсь. — Говорю я. — Но спасибо. Спасибо тебе большое за эти слова.

— Я правда так считаю. Я люблю тебя, Ник.

— Я тоже тебя люблю.

— И я вас люблю. — Присоединяется Дейзи.

— И я! — Добавляет Джаспер.

— Ох, вы все… я… мне очень жаль.

— Нам тоже очень жаль, — произносит папа, — мы понимаем как тяжело тебе было.



Некоторое время мы едим молча. На улице темнеет и отовсюду начинает доноситься стрекот сверчков. После ужина мы смотрим телевизор в номере отеля. Идут «Пираты Карибского моря», Джаспер в восторге от фильма. Я сижу между ним и Дейзи, обнимая их обоих, удобно устроившись на полосатом отельном диване.

Дейзи засыпает, положив голову мне на плечо.



День двести семьдесят восьмой



Я вернулся в Л. А. пару недель назад. Грустно было прощаться со всеми на Гавайях, но в то же время я рад возвращению домой. Я снова смог приступить к велотренировкам, да и на работу приятно было выйти. Я скучал по девушкам из салона. Они все обрадовались, засыпали меня вопросами про поездку и сильно этим растрогали.

— Слава Богу, что ты вернулся, Ник, — сказала Аюна. — Мы так по тебе скучали. Без тебя это место превращается в сущий ад, ты же понимаешь?

Я просто улыбнулся в ответ и, кажется, слегка покраснел.

— Это точно, — поддержала ее Симона. — Постарайся больше никуда не ездить. Ты наш талисман. Все мои клиенты о тебе спрашивали. Волновались, вдруг ты уволился или с тобой что-то случилось.

Приятно знать, что тебя ценят. Разве может быть работа лучше, чем эта? К тому же, они, зная, что я продолжаю заниматься писательством, разрешили мне приносить с собой ноутбук.

Я поставил его на стойку регистратуры, откуда могу подключаться к бесплатному вай-фаю из кафе через дорогу.



Когда я сегодня проверяю свою электронную почту, то замечаю два особых сообщения. Первое поступило от редактора из развлекательного отдела Nerve. Она сообщает, что они хотят опубликовать мою рецензию на "Дурное воспитание". Нужно будет внести кое-какие правки, но она пишет, что в целом ей все нравится. Также она интересуется, не желаю ли я написать рецензию на фильм под названием "Меня зовут Дэвид" для пятничного выпуска издания.

Я так рад, что немедленно рассказываю об этом всем в салоне. Они наперебой поздравляют меня, в то время как я переключаюсь на Yahoo, чтобы поискать информацию о "Меня зовут Дэвид". Кинодистрибьютором у фильма значится "Lionsgate", поэтому я звоню в их отдел по рекламе.

— Привет, мм, я пишу рецензии на фильмы для онлайн-издания . Редактор поручил мне сделать обзор на "Меня зовут Дэвид", вот я и хотел узнать, будут ли в ближайшее время устраиваться какие-то показы фильма, куда я мог бы прийти.

Во время этого звонка я чувствую себя зрелым человеком, настоящим профессионалом. Очень волнующее ощущение. Агент по рекламе говорит мне, что предварительных показов не будет, но она с удовольствием пошлет ко мне курьера, чтобы тот привез кассету с копией фильма. Я диктую ей свой адрес и кладу трубку.

Чувствую себя значимым.



Второй емейл привлекший мое внимание - от Зельды. Сообщение простое и короткое: "Прошлой ночью я рассталась с Майком. Не могу больше этого выносить. Я думала о тебе. Мой номер..."

Мне трудно читать ее послание.

Зельда написала мне. Зельда.

Я гадаю, "чиста" ли она сейчас. В прошлом у нее частенько бывали срывы. Возможно, она снова употребляет.

Я не знаю, что мне делать.

В желудке, завязавшемся в узел, зреет уверенность, что я должен позвонить Спенсеру. Спросить его мнение. Но я же и так знаю, что он скажет. Я знаю, что он велит мне держаться от нее подальше, не вмешиваться в это дело. И будет прав. Зельда - возможно, самый испорченный человек из всех, что я встречал. У нее все руки и ноги покрыты следами от уколов. Одна только мысль о том, что она изменяла Майку со мной (когда? Почти год назад?) отбивает желание доверять ей. Но я хочу ее. Это желание сильнее всего на свете, и я даже не представляю, из чего именно оно произрастает.

Я больной, знаю. Возможно, это знание ничего не дает.

Потому что я звоню.

Понимаете ли, я просто плюю на последствия.

И звоню ей.

Зельда берет трубку после второго гудка.

— Алло?

Голос у нее нежный и соблазнительный.

— Привет, Зел, это Ник.

— Господи, Ник! Я так рада, что ты позвонил. Я подумала, что ты, может, меня возненавидел.

— Нет, — сказал я, — я мечтал получить от тебя такое письмо еще с первой нашей встречи.

— Ох, Ник, ты же знаешь, что ты мне тоже сразу понравился... Я просто была слишком напугана.

— Да, я тоже.

— Придешь ко мне сегодня ночью?

— Конечно.

Я записываю ее адрес и обещаю прийти к ней после работы.

Отринув все сомнения и игнорируя предчувствие беды, я убеждаю себя, что на все воля божья. Послушайте-ка, разве не это мне твердил Спенсер? Я убеждаю себя, что так оно и есть. Я не хочу слышать ничего другого и не нуждаюсь ни в каких доказательствах. На работе я веду себя тихо. Никому ничего не рассказываю. При других обстоятельствах, я бы уже с каждым это обсудил. Я привык быть максимально искренним и мне не комфортно из-за появившейся тайны. Когда Аюна спрашивает, чем я собираюсь заняться вечером, я слегка краснею и отвечаю с запинкой:

— Да так, ничего особенного... Встречусь кое с кем.

Время в салоне тянется слишком медленно. Я звоню маме и делюсь новостями насчет рецензии в Nerve. Новость, кажется, ее воодушевляет.

Я наполняю бутылки, стоящие рядом с умывальниками, шампунем. Навожу порядок на полочках и мою все чашки, куда наливают смывку и различные краски для волос. Стираю и складываю все полотенца и фартуки. Перепроверяю встречи, назначенные на завтра. Подметаю волосы с пола и отчищаю инструменты из парикмахерских наборов.

Наконец-то, пять часов. В салоне осталась только Фавн, заканчивает обслуживать последнего клиента. Она говорит мне, что без проблем запрет салон сама, так что я могу идти домой. Меня буквально лихорадит от тревоги, пока еду в свою квартиру. Это похоже на настоящую болезнь. Все те маленькие хитрости, которым учил меня Спенсер, внезапно вылетают из головы. Я не могу вспомнить ни одной молитвы, ни единой.

Не зная, чем заняться, я долго стою под душем, пытаясь расслабиться и хоть таким образом убить время. Ощущение горячей воды на теле меня немного успокаивает. Я делаю воду все горячее до тех пор, пока кожа не начинает краснеть. Когда я вылезаю из душевой кабинки, вся ванная заполнена паром. Мне приходится несколько раз протирать зеркало, прежде чем удается отчетливо увидеть свое отражение.

Я думаю о том, насколько же уродлив. Может, если повернуть голову иначе или постоянно моргать, то я буду смотреться чуть лучше, но нет, это не срабатывает. Ничто не может улучшить мое мнение о собственной внешности. Вытеревшись досуха, я быстро одеваюсь. В зеркало больше не смотрю - слишком удручающее зрелище.



В первый раз, с тех пор как я перестал употреблять наркотики, мне хочется закурить. Однако, я борюсь с желанием купить пачку сигарет.



Еда в горло не лезет, так что оставшееся свободное время я бесцельно шатаюсь по "Virgin Megastore" на Сансет-бульваре. Зельда живет в начале бульвара Лорел Каньон в Голливуде. Если верить тому, что она сказала мне сегодня по телефону, то в ее квартире когда-то останавливалась Джони Митчелл. Меня это не особо впечатляет, а вот она считает, что это довольно-таки круто.



Я замечаю маленькое розовое отштукатуренное бунгало лишь после того, как дважды пропускаю нужный поворот. Парковка занимает целую вечность. Я слушаю музыку на максимальной громкости. Если музыка будет достаточно громкой, то не придется слушать собственные мысли.

Во время последнего нашего разговора, Зельда заявила, что беременна от Майка и расценивает это как знак свыше, указывающий на то, что она должна вернуться к нему.

Это была настоящая катастрофа.

Вот уж не думал, что она еще когда-нибудь со мной свяжется. А я теперь ступаю вниз по наклонной старой голливудской улочке, направляясь к ней домой.

Она свободна, а я, поймите, всегда мечтал именно об этом.

Я набираю номер ее квартиры по домофону и несколько минут спустя она выходит ко мне, чтобы открыть ворота.

Я практически лишаюсь дара речи, когда ее вижу. Тянусь к ней и крепко обнимаю, вдыхая ее запах. Кажется, она выглядит чуточку старше, чем мне запомнилось - но в моих глазах это только добавляет ей привлекательности. Ее рыжие волосы коротко острижены (что-то вроде стрижки шегги) и доходят ей до плеч. Кожа у нее бледная-бледная, на лбу ранка. Глаза светло-зеленые, изумрудные. Или только кажутся такими на свету.

На ней черные сапоги, узкие джинсы и две драные футболки, надетые одна на другую.

— Как странно, — говорю я.

— Да, — произносит она почти шепотом. — Заходи.

Мы проходим по маленькому саду, мимо густых кустарников и деревьев с пышными кронами. Ее квартира на самом верхнем этаже, в задней части жилого комплекса. В квартире почти ничего нет, кроме кровати, большого телевизора, нескольких фотографий на стенах и разбросанной повсюду одежды.

— Прости за беспорядок.

— Брось. Так, кхм, что произошло?

Мы сидим на ковре рядом с батареей, она курит сигареты, а я просто слушаю ее. Она рассказывает, что рассталась с Майком после того, как потеряла их ребенка, но он умолял дать ему второй шанс. Она вновь сошлась с ним и только на прошлой неделе выяснила, что он параллельно крутил романы еще с двумя женщинами и длилось это все уже больше года. Новость стала для нее последней каплей и она наконец ушла от него.

Она говорит мне о его предательстве и о своих страданиях. Плачет в моих объятиях. Я обнимаю ее и сцеловываю ее слезы.

— Малышка, — говорю я, — ты же понимаешь, что слишком хороша для него? Он просто не умеет справляться с проблемами и готов пойти на все, чтобы почувствовать себя лучше. Жалкое зрелище.

— Точно, — соглашается она. — Просто все это так глупо. Я всегда думала, что буду за ним, как за каменной стеной, ты же знаешь. Какая я идиотка!

— Ты не идиотка, — уверяю я ее. — Ты очень хороший человек. Хотел бы я, чтобы ты посмотрела на себя моими глазами. Чтобы поняла, какая же ты потрясающая, милая, красивая.

— Я не милая. Все это не про меня.

Мы перемещаемся на ее большую кровать.

Я целую ее в губы и она отвечает на поцелуй. Я спускаюсь с поцелуями ниже. Занимаюсь с ней любовью. Это так восхитительно. Я чувствую нашу связь.

После этого мы некоторое время отдыхаем. Она лежит на постели обнаженная, позволяя мне любоваться ею. Курит сигарету и ест мороженое из картонной баночки. Мы едим его вместе, откинувшись на подушки. Клубничное мороженое.

— Зельда, ты знаешь, что я люблю тебя, — произношу я. — Я так давно тебя люблю. Я всего себя тебе отдам, только позволь.

— Ох, милый, — отвечает она, — ты еще совсем юный. Ты не представляешь о чем говоришь.

Ее слова ранят. По телу пробегает холодная дрожь.

— Детка, — говорю я. — В душе я куда старше своих лет. Я столько всего пережил, столько всего.

— Знаю, дорогой мой.

Мы еще некоторое время болтаем ни о чем, а потом она засыпает. Она тесно прижимается ко мне, и я чувствую ее дыхание на своем ухе. Что до меня, то я не могу заснуть. Не могу. Я лежу рядом со своей фантазией, со своей мечтой. Ее обнаженное тело прижато к моему. Я думаю о ней, о ее жизни, о том, что уже больше года одержим этой девушкой.

Мысли продолжают крутиться в голове словно заевшая пластинка, но в конце концов мне все же удается заснуть.

Я засыпаю рядом с этой девушкой.



Просыпаюсь где-то около семи, чувствуя, что Зельда сидит на мне, ощущая как мой член проникает в ее тело. Она двигается на мне, в то время как я стряхиваю с себя остатки сна. Сквозь оконные жалюзи еле-еле пробивается серый утренний свет.

Кончив, она скатывается с меня. Я обвиваю руками ее талию и целую её.

— Прости, что разбудила, — извиняется она.

Я говорю, что все в порядке. Мы снова пытаемся задремать, но я чувствую тревогу и беспокойство.

Я обдумываю все произошедшее и внезапно на меня со страшной силой наваливается чувство вины. Я больше не могу оставаться здесь, лежать в этой постели. Я не знаю, что мне делать, но решаю, что сейчас должен уйти. Поцеловав Зельду, я быстро одеваюсь и еду домой, чтобы успеть на велотренировку в семь. Это единственное, что сейчас имеет значение.

Я еду быстро, подрезаю другие машины и петляю туда-сюда - боюсь, что опоздаю к началу тренировки. Я слушаю "Talking Heads" и стараюсь больше ни о чем не думать. Даже будучи за рулем, я все еще чувствую запах Зельды на своем лице и на руках. Я хочу кому-нибудь позвонить. Отцу или Спенсеру. Правда. Но еще слишком рано, так что я борюсь с этим желанием.

На велотренировке приходится туго. Я никогда раньше не являлся на нее после бессонной ночи и теперь мучаюсь от тошноты. Но каким-то образом мне все же удается справиться. Тренером на этих занятиях выступает женщина, вместе с которой мы колесили на велосипедах по улицам. Она меня взяла к себе под крылышко. Ее зовут Кендра и она на самом деле очень известный тренер. Думаю, мы с ней слегка запали друг на друга и поэтому она согласилась обучать меня бесплатно. Ее система тренировок включает в себя периодические занятия на велотренажерах, и мне не приходится выкладывать за них по двадцать баксов.

Хилари Суонк двигается на своем тренажере в нескольких рядах от меня.

Добро пожаловать в Л. А.

Я потею так сильно, словно в океане плыву, но продолжаю крутить педали.



Мне бы стоило принять душ в общей душевой, но к черту это. Пора на работу и чувствую я себя просто превосходно. Весь день хожу надутый, как павлин. Пусть я и не выспался, но дела мои идут великолепно.

Добро пожаловаться в блядский Л. А.

Я звоню Спенсеру около десяти и рассказываю обо всем, что случилось. Кажется, я пытаюсь его поразить. Ну а что в этом такого, блять, странного? И, похоже, Спенсер действительно поражается.

— Постарайся не вляпаться в неприятности, — вот и все, что он мне говорит.

Я смеюсь.

Глупости какие.

Отвечаю:

— Постараюсь.

Больше ему нечего мне посоветовать, а я сам уверен, что у меня все замечательно.

Занимаюсь своей обычной работой в салоне, а чувство вины и все остальное просто вычеркиваю из памяти.

В конце концов, разве я сделал нечто дурное?

Ничего.

Ничего.

Ничего.

Ничего.



День двести восьмидесятый



Зельда хочет, чтобы я пошел вместе с ней на встречу по "12 шагам" на Банди Драйв, что я и намерен сделать, а после встречи мы, наверное, поедем к ней домой. Закончив с работой и собираясь на встречу, я звоню Спенсеру, чтобы рассказать ему, как прошел день.

Прошлой ночью я посмотрел "Меня зовут Дэвид". Моя рецензия на фильм начинается со строчки: "Легче героин употреблять, чем пытаться выдержать девяносто с чем-то минут нового фильма "Меня зовут Дэвид" с Джеймсом Квизелом в главной роли". Рецензию опубликуют в пятницу. Я получил по сто баксов за каждую из заметок. На следующей неделе буду писать про "Блэйд 3: Троица". Похоже, я нашел идеальную работу. Спенсер обрадован и всячески желает удачи, но потом решает устроить мне разнос по поводу личной жизни.

— Так, теперь давай поговорим о Зельде, — произносит он.

Я с трудом сглатываю, лежа на кровати и разглядывая лепнину на потолке. Так и думал, что без этого не обойдется.

— Ник, — продолжает он, — для начала я хочу отметить, что не собираюсь тебе указывать, что делать или чего не делать. Это не моя забота, а ты в любом случае поступишь так, как тебе вздумается. Но ты просто выслушай меня, окей?

— Ну, слушаю, — отвечаю я.

— Это забава,— говорит он. — Для тебя это забава. Ты спишь с женщиной постарше, которая, можно даже сказать, знаменитость. Круто. Наверняка приятно. Но Ник, серьезно, послушай меня. Относиться к этому можно только как к развлечению. Если будешь время от времени себе об этом напоминать, то все у тебя будет хорошо. Если ты можешь оценивать ситуацию беспристрастно и понимаешь, что это всего лишь интрижка, тогда волноваться не о чем. Я внятно объясняю?

— Да, но... — тяну я, продолжая постигать взглядом спокойствие потолка, — я вообще-то люблю ее, Спенсер. Я хочу быть рядом с ней. Хочу ей помогать.

— Очень романтично, Ник, я оценил. Но также я обязан тебе сказать, что ты начинаешь малость терять связь с реальностью.

— Что?

— Слушай, — произносит он, — я тебе прямо сейчас скажу, просто чтобы ты потом не удивлялся: это добром не кончится. Зельда совершенно, совершенно, АБСОЛЮТНО нестабильна. Да, я ее плохо знаю, но все равно отлично вижу, что твое будущее она загубит. Если ты готов заплатить столь высокую цену, то делай, что хочешь. Только, прошу тебя, не употребляй больше. Постарайся пройти через все это, не прибегая к наркоте. Большего и требовать не стану.

— Спенсер, — пытаюсь успокоить его я, — я ценю твои старания. Но ничего плохого не случится, правда.

Кажется, я искренне в это верю. То есть, конечно же, мне в голову приходит мысль, что, может быть, стоит прислушаться к словам человека, благодаря которому я вообще еще жив. Но на самом деле он просто не может меня понять. К тому же, эти отношения мне просто необходимы. Я готов заплатить любую цену. Зельда для меня важнее всего на свете.

— Ладно, — вздыхает он, — не буду с тобой спорить. Просто не начинай опять торчать, хорошо?

— Само собой, не буду.

Я вешаю трубку и отправляюсь на Сансет-бульвар. На подходе к месту встречи я вижу по меньшей мере пятьсот человек, топчущихся у здания церкви и болтающих друг с другом. Зельда стоит на вершине лестницы. На ней черная юбка, блузка и длинная черная кожаная куртка. На ногах чулки и черные сапоги, доходящие до колен. Я проталкиваюсь к ней через толпу.

— Привет, красавчик, — говорит она.

Я обнимаю и целую ее, а она целует меня в ответ.

— Спасибо, что пришел, малыш. Знаю, тут просто дурдом.

— Да пустяки. Это даже интересно, — отвечаю я.

Она ведет меня внутрь. Здесь куча народу. Зельда, кажется, знает всех до единого. Она знакомит меня с ними, но я тут же забываю их имена. Чувствую себя кем-то вроде парня из эскорт-агенства.

— Это Ник, мой бойфренд.

После этих слов все приглядываются ко мне внимательнее, и я начинаю стыдиться своего возраста. Я знаю, что слишком молод, а выгляжу даже младше своих лет.

В смысле, мне на днях пришлось водительские права показывать, чтобы взять напрокат фильм с рейтингом R. А их можно смотреть с семнадцати.

Зельде тридцать семь.

Мне двадцать два.

Конечно, когда дело доходит до любви, возраст перестает иметь значение, но я все равно крайне остро ощущаю эту разницу.

А еще, как оно всегда бывает в Л. А., люди все время спрашивают: "Чем ты занимаешься?"

Я вспоминаю слова Спенсера о том, как важно быть смиренным.

Говорю:

— Я работаю на ресепшне в салоне красоты.

А Зельда каждый раз смеется.

— Да, но помимо этого он пишет статьи для кучи разных изданий. Так ведь?

— Ага, — подтверждаю я, отводя взгляд. — Да, пишу.

И, разумеется, они улыбаются или бросают что-то вроде:

— Ого, как интересно.

Во всем происходящем есть нечто очень унизительное, но я продолжаю играть свою роль. Не знаю, что еще мне остается.

Мы занимаем свои места поближе к алтарю.



После окончания встречи мы с Зельдой возвращаемся к ней в квартиру и занимаемся любовью. В каком-то смысле это похоже на секс с калекой. Она такая несчастная и растерянная. Есть в этом что-то притягательное.



Можете представить, о чем я говорю? Вряд ли. Знаю, знаю, я извращенец.



Мы переключаем телевизионные каналы. Она задерживается на ночном канале "Cinemax".

— Боже мой, — восклицает она, смеясь, — кажется, вот в этом я снималась.

Это эротический триллер про стриптизершу, которая соблазняет мужчин, а потом убивает их. Зельда играет роль стриптизерши. Я смотрю, как она изображает секс с каким-то парнем и стреляет ему в голову, когда приближается к оргазму.



Здесь, в нашей постели, Зельда смеется, как сумасшедшая.

— Это была моя идея, — делится она, — продолжать двигаться после его смерти, чтобы оргазм получить.

— Вау, — говорю я.



Мы смотрим большую часть фильма, хоть он и ужасный, но в конце концов оба засыпаем. Во время просмотра я чувствую себя некомфортно (и это еще мягко сказано). По сравнению с Зельдой я совсем юный и неопытный.

Но я хочу быть достойным ее.

Безумно этого желаю.

День триста девятый



Я по-прежнему катаюсь на велосипеде вместе с группой, участники которой встречаются на перекрестке 26-той улицы и бульвара San Vicente в 6:30, но теперь выезжаю к ним от дома Зельды в Голливуде. Вот уже месяц, как я провожу каждую ночь у нее в квартире, и Новый год мы тоже встречали вместе. Переезд произошел быстро. Мы ничего не планировали заранее, и он случился спонтанно, как-то сам собой, понимаете?

Сложившаяся ситуация, по всей видимости, беспокоит всех моих знакомых. Каждый из друзей счел своим долгом ясно дать мне понять, что по их мнению, я веду себя глупо. Они твердят, что Зельда нестабильна и представляет угрозу для моей «трезвой» жизни.

К тому же, все заметили, как сильно я ею одержим. Не хочу и на минуту с ней расставаться. Мечтаю, чтобы мы сделались единым целым.

Отец с мамой единодушны в своих опасениях. Спенсер только головой качает, каждый раз, как я разговариваю с ним на эту тему.

— Я люблю ее, — говорю я.

— Тебе нравится ее идеализированный образ. — Возражает он. — Ее саму ты не любишь.

— Боже, Спенсер, ты меня не слышишь. Не представляю, как мне тебя переубедить.

— Видимо, никак. — Произносит он. — Развлекайся.

Я вешаю трубку.

Я еду домой (в смысле, домой к Зельде) с работы. На автостраде I-10 все двигаются бампер к бамперу, огромный неповоротливый динозавр, состоящий из машин, раскинулся вплоть до Пасадены. Хотя поди разгляди Пасадену в этом чертовом смоге. Я слушаю концертный альбом Talking Heads. Раздумываю, не позвонить ли папе, но он ведь отнесется к моим словам точно так же как Спенсер: скептично и снисходительно. С мамой та же история.

А я нервничаю.

Зельда позвала меня на ужин с ее отцом и мачехой. Ее настоящая мама умерла десять лет назад. Она проходила лечение от героиновой зависимости и повесилась на собачьем поводке. Кроме отца у Зельды никого нет.

Отец редко виделся с ней, пока она была маленькой, но теперь осел на одном месте, и они сблизились. Я буду представлен ему как ее новый парень. Она сказала, что отец ненавидел Майка, но я-то ему точно понравлюсь.



Когда я добираюсь до дома, Зельда валяется на кровати, смотрит «Будучи там» по телевизору. Я устраиваюсь рядом с ней. Питера Селлерса на экране запихивает в лифт какой-то слуга из здешнего огромного особняка.

— Это такая крохотная комната, да? — интересуется Питер.

Мы с Зельдой смеемся. Обсуждаем повседневные дела. Занимаемся любовью. Она выкуривает сигарету, и мы вместе идем в душ. В душевой кабинке она сама моет меня. Обтирает меня губкой. Моет мои волосы и распутывает пряди.

После душа она намазывает мое лицо кремом и причесывает меня. Спрашивает, хочу ли я одолжить какую-нибудь одежду. Я соглашаюсь, и она начинает вытаскивать из шкафа разные брюки и рубашки, чтобы я мог их примерить.

— Это реально «Прада»? — спрашиваю я, натягивая черные расклешенные брюки.

— Ага, — смеется она, — так что поаккуратнее.

Когда я надеваю всю эту дорогую одежду, то чувствую себя весьма модным и стильным.

— Откуда у тебя эти вещи? — интересуюсь я.

— О, понимаешь, когда я еще была замужем, то могла просто пойти в «Barney's» или любой другой бутик, и продавцы там закрывали магазин, чтобы все свое время уделять мне. Они приносили мне бокал вина, и я могла покупать все, что пожелаю. У меня полно одежды. Весь гараж забит тряпками. Надо нам съездить туда, сможешь взять себе все, что захочешь. Там валяется куча одежды, оставшейся после гастролей мужа.

— Было бы круто, — соглашаюсь я.

Глядя в зеркало, я нервно сглатываю. С трудом могу узнать себя в таком образе.

— Так, — говорит она, подойдя и поцеловав меня, — я немного волнуюсь из-за твоего возраста, малыш. Не знаю, что все могут подумать. Запомни, ты не должен говорить им, что работаешь на ресепшене. Можешь называть себя писателем. Это же не ложь.

— Нет, конечно. Назовусь писателем, без проблем.

Я снова смотрю в зеркало.

— Отлично, идем.

Мы едем на ужин в новеньком «Volkswagen Jetta», подаренном Зельде ее отцом, объезжаем голливудские холмы, направляясь к Студио Сити. Я не так уж много времени проводил в Долине, поэтому не представляю, где мы находимся. Зельда врубает на полную громкость альбом Кэта Стивенса. Я знаю только его песню из «Гарольд и Мод».



Зельда курит одну сигарету за другой. Она едет быстро, срезая углы, не заботясь о безопасности. Под толстым слоем ее макияжа я могу разглядеть измученное лицо человека, на котором прошлое оставило свой след. Из-за героина люди выглядят так, словно их заморозили в формальдегиде. В случае с Зельдой это не сильно заметно, но иногда, при правильном освещении, я вижу это особенно четко. А на ее руках все еще различимы многочисленные следы от игл. Но мне все равно. Я считаю ее самим красивым человеком на Земле.

Я наклоняюсь к ней и целую в щеку.

— Малыш, — произносит она.



Встреча с ее отцом и мачехой пройдет в каком-то шикарном итальянском ресторане на бульваре Вентура. Мы не пользуемся услугами парковщика, поскольку на это у нас просто нет денег.



В самом ресторане свет очень тусклый. Зельда машет рукой своему отцу, огромному мужчине с седыми волосами и с тату Морской Пехоты на предплечье. Он пожимает мне руку, хватка у него стальная. Мачеха Зельды — милая женщина, слегка полноватая, с осветленными, совершенно «убитыми» волосами. За одним столом с ними сидит еще одна пара, люди хорошо одеты и кажутся преуспевающими. Зельда, похоже, с ними знакома, они все болтают друг с другом, а я сижу тихо. До тех пор, пока ее отец не устраивает мне допрос. Он расспрашивает обо всем, буквально обо всем. Чем я занимаюсь, где живу и тд. Он не рассержен, но выпаливает свои вопросы рявкающим тоном, словно дрилл-сержант. В конце концов, мне, кажется, удается завоевать его доверие. Может быть, это потому что разговор зашел о моей семье, о том, как мой отец брал интервью у Джона и Йоко для Плейбоя. Как бы то ни было, он поворачивается к Зельде и говорит:

— Этот мне нравится.

После чего успокаивается, и мы разговариваем нормально. Зельда и ее отец, смеясь, рассказывают историю о том, как она позвонила ему среди ночи, чтобы он приехал и увез ее в Л. А. Он жил на севере Л. А., а восьмилетняя Зельда тогда уехала на неделю в гости к своей маме-наркоманке и одному из ее бойфрендов. Мама Зельды напилась в хлам и захотела сделать ей такой макияж, словно ее избили: нарисовать синяк под глазом и тд. Зельда перепугалась и втайне от нее связалась с отцом, поскольку мама становилась все более и более агрессивной.

— Ты приехал и спас меня, папа, — говорит Зельда.

— Да, но я бы хотел суметь сделать больше.

— Знаю.

Они обмениваются взглядами, а я думаю, что этот человек может быть очень милым.



Зельда всегда предельно четко выражает свои желания, когда заказывает еду и просит, чтобы блюда готовили строго определенным образом. А сегодня ей приносят Феттуччине Альфредо без горошка. Мы все смеемся и в конце концов съедаем ее порцию.

Потом она заказывает несколько разных десертов. Она мила и полна энтузиазма. Она выглядит так круто и все вокруг, похоже, сильно ее уважают. Когда я поднимаюсь на ноги, собираясь уходить, мы все пожимаем друг другу руки. Отец Зельды дает ей пару сотен баксов и говорит, что гордится ею. Он прощается со мной и у меня возникает такое чувство, словно я прошел некое посвящение.



— Ты им понравился, — говорит Зельда, закуривая сигарету, когда мы выезжаем на Голливудскую автостраду.

Машины и дома тут выстроились в линию, их огни похожи на красочные, мигающие рождественские гирлянды, и этот цветистый узор тянется через всю долину.

— Да, они, кажется, классные.

Она смеется.

— Время от времени. Но мой отец порой кошмарно себя ведет, бывает жестоким, так что не слишком им очаровывайся.

— Нет, конечно же, не буду. Прости.

Я чувствую, что обязан защищать Зельду. Я хочу, чтобы она забыла обо всех тех ужасах, что случались в ее жизни.

— Черт, Зел.

— Забей, — говорит она, прибавляя скорости. — У нас обоих дерьмо в жизни случалось, верно?

Я смеюсь.

— Одинаково Раненные, — цитирую я.

— Что?

— Это название песни.

Она говорит, что любит меня. Я отвечаю, что видел саму ее суть, держал ее душу в своих руках и никогда об этом не забуду. Обещаю, что буду с ней до тех пор, пока она позволит мне оставаться рядом. Признаюсь ей в любви.

— Я никогда тебя не покину, — клянусь я.

Она улыбается.

— Посмотрим.

Вернувшись домой, мы занимаемся любовью. Я чувствую, что мы едины. Чувствую, что понимаю ее и могу ей помочь. Я могу стать ее спасителем. Может, это слишком громкое заявление, но я уверен, что это правда. Зельде пришлось пережить столько страданий, испытать столько боли. Я хочу ее спасти. Думаю, я хочу на ней жениться. Хочу всю свою жизнь посвятить ей одной, это будет идеально. Если случайностей в жизни не бывает, как утверждает Спенсер, значит, и наши отношения не просто так начались.

Я использую идеи из учений Спенсера для того, чтобы подтвердить собственные ощущения, убедиться в их правдивости. Если уж считать, что всевидящий и всезнающий Бог существует, значит он все это и организовал. Иначе почему я снова сошелся с Зельдой? Таков ход моих мыслей.



День триста пятьдесят первый



Сегодня шестнадцатое февраля, годовщина смерти матери Зельды. Зельде было где-то двадцать пять, когда ее мать покончила с собой. С тех пор прошло более десяти лет, но Зельда все еще рыдает и злится, когда упоминает про ее кончину.

Мы поехали в Мемориальный парк Форест Лон, где ее мать похоронена.

Мир снаружи такой яркий и хрустящий, что мне не обойтись без солнцезащитных очков.



Холмов в долине так не коснулись холода, они ухоженные, полные зелени. Мы едем в «Volkswagen Jetta», слушаем первый сольный альбом Дэвида Кросби. Я думаю о том, какой прекрасный сегодня день, как прекрасно выглядит Зельда и как невероятно то, что она взяла меня с собой на кладбище. Она уже сказала мне, что я первый человек, после ее бывшего мужа, который увидит могилу ее матери. А я в ответ снова повторил, что люблю ее и никогда не брошу. Она наклонилась и поцеловала меня, даже не сбавив скорости.

С тех пор, как мы воссоединились, я ни на одну ночь с Зельдой не расставался. Но я каждый день катаюсь на велосипеде со Спенсером или плаваю, или бегаю в парке Руньон Каньон — просто, чтобы некоторое время побыть вдали от нее. Я тренируюсь не меньше часа в день, вне зависимости от того рабочий день или выходной. И я так и не начал курить, в то время как она выкуривает по пачке в день. Мы со Спенсером перестали обсуждать Зельду. Теперь это тема под запретом.

Катаясь вместе, мы говорим о фильмах, Боге и «двенадцати шагах». Мои отношения с Зельдой должны восприниматься как данность, они ничем не отличаются от отношений Спенсера с Мишель.

Но я больше не сижу с их дочкой. И вообще мы со Спенсером теперь меньше общаемся, встречаемся реже. Я не могу долгое время оставаться вдали от Зельды. Она — самое важное.

Спенсер снова и снова повторяет, что это опасно. Продолжает говорить, что я должен «веселиться», а не относиться ко всему настолько серьезно.

— Тебе всего двадцать два, — говорит он, — у тебя вся жизнь впереди.

Очевидно, что он не понимает. Никто не понимает. Никто не может понять. Но, по крайней мере, на работе я стал кем-то вроде кумира для некоторых из стилистов. Аюна не может поверить, что я встречаюсь с бывшей женой актера и кузиной ее знаменитого друга. На самом деле, это всех впечатляет, а я сам беспрерывно говорю о Зельде. Она даже однажды заехала проведать меня на работе.

— Ник, — сказала Аюна после ее ухода, — ты встречаешься с супермоделью.

Я просто отвел взгляд и улыбнулся, ничего не ответив.



Мать Зельды покоится в самой обычной могиле неподалеку от здания кладбищенской церкви. Зельда кивает в сторону этой церкви и говорит, что она там в туалете закинулась героином во время похорон. Мы паркуемся и проходим всего несколько ярдов, прежде чем оказываемся подле нужной могилы. Я читаю надпись на надгробии. Ее придумала Зельда. Сама Зельда ложится на траву и кладет цветы на надгробный камень. Она тихо обращается к маме, я не могу расслышать слов.

А чем занят я?

Пытаюсь представить какой была ее мать. Нет, вру. Я пытаюсь придумать, что сказать. Внезапно в моем мозгу вспыхивает видение Зельды-маленькой девочки. Я осознаю, что безмерно благодарен матери Зельды, женщине, которая подарила жизнь моей возлюбленной. Я начинаю благодарить ее. Снова и снова повторяю слова благодарности. Благодарю ее и реву.



Мы с Зельдой лежим на траве рядом друг с другом и целуемся. Я с силой сжимаю пальцами ее талию. Никогда ее не отпущу. Стану ее вечным защитником. Это желание глубоко укоренилось в моей душе. Мы оба плачем, и я чувствую ее слезы на своем лице. Я принадлежу ей. Она принадлежит мне. Мы являемся единым целым, и я ее безумно люблю. Правда. Я с ума по ней схожу. Только о ней одной и могу думать. Любовь поддерживает во мне жизнь.

Я испытываю чувство абсолютного блаженства, может, оно даже мощнее, чем кайф от мета. Зельда — мой мир.



После визита на кладбище, мы отправляемся обедать на Пико — Робертсон. Она заказывает еду для нас обоих, точно зная, чего хочет. Мы получаем по сэндвичу с фрикадельками, салат и кофе со взбитыми сливками. Идеально. Я в восторге от нее. Однако, сегодня вечером мы собираемся на скрининг фильма, и это уже моя заслуга. Я продолжаю регулярно писать рецензии на фильмы для Nerve с тех пор, как прислал им свою заметку про «Дурное воспитание». Более того, мне даже доверяли взять интервью у солиста группы «Mr. Bungle» Майка Паттона и у Юки Хонд, автора песен группы «Cibo Matto». За каждое интервью мне платят по триста баксов. Для меня это большие деньги. А сегодня я беру Зельду с собой на скрининг нового фильма от того самого режиссера, что снял «Город Бога». Фильм основывается на какой-то книге про шпионов, в главных ролях Райф Файнс и Рэйчел Вайс. Фильм называется «Преданный садовник» и я жажду его посмотреть.

Но для Зельды скрининг-показы, похоже, являются делом обыденным, поскольку как только мы занимаем свои места, она засыпает, положив голову мне на плечо. Вот так я и сижу весь фильм, слушая, как она храпит мне в ухо. Мне неловко из-за этого и перед уходом я приношу извинения нескольким актерам, присутствовавшим на показе. Зельду трудно добудиться и мне приходится самому вести машину.



Я думаю, что она слишком устала и сажусь писать рецензию на своем ноуте, пока она спит на кровати.

Просыпается она примерно в час ночи. Вскакивает на ноги как раз тогда, когда я ложусь спать.

— Что?! Что происходит?! — восклицает она, практически кричит. Я смотрю на нее. Глаза у нее круглые от страха.

— Где я?! — спрашивает она.

Я крепко хватаю ее за плечи.

— Ты здесь. Ты здесь, в своей квартире. Ты со мной, с Ником.

— Ох, Ник, — говорит она, — я тебя люблю.

Я вздрагиваю всем телом, услышав это.

— Зельда, — произношу я, целуя ее в потный лоб, — я так тебя люблю. Ты уснула, помнишь?

— Ах да, — медленно проговаривает она. — Эм, Ник, я должна тебе кое-что рассказать. У меня, ну, нарколепсия. Ты должен об этом знать. А наставник не разрешает мне принимать никакие лекарства. После того, как я слезла с антидепрессантов и всего остального, мой доктор заявил, что я нарколептик. Он отличный специалист. Может, ты с ним еще встретишься. Его зовут доктор Е., я у него наблюдаюсь с тех пор как себя помню.

Нарколепсия? Мне хочется рассмеяться. Ну конечно же, у Зельды нарколепсия. Это превосходно сочетается со всеми прочими безумствами и катастрофами в ее жизни.

— Детка, мне так жаль, — сочувственно произношу я.

— Нет-нет, — отмахивается она, — все нормально.

Мы некоторое время разговариваем. По большей части говорит она, а я просто слушаю. Ни с того ни с сего она рассказывает мне про свой роман с солистом одной известной панк-группы.

— Ты уже слышал эту историю? — интересуется она.

Я качаю головой.

— Так вот, я в тот момент не употребляла и пошла потусоваться с друзьями. Когда я уже собиралась уйти из клуба, этот парень подошел ко мне, сунул свой номер и сказал, чтобы я ему позвонила, если отважусь. Мне понравился его подкат, а кто он такой я узнала позже.



Она рассказывает мне о том, как съехалась с тем парнем, Т., и впервые войдя в их общую квартиру, увидела, что он раскинулся на кровати в белоснежном пеньюаре и туфельках на высоком каблуке. Она с трудом сумела сдержать смех.

— Знаешь, — поясняет она, — это не совсем по моей части.



Я слушаю истории про их безумный секс: Т. делал спидболы, закидывался разной наркотой, а ей, поскольку она не употребляла, втирал порошок прямо в лицо. Однажды он оставил рядом с кроватью свой дневник, открытый на странице с заголовком «Зельда: за и против». Первым пунктом в колонке «За» была указана ее связь с бывшим мужем. Похоже, он был настоящим зверем и плохо с ней обращался. Постоянно унижал. Он был одержим гитаристкой из своей группы. Зельда утверждает, что он болтал о ней без умолку. Зельда все сильнее ревновала его и мучилась из-за этого. В конце концов, она сорвалась и вколола себе героин. А на следующий день сказала Т., что между ними все кончено. Он не особо расстроился, но попросил напоследок оказать ему одну услугу. Захотел, чтобы она трахнула его в зад страпоном.

— Так я и сделала, — смеется она. — Подумала, а почему бы и нет? Я трахнула его так жестко, как только могла и, надо отдать ему должное, он хорошо держался.

— Господи, — говорю я.

У меня внутри все леденеет, по коже бегают холодные мурашки. Я знаю, что по идее эта история должна веселить, но чувствую себя потерянным, испуганным, недостойным Зельды. Это просто очередное доказательство того, что она куда искушеннее и круче, чем я когда-либо смогу стать. Большинство ее историй вызывают у меня схожие эмоции. На днях она перелистывала фотоальбом и выяснилось, что почти все ее бывшие парни были, ну, кем-то. Ее друзья — знаменитости и она знакома практически со всеми звездами. Мой жизненный опыт, каким бы безумным он не казался, ничто в сравнении с жизнью Зельды. Но из-за всего этого я хочу ее еще сильнее. Мне кажется, что если я останусь с ней, то докажу, что чего-то да стою. Если она меня выберет, то я наконец себе понравлюсь.

Зельда встает с кровати и уходит в ванную. Она закрывает дверь и я слышу щелчок замка. Повернувшись на другой бок, я крепко засыпаю.



Несколько часов спустя раздается стук в дверь. Оглядевшись по сторонам я понимаю, что Зельда, должно быть, все еще в ванной, поскольку дверь закрыта и свет пробивается в щель из-под нее. У меня желудок сводит, когда понимаю, кто стоит на лестнице.

— Зельда! — слышу я голос Майка.

Не зная, что мне делать, я кричу в ответ:

— Эй, Майк, чувак, сейчас не лучшее время для визита.

За этим следует долгая звенящая тишина.

Я чувствую себя так, словно корчусь на огне, это напряжение сжигает меня заживо. Что Майк тут делает? Мне казалось, что между ними все кончено. Я почти дрожу. Ненавижу ссоры.

Внезапно он снова кричит:

— Зельда, открой эту чертову дверь!

Зельда отпирает дверь и высовывает голову из ванной

— Кто там? — спрашивает она.

Я отвечаю.

— Вот черт!

Она спешно одевается и подходит ко мне. Стук в дверь не прекращается.

— Слушай, — обращается она ко мне, глядя прямо в глаза, — пожалуйста, не волнуйся и не лезь в это дело.

— Окей, — соглашаюсь я. Все равно понятия не имею, чем могу помочь.

Зельда открывает дверь и выходит в коридор. Я слышу как Майк кричит:

— Что, я тебе помешал?! Трахалась там с ним?! Да?

Потом я слышу как она просит его успокоиться. Они приглушенно спорят.

Я лежу на кровати, свернувшись калачиком, и тяжело дышу.

Я словно в детство вернулся и снова прикрываю уши во время родительской ссоры. Внутри все опять холодеет, и я вдруг начинаю бояться, что Зельда надумает со мной расстаться. Я хочу позвонить Спенсеру, но знаю, что он сейчас спит. Так что я просто лежу на кровати с закрытыми глазами, пытаясь абстрагироваться от происходящего. И вот тут-то я и вспоминаю про наркотики. Хотел бы я знать, где могу раздобыть мет. Одна доза — и от этой боли не осталось бы и следа, не пришлось бы ни о чем переживать. Но в данный момент я переживаю на полную катушку.

Я поплотнее заворачиваюсь в одеяло и накрываю ухо подушкой, чтобы не слышать как Майк с Зельдой орут друг на друга. Проходит пятнадцать минут, прежде чем Зельда возвращается обратно в комнату.

— Я вызвала копов. Сегодня он сюда не вернется.

Она разражается слезами, падает на пол и захлебывается рыданиями. Я обнимаю ее, а она все плачет и плачет. Я говорю как сильно ее люблю и какая она потрясающая, но все без толку. Она только твердит, что он наговорил ей ужасных вещей и ей очень плохо.

— Все это ложь, — успокаиваю ее я, — он не сказал ни слова правды.

— Нет, — возражает она, — он прав. Ты меня не знаешь, малыш. Если бы я была с тобой полностью откровенна, ты бы давно выскочил за дверь.

— Ничего подобного, — говорю я.

Но она продолжает плакать, и я никак не могу ее успокоить. Не знаю, что именно Майк ей наговорил, но его слова попали точно в цель.

— Если бы он действительно тебя любил, но никогда бы не стал над тобой издеваться. Когда любишь по-настоящему, то желаешь любимому человеку только добра, что бы не происходило. Майка к тебе явно что-то другое привело. Это что-то нездоровое и эгоистичное. Точно не любовь.

— Ты прав, — повторяет она, но по ней заметно, что она все еще верит в правдивость его слов. Мне первый раз в жизни хочется избить другого человека. Я бы этого ублюдка на части разорвал. Желание возникает на уровне инстинктов.

— Зельда, что он тебе сказал?

Она молча плачет.

— Зельда, пожалуйста, расскажи мне.

Она отвечает, уткнувшись лицом мне в плечо:

— Он уверен, что я снова подсяду на наркоту и собирается помочиться на мою могилу, когда я умру. Он считает, что я бесполезна и покончу с собой в следующем году

— О Господи! — ужасаюсь я. — Он конченый мудак!

— Нет, — протестует она, — он знает меня лучше, чем кто-либо другой. В смысле, Ник, ты должен понимать, что какая-то часть меня все еще его любит. Я провела с ним последние три года. Не могу же я просто забыть об этом, пожив один месяц с тобой.

Мне так больно. Я просто уничтожен.

— Ты заслуживаешь кого-то получше, чем он, — наконец выдавливаю я.

— Знаю, — соглашается она. — Я знаю. Я люблю тебя, милый.

— Я тоже тебя люблю.

Зельда достает какие-то таблетки из своей сумочки, и мы ложимся на кровать. Она держится отстранено. Я обнимаю ее до тех пор, пока она не засыпает.

Мне очень страшно. Я чертовски напуган.





День триста пятьдесят второй



Мне удается некоторое время поспать, но встаю я очень рано и еду на велотренировку в Западный Лос Анджелес, куда нужно успеть заскочить перед работой.



Я быстро кручу педали на тренажере, утопая в собственном поту, отчаянно работая ногами. Это не может полностью отвлечь от ночных треволнений, но мне становится немного легче. Интересно, что бы мне сказал Спенсер?

Вероятно, он бы предложил помолиться за Зельду и Майка, просто молиться за них. В конце концов, когда ты помогаешь другим, то и себе таким образом помогаешь. Предполагается, что все именно так устроено. Так что я пытаюсь. Выполняя упражнения, приподнимаясь в седле неподвижного тренажера, я мысленно возношу молитвы. Заставляя свое тело работать на пределе возможностей, я в то же время отвлекаюсь неким подобием мантры, повторяющейся молитвой о Зельде и Майке. И судя по всему это действительно помогает. Я ощущаю подъем, как на физическом, так и на духовном уровне, чувствую связь с неким Божеством или тем, что могло бы так называться. Внезапно я перестаю быть обособленной сущностью и ощущаю себя частью чего-то большего. Это как в концепции одеяла из «Взломщики сердец» Дэвида Оуэн Расселла. Дастин Хоффман в этом фильме сравнивает Вселенную с огромным белым одеялом, вмещающим в себя все вокруг. В этом одеяле можно разглядеть отдельные проявления человеческого существования: тебя, меня, Эйфелеву башню, оргазм. Все перечисленное существует по отдельности, но вплетено в ткань единого «одеяла».

Как бы то ни было, молитвы вкупе с физическими упражнениями доводят меня до состояния экстаза, поднимают на ту высоту, где я чувствую, что снова сделался частью ВСЕГО. Это сродни эффекту от наркотиков. В прямом смысле. Раньше мне только после дозы мета удавалось достичь «единения».

Находясь на грани смерти, в те моменты, когда химикаты превращали мою кровь в яд, я, едва ли способный передвигаться или разговариваться, беспомощным перед своей зависимостью, чувствовал, что улавливаю саму суть жизни и смерти. Это был беспрецедентный опыт.

И вот теперь, трудясь на износ, разрывая на части ноги и легкие, и в то же время обращаясь к Богу согласно методике Спенсера, я испытываю похожую эйфорию. В моем случае, это идеальная альтернатива наркотикам. Высший класс.



Я звоню Спенсеру, пока еду на работу из тренажерного зала, желая обсудить с ним все случившееся.

Он отвечает на звонок и выясняется, что он сейчас ведет Люси в школу.

— Привет, Спенсер, — говорю я.

— Ник! Что случилось, братишка?

— Ничего, — отвечаю я. — Ты тренировался сегодня утром?

Возникает небольшая пауза.

— Эм, нет. А ты?

Я говорю, что да. Как ни странно, когда речь заходит о тренировках, то я чувствую себя конкурентом Спенсера. Мне всегда хочется ездить чаще, чем он. Когда мы катаемся вместе, то для меня важно держаться впереди или раньше него взбираться на холмы, все в таком духе. Не уверен, откуда это берется. Между нами установилось странного рода соперничество. Честно говоря, это очень похоже на мои отношения с отцом. То есть, я уважаю их обоих, но еще я отчаянно хочу их превзойти. Это всепоглощающее желание. Каждый раз, когда я разговариваю с отцом, то из кожи вон лезу, чтобы доказать ему насколько хорошо идут мои дела. Возможно, я пытаюсь пробудить в нем чувство зависти, потому что я-то ему, черт возьми, завидую. Завидую его журналисткой карьере. Мучаюсь от зависти, глядя на его дружную семью, частью которой не являюсь.

То есть, я просто хочу стать лучше, чем он.

Нынешний разговор со Спенсером развивается по той же схеме. Я отношусь к Спенсеру как к своему проклятому отцу. Параллели неоспоримы. Есть определенные причины, почему мне так отчаянно хочется стать частью семьи Спенсера, быть частью мирка, который он и Мишель создали для Люси. Я хочу быть ее братом. Хочу, чтобы Мишель заботилась обо мне так же, как о своей дочке. Я просто хочу начать все сначала… С Джаспером и Дейзи… С Люси. Но, к сожалению, мне известно, что эта мечта неосуществима. Я должен жить сам по себе и от этого никуда не денешься, сколько ни старайся. Так что, пока я говорю со Спенсером, провожающим Люси в школу, то ощущаю потребность доказать, что я лучше его. Может быть, я злюсь на него, обижен за что-то?

Я не знаю, как выбросить все это из головы и перестать вести себя агрессивно. Я рассказываю Спенсеру о событиях прошлой ночи. Он предлагает мне воспринять случившееся как знак того, что мне не следует участвовать в этом бедламе. Я отвергаю его предложение. Не хочу с ним спорить, но совершенно очевидно, что он не неверно оценивает ситуацию. Наша связь с Зельдой настолько мощная, что никто этого не в силах постигнуть. Мне даже почти что жаль Спенсера. Ему просто не дано понять. В его жизни никогда не было такой невероятной любви, как у нас с Зельдой. Он жалок.



Наш разговор быстро заканчивается. В последнее время я с трудом могу выносить Спенсера. Даже странно, ведь было время, когда я ловил каждое его слово и считал все, что он говорит непреложной истиной.

Он вечно повторял:

— Когда ты пытаешься действовать самостоятельно, то ничего не получается, так почему бы хоть разок не прислушаться к чужому мнению?

Всего месяц назад я только этим и занимался: следовал всем его советам. А теперь я вдруг почувствовал, что расклад изменился. Может, это как раз Спенсеру стоило бы попросить совета у меня.



Добравшись до работы, я внезапно начинаю злиться и на работу тоже.

Мне скучно, я раздражен и с трудом изображаю дружелюбие. К тому же, я сильно переволновался из-за событий прошлой ночи и теперь не могу сфокусироваться на повседневных задачах, допускаю кучу мелких глупых ошибок. Дважды записываю на прием одних и тех клиентов, назначаю встречи не получив номера телефона или не спросив имя клиента и тд. Не уверен, заметил ли это кто-нибудь, но сам себе я кажусь медлительным и рассеянным.

День такой долгий. Часы тянутся болезненно-медленно.



Когда я возвращаюсь домой, к Зельде, то выясняется, что она весь день провела в постели. Взяла отгул на работе. Она говорит, что у нее голова кружится и просит пойти на сегодняшнюю встречу по «12 шагам» без нее. Я тревожусь из-за того, что она пропустит встречу, но раз уж ей нездоровится, то тут ничего не поделаешь.



Здесь жарко, жарко, жарко, и я наполняю наш испарительный охладитель льдом и водой, чтобы в комнате стало приятнее находиться. Коммунальные услуги включены в стоимость аренды, поэтому Зельде не разрешается покупать нормальный кондиционер.

Я трижды целую Зельду в лоб. Сперва короткий поцелуй, потом дольше и дольше.

— Перестань, — говорит она, отворачиваясь, — мне плохо.

Больно. Я едва в панику не впадаю, когда она это произносит.

Холодный ужас изнутри колет тысячью иголок. Я не могу представить, что стал бы избегать Зельду, даже будучи совсем больным.

Боюсь, что могу потерять ее. Мысли мчатся галопом, я пытаюсь придумать, что должен сказать и сделать, чтобы снова завоевать ее расположение.

— Хочешь останусь с тобой? — спрашиваю я.

— Нет-нет, сходи на встречу.

— Принести тебе что-нибудь?

— Нет, со мной все будет нормально. Думаю, это просто головокружение, ничего больше. Может, врач мне выпишет какое-нибудь лекарство. Да не пугайся ты так. Все в порядке.

Я немного успокаиваюсь. Возможно, я отреагировал слишком бурно.

— Я тебя люблю, — говорю я.

— И я тебя люблю, Ник.

— Просто…

— Знаю, знаю, — произносит она. — Тяжелая выдалась ночка.

— Я так боялся, что ты решишь вернуться к нему.

— Ник, я никогда к нему не вернусь. Клянусь душой матери.

Именно это я и хотел услышать. Все тревоги и страхи уносятся прочь, и я чувствую, что мы с ней снова возвращаемся к нормальной жизни.

Насколько нормальной она у нас может быть.

— Тебе точно ничего не нужно? — повторяю я свой вопрос, уже стоя на пороге.

Она просит захватить для нее молочный коктейль из «Кафе 101», если успею заехать туда на обратном пути. И она разрешает взять ее «Jetta», так что не нужно морочиться и тащиться за моей машиной.



Пока я еду на встречу, сидя за рулем машины Зельды, то чувствую себя очень крутым. Втайне мечтаю, чтобы все участники встречи обратили внимание, что я приехал на ее машине. Готов на каждом углу об этом кричать.

И в конце концов, мне все же удается упомянуть об этом в разговоре с друзьями.



Собрание на пересечении Проспект-авеню и Ронда Виста Драйв в Лос Фелис посещает особенно много народу. Мне удается присоединиться к группе элиты, занявшей места вдоль стены в задней части помещения. Здесь Джош, Карен и этот парень, Эрик, который пишет сценарии к голливудским фильмам. Еще здесь есть Вольтер, наставник Джоша, консультант по наркотикам и по совместительству швейцар в местных ночных клубах. Риа, менеджер общежития «Sober Living», где я жил, и Вакиза, модель с автозагаром. Также я замечаю одного хорошо известного актера, сидящего рядом с барабанщиком из панк-группы семидесятых. Я чувствую себя уверенно, разговариваю со всеми. Шутки шучу и все такое. Вольтер слегка стебется надо мной из-за связи с Зельдой, но я нашими отношениями горжусь. Вольтер Зельду знает еще с тех пор, как она впервые пыталась завязать.

— Эта девчонка настоящая сутенерша, йоу, вот что я тебе скажу.

Я только смеюсь в ответ. Понятия не имею, что он имеет в виду.

На встрече есть оратор, но я ни единого его слова не слышу. Джош злобствует на пару с Вольтером, они осуждают всех подряд, не стесняясь в выражениях. Но при этом они остаются остроумными, и я очень хочу быть принятым в их компанию. Вольтер знаком буквально со всеми в Л. А, и когда он приходит на встречи, то забивает имя выступающего в строку поиска на IMDb (Internet Movie Database) на своем BlackBerry, чтобы мы точно знали насколько это влиятельный человек в Голливудской индустрии развлечений. Есть нечто отвратительное в том, насколько поверхностны их суждения, но я стараюсь не обращать на это внимания.



После встречи мы все отправляемся в «Кафе 101». Над одним из столиков здесь висит детская фотография Зельды.

Нас так много, что приходится сдвинуть пять столов. Я впервые чувствую себя полноценным членом компании. Теперь-то я работаю кинокритиком и встречаюсь с бывшей женой известного актера. Внезапно люди из группы стали относиться ко мне с уважением, еще немного и меня самого можно будет назвать знаменитостью. Я могу посоперничать с любым из присутствующих. Осознание этого факта пьянит и возбуждает. Я теперь тоже элита, как и все они. Я сижу рядом с актером, засветившемся в популярном порно-фильме и совсем не нервничаю. Мы даже немного болтаем. В данный момент я рад быть собой.

Я заказываю молочный коктейль на вынос и говорю всем, вздохнув:

— Зельда попросила. Клянусь, она одним мороженым питается.

Все смеются, как будто им отлично известны ее пищевые привычки.

Люди, которым раньше было плевать на меня, теперь относятся ко мне как к равному. Точнее, прежние приятели все еще обеспокоены моим поведением, зато всем новым знакомым я, похоже, нравлюсь.

Порноактер рассказывает мне о своей борьбе с зависимостью. Задает вопросы, на которые я отвечаю с видом эксперта. Все мои высказывания умны и привлекают всеобщее внимание. Скажу честно, я не хочу, чтобы это чувство когда-либо исчезало. Я наконец-то стал кем-то. Может, достижение и незначительное, но это правда.



После ужина я еду на машине Зельды обратно в квартиру.

Зайдя внутрь, я вижу, что Зельда спит, завернувшись в толстое одеяло. Телевизор включен. Я сворачиваюсь клубком рядом с ней, смотрю какой-то фильм с Мэрилин Монро и Кэри Грантом.

Она никак не просыпается.

Вспомнив про Спенсера и все, чему он меня научил, я благодарю Бога за Зельду и за свою жизнь, за все, что сейчас в ней происходит. Мне двадцать два и целый мир застыл на кончиках моих пальцев. Остается только протянуть руку и схватить его. Сделаться частью этого невероятного, завораживающего, гламурного мирка под названием «Голливуд». Ничто другое не принесет мне большего наслаждения.



Я целую Зельду в горячий лоб. Она открывает глаза.

— Привет, малыш, — говорит она.

— Привет. Тебе лучше?

— Немного. Заходил доктор Е. и принес кое-какие лекарства. Он так добр ко мне. Надеюсь, ты с ним еще познакомишься.

— Было бы здорово, — соглашаюсь я. — Что он тебе дал?

Она целует меня в щеку и поворачивается набок, лицом к стене. Ответить

не успевает, снова проваливается в сон.

Я смотрю телевизор, испытывая чувство полнейшего удовлетворения.



День триста шестьдесят восьмой



Зельда уже больше двух недель не ходит на работу. Какие бы лекарства ей не прописал врач, не заметно, чтобы они помогли ей справиться с недомоганием. Я отправляюсь на работу в салон, а когда возвращаюсь, то вижу, что Зельда по-прежнему в постели. В последнее время она кажется отстраненной, но я не хочу на этом зацикливаться. По крайней мере, мы по-прежнему занимаемся любовью каждый день. В этом плане ничего не изменилось.



Я просыпаюсь около шести утра. Час уходит на пробежку, бегаю я вверх и вниз по парку Раньон Каньон. Так здорово оказываться на вершине. Взбираясь на горный хребет, откуда можно окинуть взглядом весь Голливуд, я ловко маневрирую, уклоняясь от собачников и туристов, которые попадаются на пути.



Мне с трудом удается сосредотачиваться на работе. Теперь мне слишком скучно находиться в салоне, что, уверен, легко заметить по моему поведению. В конце концов, я ведь практически знаменитостью стал, благодаря роману с Зельдой. Почему я должен оставаться на должности сраного администратора в салоне красоты? Я целыми днями переписываюсь с Зельдой, мы вовсю флиртуем. Хочу проводить с ней каждую секунду каждого дня. Нет ничего важнее, чем это. Я готов умереть за нее. Лучше смерть, чем жизнь вдали от нее. Она — мое все. Благодаря ей у меня появилась цель в жизни, я почувствовал себя целым. Именно этого я всегда и хотел. Она — то, чего я всегда хотел. Она лучше чем метамфетамин. Она идеальна. Я пойду на все, лишь бы остаться с ней. Никто не смеет утверждать обратного — особенно Спенсер. По правде говоря, он меня уже достал. Кто он такой-то? Заурядный продюсер, который живет в Восточном Лос Анджелесе, в заурядном доме, со скучной женой. Я потерял уважение к нему. Зачем мне прислушиваться к его словам? Он не имеет никакого отношения к той жизни, о которой я мечтаю. Я его просто перерос. К тому же, он напоминает мне о том, каким я был: жалким неудачником, без карьеры, без нормальной жизни, без единого цента в кармане. Кому же понравиться о таком вспоминать? Точно не мне. А Спенсер не позволяет об этом забывать.

Но я-то теперь кое-чего добился. А он так и остался пустым местом.

К тому же, его обескураживают мои отношения с Зельдой. Не то, чтобы он не был добр ко мне, он просто не понимает в какой направлении теперь движется моя жизнь. Он не поспевает за мной. Мне нужен другой наставник. Точно.



Два дня назад я отпраздновал год без наркотиков. Пора двигаться дальше. Чего я действительно хочу, так это попросить Вольтера стать моим наставником, поэтому и звоню ему во время обеденного перерыва. Вольтер стал отличным наставником для Джоша. Он является частью Голливудской реальности. У него номер Пэрис Хилтон на быстром наборе в телефоне! Надо ли что-то еще объяснять? Вольтер меня действительно понимает. Он разбирается во всем этом звездном дерьме. Уверен, что он сможет перезнакомить меня с кучей людей. И Зельда его знает. А про Спенсера ей ничего не известно.

Слушая гудки в трубке, я нервничаю, пытаясь придумать, что же ему скажу. Боюсь, что он откажется или посмеется надо мной или еще что. Страшусь, что он меня не примет.

Он поднимает трубку на пятом гудке.

— Аааллооо?

— Эм, Вольтер, это Ник, — я говорю с запинками.

— Ник Шефф… Что я могу для тебя сделать?

Примерно минуту мы обсуждаем мои текущие дела. Он кажется очень понимающим. Как будто заранее предугадывает каждое мое слово.

— Ник, кобель ты эдакий, — говорит он, — я Зельду уже лет сто знаю, йоу. Если кто и может помочь тебе разобраться во всем этом бардаке, то только я.

Я рассыпаюсь в благодарностях, говорю ему спасибо за то, что он готов взять надо мной шефство. Он предлагает встретиться после работы в местечке под названием «Кафе Суши» в Беверли Хиллз. Хочет обсудить, как мы будем работать над «шагами» вместе и какое влияние это может оказать на мои отношения с Зельдой.



Спенсеру я ничего не рассказываю. Боюсь услышать, что скажет он. Даже будучи на работе, я стараюсь не попадаться на глаза Мишель. Чувствую себя так, словно предал ее и Спенсера. Тем не менее, я все еще считаю, что это было правильное решение.

Перед уходом с работы я звоню Зельде. Рассказываю ей, что попросил Вольтера стать моим наставником.

— Ох, малыш! — восклицает она. — Какая отличная новость!

— Да, я считаю, что так будет лучше для всех.

— Славно, любимый.

— Вернусь домой так скоро, как только смогу.

— Не сомневаюсь.

Она просит захватить для нее запеченный овощной ролл и салат с водорослями. Я обещаю, что так и сделаю.



Спенсер звонит мне в то время, как я еду на встречу с Вольтером. В этот момент я нахожусь на Кресент Хайтс. Телефон звонит снова и снова. Я не беру трубку. Не знаю, во что теперь превратятся наши с ним отношения. Хотелось бы остаться друзьями.



Зайдя в кафе, я вижу, что Вольтер уже ждет меня за столиком. Он очень худой, лысеющий, с толстыми усами, но каким-то образом ему удается привлекать к себе всеобщее внимание. Все официантки его знают. Он даже взял на себя смелость заранее заказать мне еду.

Разговор с Вольтером кардинально отличается от моих встреч со Спенсером. Вольтер говорит, что в принципе-то без разницы, чем я занят, до тех пор пока остаюсь в завязке и стараюсь помогать новичкам из программы «12 шагов». Он даже дает мне список с номерами телефонов новичков, которым я, как ему кажется, мог бы помочь. У него есть ряд условий, я должен их соблюдать, если хочу, чтобы он оставался моим наставником.

Я должен звонить ему каждый день, без исключений. И еще я должен говорить о своей «трезвой» жизни с новичками и работать над шагами вместе с Вольтером, а в остальное время могу заниматься чем мне заблагорассудится. В отличие от Спенсера, он не выказывает никакого скептицизма и опасений по поводу моего нового образа жизни. Работа над «шагами» с Вольтером, очевидно, будет кардинально отличаться от строгого и дисциплинирующего подхода Спенсера. Я искренне радуюсь тому, что сменил наставника.



Когда я возвращаюсь домой, Зельда смотрит по телевизору какой-то фильм Брайана де Пальмы. Ей по-прежнему нездоровится и она курит сигареты. Мы разговариваем о повседневных делах, обсуждаем мою встречу с Вольтером. Зельда считает, что мне стоит окончательно перебраться к ней и, таким образом, сэкономить на аренде. Я уточняю всерьез ли она это говорит.

— Да, милый. Ты же знаешь, я люблю тебя больше всего на свете. Я так рада, что ты стал частью моей жизни.

— Я тоже, — лепечу я, едва не задыхаясь.

Безумно в нее влюблен.



Где-то в одиннадцать тридцать ей звонит подружка, Якудза. С ней мне пока встречаться не доводилось, но я о ней наслышан. Ей тридцать семь лет и она является наследницей состояния, оцениваемого в десять миллиардов долларов. Недавно она вышла замуж в пятый раз, за двадцатипятилетнего парня по имени Джастин. Судя по ее словам, он опять начал употреблять кокс, и это после года участия в программе «12 шагов». Якудза просит о помощи. Не колеблясь ни секунды, Зельда встает с кровати и мы быстро одеваемся.



Двигаясь на запад по Сансет-бульвару, я оглядываюсь назад, чтобы полюбоваться на городские огни, свет которых отражается в буквах «Голливуд», парящих в окружении темноты.



Якудза живет в Брентвуде, дом ей тоже достался по наследству. Зельда сдружилась с ней всего пару месяцев назад, но Якудза уже не раз выручала ее в финансовом плане, одалживая немалые суммы денег. Они встретились на благотворительном вечере «Musicians’ Assistance Program», программы лечения, которую когда-то проходила и Якудза. Пока мы едем по Сансет-стрип Зельда рассказывает, что они с Якудзой подумывают открыть свой бизнес, хотят быть дизайнерами одежды. Зельде часто доводилось придумывать дизайны костюмов для героев рекламных роликов.



Дом Якудзы находится в самом конце Мандевилл Каньон и окружен выбеленным забором. Само здание походит на сказочный замок. Его увенчивают две башенки с черепичной крышей, а позади него находится большой задний двор.



Внутри воняет собачьим дерьмом. По всему дому развешаны картины, полки с книгами и странные гравюры. Дверь нам открывает Джастин. Он определенно очень красивый парень. Волосы его выкрашены в черный цвет, на затылке они длинные, а виски выбриты. Черты лица точеные, на подбородке какая-то грязь. Судя по тому, как он разговаривает, он и правда находится по кайфом. Слова звучат так, словно ему приходится с силой выталкивать их сквозь сжатые зубы.

— Вы из полиции?

— Эм, нет, — отвечаю я. — Я Ник.

— А я Зельда. Где Куза?

— Где-то наверху.

Зельда идет к ней, а я остаюсь с Джастином, пытаюсь наладить с ним диалог. Он все никак не успокоится, рыскает по комнате и выглядывает на улицу, прячась за шторой.

— Джастин, — говорю я, — расслабься. Никто за тобой не явится.

Через некоторое время Якудза спускается на первый этаж. У нее короткие волосы, выкрашенные в белый цвет, а одета она в комбинезон, напяленный поверх толстого шерстяного свитера. Я поднимаюсь и пожимаю ей руку. Начиная с этого момента, она, ну, ни на минуту не затыкается. А я даже не в состоянии понять, что именно она говорит. В смысле, говорит-то она по-английски, но так быстро перескакивает с одной темы на другую, что я за ней просто не поспеваю.

Зельда садится рядом со мной, и я обнимаю ее. Мы обмениваемся взглядами. Якудза продолжает трещать, а Джастин застывает на месте. В конце концов, он извиняется перед нами и уходит наверх.

— О Господи, — начинает причитать Якудза, как только он скрывается из виду, — он еще дозу в ванной занюхает. Он умрет. Его сестра умерла от передоза кокаином. Я этого не выдержу. Я этот брак аннулирую нахрен. Вы должны ему помочь. Ник, вы с ним ровесники, пожалуйста, помоги ему!



Понятия не имею, что я могу сделать в этой ситуации, но все равно тащусь вверх по лестнице, в ванную.

Внезапно мне отчаянно хочется закинуться наркотой. Это желание появляется из ниоткуда, пока я поднимаюсь наверх. Я почти что надеюсь, что у Джастина там и найдется кокаин, который я смогу вдохнуть. Эта мысль меня не пугает. Я знаю, сколь многого могу лишиться, но просто не думаю об этом. Я словно перешел на автопилот.

Но, к счастью, я открываю дверь ванной как раз в тот момент, когда Джастин, сидя на корточках, смывает в унитаз большой пластиковый пакет кокса и две трубочки.

— Все в порядке, — заявляет он, подняв на меня глаза, — я больше не буду употреблять. Скажи Кузе, что я все выкинул. Блять, мне так жаль.

— Спустишься вниз вместе со мной? — спрашиваю я.

— Конечно-конечно, чел. Как там тебя звать?

Я снова представляюсь.

— Точняк, точняк. Куза тебе позвонила?

— Она позвонила моей девушке.

— Ого, — говорит он, вставая на ноги. — Как же я проебался. Копы еще не приехали?

— Нет. Никто не вызывал копов. Ты в безопасности, понимаешь?

— Спасибо.

Мы возвращаемся вниз. Я рассказываю Якудзе, что Джастин выкинул весь его кокс и все остальное. Она в ответ разражается новым бессмысленным монологом. Я улыбаюсь и киваю, крепко сжимая руку Зельды. Джастин даже не пытается принять участие в разговоре. На самом деле, несколько минут спустя он попросту вырубается. Не представляю, как кто-то может уснуть после огромной дозы кокаина, для меня это настоящая загадка. Якудза беспрестанно благодарит нас за помощь. Говорит, что если мы соберемся пожениться, то она раздобудет для нас лучшие помолвочные и обручальные кольца. Ее сестра занимается производством ювелирных изделий, так что она может их кучами скупать.

— Я знаю, что Зельде этого хочется, Ник. Точно знаю. Вы идеально друг другу подходите.

Я краснею.

— Зельда, — говорю я, — ты когда-нибудь задумывалась об этом… в смысле, ты бы вышла за меня?

— Если захочешь.

— Малышка, я хочу этого больше всего на свете!

Мы целуемся и Якудза объявляет, что мы охренительно милые.

— Так что, решено?

— Да, — соглашаюсь я.

— Супер! Возвращайтесь сюда завтра, я принесу несколько разных колец, посмотрим, что вам больше приглянется.

Зельда хихикает.



Когда мы едем домой, я спрашиваю, всерьез ли она говорила.

— Конечно! Не могу дождаться, когда расскажу об этом отцу.

— Он не будет против?

— Шутишь, что ли? Он будет в восторге! А как твои родители отреагируют?

— О, — я поворачиваюсь к окну и смотрю на густую листву деревьев, — уверен, что они будут счастливы.

Разумеется, я знаю, что это неправда. Приходится сглотнуть, чтобы избавиться от комка в горле. Как я им расскажу об этом? Заранее могу представить, какое жуткое молчание воцарится в комнате, после того я поделюсь этим известием с отцом. Мне всегда хотелось, чтобы он мной гордился, но нельзя допустить, чтобы это стремление влияло на мои решения. Ему придется просто смириться. Как и всем остальным. Я люблю Зельду и хочу всего себя ей посвятить. Ничто не сможет разрушить нашу связь. Я женюсь на ней и проживу с ней до старости, мы будем вместе в болезни и в здравии, в богатстве и в бедности. Пройдет время и родители примут Зельду в семью.

Тем не менее, я в ужасе от перспективы предстоящего разговора с родителями. В полном ужасе.

Зельда берет в рот сигарету, и я наблюдаю за тем, как она делает несколько затяжек.

— Можно и мне одну? — спрашиваю я.

— Конечно, малыш.

Она протягивает мне пачку «Парламента» и смотрит, как я прикуриваю.

Она смеется.

— Знаю, что нельзя так говорить, но мне действительно хочется, чтобы ты курил, милый.

— Правда?

— Мне кажется, что это нас еще сильнее сблизит.

— Точно… согласен с тобой.

Больше года прошло с тех пор, как я бросил курить, но стоит сделать первую затяжку здесь, сидя в машине, и кажется, что я ни дня не пропускал. Все происходит само собой, я даже не до конца понимаю как оказался здесь, с этой штукой в руке. Клянусь, я чертовски импульсивен. Но, не буду отрицать, возвращение к курению меня радует. Я знаю, что выгляжу потрясно, сидя рядом со своей невестой, покуривая сигарету, двигаясь по направлению к Голливуду в два часа ночи.





День триста девяносто шестой



Я уведомил арендодателя о переезде и всего за два дня перетащил все вещи к Зельде. Она ушла со своей работы в Беверли-Хиллз и теперь подрабатывает временным помощником костюмера на съемках рекламы дезодоранта. Эта работа ей, похоже, намного лучше подходит. Каждый день она возвращается домой поздно, полная энтузиазма. Я в одиночестве засыпаю в нашей постели, но сквозь сон замечаю, как Зельда прокрадывается в ванную. Если я окликаю ее по имени, то слышу, как щелкает замок. Она отпирает дверь только несколько минут спустя, подходит ко мне и целует, но после этого немедленно вновь запирается в ванной. Создается впечатление, что она больше не спит по ночам и, честно говоря, это вызывает у меня некоторые подозрения. Я посматриваю на ее руки, выискивая следы от уколов, но следов нет, так что, наверное, она не употребляет. Тем не менее, ведет она себя, как минимум, странно. Не знаю, что и думать.



Когда спрашиваю напрямую, она отвечает, что у нее была череда ужасных приступов астмы. Поэтому она должна была дышать через штуку под названием распылитель. Распылитель производит слишком много шума, а ей не хотелось меня будить. Зельда говорит, что раньше ей в таких случаях приходилось ехать в отделение скорой помощи, но после приобретения распылителя стало можно ограничиваться его использованием. Через него она вдыхает всякие стероиды, из-за которых становится чересчур энергичной, решает, что пора бы разукрасить ногти или заняться другой подобной фигней.

На работе Фаун рассказывает мне, что у ее трехлетней дочки похожая схема лечения астмы и что после процедур девочка ведет себя так же, как Зельда. Зарядившись сумасшедшей энергией, носится по всему дому. Узнав обо всем этом, я решаю поверить Зельде и больше не донимаю ее расспросами.



Я наконец-то поговорил со Спенсером про смену наставника. Он сказал, что будет помогать мне, независимо от того, какую стратегию я избрал для прохождения программы "12 шагов". Он не выглядел рассерженным или обиженным. Это меня удивило. Он сказал, что останется моим другом, несмотря ни на что. Его слова меня порадовали, не скрою.



Вольтер довольно-таки ненавязчивый наставник. Я звоню ему каждый день, но, похоже, что ему не особо интересно слушать про мои личные дела. В основном, мы обсуждаем "шаги". Больше он ни во что не вмешивается и меня это полностью устраивает.

К тому же, мы с ним постоянно ужинаем в больших компаниях или бываем на приемах по случаю открытия какой-либо художественной выставки, все в таком духе. Я ощущаю себя важной персоной. Чего еще желать?



Когда я прихожу домой с работы, Зельда уже там, успела вернуться со съемок рекламы. Они сегодня закончили пораньше и Зельда хочет поужинать вместе со мной в итальянском ресторанчике на Робертсон. Я переодеваюсь к ужину, но тут желудок вдруг резко сводит судорогой и я понимаю, что мне стоит ненадолго прилечь.

— Что с тобой, малыш? — спрашивает Зельда.

Я объясняю.

Она жалеет меня и спрашивает не дать ли мне таблетку.

Боль очень сильная.

— А какие у тебя есть? — спрашиваю я.

Она подходит ближе и садится на кровать рядом со мной, положив мою голову к себе на колени.

— Я скучал по тебе днем, — говорю я.

— И я по тебе.

Она протягивает мне маленькую оранжевую таблетку и говорит, что она избавит меня от боли в желудке. Сперва я хочу спросить, что это за лекарство, но в то же время не желаю казаться наивным, недостаточно опытным для нее. Я хочу быть крутым и беспечным.

Думаю, предложи она мне пробежаться по оживленной автостраде, я бы и на это согласился. Так что я просто глотаю таблетку, не запивая ее водой. Тяжесть в желудке так никуда и не девается, и я все еще понятия не имею из-за чего она появилась.



Вчера Зельда рассказала отцу и мачехе про предстоящую свадьбу, и они пришли в восторг. Сразу же начали строить планы: где состоится прием, кто именно нас поженит. Зельда хочет, чтобы свадебную церемонию провела ее бывшая наставница, Кортни, и чтобы проходила церемония на заднем дворе у ее отца. Это все замечательно, но когда я сегодня ехал домой, то подумал, что и мне пора бы позвонить папе, ввести его в курс дела. Каким-то образом мне удалось убедить себя, что он меня поздравит и согласится прийти на свадьбу. Я бы хотел, чтобы Дейзи несла корзинку с цветами. Я решил, что если буду говорить уверенно и вдохновленно, то это настроение передастся и отцу.

Ничего не вышло.

Папа сказал, что я совершаю ужасную ошибку. Он практически умолял меня все отменить. Разговор закончился тем, что я разозлился и бросил трубку, выкрикнув напоследок, что ему плевать на мое счастье. Может быть, боль в желудке как-то связана с этим происшествием, а может нет. Со мной такое и раньше частенько случалось. Когда я был маленьким, то у меня ужасно болел живот каждый раз, когда я летел на самолете от мамы к папе или наоборот. Помню, что аж пополам сгибался от боли. Иногда проблемы с желудком начинались еще за два-три дня до отъезда, а в последнюю ночь боль обязательно усиливалась. Источник стресса у меня точно находится в желудке.

Но я не хочу рассказывать Зельде о случившемся. Делаю вид, что все идет как надо.



Как только мы добираемся до "Al Gelato", я понимаю, что со мной что-то не так. Свет от заходящего солнца внезапно кажется очень тусклым и у меня возникает чувство будто я двигаюсь сквозь густую-густую патоку. Когда мы подходим к столику, я едва не сажусь мимо стула. Приходится прислониться к белой отштукатуренной стене. Голова кажется слишком большой для моего тела, а глаза сами собой закрываются.

— Ник, — обращается ко мне Зельда, встряхивая за плечи, — эй, Ник, милый с тобой все в порядке?

— Конечно, — машинально отвечаю я. Взглянув в зеркало, висящее в углу помещения, я замечаю, что зрачки у меня практически исчезли.

— Зельда, что за таблетку ты мне дала?

— О Господи, ну почему?! — восклицает Зельда, вскакивая на ноги.

— Я словно... словно... словно героин себе вколол.

Похоже, она впадает в панику.

— Блять, Ник, думаю, нам нужно убираться отсюда.

— Что? Что происходит?

Она хватает меня за руку и тащит обратно к машине, по пути успевая извиниться перед грузной официанткой.

Я пребываю в эйфории. Точнее, я напуган и понятия не имею, что происходит, но совсем не переживаю из-за этого. К тому же, боль в желудке полностью проходит. Все эти ощущения моему телу давно знакомы и я осознаю, как сильно по ним скучал.

Я прошу у Зельды сигарету. Она сама зажигает ее и передает мне по пути домой. Некоторое время я ничего не говорю, просто дышу и стараюсь оставаться в сознании.

Внезапно я замечаю, что Зельда плачет. До чего же она красивая.

— Что бы не случилось, — говорю я, — я все пойму. Я тебя никогда не покину, несмотря ни на что.

Она делает судорожный вдох, всхлипывает.

— Обещаешь?

— Да, — киваю я. — Да, обещаю.

— Видишь ли... Богом клянусь, я не знала, что Бупренорфин так на тебя подействует. Видимо, я его слишком долго принимаю и поэтому уже ничего не чувствую.

Я поворачиваю голову и недоуменно смотрю на нее.

— Ник, я не в завязке. Я уже год как сижу на Бупренорфине. Это что-то типа метадона, понимаешь? Благодаря ему на меня не действуют опиаты, но, видимо, поначалу от него такие же ощущения, как от героина. Вот что с тобой случилось.

Она захлебывается рыданиями, а я говорю ей, что это все пустяки.

— Нет, — возражает она, — это важно. Послушай, Ник, я люблю тебя и хочу, чтобы ты знал правду.

— Рассказывай, детка.



И она рассказывает. Я сижу и слушаю, как она выкладывает мне все. Как выясняется, последние три месяца Зельда принимает бензодиазепины и курит крэк. Она вновь подсела на наркотики за компанию с тем парнем, Алекси, которого я видел всего пару раз. Он старше нас обоих и два года назад ему стреляли в голову. Его пыталась застрелить собственная подружка, девушка по имени Бижу. Они жили в Голливуде, и Алекси в тот день взобрался на балкон их спальни, одетый во все черное, с черной маской на лице, потому что думал, что Бижу ему изменяет. В постели с ней никого не было, зато у нее под рукой оказался пистолет, его же пистолет, из которого она и выстрелила в предполагаемого ночного грабителя. Алекси снесло пол-головы, но каким-то чудом ему удалось выжить. Некоторое время он посещал собрания группы, где и познакомился с Зельдой, но потом сорвался и уехал с Бижу в Лас Вегас. Он все еще приезжает в Л. А. время от времени и, насколько я понял, в один из своих визитов предложил Зельде покурить крэк вместе с ним.

Помимо этого, я узнаю, что ее доктор, тот самый доктор Е., по сути является ее дилером и может выписать ей рецепт на что угодно.

Она говорит, что поймет, если я захочу с ней расстаться.

— Нет, малышка, — отвечаю я, — если ты избрала для себя такой путь, я хочу идти по нему вместе с тобой. Я хочу быть твоим компаньоном в любых путешествиях, какие случатся в твоей жизни.

Несмотря на эффект от Бупренорфина, в моем желудке снова возникает тяжесть, когда я произношу эти слова.

Стоит ли Зельда того? Начнется ли теперь такой же кошмар, в каком я жил, когда был с Лорен?

Нет. С Зельдой все будет иначе. Я жизнь готов отдать за возможность провести с ней еще одну ночь. К тому же, я много чего узнал про жизнь без наркотиков, про Бога и все остальное, чему Спенсер учил. Уверен, что полученные сведения помогут мне пережить все это. Мы с Зельдой только сильнее станем. Наша любовь преодолеет зависимость. Наша любовь преодолеет все.

Преодолеет.

Должна преодолеть.

— Мы пройдем через это вместе, — произношу я.

— О, мой красивый мальчик, я так сильно тебя люблю.

Она больше не плачет, и мы долго целуемся, пока на светофоре горит красный цвет. Зельда спрашивает хочу ли я пойти на вечеринку к Якудзе и Джастину в их новую квартиру. Они только что переехали в Беверли-Хиллз. Я по-прежнему не в себе из-за Бупренорфина и согласен на все.

Солнце садится, зажигаются уличные фонари.

— Зельда, а Якудза не волнуется из-за того, что у Джастина был рецидив? — спрашиваю я.

— Волнуется, но, похоже, она и сама снова употреблять начала. Иногда она безумные вещи вытворяет.

Я киваю.

Квартира Якудзы и Джастина находится в нижней части Сансет-Бульвара, на пересечении с бульваром Уилшир. Она в высотном здании, где на входе стоит швейцар, а цоольный этаж превращен в подземный гараж. Нам приходится сперва позвонить им по домофону.

Вестибюль просто огромный, с пальмами в кадках и небольшим фонтаном с водопадом.

Мы поднимаемся на восьмой этаж и шагаем вниз по коридору, к последним апартаментам слева. Кто-то нарисовал на двери "Х" грязно-белой краской. Мы жмем на звонок, Джастин открывает дверь. Он укурен в хлам, челюсть так и ходит ходуном. Мы проходим внутрь. Квартира у них по-настоящему просторная, в центре гостиной стоит бильярдный стол, а из окна открывается вид на Сансет-стрип. На одном из столиков в гостиной высится горка мета, а рядом с ней есть и горка кокаина. При виде мета у меня дыхание перехватывает от предвкушения.

Чистых шприцов не осталось, но Якудза разрешает воспользоваться одним из ее. Также она принесла для нас обручальные и помолвочные кольца, чтобы мы могли их примерить.

Зельда никогда не пробовала мет и сразу вкалывает кокаин, ну а я, конечно, готовлю для себя дозу кристаллов. Я позволяю Зельде воткнуть шприц мне в руку и ввести дозу. Ощущения просто неописуемые. Не представляю, как я целый год обходился без этого дерьма. Я зажигаю сигарету и чувствую, что достиг пика наслаждения.

Потом мы начинаем разглядывать кольца. Мы обсуждаем, что на помолвочных кольцах внутри должна быть гравировка, но потом Зельда хватается за обручальное кольцо. Якудза говорит, что продаст нам его за семь тысяч долларов. Я выписываю ей чек на триста баксов, потому что больше у меня в данный момент просто нет, но Якудза говорит, что оставшуюся сумму можно будет выплачивать в рассрочку.

Пару часов мы сидим и болтаем обо всякой фигне. После вколотой дозы мета у меня болит рука, но я не обращаю это на это внимания.

В какой-то момент Якудза запирается в ванной со всем запасом наркотиков и отказывается выходить. Она начинает орать из-за двери, что ее выселят из квартиры, что ей нужно позвонить адвокату и подать в суд на владельцев здания. Она говорит что-то насчет входной двери, что ее вычислят по метке, и я понимаю, что она сама и нарисовала "Х". Зельда пытается утешить ее, но Куза совсем с катушек слетела. Я слышу, как она что-то тихо бормочет.

Джастин отрубается на черной кожаной кушетке.

Похоже, нам пора уходить, и я спрашиваю Зельду, не желает ли она взглянуть на бассейн на крыше. Она соглашается, и мы идем туда. Бассейн закрыт. Сейчас примерно три часа утра, но я все равно раздеваюсь догола и ныряю в воду. Зельда смотрит на меня и смеется. Я успел стащить у Кузы кучку кристаллов и стеклянную трубку. И несмотря на то, что Зельда сомневается, стоит ли ей пробовать мет, мы все равно накуриваемся прямо там. Я насквозь мокрый.

Я судорожно вздыхаю, когда химические пары обжигают горло.



Мы едем домой. Я веду машину, и мы болтаем, болтаем, болтаем.

Около семи часов утра я засыпаю на кровати. Не знаю, как долго я сплю, но когда просыпаюсь, Зельда стоит надо мной, сжимая в руках свою сумочку от "Прада".

— Поверить не могу, что ты это сделал! — кричит она. Глаза у нее стеклянные, взгляд безумный.

— Что?

— Не строй из себя дурачка! Я не идиотка какая-нибудь, Ник! Ты отрезал подкладку, а потом назад ее пришил, так ведь? Здесь наркотики спрятаны, верно? Я уже нашла наркотики под плитками в ванной!

— Зельда, о чем ты говоришь?

— О, ну конечно. Да-да, само собой.

— Нет, я серьезно.

Я иду за ней в ванную и вижу, что она отодрала все плитки, примыкавшие к белым стенам. Она демонстрирует мне горстку белых хлопьев.

— Скажи еще, что это не мет! — говорит она.

— Это не мет, — отвечаю я. — Это хренова штукатурка. Зельда, у тебя психоз или что-то типа того. Ты не в состоянии нормально думать.

— Да я даже не под кайфом! — спорит она. — Это ты, блять, под кайфом и рассовал наркотики по всей этой квартире.

— Эм, нет, детка, я этого не делал. У меня их нет.

— Ник, скажи мне правду!

— Зельда, я тебе уже все сказал.

Она предпринимает попытку отодрать еще одну плитку.

— Зельда, пожалуйста, перестань, тут ничего нет. Сама погляди. Слушай, давай заключим сделку. Подожди до утра. Наркотики все равно никуда не денутся. Если утром тебе все еще будет хотеться их искать, мы вместе тут все разломаем. Но, малышка, здесь правда ничего нет. Я тебе никогда не лгал и не солгу.

Она мне не верит. Она просто не в себе. Я готовлю еще одну дозу из остатков мета и даю ее Зельде. Кажется, это ее немного успокаивает и тогда я предлагаю ей прокатиться куда-нибудь на машине. Она соглашается и мы едем в аптеку "Rite Aid" на пересечении Франклин авеню и Сансет-бульвара. Уже почти полдень и солнце светит чертовски ярко.

Я покупаю пачку сигарет, а Зельда крадет три баночки мороженого, коробку хлопьев "Lucky Charms" и что-то из косметики. Она просто кладет все это в свою сумочку. Вот так легко. Я целую ее на ступеньках магазина, и все снова возвращается в норму. Мы едем домой, и она извиняется передо мной за устроенную истерику. Говорит, что никогда больше не будет пробовать мет.

Мы вместе дремлем на кровати под шум телевизора.



День четыреста седьмой



В прошлую пятницу меня уволили. Я заявился в салон абсолютно невменяемый после того, как всю ночь упарывался коксом вместе с Зельдой. Один ее приятель дал нам номер своего дилера, парня по имени Адам. Чаще всего мы встречаемся с ним в окрестностях Ларчмонта. Неподалеку оттуда живет доктор Е., к которому я тоже начал ходить вместе с Зельдой. Он выписывает мне рецепты на ксанакс и бесплатно дает упаковки кветиапина. Благодаря ему и Адаму мы с Зельдой в любой момент можем получить все, что захотим. Несмотря на то, что у Зельды периодически случаются истерики и она вновь начинает орать, что я прячу в квартире наркотики, наши с ней отношения крепче, чем когда-либо. Мы очень близки и все делаем вместе. Мы занимаемся любовью, разговариваем, смотрим фильмы, а я еще и про писательство не забываю.



К сожалению, на днях я сломал компьютер, когда разобрал его на части инструментами из домашнего набора Зельды, пытаясь починить. Теперь от моего ноута осталась только гора разрозненных деталей. Это напоминает мне о том, как Гэк разбирал все подряд.



Возвращаясь к теме увольнения: я, признаться, даже не помню, что именно заставило их меня выгнать. Знаю только, что когда вернулся обратно в квартиру, то на автоответчике меня уже ждало сообщение от Фавн. В нем говорилось, что они сменили замок на двери и что мне категорически запрещается туда возвращаться.

Для меня это было шоком, понимаете? То есть, я ведь действительно любил этих девчат, да и все еще люблю. Я никогда бы не причинил им зла, во всяком случае, нарочно. Поверить не могу, что настолько их испугал, что они даже замки поменяли.

Но потом я вспоминаю, как вламывался в дом родителей на Пойнт Рейес. Никогда больше не буду вытворять ничего подобного. Стыд и чувство вины просто невыносимы. Так что, может, оно и к лучшему, что меня уволили до того, как я нанес реальный ущерб. К тому же, я все равно ни на секунду не могу расстаться с Зельдой. Правда, я понятия не имею, как теперь буду зарабатывать на жизнь. Зельда становится безработной каждые две недели, когда съемки очередного рекламного ролика подходят к концу, и тех денег, что она получает, нам обоим точно не хватит.

А помимо всего прочего, с той ночи, проведенной в квартире Якудзы, на моей руке зреет и раздувается какая-то шишка, к которой больно прикасаться. Зельда думает, что она возникла из-за грязного шприца. За последнюю неделю эта шишка еще сильнее разрослась и окрасилась в фиолетово-желтоватый цвет. Теперь она размером почти с бейсбольный мяч. Я все надеюсь, что она пройдет сама собой, но становится только хуже. И она ужасно болит.

Поскольку деньги у нас заканчиваются, Зельда звонит своей подружке, Лизе, чтобы узнать, не хочет ли она купить что-нибудь из ее дорогих дизайнерских нарядов, которые она еще и не надевала ни разу.

Выясняется, что Лиза сейчас встречается с одним парнишей, с Джорданом, которого я знаю практически всю жизнь. Он рос в Нью-Йорке, в том же жилом комплексе, что и я, и был одним из моих лучших друзей.

Как бы то ни было, Лиза соглашается приобрести что-нибудь из одежды, поэтому мы едем к ней домой, на Рокингем-авеню. Я мучаюсь от боли в руке, а Зельда говорит, что из-за инфекции от руки уже начинает пованивать, так что я прошу ее высадить меня около отделения скорой помощи в Санта-Монике.

Думаю, потом просто доеду до Лизы и Джордана на такси.

Зельда высаживает меня у пункта неотложной помощи UCLA. Я демонстрирую женщине за стойкой в вестибюле свой страховой полис. Рука к этому моменту уже чертовски распухла, нарыв стал желтовато-коричневым. Женщина бросает взгляд на руку, и после этого для меня очень быстро подыскивают врача.

Врач, к которому меня отводят, пухлощекий мужчина с короткими усами, хмурится и говорит, что, по его мнению, руку придется ампутировать.

Я округляю глаза.

— Шутите, что ли!

— Нет. Сынок, почему ты раньше с этой штукой ни к кому не обратился?

— Не думал, что все настолько серьезно.

— Настолько серьезно? Да инфекция тебе руку почти насквозь прожрала! Наверное, можно сперва попытаться вырезать только зараженный участок.

— Отлично. Уверен, что это сработает. Все не так уж плохо.

— Парень, поверь мне — все очень плохо. Я постараюсь спасти твою руку, но обещать ничего не могу.

У меня это просто в голове не укладывается, понимаете? Не верится, что все на самом деле так страшно, как он говорит.



Приходит медсестра и вкалывает мне дозу морфия. Честное слово, эффекта от этого ноль.

— Слушайте, — говорю я, — я сейчас нахожусь под воздействием блокатора опиатных рецепторов, он называется бупренорфин. Так что морфия мне понадобится больше.

Медсестра, изможденная светлокожая женщина, спрашивает разрешения у доктора, но тот отвечает, что больше мне колоть нельзя.

Потом в кабинет заходит медбрат, очкастый мужчина со светлой бородой. Крепко держа мою руку, он делает большой крестообразный надрез в верхней части нарыва.

Больно. Очень больно.

Как только он делает первый надрез, из руки начинает сочиться бело-желто-кровавый гной. Воняет просто ужасно. Как гнилая плоть или дерьмо, а то и похуже. Медсестра и медбрат все выдавливают и выдавливают гной, а я в какой-то момент чувствую, что вот-вот потеряю сознание.

К тому времени, как они спускают весь гной, в моей руке зияет огромная дыра. После этого медбрат велит мне внимательно смотреть, как именно он будет перевязывать рану, потому что в дальнейшем мне предстоит заниматься этим самостоятельно. Он берет длинную деревянную ватную палочку и бинт с обеззараживающим средством из банки и начинает запихивать все это в дыру. В процессе медбрату с медсестрой приходится так сильно давить на кость, что я стискиваю зубы, а на глазах, кажется, выступают слезы. Они просто заталкивают бинты в дыру, заполняя каждый миллиметр пустого пространства, образовавшегося в руке. На все уходит примерно пятнадцать минут.

В конце концов мне забинтовывают мою руку, а потом велят встать и снять штаны. Когда я подчиняюсь, мне вкалывают дозу антибиотика прямо в задницу. Укол кажется чуть ли не болезненнее, чем все, что было до этого.

Через несколько минут в кабинет возвращается врач и говорит, что мне безумно повезло, что инфекция не добралась до кости. Он выписывает мне рецепты на викодин и антибиотики. Еще мне выдают упаковку бинтов и несколько этих ватных палочек.

Я весь в крови, зато наконец могу убраться оттуда.

Дойдя до конца квартала, я вызываю такси. Водитель приезжает быстро, но сперва отказываться пустить меня в салон из-за всей этой крови.

— Господи Иисусе, что с тобой случилось?

— О, эм, да я просто только что из отделения скорой помощи.

Как будто это что-то объясняет.



Лиза и Джордан проживают в верхней части Рокингем-авеню, в прекрасном доме с высоким забором и бассейном. Я не видел Джордана с тех пор, как был ребенком, но он очень радуется нашей встрече. Сам расплачивается с водителем такси и крепко обнимает меня. Он — слегка полноватый парень с длинными темными волосами и жидкой бородкой. Он говорит, чтобы я чувствовал себя как дома, и засыпает вопросами про родителей, которых, по его словам, часто вспоминает.

Мы разговариваем, сидя на роскошном белоснежном диване, в то время как Лиза примеряет разные наряды. Она худенькая, со мной почти не разговаривает. Родители у Лизы знаменитости. У нее куча братьев, один из которых стал довольно успешным актером, но она сама, насколько мне известно, ничем не занимается. Что, впрочем, не мешает ей купить у Зельды одежды почти на пять тысяч долларов.

Джордан дает мне свой номер, еще раз обнимает напоследок и говорит, что я могу звонить ему в любое время.

По пути домой мы с Зельдой останавливаемся у "Rite Aid", чтобы забрать выписанные мне лекарства и наворовать побольше мороженого.

Похоже, на некоторое время о проблемах с деньгами можно забыть.



Позже мы с Зельдой занимаемся любовью, несмотря на дыру в моей руке.



День четыреста двадцать седьмой



Тот парень, Алекси, которому в голову стреляли, предложил Зельде прилететь к нему в Лас-Вегас и помочь с обустройством офиса. Сказал, что заплатит пятьсот баксов за три дня работы. Зельда сообщила ему, что без меня никуда не поедет, так что он согласился и мой билет заодно оплатить.



Мы уже стоим на пороге, когда Алекси звонит и заявляет, что еще мы должны забрать порцию крэка стоимостью в двести баксов у его дилера, который встретит нас в аэропорту.



Я высаживаю Зельду у входа, а сам отправляюсь парковать машину. К тому моменту, как я возвращаюсь обратно на автобусе, сделка уже состоялась. Зельда прячет крэк в нижнем белье, и мы отправляемся покупать билеты. В Бербанке жарко и я нервничаю и потею, когда мы проходим через пункт досмотра. По какой-то причине нас с Зельдой подвергают процедуре: "снимите обувь и вытряхните все из сумки".

Они ищут везде. С ног до головы обследуют нас ручным металлодетектором. Но им не удается найти крэк у Зельды и мы проходим в зал ожидания.

Я краду из кофешопа две упаковки с салатом и пару сэндвичей с мороженым. Прямо в зале ожидания мы все это и съедаем. Мы давно ничего не ели. Сэндвичи с мороженым с виду напоминают шоколадные печеньки, они очень вкусные. На борт самолета мы поднимаемся в самый последний момент.

Места у нас рядом друг с другом, в хвостовой части салона. Зельда засыпает у меня на плече.

В руке у меня все еще дыра, но она постепенно затягивается.



Прибытие в аэропорт Лас-Вегаса проходит очень странно. Алекси встречает нас снаружи, и мы тут же начинаем курить крэк. У него при себе есть треснувшая стеклянная трубка и мы передаем ее по кругу.

Крэк я раньше никогда не пробовал, но никому об этом не рассказываю. Честно говоря, я думаю, что тут и переживать-то не о чем.

Люди вечно твердят, что крэк - самое опасный из наркотиков, самый коварный. В одной из реабилитационных клиник у меня даже была наставница, которая говорила, что если у меня когда-нибудь случится срыв, главное - не подсесть на крэк. Она утверждала, что с крэка труднее всего "сниматься", и в тот момент ее слова меня здорово напугали.

Но вот я здесь, курю крэк на заднем сидении старенького "Land Cruiser" Алекси, в то время как мы проезжаем по центру Лас-Вегаса. И, если честно, мне даже не нравится производимый им эффект. Кайф длится секунд десять, а потом хочется получить следующую дозу. Радости от этого мало, но в то же время я ощущаю, что не могу остановиться. Это, признаться, пугает. Не успев понять, что происходит, я обнаруживаю, что обыскиваю пол в салоне машины, проверяя нет ли там частичек крэка, собираю ворсинки с коврика и другой мелкий мусор, пребывая в уверенности, что это наркота. Алекси рулит одной рукой, другой сжимая курительную трубку. У него светлые волосы и зеленые глаза. Он похож на типичного жителя северной Европы, с жесткими, мужественными чертами лица. Он высокий и толстый, но говорит и двигается с невероятной чувственностью - особенно, находясь рядом с Зельдой. Меня это нервирует, но я, конечно же, не подаю виду.

Как только мы добираемся до дома Алекси, у Зельды взаправду начинается ужасный приступ астмы и она обнаруживает, что оставила ингалятор в Л. А.

Мы заходим в дом. Он выглядит очень мило, серьезно. Дом самый обыкновенный, одноэтажное строение белого цвета, но зато здесь есть большой задний двор.

Мы оставляем сумки в комнате у Алекси, которая по совместительству является его офис-студией. После этого мы все снова забираемся в машину и едем к аптеке. Зельда идет в аптеку, а мы с Алекси ждем ее в машине. Он поворачивается и испытующе смотрит мне в прямо в глаза.

— Значит, жениться собираешься?

— Ага, думаю да.

Он улыбается, обнажая желтые зубы.

— Ты реально хочешь пробыть с Зельдой до конца своей жизни?

— Конечно.

— Но тебе всего двадцать два. У тебя еще столько любовниц будет... Не представляю, почему кому-то вроде тебя может приспичить так рано ставить крест на своей жизни.

Я не понимаю, что он имеет в виду.

— Я люблю Зельду, — отвечаю я, — и полностью ей предан. Ну, что тут еще скажешь? Время докажет, что я был прав.

— Угу, возможно. А что если Зельда тебе изменит?

Я судорожно сглатываю, чувствуя одновременно злость и беспомощность.

— Не знаю. Тогда я буду разбит.

Он затягивается крэком через трубку и откладывает ее в сторону со словами:

— Я думаю, что Бижу мне изменяет. Не уверен, правда это или нет, но я считаю, что она способна на измену.

— В самом деле? — Глупо переспрашиваю я.

Бижу я в глаза не видел и о самом Алекси почти ничего не знаю. Пока Зельда торчит в аптеке, он начинает задавать мне вопросы про прошлое и все остальное. Я его уже почти что боюсь. Он ведет себя так агрессивно. Я просто надеюсь, что Зельда скоро вернется.

К тому же, Алекси продолжает орать на меня, заявляя, что люди видели как я курил крэк. Он ведет себя как реальный параноик. Не знаю, наркотики на него так влияют или нет, но я вдруг думаю, что лучше бы мы сюда не приезжали.



Наконец возвращается Зельда с ингалятором, и я замечаю, что ей стало немного получше, хотя дышит она все еще с трудом. Мы едем обратно к Алекси, где он немедленно начинает переживать из-за того, что скоро домой должна вернуться Бижу, а он не хочет, чтобы она узнала, что он снова принимает наркотики. Он орет на меня из-за того, что у меня глаза налиты кровью, а я в ответ говорю, что делаю все, что в моих силах, чтоб казаться "нормальным".

Мы заказываем гамбургеры и, хотя я абсолютно не голоден, Алекси заставляет меня идти забирать их вместе с ним. Он все спрашивает уверен ли я, что здоров, что у меня нет СПИДа или Гепатита С. Говорит, что если я чем-то заражу Зельду, то он меня прикончит. К тому времени, как мы возвращаемся в дом, я пребываю в уверенности, что мне нужно поскорее сматываться оттуда.

Бижу открывает нам дверь и помогает занести сумки с продуктами. Она выглядит как настоящая леди. Поверить не могу, что она встречается с Алекси. Им обоим хорошо за сорок и я быстро понимаю какова динамика их отношений. Бижу рассказывает нам, что работает на двух работах, чтобы содержать Алекси. Возможно, она остается с ним из-за чувства вины, потому что стреляла ему в голову. Но я все равно не понимаю, как она умудряется не замечать его сумасшествия.

В конце концов, мы с Зельдой отправляемся в студию, где есть раскладной диван, а Алекси с Бижу идут в спальню. Мы выкуриваем остатки крэка, который Алекси передал нам в туалете и зажигаем ароматические свечи, чтобы скрыть запах наркотика. Кашляем каждый раз, как щелкаем зажигалкой.

— Зельда, — говорю я, — Алекси вел себя очень странно сегодня. Спрашивал, что я буду делать если ты мне изменишь и все в таком духе. Он легко выходит из себя. Ты заметила?

— Да, заметила. — Отвечает она. — Как правило он совсем другой. Не знаю, что с ним творится. Помнится, он не хотел, чтобы ты приезжал. Может, проблема в этом.

— Может.



Зельда велит мне заглянуть за компьютер Алекси, чтобы посмотреть нет ли там просыпанного крэка. Говорит, что у Алекси крэк вечно валяется где-то поблизости. Вскоре мы уже вдвоем ползаем на локтях и коленях, выискивая микроскопические частицы крэка. Это похоже на лихорадку. Я не могу думать ни о чем кроме крэка. Нам удается насобирать немного порошка и мы как раз начинаем курить его, когда в студию заходит Алекси. Он дожидался пока Бижу заснет. Все вместе мы курим крэк до поздней ночи. Алекси, кажется, немного успокаивается, и я начинаю думать, что наши дела налаживаются.

Мы с Зельдой ложимся спать где-то в четыре или в пять. Я вырубаюсь первым.



Крэк отпускает нас на следующий день, примерно в двенадцать часов. Никто из нас еще ничегошеньки не сделал для обустройства офиса Алекси, и вот теперь, когда наркота у нас закончилась, он принимается орать, что мы оба никак ему не помогаем. Я понятия не имею, что вообще должен делать, поэтому решаю заняться уборкой. Подметаю пол на кухне.

Но чуть позже Алекси натыкается на меня и орет, что я должен в офисе ему помогать, а не этим заниматься. Обзывает меня ленивым и неблагодарным. Говорит, что я бесполезен и никак не желает отстать от меня со своими нравоучениями.



В конце концов, мы выбираемся из дому и едем покупать крэк в центре Лас-Вегаса.

Алекси кружит по одному и тому же кварталу.

— Почему ни у кого из этих детей нет сраного телефона?

Думаю, он ищет кого-то конкретного, потому что еще все время повторяет:

— Где же он? Блять.

Нужного парня он находит примерно через час. Это совсем тощий паренек, на вид ему не больше шестнадцати. Он проезжает мимо нас на старом велосипеде и вскидывает руку к небу, завидев Алекси. Мы тормозим рядом с ним и Алекси велит мне перебраться на заднее сидение. Парнишка представившейся как Т., садится на переднее.

— У меня есть только сорок. — Говорит он.

Алекси отдает деньги, а парень взамен вручает ему очень маленький пакетик с крэком. Алекси бросает пакетик мне и велит спрятать в носке. Я подчиняюсь. Сразу после этого парнишка выпрыгивает из машины и мы быстро убираемся оттуда.



Я возвращаюсь на переднее сидение и наконец заглядываю в пакетик. Там почти ничего нет. Мы с Алекси готовы впасть в панику из-за того, что наркотики заканчиваются и этот страх отражается на наших лицах.

— Ебать! — рычит он.

Как только мы возвращаемся обратно в дом, Алекси скрывается в своей комнате. Он не предлагает никому из нас и крошечной дозы, зато чуть позже начинает орать, что мы недостаточно усердно работаем. Обвиняет Зельду в отсутствии трудовой этики и говорит, что на нее нельзя положиться. Зельда в ответ кричит, что он ведет себя как мудак.

Он уходит в подвал.

— Зельда, — говорю я, — надо выбираться отсюда.

Она мечется по комнате, сыплет ругательствами и проклятьями.

— Поверить не могу! — Восклицает она. — Раньше он никогда себя так не вел! Он совсем свихнулся!

— Понимаю, малышка, и очень сочувствую. Но что нам делать?

— Надо уезжать. Пусть Алекси везет нас в аэропорт, прямо сейчас. Собирай вещи.

Зельда отправляется в подвал, а я иду в комнату, где мы остановились. Я как раз заканчиваю паковать наши сумки, когда Зельда врывается в комнату, рыдая.

— Он сказал, что не собирается нам помогать. Даже билеты на самолет не купит. Он в бешенстве!

Я прижимаю ее к себе.

— Не плачь, — успокаивающе говорю я, — все будет хорошо.

— Но у нас совсем нет денег. Я только что проверила, не пришел ли еще чек от Лизы. У меня на счету все еще пусто.

Она горько рыдает, уткнувшись носом мне в плечо.



Я чувствую, что загнан в ловушку, понимаете? Я все еще вру родителям, что не употребляю, и, потому что я не хотел, чтобы папа волновался, сказал ему, что мы с Зельдой уехали на юго-восток, в пустыню рядом с Л. А. Но теперь я понимаю, что готов обзванивать всех своих знакомых и просить их о помощи. Я ухожу на задний двор и начинаю звонить.

Первым делом набираю номер мамы. Сочиняю для нее историю, вру, что мы приехали сюда, чтобы поработать на одного из друзей Зельды, а потом внезапно узнали, что он наркоман. Говорю ей, что мы тут застряли без денег, что я боюсь сорваться и поэтому умоляю ее: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не могла бы она купить нам билеты на самолет?

Она на это не ведется.

— Ник, я знаю, что ты под кайфом. Я уже успела поговорить со Спенсером и Мишель.

Это ее точные слова.

— Я не могу тебе помочь, — говорит она. И вешает трубку.

Тогда я звоню одной девушке из программы, Джулии, с которой несколько раз ходил на свидания. Она тоже не собирается мне помогать.

Я оставляю сообщения всем своим знакомым. Звоню Джордану, Джошу, даже Лорен. Никто из них не отвечает и вот тут-то я начинаю волноваться всерьез. Звоню крестному отцу. Звоню Карен. Единственным человеком, которому я не звоню остается папа, потому что разговора с ним я просто не вынесу.

Бижу возвращается с работы в разгар спора Алекси и Зельды. Зельда рассказывает Бижу обо всем, что случилось (пропуская ту часть, где мы курили крэк).

Алекси окончательно выходит из себя и бьет Бижу по голове. Когда я захожу в дом, Алекси и Бижу яростно, громко орут друг на друга.

Мы с Зельдой сидим в студии, тесно прижавшись друг к другу и, съежившись, просто слушаем их голоса. Алекси обвиняет Бижу в том, что она специально в него выстрелила.

— Хочешь, чтобы я умер, да?

Это напоминает мне о тех временах, когда я был маленьким и прятался в соседней комнате, когда мама ссорилась с моим отчимом.

В моем теле пробуждается застарелый животный ужас, от которого я не могу избавиться. В горле пересыхает и я просто вцепляюсь в руку Зельды, а она - в мою.



Кончается все тем, что в комнату заходит Бижу и говорит, чтобы мы шли за ней к ее машине. Она купила нам билеты на самолет и засыпает нас извинениями.

— Идемте, — говорит она, — я вас устрою в гостиницу рядом с аэропортом, а утром сможете улететь отсюда.

— Бижу, ты уверена? — Спрашивает Зельда.

— Да, конечно.

Hи слова не сказав Алекси, мы забираемся в машину. Бижу водит небольшую Ауди, я сижу на заднем сидении вместе с нашими сумками. Стоит нам тронуться с места, как Бижу тут же начинает искать оправдания поведению Алекси. Она снова и снова говорит про его мозговую травму. Но ни разу не упоминает наркотики. Зельда прямым текстом советует ей отправить Алекси сдавать тест на наркотики, употреблением которых легко объяснить его странное поведение.

Но Бижу отвечает:

— Нет-нет, если бы он снова подсел на наркотики, я бы это заметила.

Я ничего не говорю, но чувствую себя так, словно ору на нее.

— Бижу, ты же понимаешь, что не должна со всем этим мириться, — говорит Зельда.

— Понимаю, — отвечает Бижу, но с такой покорностью и безнадежностью в голосе, что мне становится дурно.

Мы объезжаем несколько отелей, прежде чем находим свободную комнату. Бижу дает нам немного денег, мы снимаем номер и там-то мне наконец удается вздохнуть спокойно.

Я принимаю душ, а Зельда заказывает пиццу на те деньги, что Бижу нам оставила.

Мы смотрим ТВ и пытаемся есть.

— Зельда, — наконец говорю я, — так жить нельзя.

— Да. — Соглашается она. — Да, нельзя. Надо перестать употреблять.

— Именно. — Серьезно говорю я. — Я готов завязать. Это все просто отвратительно, верно?

— Ага.

— Я хочу построить с тобой семью, —продолжаю я, — хочу, чтобы у нас была нормальная жизнь, с детьми, домом и всем остальным.

— Я тоже этого хочу, — говорит она, целуя я.

— Значит мы завязываем?

— Да, малыш. Мы должны это сделать.

Я обнимаю ее всеми руками и ногами и мы засыпаем.

Во мне снова пробуждается надежда. Возможно, впервые, с тех пор как мы с Зельдой начали употреблять.



День пятьсот пятьдесят пятый



Мы продержались без наркотиков три дня, прежде чем снова начали употреблять. По правде говоря, мы даже в это время постоянно принимали Клоназепам, Ксанакс и Бупренорфин, потому что без них пришлось бы мучиться от ломки. Тем не менее, мы три дня не употребляли наркотики и это были последние дни за прошедшие четыре месяца, когда я оставался "чист".

Мы упарываемся кокаином, метом, а порой и героином. Почти каждый раз, когда мы закидываемся метом, Зельда снова истерит на тему того, что я прячу наркотики в квартире, но ее это не останавливает. Мы с ней часто ругаемся. Однажды она уселась смотреть фильм с участием своего бывшего мужа, я расстроился и взревновал, а кончилось все тем, что мы стали орать друг на друга.

Кроме того, папа звонит почти каждый день, умоляя меня снова отправиться на лечение или требует позвать Зельду к телефону и пытается убедить ее помочь мне. Однажды к нам даже моя мама заявилась, но я орал на нее так сильно, что ей пришлось уйти, не успев сказать и двух слов. Даже Спенсер сюда приходил, звал меня покататься на велосипедах. Я отказался и велел ему оставить меня в покое.

Если честно, мне стыдно показываться им на глаза, вот и приходится прогонять криками. Я знаю, что успешно шел на поправку, что отлично держался. Мой срыв ничем не оправдать. Та же история, что с загулом в Сан-Франциско. Единственное отличие - это, разумеется, присутствие Зельды. Если я прекращу употреблять наркоту, впущу к нам Спенсера или свою мать, то рискую потерять Зельду. А мне даже подумать об этом страшно. Поэтому я прогоняю всех, кто пытается мне помочь, хочу, чтобы они окончательно на меня забили и позволили мне спокойно загубить свою жизнь.

И,знаете, сегодня более-менее нормальный день. Мы с Зельдой вот уже три часа торчим в ванной, просто сидим голые на бортике ванны и принимаем одну дозу кокса за другой. Когда кокс попадается чистый, то у тебя появляется ощущение, словно голова раздувается от переполняющей ее энергии. В ушах звенит, ты едва сознание не теряешь, и это просто потрясающе.

Я делаю для себя очередную дозу и вкалываю ее, но по-прежнему не могу достигнуть нужного эффекта. Тогда я хватаю еще один шприц, уже заполненный смесью из крови Зельды и кокаина. Тут же вкалываю себе и эту дозу, а потом вдруг валюсь с бортика ванны и бьюсь в конвульсиях на полу. Зельда стоит прямо передо мной и как только я начинаю терять сознание, она хлопает в ладоши прямо у меня перед лицом и орет, чтобы я разговаривал с ней. На это я не способен, но зато начинаю петь песню из старой видеоигры. Ко мне словно возвращается давно похороненное воспоминание из детства, из тех времен, когда я играл в Нинтендо целыми днями напролет. Я пою песенку из игры "Доктор Марио". Пою ее снова и снова, это помогает мне оставаться в сознании. Ноги у меня ритмично подергиваются и я все моргаю, моргаю, моргаю. Не уверен как долго продолжается приступ, но Зельда все это время остается рядом со мной.

Когда я более-менее прихожу в себя, то она целует и обнимает меня. Похоже, мне крупно повезло, что в живых остался. Мы возвращаемся в постель. Не знаю, что такого эротического в том, что я только что был на грани смерти, но это заводит нас обоих. Зельда выглядит еще прекраснее, чем обычно, и мы с ней занимаемся любовью до рассвета. Наши тела мокрые от пота. Я встаю с кровати около семи утра и вкалываю себе новую дозу кокаина. Это приводит к еще одному приступу конвульсий. Зельда приходит в бешенство и орет на меня, пока я корчусь на полу. Думаю, она испугана, но ее страх трансформируется в гнев.

Как бы то ни было, телефон Зельды звонит как раз в тот момент, когда у меня заканчивается приступ. Оказывается, что это звонит та девушка, Сэм, старинная подружка Зельды. Она тоже всю ночь кокаином закидывалась. Она живет в Калвер-сити и приглашает нас в гости, чтобы употреблять кокаин вместе.

Вскоре мы с Зельдой садимся в машину и едем мимо студии Сони, к двухэтажному дому. Сэм делит его с тремя соседями. Едва миновав входную дверь, мы тут же натыкаемся на пузатенького лысеющего коротышку, который представляется парнем Сэм. Его зовут Фредди.

— Сэм там, — говорит он, указывая на закрытую дверь в конце коридора со стенами из темного дерева, — она не разрешает мне смотреть на то, как колется.

Когда мы заходим в указанную комнату, Сэм сидит на кровати, скрестив ноги, и выискивает подходящую вену на руке. Она невысокая, со светлой кожей и небольшими складками на животе. С нами она ведет себя очень приветливо. Разрешает мне воспользоваться ее компьютером, чтобы проверить почту, и там я нахожу письмо от отца одного моего нью-йорского друга. Я хотел занять у него денег, но он ответил, что не может мне помогать, пока я принимаю наркотики. Я расстроен и несколько напуган, потому что денег у нас с Зельдой нет. Мы продавали одежду... книги... CD-диски... все, что могли, но я знаю, что вырученных средств надолго не хватит.

Тем не менее, Зельде я про полученный емейл не рассказываю.

Именно так я нынче справляюсь со всеми трудностями: просто игнорирую их в надежде, что они либо исчезнут, либо как-то сами собой разрешаться, либо что еще случится. Я уже лишился возможности пользоваться мобильным телефоном, потому что закончились средства на счету, а мою машину отбуксовали на штрафную стоянку. Забрать ее оттуда я не могу, цена за простой слишком высока. Прибавьте к этому двадцать с чем-то парковочных талонов, по которым уже капают проценты за неуплату, а также неоплаченные счета из больницы за лекарства и лечение и вы получите некоторое представление о том, как сильно мы проебались по всем фронтам. И это всего за пару месяцев нашего "забега". Впрочем, эти мысли быстро отступают на задний план, как только Сэм передает Зельде большой пакет с кокаином, давая нам возможность закинуться наркотой.

Мы идем в ванную.

— Она нам просто так отдала кучу кокса? — интересуюсь я.

— Думаю, да. У Сэм есть целевой фонд.

— Ну конечно. Почему у всех кроме нас есть этот сраный целевой фонд?

— Потому что мы живем в Л. А.

— Логично.

Из-за моих приступов судорог Зельда настаивает, что она сама приготовит для меня дозу и вколет ее. Она делает все просто превосходно. Я получаю приятное головокружение, а не трепыхаюсь на полу, словно выброшенная на берег рыба. Мы выходим из ванной и затеваем беседу с Сэмом и Фредди, которому уже позволили вернуться в комнату. Отец Сэм - скульптор, живущий неподалеку от Буэнос-Айрес. А Фредди дружит со всеми моими знакомыми из Нью-Йорка, так что мы говорим об этом, а также обсуждаем музыку и книги. Нам действительно хорошо вместе.



Девушки вдвоем удаляются на заднее крыльцо, думаю, собираются там снова коксом закинуться.

Мы сидим в гостях уже два часа, когда Зельде звонит ее отец.

Не знаю, зачем она отвечает, но отвечает. В тот же момент я слышу ее крики и бегу к заднему крыльцу. Она пронзительным голосом орет на своего отца и мне как-то даже страшновато к ней приближаться.

— Нет! Нет, это полная херня!

— Что? — спрашиваю я.

— Что?! — она бросает трубку, после чего обрушивает весь свой гнев на меня. — Это все ты! Твоя гребаная мать позвонила моему отцу и сказала, что мы снова торчим!

— Вот сука.

— Господи Иисусе, — вопит она, — тебе что, двенадцать? Твоя чертова мамочка думает, что обязана тебя спасать?! Почему она не может просто отъебаться от нас?! Ты хоть представляешь, что теперь будет?! Знаешь на что способен мой отец?!

Я кладу руку ей на плечо.

— Все будет в порядке.

— Не прикасайся ко мне! — воет она, подаваясь назад и вскидывает руку так, словно собирается меня ударить.

Я отскакиваю в сторону и тогда она начинает кричать, что ни за что меня не простит. Я пытаюсь напомнить ей, что мы не спали вот уже три дня и ситуация покажется менее ужасной, если мы немного отдохнем. Но она не слышит ничего из того, что я ей втолковываю. Она кричит до тех пор, пока не срывает голос, а потом, рыдая, оседает вниз, падает на истертый деревянный настил.

В конце концов, она протягивает мне руку, я наклоняюсь и обнимаю ее. Она извиняется. Повторяет это снова и снова. Когда мы возвращаемся в дом, я приношу извинения Сэм и Фредди. Они, кажется, не в обиде, но мы с Зельдой все равно решаем, что пора уходить и выходим под лучи яркого солнца.

Я проголодался и хочу перекусить, так что мы берем бургеры и несколько молочных коктейлей в "In-N-Out". Теперь денег у нас совсем не осталось. По банковским счетам у нас обоих перерасход.

Мы спрашивали у домовладельца, можно ли будет устроить гаражную распродажу перед нашим жилым комплексом и он сказал, что мы можем сделать это в начале следующего месяца.

Зельда арендует гараж в Долине, где у нее хранится куча дорогой мебели, одежды и ценных плакатов с автографами от таких знаменитостей как Нил Янг, Джерри Гарсия и Дуэйн Оллмэн. Мы собираемся организовать распродажу на этих выходных. Кроме того, мы связались с одним знакомым Якудзы, который готов купить обручальное кольцо Зельды, оставшееся от ее первого мужа, и ее бриллиантовое кольцо от Тиффани. Я сильно переживаю из-за того, что Зельда вынуждена продавать все свои вещи, но другого выхода нет.

По пути домой Зельда напоминает мне, что на бульваре Санта-Моника открылся пункт обмена шприцов, так что мы сворачиваемся налево и забираем там несколько новых шприцов и жгутов. Еще у них есть большие ватные шарики, но когда я в последний раз использовал их шарик, то часть ваты попала в шприц и я заодно и вату себе вколол. Когда кусочек ваты добрался до моего мозга, то ощущение было такое, словно кто-то меня со всей дури головой об асфальт приложил. Потом я блевал до тех пор, пока Зельда не сделала мне нормальный укол. И на несколько часов отрубился.



Женщина в пункте обмена шприцов меня запомнила и проставляет необходимые отметки у себя на листке, не задав ни единого вопроса. Она достает коробку со шприцами для метамфетамина и говорит, что я могу взять десять игл и два жгута.

Вернувшись обратно в машину, я обнаруживаю, что Зельда задремала и некоторое время просто катаюсь по окрестностям, слушая музыку. Задаюсь вопросом, как вышло, что моя жизнь снова пошла по пизде и почему я СНОВА все потерял. Ведь дела шли так хорошо. Я даже не знаю, почему земля так быстро уходит у меня из-под ног. Я никак не мог этого предвидит. Или мог? В любом случае, прямо сейчас я знаю только, что хочу пустить себе по вене любой наркотик, что найдется в у нас в квартире.



Я паркую нашу машину на свободном месте около дома.

— Детка, мы дома, — говорю я, целуя Зельду в лоб.

Она чуть приоткрывает глаза.

— Где? — спрашивает она.

— Дома.

Мы выбираемся наружу и поднимаемся в квартиру.



День пятьсот семьдесят седьмой



Завтра состоится гаражная распродажа, поэтому сегодня мы прямо с утра отправляемся в арендуемый Зельдой гараж. После ссоры в гостях у Сэм нам удалось два дня прожить без наркотиков. Но потом мы продали кое-что из одежды в магазин «Wasteland» на Мелроуз-авеню и, начиная с прошлой ночи, закидываемся метом вперемешку с коксом.



В одном из косметических зеркал Зельды была галогенная лампочка, которая взорвалась вчера посреди ночи, точнехонько в тот момент, когда Зельда пошла в душ. Зельда не смогла найти осколки, поэтому направилась прямиком в душ. Вымыла волосы и протерла все тело, пока я делал заметки в своей записной книжке, лежа в постели. И вскоре я услышал, как Зельда сыплет проклятьями и зовет на помощь. Когда я забежал в ванную, то увидел, что Зельда плачет от боли. Видимо, галогенная лампочка взорвалась прямо у нее над головой, а когда она стала мыться, крошечные осколки стекла посыпались из ее волос, поранив ее. В результате все ноги, руки, лицо и грудь у нее были в осколках.

Последние семь часов мы занимаемся тем, что выковыриваем стекло. Зельда держится достаточно спокойно, ведь боль приглушают наркотики (по крайней мере, существенную ее часть).

Но из царапин по всему ее телу по-прежнему идет кровь, запекаясь и засыхая. Мы даже решили, что запишем на камеру, как собираем осколки, в надежде, что сможем подать иск против компании-производителя лампочек за то, что они не поместили никакого предупреждения на коробку.

Может, это и глупая идея, но что еще остается делать, если достать все осколки не получается. Когда пытаешься вытащить один, он крошится на тысячу мелких частиц, и они вновь вонзаются под кожу.

Утром Зельда позвонила адвокатам своего отца и рассказала о том, что случилось, но я не удивлюсь, если они не откликнутся на ее призыв. В смысле, это же адвокаты ее отца, а он сейчас не очень-то нами доволен.



В конце концов мы с Зельдой одеваемся и, несмотря на то, что тело Зельды все еще утыкано осколками, едем по Hollywood Freeway к ее гаражу. Небо затянуто коричневой дымкой и черным смогом из Долины. Свет от солнца тусклый, на улице жарко и душно, но я все равно вынужден носить рубашки с длинными рукавами, потому что на руках у меня полно следов от уколов, да еще и шрам, оставшийся после нарыва.



Гараж находится в центре Долины, и чем дальше мы едем, тем жарче становится воздух.

Когда мы добираемся до места назначения, Зельда вбивает код на замке у ворот. У нее один из самых больших гаражей на этом участке. Он на наземном уровне, и у него внушительная металлическая дверь — когда Зельда ее отпирает, нам приходится вместе толкать ее, чтобы распахнуть.

Внутри высятся башни из коробок с одеждой, много марроканской мебели, некоторое количество книг, безделушки и другие вещи.

Я вытаскиваю наружу большой диван, всякие садовые скамейки и тому подобное барахло. Зельда все твердит, чтобы я притормозил, но я, наоборот, хочу как можно быстрее покончить с этим делом, потому что тут полно вещей ее бывшего мужа. Его старые пленки, плакаты с его лицом и масса фотографий. Мне очень неуютно находиться в таком окружении, и поэтому я стараюсь все время двигаться, чтобы на этом не зацикливаться. Я весь в поту и умираю от жары, передвигаюсь практически на последнем издыхании. Не могу остановиться. Процесс становится неконтролируемым. У меня словно приступ психоза или типа того, я сам понятия не имею, что делаю. Довольно быстро я полностью опустошаю гараж, а потом внезапно падаю прямо на асфальт. Меня начинает тошнить, а Зельда пытается насильно напоить меня газированной водой. Воду я выпиваю, но тут же начинаю задыхаться из-за пены с пузырьками. Я не осознаю, что происходит и почему она пытается влить воду мне в рот. Я подползаю к дивану, который сам же сюда и притащил, и, взгромоздившись на него, засыпаю — а может, просто теряю сознание.

Проходит время.

Я просыпаюсь от того, что Зельда втыкает шприц мне в руку и вкалывает дозу кокса.

Зельда погрузила в машину все, что мы, по ее мнению, сможем продать на распродаже, но ей требуется моя помощь, чтобы убрать остальные вещи обратно в гараж.



Солнце садится.

Я помогаю ей затащить обратно диван и какую-то штуку с большим зеркалом. Именно в это время я заявляю:

— Зельда, мне бы очень хотелось, чтобы ты выкинула весь хлам бывшего мужа.

Она отвечает не сразу.

— Не могу. Многие из этих вещей принадлежат его продюсерской компании, к тому же, они — часть моей жизни. Я не собираюсь ничего выбрасывать, так что не устраивай мне тут сцену ревности.

Ее слова меня выбешивают, и я ору:

— Ты совсем застряла в прошлом! Это место совсем как какой-то сраный склеп!

Она начинает плакать.

— Некоторые из этих вещей принадлежали моей маме, я на них даже смотреть спокойно не могу. Ну как ты этого не понимаешь!

Разумеется, мне становится стыдно, и я пытаюсь ее успокоить.

— Извини, — мягко произношу я, — просто мне кажется, что пора бы уже двигаться вперед.

— Знаю, — говорит она спустя какое-то время, — я так и сделаю. Но мне нужно больше времени, Ник. Все изменится. Я знаю, что смогу начать все с чистого листа вместе с тобой. Прояви терпение, пожалуйста.

— Хорошо. Я люблю тебя. Но мне трудно, понимаешь? Я бываю очень ревнивым.

— Как и я, — отвечает она.

Я сажусь на переднее сидение машины и сцеловываю слезы с лица Зельды, извиняясь.

Мы едем домой, а я все еще чувствую себя больным и измученным. Я тощий, словно только что из концлагеря. Кожа да кости.



Мы рано ложимся спать, предварительно закинувшись кветиапином. Завтра, как понимаете, нам предстоит встать в дикую рань, чтобы приготовить все для распродажи.

Где-то в двенадцать ночи я слышу бессвязный крик Зельды. Я резко просыпаюсь как раз в тот момент, когда Зельда впивается ногтями мне в щеки. Когда я пытаюсь оттолкнуть ее, она сильно кусает меня за нос и начинает орать, что сейчас вызовет сраных копов. Я снова пытаюсь сбросить ее с себя, потому что она в бешенстве и по-настоящему делает мне больно. Мне страшно, и я не знаю, что предпринять. Так что бегу в ванную, захлопывая за собой дверь, но Зельда мчится за мной. Я запираюсь, а она колотит в дверь, угрожая, что вызовет копов, если я не выйду оттуда. Я говорю, что выйду, когда она успокоится. Она бьет в дверь чем-то тяжелым, пытаясь ее выломать, а я в это время продолжаю умолять ее остановиться. Не знаю, сколько времени это продолжается, но я еще долго сижу в ванной, прежде чем слышу, как она, всхлипывая, сползает вниз по стене.

Я медленно открываю дверь и вижу, что она лежит на полу, захлебываясь рыданиями. Я обнимаю ее, а она начинает извиняться, говорит, что не знает, что на нее нашло. Она так отчаянно плачет. Я целую ее в лоб, прижимаю к себе. Она все спрашивает, смогу ли я ее простить, и, конечно же, я отвечаю, что да. Говорю ей, что люблю ее.

Мы возвращаемся в постель и засыпаем.

Оставленные ее ногтями царапины кровоточат.



День пятьсот семьдесят восьмой



Мы спим весь следующий день и не устраиваем никакой гаражной распродажи. Зельда будит меня примерно в шесть вечера, и я чувствую себя весьма хреново из-за всего, что случилось накануне. У нас еще осталось немного кокаина, поэтому мы принимаем по дозе и пытаемся придумать, как же нам, блять, решить проблему с деньгами.

Пейзаж за окном бледно-сер, жаркое солнце почти опустилось ниже уровня воды в загрязненном лос-анджелевском океане. Мы съедаем немного мороженого, после чего Зельда звонит Лизе.

Лиза соглашается приобрести принадлежащий Зельде автограф Дуэйна Оллмэна за шестьсот долларов. Говорит, что Джордан отдаст нам чек, если сами привезем им подписанный плакат. Мы вместе принимаем душ и садимся в машину. На мне расклешенные вельветовые брюки и одна из курток бывшего мужа Зельды, дизайн которой она сама и придумала. Я чувствую себя странно, когда надеваю его вещи, но стараюсь на это забить. Зельда ведет машину, направляясь вниз по Сансет-бульвару к дому Лизы и Джордана в Мандевилл Каньоне. На дорогах пробки. Мы застреваем на каждом повороте, то чуть-чуть продвигаясь вперед, то снова останавливаясь. Никто из нас не говорит о событиях прошлой ночи, хотя на моем лице все еще виднеются следы от ногтей.

Когда мы наконец оказываемся на подъездной дорожке у дома Джордана и Лиз, уже совсем темно. Зельда захватила с собой длинное кожаное пальто, в надежде, что Лиза и его захочет купить.

Джордан открывает нам дверь. Выглядит он так же, как и всегда: длинные волосы завязаны в хвост, слегка хмурый вид, на груди выцветшая футболка. Он ведет себя очень дружелюбно, спрашивает, не проголодались ли мы. Восхищается постером и забирает пальто, сказав, что постарается уговорить Лизу купить его. Интересуется как я поживаю. Мы немного болтаем.

В конце концов, я спрашиваю нет ли у него каких-нибудь наркотиков, которыми мы бы могли вместе закинуться. Он отвечает, что не употребляет.

— Прости, — говорю я, — ошибся с выводами.

— Нет, нет, — произносит он своим обычным сонным голосом. — Ты все правильно подумал, просто я завязал.

После этого он зовет нас на улицу, чтобы продемонстрировать новенький мотоцикл, который только что приобрел. Это мотоцикл от Ducati и Джордан говорит, что тот стал его единственной радостью в жизни. Мы оглядываем покупку. Мотоцикл действительно классный. Я и сам очень люблю водить мотоциклы и всегда мечтал, что куплю такой.

— Обожаю на нем ездить, — говорит Джордан. — С этим ничто не сравнится.



Мы с Зельдой едем домой. Она договорилась, что завтра я отправлюсь на собеседование с главным редактором Flaunt Magazine, так что сегодня мне категорически не стоит чем-либо закидываться. К тому же, мы все равно на мели. Но у Зельды есть знакомый в центре, который может раздобыть для нас крэк — если мы того захотим. Его зовут Карлос и он торгует на улице. Мы отправляемся в центр и созваниваемся с ним. Он соглашается за пустяковую сумму отдать нам порцию крэк-кокаина, которая при других обстоятельствах стоила бы не меньше восьмидесяти баксов.

Мы притормаживаем на заправке и покупаем один из этих цветков в стеклянных трубках, которые чаще всего и берут для того, чтобы крэк курить. Я понимаю, что нам не стоило бы продолжать употреблять и что дела у нас идут паршиво, но жизнь без наркоты сейчас представляется невыносимой.



Мы едем по пустынной улице в центре. Карлос протягивает руку и через окно машины передает нам пухлый пакет с крэком.

Зельда говорит, что он давно влюблен в нее и поэтому продает наркоту по столь выгодным ценам. Карлос — невысокий тощий испаноговорящий парниша. Симпатичный, но кажется совсем измученным. Может, даже больше, чем я.



Крэк мы начинаем курить еще по пути домой и мне сразу становится лучше. Периодически я хватаюсь за руль, пока Зельда набивает трубку.

Кайф длится недолго, но я думаю, что этого нам хватит, чтобы справиться с собеседованием и всем остальным.



Мы возвращаемся домой.

Один из соседей снизу, гей-визажист, приехавший откуда-то с Юга, смотрит на нас с таким отвращением, когда мы во двор заходим, словно мы даже ругательств не заслуживаем.

Мы минуем его, поднимаясь по лестнице, привычно здороваемся, и запираемся в нашей комнате. Некоторое время мы курим крэк и занимаемся любовью. Спать мы так и не ложимся, и когда наступает утро, мы все так же потребляем крэк и закидываемся остатками кокаина. Я занят созданием сложного рисунка, на который приклеиваю различные части и детальки от разобранного ранее ноутбука. Зельда удаляется в ванную и несколько часов очищает кожу лица. Я слушаю музыку в наушниках.

В конце концов, я прерываю медитативные омовения лица Зельды, и мы вместе принимаем душ.

Я съедаю немного хлопьев и мы завариваем кофе. Мне еще нужно успеть до начала собеседования с мужиком из Flaunt Magazine распечатать все свои статьи в Kinko's и сопроводить их парой новых. Мы с Зельдой едем вниз по Сансет-бульвару к нужному офису и как раз собираемся войти в него, но тут она решает сперва позвонить Лизе, узнать, захотела ли та купить ее кожаное пальто.

На улице немного моросит, идет летний мерзкий дождичек. Туман сползает вниз по отштукатуренным стенам зданий Сансет-бульвара. Я курю сигарету, опустив стекла в машине, в то время как Зельда сидит с прижатой к уху трубкой, слушая, что ей говорят.

Не знаю, кто именно ответил на ее звонок, но Зельда раз за разом повторяет «Что?», а потом: «Боже мой».

Она вешает трубку и поворачивается ко мне.

Джордан мертв. Врезался на мотоцикле в дерево. Мы смотрим друг на друга и одновременно начинаем плакать. Я реву в голос, не могу остановиться. Не знаю, что мне теперь делать. Звоню своим друзьям из Нью-Йорка, которые хорошо знали Джордана, но никто из них не отвечает. Звоню своему отцу и оставляю сообщение на автоответчике. Я думаю, что он, может быть, общается с мамой Джордана (его отец умер в прошлом году).

Потом я звоню маме и она берет трубку.

Я пытаюсь рассказать ей, что случилось, но она начинает орать на меня прежде, чем мне это удается. Говорит, что знает — я под кайфом.

— Мам, что ты, черт возьми, несешь? Джордан погиб! Я не под кайфом, я в раздрае. Подумал, что ты, возможно, с его мамой связь поддерживаешь, типа того.

— Мне нет дело до Джордана. Но мне есть дело до тебя. То пропадаешь на несколько месяцев, а теперь вдруг звонишь мне, рыдая. Что, черт возьми, с тобой не так?

— Мама, — говорю я, подняв ноги к груди, склубочившись на переднем сидении, — Джордан умер. Я же говорю, он попал в аварию на мотоцикле и теперь, блять, мертв.

— Ты ведь под кайфом, верно? По голосу заметно. Тебе нужна помощь. Эта женщина тебя погубит.

— Мама, я совсем о другом с тобой поговорить хочу. О Джордане. Но я вообще-то «чист». Больше двух недель не употребляю.

Она не верит.

Она практически орет на меня.

А потом Зельда вдруг выходит из себя и начинает орать на мою мать, требуя, чтобы я передавал ей каждое ее слово. Зельда называет маму сукой, которая сует нос не в свои дела, кричит, что она бессердечная. Она в бешенстве из-за того, что моя мама растрепала ее семье, что мы снова подсели на наркоту. Рассказывает моей маме (по-прежнему через меня), какой ненормальный у нее отец, что она не имела права втягивать членов ее семьи в это дело.

— Ты не понимаешь, что он за человек. Нихрена не знаешь на что он способен!

Эти слова я не передаю, думаю, мама и сама отлично слышит ее крики.

Каким-то образом из-за всего этого смерть Джордана отходит на задний план. Я кричу, Зельда кричит, мама кричит. В самый разгар скандала у Зельды звонит телефон. Это мужик из Flaunt Magazine решил переназначить наше собеседование на другое время, что, с учетом всех обстоятельств, пожалуй, к лучшему. Мы больше никуда не едем, но наш спор не утихает. Я окончательно выхожу из себя и мне хочется, чтобы Зельда наконец успокоилась и дала мне возможность самому поорать на мать.

В конце концов, я вешаю трубку и еще немного плачу из-за смерти Джордана и из-за окружающей беспросветной безнадежности. Мы созваниваемся с дилером и договариваемся встретиться в Ларчмонде, куда все равно уже почти доехали.

Покупаем кучу кокаина, мета и некоторое количество таблеток.

Деньги у нас почти закончились.

Не представляю, как мы сможем расплатиться за квартиру, купить себе еды и тд. Во мне теплится надежда, что, может быть, я устроюсь куда-нибудь на работу, но она мимолетна. В настоящее время я почти ни в чем не уверен.

Уверен, что люблю Зельду — это точно. Но мы часто ссоримся и, по правде говоря, я живу в постоянном страхе, что потеряю ее. Я просто не знаю, могу ли ей доверять. Столько раз уже ловил ее на лжи.

А тут еще эти наркотики.

Мы закидываемся прямо в машине, у меня все руки в шрамах и я не знаю, как смогу остановиться, даже если захочу. Я чувствую себя так, словно постоянно нахожусь на волоске от смерти, а гибель Джордана только усиливает это ощущение.

Мне страшно.

Нужно взяться за ум, знаю.

Нужно снова начать работать.

Но у меня нет компьютера, а без него невозможно заниматься написанием рецензий и другими делами. Да, вот в чем корень проблемы. Найду работу и все наладится. Нужно раздобыть компьютер.

Мы возвращаемся в квартиру и несколько часов закидываемся наркотой, попутно разговаривая про деньги и обсуждая, что же нам, черт возьми, теперь делать. Говорим про мою мать, как сильно мы на нее злимся из-за того, что она сделала. Я заодно рассказываю, что зол на отчима из-за того, как он себя вел со мной и мамой, ужасно зол.



Мы снова принимаем наркотики и вот, в три часа утра, шатаемся из угла в угол, словно животные в клетке.

— Зельда, — говорю я, когда в голову приходит одна идея, — поехали-ка к моей маме. Я знаю, как попасть в их дом, и смогу стырить компьютер Тодда.

— Отличная мысль, — откликается она, — тебе же нужен компьютер.

Мы очень долго одеваемся. Когда забираемся в машину, то я сажусь за руль. Мы сильно укурены, а из колонок поет Амон Тобин. Раннее утро, за окнами автомобиля темно и холодно. Я крепко сжимаю зубы, слишком крепко. В смысле, сильнее, чем следовало бы. Я с большой злостью говорю о своей матери, об отчиме и бла-бла-бла. Когда мы доезжаем до района, где находится мамин дом, в Пасифик Палисадес, то решаем остановиться на некоторое расстоянии от него и сперва закупиться кое-какими продуктами в супермаркете, который ниже по улице.



Сейчас примерно четыре часа утра. Мы паркуемся и закидываемся новой порцией мета. Блуждая по ярко (слишком ярко) освещенным рядам продуктового магазина, мы смеемся над собой и целуемся. Я задаюсь вопросом, наблюдает ли кто-нибудь за нами и что он может подумать. Начинаю немного параноить и утыкаюсь взглядом в пол. В конце концов, мы тут единственные покупатели.

Но несмотря на все это, мы покупаем мороженое и хлопья Lucky Charms, а еще хотим взять бутылку вина, но нам отвечают, что алкоголь раньше шести продавать не начнут. Поэтому я говорю Зельде, что вернусь сюда как раз к нужному времени, отправлюсь пока что за компьютером.

Она целует меня на прощание и после этого я еду к дому матери. Как только я оказываюсь на их улице, меня обуревает страх. Я паркуюсь вдалеке от дома и медленно иду вперед. Внезапно я вспоминаю про маминых собак. Они же начнут лаять как оглашенные, если услышат какой-либо шум. Я правда сильно напуган. Воображаю, что все соседи смотрят на меня, следят за мной.

Компьютер находится в гараже и я полагаю, что смогу пробраться туда, никаких проблем. По какой-то причине я решаю взобраться на крышу гаража.

Кажется, думаю, что смогу продраться через черепицу.

Пытаюсь оторвать черепицу. Дело продвигается медленно. Черепицу, оказывается, оторвать не так-то просто. Я сползаю вниз по стволу дерева, сильно поранив руки при этом, а потом бегу в гараж и запираюсь там.



Не знаю точно, что именно со мной творится.

Я вроде как ненадолго утрачиваю связь с реальностью.



В гараже полно коробок, вешалок с одеждой, одежды, которая просто валяется на полу и других вещей. Я быстро освобождаю одну из коробок и кладу в нее компьютер. Но после этого я, ну, перестаю о чем-либо размышлять и творю всякую фигню. Опустошаю другие коробки, разбрасываю вещи и взбираюсь на потолочные балки. Снова забираюсь на крышу.

Так проходит несколько часов. Я просто слоняюсь вокруг, рассортировываю вещи по маленьким кучкам, действуя словно на автопилоте. Нахожу пару кассет с порнофильмами, которые наверняка принадлежат отчиму и растаптываю их.

Я вроде как кажусь себе огромным насекомым, которое может взобраться куда угодно. Может, Червяком или слизнем, или Бог знает кем еще.

Потом, взобравшись на перекладины, удерживающие крышу, я делаюсь длинноногим пауком, затаившимся в тени.

Проходит еще какое-то время.

Мне жарко, в горле пересохло.

Уже полдень.

Лучи солнца проникают сквозь трещины в черепице. Полосы желтого цвета расчерчивают затхлый, пыльный воздух гаража. Я уклоняюсь от этих ярких явлений. Думаю, что луч солнца может обратить меня в прах, как вампира. Мысли вихрем проносятся в моей голове, не задерживаясь надолго. Внезапно я понимаю, что не могу найти дверь, что заперт и не сумею выбраться отсюда. Я погружаюсь в сон и вижу себя ребенком, прячущимся в этом же самом гараже, дрожащим от страха и едва ли не блюющим в своем тайном укрытии, куда я сбежал от ссоры. Мама с Тоддом орут друг на друга, а я такой маленький и напуганный.

Мама все еще хочет, чтобы я поехал с ней в отель, но мне слишком страшно. Не хочу предавать Тодда.

Потом я вспоминаю, как мы ехали по шоссе в Сан-Диего. Мама с Тоддом ссорились, а я лежал на заднем сидении и притворялся спящим. Мама схватилась за руль и попыталась развернуть машину, которую вел Тодд.

Лежа на заднем сидении, я чувствовал себя таким виноватым, словно все это происходило из-за меня.

Затем меня посещает следующее воспоминание.



Вокруг совсем тускло, все в тумане, я не могу понять, что происходит.

Мне становится дурно и меня тошнит какой-то пенистой жидкостью.



Проходит больше пяти часов, прежде чем раздается стук в дверь.

Каким-то образом мне удается ненадолго вырваться из мрака психоза и открыть ее.

На пороге стоит Спенсер и мне кажется, что он реальный, не галлюцинация. Окончательно я в этом уверяюсь, когда он начинает талдычить о программе «двенадцать шагов».

Мама тоже тут. Похоже, она в бешенстве. Оно и неудивительно.

Не знаю, почему она не на работе.

Рядом с ней стоит мой старший брат, Рон, мамин сын от ее первого брака. Мы с ним всего-то пару раз встречались.

Все они говорят одновременно. Рассказывают, что Зельда перепугалась, потому что я на полдня бросил ее в продуктовом магазине. Она позвонила моей маме, а также куче других людей, после чего одолжила деньги у Якудзы и поехала обратно в Голливуд на такси. Зельда заявила всем, что советует отправить меня на лечение, чтобы я больше не таскался за ней.

Спенсер хочет, чтобы я отправился на лечение.

Мама хочет, чтобы я отправился на лечение.

Даже Рон считает, что мне нужна помощь.

Сложно сказать как долго длится этот разговор, но вскоре к нам присоединяется коп из лос-анджелевского полицейского департамента, желающий составить рапорт.

Думаю, его вызвал мой отчим.

Полагаю, Тодд сидит в доме, избегая встречи со мной. Коп (типичный коп с квадратной челюстью, «ежиком» на голове и тд.) собирается арестовать меня, но мама говорит, что не будет выдвигать обвинений, если я соглашусь лечь в клинику. В тюрьму мне отправляться не хочется, так что я говорю им то, что они желают услышать.

Они разрешают мне вернуться в Голливуд, чтобы собрать вещи.



На обратном пути я проклинаю себя и опять, в тысячный раз за мою жизнь, задаюсь вопросом: как же, черт возьми, выпутаться из этой истории?



Как только переступаю порог квартиры, Зельда набрасывается на меня с кулаками. Все мои вещи свалены в картонную коробку, стоящую посреди комнаты. Зельда плачет и кричит, а я пытаюсь схватить ее за руки, уворачиваясь от пощечин. Я хочу объяснить, что произошло, хотя не представляю, чем это может помочь. В смысле, я же на пять часов бросил ее в супермаркете, из-за того, что со мной случился нервный срыв, спровоцированный наркотиками.

Спустя несколько минут мне удается ее успокоить. Я вру ей, что услышал шаги брата и поэтому вынужден был спрятаться в гараже, где и застрял надолго. Она, кажется, готова меня простить, но все еще считает, что мне требуется помощь.

Мы закидываемся наркотиками и обсуждаем этот вопрос. Чуть позже у Зельды звонит телефон — это мой отец ее вызванивает. Они с Зельдой говорят о чем-то, не знаю о чем именно. В разговоре с моим отцом Зельда старательно изображает из себя ответственного человека. Она внезапно становится воплощением мудрости и зрелости, человеком, не имеющим никакого отношения к моей зависимости. Не знаю, поверил ли отец чему-то из ее речи, но сыграно было классно.

Разумеется, потом телефон передают мне и я по голосу понимаю, что отец обеспокоен и взволнован. Он держится строго, говорит быстро. Судя по всему, они с мамой успели переговорить с адвокатами. Они имеют право заявить на меня в полицию в течение следующих девяноста дней, а Зельду могут обвинить в пособничестве. В этом случае нам обоим придется переживать процесс детоксикации на полу в камере, вдали от Бупренорфина, Ксанакса и Клоназепама, а значит у нас будут приступы судорог, из-за которых мы даже умереть можем.

Блядь, как же я зол на себя.

Выбора нет, приходится соглашаться на выдвинутые отцом условия. Он говорит, что в реабилитационном центре Орегона есть свободная койка. Он договорился, чтобы сотрудники центра связались со мной напрямую. Они позвонят на телефон Зельды примерно через час.

Я вешаю трубку.

— Детка, — говорю я, — они собираются услать меня в Орегон.

— Что? Почему ты не можешь остаться в Л. А.?

На ней сейчас маленькие шортики-боксеры и обтягивающая майка. Она выглядит невероятно мило и внезапно начинает сильно переживать, страшиться моего отъезда. Я целую ее и хочу умереть, вот правда. Все это так печально. Мы с Зельдой законченные наркоши, полностью истощенные.

Я теперь даже не могу сходить в туалет «по-большому», доктор сказал, что все дело в «уплотнении». Дерьмо во мне превратилось в твердые окаменелости. Приходится часами сидеть в туалете, буквально руками выковыривать из себя эти гранулы. Глаза у меня запали, кожа пожелтела и покрылась чешуйками. Пот воняет химикатами. От моего тела в данный момент остались одни кости.



Мы занимаемся любовью до тех пор, пока не раздается новый звонок. Я отвечаю и на какое-то время мир снова погружается в темноту. Я уверен, что из реабилитационного центра позвонила женщина, но помимо этого у меня не осталось никаких воспоминаний о нашем с ней разговоре. Полагаю, я много говорил про Зельду, как сильно не хочу с ней расставаться. Видимо, женщину это (или что-то другое), разозлило, потому что в Орегон я больше не собираюсь. В смысле, они отказываются принять меня. Просто не хотят, чтобы я у них находился.

Не знаю, что конкретно их не устроило, но теперь нужно срочно придумать новый план действий. Отец мной очень недоволен. Кажется, он думает, что я специально все испортил. Намеренно запорол беседу с леди из центра, чтобы уж точно туда не попасть. Но это неправда. Я ей все честно рассказал.

И вот теперь я снова томлюсь в ожидании, закидываясь наркотой вместе с Зельдой. Около девяти часов вечера еще раз звонит отец. Он говорит, что нашел клинику в Долине, где меня готовы принять. Ставит ультиматум: либо я отправляюсь туда, либо меня прямо сейчас арестуют. Не уверен, правда ли это, но проверять не хочу. Так что я еду туда.

Ну, точнее, сперва принимаю душ, а Зельда собирает мои вещи. В числе прочего, она кладет в сумку фотоальбом с кучей своих снимков. Также она пишет мне длинное письмо, в котором обещает, что никогда меня не покинет. Мы полны решимости пожениться, когда все это закончится. Мы целуемся, плачем, снова и снова признаемся друг другу в любви. Я думаю, что процесс детоксикации займет не больше десяти дней, а потом я стану «чист», мы с Зельдой будем жить вместе, я вернусь к писательству и все сложится наилучшим образом.

Но все равно боюсь, что могу потерять Зельду.

Она ведет машину, направляясь к клинике, а я вдыхаю, вкалываю, выкуриваю и глотаю все, что только попадается мне в руки.

Я нахожусь под сильнейшим кайфом и страх из-за предстоящей детоксикации немного утихает.

К дверям клиники я подкатываю с видом рок-звезды. На часах около двух ночи, но я все равно в больших солнцезащитных очках. Из одежды на мне брюки-клеш, куртка с бахромой и безумная разноцветная шляпа, созданная каким-то известным дизайнером. Зельда целует меня на прощание, а я отдаю ей кое-какие свои вещи (например, кошелек), потому что понятия не имею, насколько здесь может быть ужасно. На самом деле, прежде я никогда не бывал в клиниках, где только детоксикацию проводят. Во всех других центрах этот процесс всегда являлся частью программы, рассчитанной на двадцать восемь дней. А после истории с Лорен я и вовсе просто на полу валялся во время детоксикации.

После мета и кокса тебе просто нужно как можно больше спать. Но я не знаю чего следует ожидать, когда «снимаешься» с бензодиазепинов и Бупренорфина.



Как бы то ни было, Зельда прощается и наблюдая за тем, как она уезжает прочь, мне хочется расплакаться. Чувствую себя полностью поверженным. Но я по-прежнему под кайфом, поэтому заходя в клинику, говоря себе, что все будет в порядке.



«The Mission Community detox» — это госпиталь, и, ну, он и выглядит как госпиталь. Все вокруг очень стерильное, под потолком горят флуоресцентные лампы, на полу белая плитка. Кровати тут с пластиковыми спинками и прислоняться к ним чертовски холодно. Есть две комнаты отдыха с телевизорами, видеомагнитофонами и кучей кассет. Еще есть небольшая кухонька с холодильником, забитым дешевым фастфудом и залежалыми сэнвидчами.

Меня осматривает невысокий бородатый парень в гавайской рубашке, похожий на испанца, а очень толстая женщина, напоминающая плюшевого медведя, попутно измеряет мой уровень кровяного давления. Она милая, черт возьми. Они оба очень милые. Они вежливые, дружелюбные и, похоже, не слишком переживают из-за того, что мой организм сейчас напичкан кучей различных наркотиков.

Слава Богу, что врать им не нужно. Я рассказываю им обо всем: про мет, кокс, героин, Ксанакс, Клоназепам, Каризопродол и Бупренорфин. Они улыбаются, фотографируют меня и берут у меня кровь на проверку. Парень выходит вместе со мной на улицу, к жаркому воздуху Долины, позволяет покурить. После этого они выдают мне кучу лекарств, которые должны меня вырубить. Подбирают для меня одежду и я пытаюсь уснуть. Ну, точнее, сперва я сижу у окна и немного рисую. Не знаю, что именно они мне дали, но эти средства быстро срабатывают, потому что вскоре я отрубаюсь.

Ночью я просыпаюсь всего дважды и оба раза это происходит из-за того, что в мою комнату пробирается высокий тощий парнишка (думаю, он младше меня) с пустым взглядом. Он в одной футболке, у него бритая голова и телосложение баскетболиста. Кажется, в руках у него какие-то туалетные принадлежности. Может, полотенце.

— Чувак, какого хрена? — удается выговорить мне сквозь сон.

Он замирает на месте. Широко распахнутые глаза еще больше округляются.

— Мне страшно, — говорит он. — Можно я посплю с тобой?

— Бля, нет. Попроси, чтобы тебе какое-нибудь снотворное дали.

В этот момент в комнату заглядывает медсестра, чрезвычайно накаченная темнокожая женщина, которая выглядит так, словно может переломить меня пополам одним движением мизинца.

У нее всклокоченные волосы и она кричит на пацана, чтобы тот оставил меня в покое. Он высоко подпрыгивает от неожиданности и улепетывает прочь.

Медсестра подмигивает мне, извиняется.

Я говорю:

— Просто дайте ему какой-нибудь хуйни, чтобы уснул.

А потом и сам так поступаю — засыпаю.



День пятьсот восемьдесят первый



Следующие три дня я почти все время сплю. Будят меня только для того, чтобы выдать новую порцию лекарств. Есть я не могу (просто не хочу), да и шевелиться тоже не жажду. Пухлый длинноносый доктор с седой бородой пытается уговорить меня поесть и немного прогуляться, но я прошу оставить меня в покое.

Создается ощущение, что я просто хочу перестать существовать. Мечтаю, чтобы все исчезло. Не то, чтобы у меня возникали мысли о суициде, умирать на самом деле нет желания. Нет, я хочу взять и исчезнуть, раствориться в окружающем пространстве или что-то вроде того. Я не знаю, кто я такой, а мое тело, похоже, уже не поддается лечению. Я погружаюсь на самое дно.

В какой-то момент меня расталкивает другая толстая медсестра и измеряет мое давление. Она использует один из этих популярных электронных приборчиков, и я вижу как на экране появляются цифры: шестьдесят три чего-то там.

Ей эти цифры не нравятся. Она просит меня встать на ноги, а это, ну, трудно сделать.

— Пожалуйста, — прошу я, — просто дайте мне умереть.

— Ну уж нет, дорогуша. Только не в мою смену.

Следующая проверка тоже дает плохие результаты.

— Так, милый, ты должен с нами сотрудничать. На кухне есть тарелка с фруктами. Я тебя туда отведу. И еще я хочу, чтобы ты выпил какой-нибудь сок. Нужно повысить твое давление.

Поэтому она помогает мне выползти в коридор. И отлепляет Клонидин-пластырь с моего плеча. Вероятно, из-за этой фигни у меня давление и упало. Другой выданный ими препарат - фенобарбитал, должен спасать меня от приступов судорог, но из-за него я чувствую себя так, словно передвигаюсь по миру пузырей. А может быть я просто парящая голова. Я не способен нормально рассуждать. Вообще ничего не могу нормально делать.

Как бы то ни было, я съедаю несколько кусочков дыни и чего-то еще с фруктовой тарелки. Мне удается все это проглотить, но потом накатывает приступ тошноты.

Поев, я сразу же плетусь обратно в кровать и засыпаю.



В какой-то момент глава клиники, неряшливый мужчина по имени Гилл, похожий на типичного продавца автомобилей, зовет на прогулку, предлагает обсудить мою грядущую выписку и дальнейшие планы на жизнь

Несколько раз мне удавалось поговорить по телефону с Зельдой. Разговоры не обходились без истерик и рыданий. Я могу пользоваться телефоном когда пожелаю, здесь нет четкого распорядка. В этом госпитале никто не задерживается надолго, здесь же только детоксикацию проходят. Часы для приема посетителей: с четырех до семи, ежедневно, в любой день недели. Однажды утром Зельда почти что собралась приехать ко мне, но приняла слишком много кокаина и на полпути повернула назад. Она обещала навестить меня на выходных.



Гилл помогает мне подняться и действительно вытаскивает на улицу. Мы вместе курим и он говорит, что я похож на парня, который организовал Вудсток. Наверное, это комплимент. Он расспрашивает меня о прошлом и я кое-что рассказываю о себе. Говорю, что не знаю, кто я на самом деле такой или что-то в том же духе. Еще я немного рассказываю ему о Зельде, после чего наша встреча подходит к концу.

На улице есть и другие пациенты, проходящие детоксикацию. Я почти не общался ни с кем из них. Откровенно говоря, я просто хочу поскорее вернуться домой, к Зельде. Только об этом и могу думать. Но один толстый высокий мужчина с лысой головой и козлиной бородкой все-таки подходит ко мне. Похоже, он услышал, как я сказал Гиллу, что являюсь писателем. По крайней мере, пытаюсь им стать.

Он говорит:

—Сынок, я вот уже двадцать лет пишу сценарии для ТВ-шоу. Бросай это дело, пока не поздно.

Я пытаюсь произвести на него впечатление, сообщаю, что хочу написать книгу.

— Ах, — отвечает он, — сперва мы все мечтаем о великом, а заканчивается это выдумыванием историй про говорящих мультяшных лошадей.

Я моментально проникаюсь к нему симпатией. Он циничный, угрюмый, а под мышкой у него зажата книга Генри Миллера. Его зовут Бобби и мне хочется поговорить с ним подольше, несмотря на плохое самочувствие. Выясняется, что у нас куча общих знакомых. Он знает (и презирает) доктора Е., который лечит Зельду, а раньше он был женат на Риа, управляющей из общежития для завязавших наркоманов, где я жил.

— О черт! — восклицаю я. — Бобби! Значит это ты год назад прислал Риа то двухстраничное письмо без знаков препинания, написанное от руки, в котором говорилось, что ты ее все еще любишь?

— Мда, это похоже на меня.

— Чувак, я читал это письмо!

— Читал мое письмо?

— Да, она позволила мне его прочесть.

— Вот же стерва, — произносит он с улыбкой, а потом задает вопрос, интересующий каждого писателя:

— Тебе понравилось?

— Ну, написано оно хорошо.

Я правда так считаю.

— И, эм, знаешь, — продолжаю я, — по-моему, у нее все еще остались к тебе чувства.

Он кивает, почесывая подбородок потемневшими от никотина пальцами.

— Риа - нечто особенное. Знаю, сейчас она сделалась кем-то вроде почтенной матроны, но раньше была настоящей дикаркой, пацан. Уж можешь мне поверить.

— Не сомневаюсь. Я и сам в нее давно втюрился.

Нам уже пора возвращаться обратно, и в палате я снова погружаюсь в кататонический сон, но зато с мыслью, что обрел здесь союзника в лице Бобби. Скорее бы рассказать об этом Зельде! В смысле, он же всемирно знаменит. По крайней мере, Риа мне так говорила.



Просыпаюсь я ближе к ночи, тогда и совершаю несколько телефонных звонков. Зельда по мне ужасно соскучилась, собирается приехать завтра. Судя по всему, сама она планирует лечь в клинику в понедельник. Она подолгу разговаривает с моим отцом и он обещал, что поможет ей устроиться в медицинский центр UCLA. Мама собирается самолично отвезти ее туда.

После разговора с Зельдой и после того, как медсестра прекращает свои попытки чем-либо меня накормить, я звоню папе. В его голосе слышится облегчение. Но я просто хочу, чтобы он позволил мне покинуть госпиталь.

— Пап, — начинаю я, — я так рад, что теперь "чист". Отныне я точно никогда не буду употреблять и мне, наверное, уже домой пора. Может, стоит выписаться завтра или послезавтра.

— Нет, Ник, это абсолютно исключено. Мы с мамой как раз стараемся отыскать для тебя подходящий реабилитационный центр, где ты сможешь побыть подольше. Нам просто нужно время, чтобы решить, где тебе будет лучше всего.

— Пап, ну перестань, мне это не нужно.

Он вздыхает.

— Нет, нужно. Ник, сейчас ты все равно, что младенец, который учится ползать. Или, может быть, уместнее будет сравнить тебя с младенцем, который только-только голову начал держать. Ты ведь не послал бы новорожденного ребенка участвовать в марафоне, верно?

— Может и послал бы, будь садистом. Кто сказал, что я не один из них.

— Ну, нет смысла об этом спорить. Если уедешь отсюда, то тебя арестуют.

— Могу я хотя бы остаться в Л. А.? Можно я тут буду лечиться?

— Вряд ли. В Л. А. нет клиник, где умеют справляться с такими проблемами как у тебя.

Теперь я злюсь.

— И что же это за проблемы?

— Наркотики и твои проблемы в отношениях.

Я говорю ему, что нет у меня никаких проблем в отношениях, а он отвечает, что не собирается тратить время на споры. Либо я буду его слушаться, либо сяду в тюрьму. Господи, отец бывает таким манипулятором! Как бы мне хотелось, чтобы он просто отъебался от меня.

— Слушай, я не хочу никаких наркотиков, — продолжаю убеждать его я, — я хочу только вернуться домой, валяться в постели с Зельдой и смотреть фильмы.

Долгая пауза.

— Ты же понимаешь, что мне представляется при этих словах? Как ты вкалываешь героин. Разве тебе не хочется снова вести полноценную жизнь?

— Не знаю, — честно отвечаю я.

Папа советует запастись терпением. Уверяет, что они с мамой сутками напролет только тем и занимаются, что ищут мне подходящую клинику.

Полагаю, что одна из их главных целей - увезти меня как можно дальше от Зельды. Может, они меня в Норвегию на реабилитацию отправят.

Мы с отцом прощаемся. Чувствую я себя очень плохо, но спать пока не хочу.



Тащусь в комнату отдыха. Бобби здесь, дрыхнет на диване. Он так долго сидел на героине, что у него все вены исчезли. Даже докторам и медсестрам не удается найти у него вену, чтобы взять кровь на анализы. Вместо вен у него имеется дыра в руке: открытая рана размером с мяч для софтбола. Рана доходит до самой кости, плоти вокруг нее не осталось. Это дыра - одна из самых отвратительных вещей, что я в жизни видел, но от нее трудно отвести взгляд.

Я сажусь как можно дальше от Бобби. Рядом с ним устроился новенький, который почти каждые двадцать минут встает и бродит туда-сюда. Он весит сто тридцать шесть кг., а лицо у него ярко-красного цвета. Его штаны обычно спущены до лодыжек, из распухшего рта высовывается язык. Он взирает на окружающий мир с беспомощной растерянностью, словно маленький щенок. И он почти всегда перепачкан экскрементами.

Помимо всего прочего, мне кажется, что у него не все в порядке с головой, потому что он произносит лишь фразы типа: "Уже пора обедать?" Или: "Где коридор?"

О коридоре он, как правило, спрашивает, стоя в коридоре.

Однажды он чуть не растоптал меня, когда не смог найти свою ложку и решил, что я ее взял. Этот парень много ест. Повсюду таскает с собой больничную еду.

Ну, как бы там ни было, Бобби спит, а я разглядываю полку с видеокассетами. Хороших картин тут маловато, но я нахожу фильм Ларса фон Триера "Рассекая волны". По крайней мере, его мне хочется посмотреть. Я включаю фильм и шум будит Бобби. Он спал, накрыв голову книгой Джеймса Фрея.

— А, это ты, мудила, — голос его сейчас походит на голос Темплтона, крысы из "Паутины Шарлотты". — Поверить не могу, что ты читал мои письма. Что смотришь?

Я отвечаю.

— Отличный фильм, чувак. Разве что чутка депрессивный.

Бобби прав. Фильм хорош, но черт возьми... Если раньше мне казалось, что я в депрессии, то после трех часов наблюдения за тем, как милая, невинная Эмили Уотсон становится шлюхой ради парализованного мужа... ну, теперь я готов покончить с собой. Люди говорят, что суицид - это необратимое решение временной проблемы. Что же, на самом деле человеческая жизнь все равно вечно не длится и иногда такое необратимое решение кажется наилучшим выходом из ситуации. На протяжении большей части фильма я слышу храп Бобби. Время от времени он переворачивается на другой бок и говорит что-нибудь о том, какая Эмили Уотсон потрясающая актриса. Или рассуждает, что мне очень повезло, потому что я молод. Я киваю, не отрывая взгляд от экрана.



День пятьсот восемьдесят третий



Зельда приезжала вчера, привезла с собой гамбургеры из In-N-Out. Впервые за долгое время мне удалось съесть какую-то твердую пищу. По правде говоря, я испытывал некоторую неловкость, пока она находилась здесь. Кажется, с тех пор, как я уехал, она сидела на кокаине, а потом попыталась нейтрализовать его эффект, приняв кучу таблеток, прежде чем отправляться ко мне в больницу. В результате она все время клевала носом, пока сидела со мной в комнате отдыха. А хуже всего было то, что мне к этому моменту уже сократили дневную дозу фенобарбитала.

Я больше не могу сидеть спокойно. Постоянно дергаюсь. Ощущения такие, словно по моему телу ползает куча жуков, а помимо этого его еще и электрическими разрядами прошибает. И желудок ведет себя отвратительно. Такое чувство, что в животе взорвался бак с кислотой или начался один из тех нефтяных пожаров, что можно увидеть по телевизору в репортажах про Ирак.

Из-за всего этого мне было чертовски трудно спокойно сидеть рядом с Зельдой, пока она то и дело задремывала прямо у меня на глазах.



Однако сегодня она кажется куда более вменяемой, а еще она сумела протащить сюда кучу таблеток "Сома" и немного бупренорфина, так что скоро мне точно полегчает. Кроме того, она успела переговорить с другом, который несколько раз попадал в тюрьму. Он утверждает, что за такое преступление, как мое, больше чем на тридцать суток не сажают, и это в худшем случае. А меня если и посадят, то дней на пять, максимум. Если я скажу, что гей, то меня отправят в отдельную камеру к каким-нибудь трансвеститам, где я буду в полной безопасности, смогу смотреть телевизор и в целом даже приятно проведу время.

Или же мы можем сбежать и спрятаться в доме у Джульетты, подруги Зельды.

Мне уже надоело здесь торчать, и теперь, осознав, что никто не сможет меня остановить, я собираюсь просто взять свои вещи и свалить отсюда вместе с Зельдой. Достаточно я уже полечился. Может, мы какую-нибудь амбулаторную программу реабилитации найдем. Сейчас Зельда кажется вполне адекватной.

Так что я иду вместе с ней в свою палату и начинаю упаковывать вещи. Она нервно расхаживает туда-сюда.

— Знаешь, — говорит она, — может, мне все же стоит завтра отправиться на детоксикацию. Тогда будем «чистыми» вместе, верно? Я это к тому говорю, что, наверное, стоит выбросить весь кокс, что лежит в машине.

Я прекращаю сборы и смотрю на нее.

— У тебя с собой есть кокс?

— Ага, я вчера ночевала у Сэм. Она мне столько кокса надавала. Но раз ты возвращаешься домой, я все выброшу.

Я просто молча гляжу на нее. Внезапно я понимаю, что не могу уехать с Зельдой. Иначе снова подсяду, и все усилия, потраченные на детоксикацию, пропадут даром. А еще я вдруг отчетливо представляю нас с Зельдой — как мы сидим вместе в ее машине, одетые в наряды от известных дизайнеров, с телефонными трубками, поднесенными к ушам… скончавшиеся от передоза. Мертвые, холодные, синеющие.

До этого момента я не был уверен, хочу ли жить, но, похоже, хочу.

— Зельда, милая, — произношу я, — я люблю тебя, но если ты всю ночь принимала наркотики, то я не могу с тобой уехать.

Она замирает.

— Эм... ну да, конечно. Это... звучит логично.

— Я люблю тебя и больше всего на свете хочу быть с тобой. Но нам обоим нужно вылечиться. Надо пройти через это, если мы хотим жить вместе.

Глаза Зельды наполняются слезами.

— Знаю, малыш. Ты прав.

Она обнимает меня и плачет у меня на плече.

Не знаю, откуда взялось это четкое понимание ситуации. Для меня это просто чудо какое-то. Может быть, последние несколько дней, проведенные здесь, подарили мне некую призрачную надежду. Я об этом точно не просил. Спенсер, вероятно, сказал бы, что это знак свыше или что-то типа того, но я больше не верю в такие вещи.

Как бы то ни было, с Зельдой я не уезжаю.

Еще раз прошу ее отправиться на детоксикацию. Она обещает, что так и сделает. Потом медсестра отправляет нас всех покурить с нашими гостями. Там-то, под солнцем, меня и накрывает эффектом от наркотиков, протащенных Зельдой, и я чувствую себя намного лучше. Все будет хорошо, просто прекрасно. И чего я так волновался?

Попрощавшись со своей Зельдой, я поднимаюсь наверх, намереваясь поспать.

— Думаешь, тебе весь мир принадлежит, а, пацан? — спрашивает Бобби. — Попробовал бы ты пожить в шкуре сорокапятилетнего мужика, который пишет сценарии для телешоу про говорящих лошадей, а у самого в руке дырка размером с грейпфрут. У меня даже ребенок есть, черт дери. И что со мной стало? Быстро же время бежит, слишком быстро.



День пятьсот восемьдесят шестой



Отец с мамой настаивают, чтобы я лег в аризонский реабилитационный центр, где лечат людей с разными букетами диагнозов. Тех, у кого наркотическая зависимость идет в сочетании с различными психическими расстройствами. Мне туда совершенно не хочется, но выбора считай, что нет.



Обычно там не живут дольше месяца, но я мучаюсь так сильно, что хочу выбраться из собственного тела, вывернуть его наизнанку и выдрать все вены. И из-за этого они хотят, чтобы я задержался у них еще на две недели сверх стандартного срока. Сначала я стану участником программы под названием Серенити, а после этого отправлюсь в более специализированную группу. В центре, судя по всему, учат справляться с травмами, а также занимаются вопросами химической зависимости. Не думаю, что я такой уж травмированный человек, но это всяко получше, чем тюрьма. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Последние две ночи были сущим кошмаром. Мое тело как будто разучилось засыпать без посторонней помощи, а доктора сократили дозы всех выдаваемых мне лекарств.

Мое тело прошибают электрические импульсы, по коже ползают воображаемые жуки, а вдобавок ко всему этому у меня еще и ужасный понос.

Но, несмотря ни на что, в шесть тридцать утра является мама и помогает мне занести сумки в лифт. Все медсестры выходят попрощаться со мной. Они, опять же, ведут себя очень мило. Раз пятьсот просят, чтобы я им звонил.

Отлично знаю, что не позвоню никогда, но отвечаю:

— Конечно-конечно, спасибо вам большое.

Мама тоже ведет себя мило, хоть и несколько нервничает. Она определенно держится отстраненно и пытается беззаботно шутить на темы, в которых нет ничего смешного. В машине она говорит, что я верчусь, словно уж на сковородке.

Не могу сидеть спокойно. Тело то и дело хаотично подергивается, из-за этого мне крайне неловко. Я говорю маме, как сильно сожалею обо всем произошедшем, хотя уверен, что от этих слов никакого толку. Что бы я теперь ни сказал, ситуацию это не улучшит. Я проебал все на свете — возможно, безвозвратно. Мама мне явно не доверяет. Она даже настаивает, чтобы я прошел специальное медицинское освидетельствование у стюардессы, чтобы быть уверенной, что я сел на самолет. Еще она рассказывает, что Зельда вчера ночью отправилась в UCLA на детоксикацию. Верится как-то с трудом.

Я пишу ей сообщение с маминого телефона, обещая, что вернусь к ней, несмотря ни на что.



Полет проходит кошмарно. Я в ужасе от того, что приходится сидеть так близко к другим людям, пока мое тело продолжает конвульсивно дергаться. К тому же, на борту полно маленьких детей. До меня не сразу доходит, что это связано с тем, что всего через три дня будет День благодарения. Класс. Еще один праздник отмечу в реабилитационной клинике. Ну, зато не со своей проклятой семейкой.

Я продолжаю дергаться, а еще вынужден раз пятьсот сбегать в туалет. Я в полном раздрае и поэтому отчаянно стараюсь сосредоточиться на чтении. Ручку я забыл, так что даже порисовать не могу. Книга, которую я читаю, называется «Раскрашенная птица», ее мне Зельда дала. Книга оказывает на меня тот же эффект, что «Рассекая волны». Она замечательная, но слишком уж мрачная и жестокая, ее тяжело читать. То есть, я вообще-то люблю подобные сюжеты, но то, что в ней описывается — это слишком даже для меня. В конце концов, дочитав до момента, где крестьянин ложкой выковыривает глаза ухажеру своей жены, я откладываю книгу в сторону. Из-за этого эпизода мои мысли перескакивают на Зельду и Майка, и у меня, видимо, начинаются галлюцинации, потому что я вроде как впадаю в транс и становлюсь частью книжной истории.

К тому моменту, как самолет приземляется в аэропорту Феникса, я просто сжимаю подлокотники кресла и сдерживаю крик. Я обильно потею, но при этом мне холодно, и все вокруг кажется нереальным.



Аэропорт Феникса приводит меня в состояние глубочайшего культурного шока. В основном из-за того, что он очень маленький и там повсюду люди в военной форме. Я так взвинчен из-за прошибающих мое тело разрядов, что едва не прохожу мимо парня, держащего табличку с моим именем. Но он узнает меня по маминому описанию и сам окликает. Я останавливаюсь, и мы некоторое время разговариваем. Он очаровательный, с ласковым голосом. Так и хочется врезать ему по лицу. Он похож на Джеймса Стюарта, только со светлыми волосами и в очках с толстыми стеклами. Зовут его Джером. Он ведет себя вежливо и спокойно, и я сейчас с трудом могу его выносить. Хуже всего то, что он говорит, что раньше жил в Лос-Анджелесе. Заявляет, что переехал в Аризону после того, как прошел местную программу лечения, ту самую, что ждет и меня.

Он говорит, что ритм жизни Лос-Анджелеса для него слишком быстрый.

Единственное мое желание — вернуться к Зельде. Я совершенно не заинтересован в прохождении очередной программы лечения. Разговор с Джеромом меня только раздражает, и, несмотря на мое нынешнее состояние, я считаю, что все равно куда круче его.

Хочется сказать ему:

— Да ты знаешь, кто я такой?! С какими людьми знаком?

Но я пытаюсь сидеть спокойно и вежливо отвечать на его вопросы.

Аризона пустынна и отвратительна. Все вокруг коричневое, запыленное, открытое и продуваемое всеми ветрами. Мы с Джеромом едем по шоссе, где всего две полосы движения, и он рассказывает мне про центр, куда мы направляемся, какое это якобы замечательное местечко.

Я словно среди каких-то пустошей оказался.

Спокойно сидеть в машине почти так же трудно, как в самолете. Тут только мы с Джеромом, и меня корежит, как сумасшедшего.

Я так скучаю по Зельде.

Без нее я словно утрачиваю точку опоры.

«The Safe Passage Center» расположен высоко в горах, дорога от Феникса до него занимает примерно полтора часа. По сути, это просто трейлерный парк посреди грязи. Есть бревенчатые домики, где участники программы спят, и пара нормальных зданий, там проводятся групповые занятия.

Первым делом меня вымораживает то, что люди, знакомясь со мной, отказываются пожимать мне руку, потому что у них тут действует правило «никаких прикосновений». Кроме того, добрая половина женщин не могут со мной разговаривать, ведь им запрещено говорить с мужчинами. А мужик, который обыскивает мою сумку, такой старый, пронырливый и болтливый, что мне на него даже смотреть тошно. На нем какие-то стремные мешковатые джинсы, выглядит просто ужасно. Вдобавок ко всему, я по-прежнему не могу стоять спокойно. Воображаемые жуки, все дела. Если моя жизнь без наркотиков будет похожа вот на это, то не думаю, что она мне нужна.

Сосед по домику спрашивает, из-за чего я сюда попал, и я просто отвечаю:

— Наркота.

Он улыбается — этот парень с кучей татуировок, похожий на панка, на вид от силы на год или два старше меня.

— Ага, — говорит он, — вот и я так думал, когда сюда попал. Но это только верхушка айсберга.

Я слишком устал, чтобы придумывать умный и саркастичный ответ. К тому же, мне сейчас нужно оформить кучу бумажек, связанных с заселением, а такой долгий и нудный процесс для меня сейчас совершенно непосильная задача.

Джеймс, сосед, устраивает для меня экскурсию, а потом делает мне жетон с моим именем.

На ужин подают такую превосходную еду (по сравнению с больничной), что я безбожно объедаюсь, а потом всю ночь блюю. Мне все время холодно, я толком не сплю четыре дня и четыре ночи, а клятые жуки так и не оставляют меня в покое. Весь мой день расписан на кучу самых разных групповых занятий и встреч, но я не представляю, как смогу там высидеть. Я иду в кабинет к психологу и требую, чтобы меня отвезли в больницу.

Седовласая австралийка с яркими голубыми глазами предлагает:

— Почему бы тебе просто не лечь и не попытаться найти общий язык с этими жуками? Изучи жуков, которые по тебе ползают. Стань с ними единым целым.

Я честно высказываю ей все, что думаю об этой идее.

Я не ем угощение на День Благодарения, потому что все еще слишком плохо себя чувствую.

Я не могу дозвониться до Зельды, пока она на детоксикации, и холод пробирает меня до костей. Я огрызаюсь на всякого, кто пытается со мной заговорить. Я считаю, что мне здесь определенно не место, и мне кажется, что те немногочисленные психологи, с которыми мне довелось переговорить, придерживаются того же мнения. Не знаю, зачем они меня приняли, но теперь только и остается, что ждать момента, когда можно будет свалить отсюда.





День пятьсот восемьдесят девятый



На выходных в «Safe Passage Center» я, в основном, просто смотрел фильмы, молясь, чтобы со мной никто не заговорил. Я наконец-то сходил к леди-мозгоправу, которая выписала мне кое-какие лекарства. Снотворное и средство от судорог. Полагаю, те электрические разряды, что я чувствовал, и были кратковременными судорогами, пронизывающими тело. По крайней мере, врач мне так сказала. Но теперь мне выдали антиконвульсант под названием Габапентин и жить стало легче. Также они велели мне принимать Кветиапин в столь адовых дозах, что хватило бы на целого хренового гиппопотама.

Лучшее событие выходных — шеф-повар по имени Бинг. Я имею в виду, что еда у него была потрясающая. Жареная курица, французский тост, кесадилья, позоле, салат Цезарь, омлеты на заказ, салат из моцареллы, помидора и базилика, ребрышки. Он был великолепен. А еще он оказался просто отличным собеседником. Он рассказал мне, что вырос в Сан-Франциско и успел там поработать в разных районах города. Даже заведовал небольшой пекарней в Глен Эллен, где я жил, когда мне было три года.

Лицо у него все сплющено, как это бывает у боксеров, так что, думаю, он много чего в жизни пережил. Он поддержал меня, похвалил за то, что я торчу здесь. Он был охренительно добр, и я почувствовал, что между нами действительно установилась связь.



Распорядок дня здесь довольно простой.

Я рано встаю, завтракаю, а потом отправляюсь на утренние собрания групп, которые длятся до обеда. Во второй половине дня я хожу на разные уроки, где рассказывают про химическую зависимость, созависимость, половую зависимость или про мужские проблемы. Еще здесь есть предмет под названием «Жизнь в теле», там мы должны выполнять различные физические упражнения. Что-то вроде йоги. Также у них есть занятия, посвященные пищевым расстройством и что-то про культуру тела, но их я не посещаю.

Помимо всего этого, я разговариваю с Зельдой. Она в процессе детоксикации и дела идут хорошо. Мой приятель Эрик, который был просто образцовым завязавшим наркоманом, сейчас находится там же, где она, и это несколько примиряет меня с собственным срывом и всей остальной фигней.

Зельда все еще частично под кайфом и мне невыносимо слушать ее сладострастный голос. Не могу говорить с ней подолгу.

Это ужасно. Я безумно хочу выбраться отсюда и не для того, чтобы снова употреблять, а чтобы получить возможность снова валяться вместе с ней в постели и смотреть фильмы… или любовью заниматься, неважно. Мне очень одиноко. Я пишу ей длинное письмо, в котором заверяю в своей преданности, но все это так утомительно. Я опять раздавлен осознанием того факта, что собственноручно разрушил свою жизнь. Кажется, что вернуть все как было — невыполнимая задача. Я даже не знаю с чего начать. Наверное, пребывание здесь, в Аризоне — это и есть начало.



Я наконец-то встречаюсь со своим основным психотерапевтом, женщиной по имени Энни.

Здесь все устроено таким образом, что у вас есть психиатр, выписывающий вам лекарства и есть специалисты, ведущие утренние групповые занятия, в ходе которых каждый человек получает возможность рассказать о том, что его беспокоит. Моя группа называется Серенити.

Также есть различные психотерапевты, которые проводят дневные уроки. А помимо всех этих групп, у каждого человека есть его личный психотерапевт, занимающийся конкретно его случаем. Встречи с ним проходят в индивидуальном порядке, но все, что ты ему сообщаешь впоследствии пересказывается остальному персоналу, поэтому конфиденциальности тут ноль.

Не стоит забывать и про помощников психологов, оказывающих круглосуточную консультационную помощь, которые снуют повсюду и докладывают личным психотерапевтам обо всех твоих плохих поступках. Сложная система.



Энни, мой психотерапевт, похожа на крупное животное со скотного двора. Выражусь конкретнее: на свинью, перебарщивающую с макияжем. Она похрюкивает, когда смеется, а ее задница шире, чем вся остальная нижняя половина тела.

Она впускает меня в свой офис, где я сажусь на неудобный стул. По стенам у нее развешаны мотивационные плакаты и несколько личных фотографий (на большинстве из них запечатлен мальчик лет 10-11).

Она представляется мне и просит рассказать о моем прошлом. Я стараюсь покончить с этим делом, как можно быстрее. Когда я замолкаю, Энни приступает к составлению плана лечения, говорит на какие из групповых занятий хочет меня отправить.

— Тебе стоит посещать лекции про химическую и половую зависимость дважды в неделю. Еще тебе нужно ходить в группу, занимающуюся контролем гнева и в группу, где помогают отыскать духовное начало.

Я пытаюсь объяснить ей, что все это уже делал прежде.

— Что же, очевидно, что это не сработало, так что в этот раз попробуй иной подход к делу. Программа лечения требует работы над собой. Если будешь стараться изо всех сил, то позже пожнешь плоды своих усилий. А если пропустишь все мимо ушей, то никогда не изменишься.

Я ужасно устал от этой двенадцатишаговой болтологии. Мне ни за что не выдержать очередной виток лечения. Это абсолютно точно не сработает, я чувствую полнейшую безнадежность.

— Послушайте, — говорю я, — я все это уже пробовал миллион раз. Не думаю, что сейчас что-то изменится. Не могу я обходиться без наркотиков.

— Нет, — возражает она, — можешь. Вероятно ты «не хочешь», но уж точно «можешь». Знаешь, даже просто глядя на тебя сейчас, я заметила, как ты зажат. Если собираешься всерьез приступить к работе, то сперва смени позу. Я хочу, чтобы ты перестал скрещивать ноги, выпрямил спину и минутку просто посидел спокойно, глубоко дыша.

Слова Энни для меня звучат как старая-добрая хуйня, но я все равно делаю, как она велит, чтобы не осложнять ситуацию.

Опускаю ноги, сажусь прямо. Закрываю глаза и дышу. Кажется, это меня слегка успокаивает.

— Продолжим, — произносит она. — Я говорила с твоим отцом, и мы сошлись во мнении, что тебе стоит пробыть здесь не меньше трех месяцев, чтобы ты смог полностью погрузиться в процесс лечения. Как тебе такой план?

Я начинаю конкретно так паниковать при мысли о том, что придется столько времени провести вдали от Зельды. За три месяца, думаю я, она обо мне совсем позабудет. Мне нужно вернуться к ней как можно скорее.

Мне вспоминается случай из тех времен, когда я был просто ее любовником. Она тогда лежала в моей постели, а ее телефон все звонил и звонил. В конце концов, она ответила. Я слушал, как она врет Майку, что сейчас гостит у наставника. Ее ложь звучала так убедительно! А ведь я в буквальном смысле прижимал ее к себе, обнаженную, пока она болтала с Майком. Она сказала «я тоже тебя люблю», прежде чем повесила трубку.

Кроме того, я волнуюсь, что завязав с наркотиками, она сразу осознает какой же я лузер. Мне всегда казалось, что это только вопрос времени: когда же она очнется и задастся вопросом ради чего торчит со мной. Я должен вернуться к Зельде так быстро, как это только возможно. Однако, я много чего знаю про центры реабилитации и про созависимость, о которой в них вечно рассуждают. В каждой программе лечения, что я проходил, были групповые занятия, посвященные теме созависимости. Я понимаю, что если озвучу свои мысли касательно Зельды, то Энни непременно решит, что у нас нездоровые отношения. Также я знаю, что если открыто заявлю, что не хочу оставаться здесь на три месяца, то она скажет, что это во мне говорит зависимость, что я хочу выбраться отсюда поскорее, чтобы снова начать употреблять, а этого нельзя допустить.

Я намерен притвориться идеальным пациентом и полагаю, что вполне смогу это сделать, ведь успел побывать в куче этих чертовых реабилитационных центров.

— Не уверен, что мне потребуется столько времени, — говорю я, — но я точно готов рассмотреть и этот вариант.

— Замечательно, — отвечает она. — Это все о чем я прошу. Так, к другим вопросам. Несколько врачей и помощников сообщали мне, что у тебя очень сексуальная энергетика.

— Чего? — Переспрашиваю я с долей агрессии.

— Просто они сказали мне, что по их мнению, ты много флиртуешь. К тому же, у тебя отчасти андрогинный образ, очень сексуализированный. Ты не задумывался о короткой стрижке?

Эта претензия кажется мне совсем уж бессмысленной и я выхожу из себя.

— Слушайте, хоть я и не какой-то накаченный мудила-футболист и в ладах со своей феминной внешностью, это еще не значит, что со мной что-то не в порядке.

— Значит. — Говорит она. — Не похоже, что ты с собой в ладах. Я думаю, что ты пользуешься своей сексуальностью, чтобы влиять на других людей и контролировать их. Разве не так ты поступал, когда был проститутом?

Она меня настолько разочаровала, что аж плакать хочется.

— Что за чушь! Вы просто какой-то гребаный психолог, даже не врач, начитались своих идиотских книжек со статистикой и думаете будто что-то знаете о зависимости! Я вам не циферка из статистики и я никогда не буду попивать здесь «Kool-Aid», даже не пытайтесь заставить! В моей жизни есть потрясающие люди, которые вдохновляют меня на перемены, но вам никогда не стать одной из них!

Она только смеется, похрюкивая.

— Отлично, так и знала, что где-то в тебе прячется гнев, — говорит она. — Судя по словам твоего отца, идти тебе все равно некуда, так что если не хочешь, чтобы тебе выпнули обратно в Лос-Анджелес, то советую соблюдать наши правила. Я запрещу тебе любые контакты с женщинами, просто чтобы удостовериться, что ты готов к сотрудничеству. Это означает, что если кто-то заметит, как ты говоришь с женщиной, то ты отправишься на встречу с целым собранием психотерапевтов. А если ты нарушишь правила во второй раз, то должен будешь уехать отсюда. Ступай в художественный класс и изобрази эмоции, полученные от нашей встречи. Я хочу, чтобы ты нарисовал свой гнев. Договорились?

Не знаю, что сказать. Я чувствую жар во всем теле. Я полностью повержен. Энни говорит, что наша следующая встреча состоится через два дня и я отправляюсь покурить.

Хочу орать во весь голос и плакать. Хочу домой. Домой, к Зельде.



День пятьсот девяностый



Когда я сегодня присоединился к своей основной группе, то увидел, что на полу в классе валяется куча разных плюшевых животных, кукол и других игрушек.



Кураторы группы, Уэйн и Мелисса спрашивают, желаю ли я поучаствовать в чем-то под названием Звериная ферма. Приходится подниматься и вставать в самом центре этой кучи. Мне совсем не хочется здесь находиться, настрой у меня бунтарский, но в то же время крохотная часть меня все еще мечтает измениться. Я просто боюсь, что ничего не выйдет. К тому же, я опасаюсь, что если действительно вовлекусь в процесс лечения, то вынужден буду расстаться с Зельдой.

В смысле, я ненавидел каждое слово из вчерашней речи Энни, но все же ее слова заставили меня задуматься о том, какую роль в моей жизни занимает неуверенность в себе, какое влияние оказывает на мои действия. Я даже задался вопросом, действительно ли торговал собой из-за нехватки денег или на первом месте стояла жажда внимания. Эти мысли крутились и крутились в голове всю ночь напролет.



Думаю, раз уж я все равно здесь, то сейчас могу подыграть. К тому же, Энни говорила правду. Других вариантов у меня нет.

Как бы там ни было, Мелисса и Уэйн садятся рядышком и просят, чтобы я опускал руку вниз и выбирал разные игрушки, которые могу отождествить с некоторыми аспектами моей жизни: например, с членами моей семьи, с моими зависимостями, с травмами, со мной самим, с моими отношениями и тд.

Мелисса толстая, похожая на херувима, с ямочками на румяных щеках. Слегка перебарщивает со слащавостью. Уэйн столь медлительный, осмотрительный и деликатный, что поначалу я счел его тупицей. Но чем больше я прислушиваюсь к его словам, тем яснее понимаю, что он весьма проницателен. У него длинный заостренный нос и он всегда говорит громким шепотом.



Прошлой ночью шел снег, но сейчас в окна светит солнце. Разумеется, по стенам класса развешаны дурацкие слоганы из "12 шагов", куда же без них.



Итак, сперва Уйэн "приглашает" меня порыться в куче и выбрать что-нибудь ассоциирующееся с моими двумя семьями (из Л. А. и Сан-Франциско). Минуту я просто оглядываюсь вокруг, но он меня прерывает.

— Постарайся не раздумывать. Доверься интуиции.

Кивнув, я вытаскиваю жесткого пластикового крокодила (моя мачеха) и два отполированных каменных яйца - ее детишек. Я поворачиваю ее спиной к себе, она защищает детей. Мой отец - медведь или кто-то похожий на него - мягкий и пушистый, он занимает место между мной и Карен с детьми. Я - плюшевый кот, прячусь под большой каской вместе с Зельдой, пушистой собачкой. Тодд - пластиковый тираннозавр, скрежещущий зубами.

И все в таком духе.

После того, как я заканчиваю, другим людям из группы предлагается высказать свои мысли по поводу сходства цветов у выбранных мной игрушек или насчет их расстановки, все такое.

Одна девушка с бритой головой замечает, что я выбрал одно и то же животное для мамы и Зельды. К тому же, они лежат в одном и том же положении. Кто-то другой отмечает, что у них даже цвет одинаковый. Это просто совпадение, но оно наводит меня на определенные мысли. Уйэн интересуется, могу ли я провести какие-то параллели между моей матерью и Зельдой в реальной жизни. Для меня это все довольно очевидно.

— Конечно. То есть, они обе видятся мне отчасти недосягаемыми женщинами, которых я всегда боялся потерять. К тому же, я давно мечтаю спасти маму от ее мужа, а в случае с Зельдой у меня это, считай, получилось. В смысле, я спас ее от бойфренда, Майка, который сильно напоминал мне отчима.

— Так значит, — спрашивает Мелисса, — ты думаешь, что реконструируешь свои отношения с матерью, встречаясь с Зельдой? И ты считаешь, что, возможно, страх быть покинутым, поселившийся в твоей душе после маминого переезда, случившегося, когда ты был совсем маленьким, перерос в твою боязнь потерять Зельду?

В этом есть смысл и не то, чтобы это было каким-то шокирующим откровением. Я сто лет хожу к психологам. Не так уж сложно признавать наличие у себя определенных поведенческих паттернов.

— Ага, — говорю я. — В смысле, понять-то это несложно, но что мне делать с этой информацией?

— Просто держи ее в уме, — советует Уэйн. — Надеюсь, что однажды ты полюбишь себя достаточно, чтобы выбрать в партнеры человека, который будет вызывать у тебя чувство покоя, а не страх. Ну, а пока просто постарайся прочувствовать это. Постарайся в полной мере прочувствовать то, что ты, возможно, неосознанно выбрал свою девушку из-за ее эмоциональной отстраненности, свойственной и твоей матери. Попробуй прочувствовать это всем своим телом. Опусти ноги на пол, глубоко дыши и дай себе время переварить эту информацию. Сильно же надо себя не любить, чтобы выбрать в жены такую женщину.

Я свернулся клубком на своем месте, а теперь приходится выпрямиться. Пока Уэйн говорил, я чувствовал злость и желание защищаться, но стоит поставить ноги на пол, как превалирующей эмоцией становится печаль.

— Но я люблю Зельду больше всего на свете, — говорю я. — Нам суждено быть вместе.

— Это правда, — произносит Мелисса. — Но только до тех пор, пока ты согласен мириться с ненавистью к себе. Если ты поправишься, примиришься с самим собой, то я не думаю, что вы двое захотите продолжать встречаться.

— Что приводит тебя к занятной дилемме, — подхватывает Уэйн. — Пожертвуешь ли ты своим счастьем и покоем ради этих отношений или пойдешь на поправку и выберешь полноценную жизнь, в которой может не найтись места для Зельды?

Все это слишком давит на меня, хочу, чтобы они переключились на кого-то другого.

— Я счастлив, — говорю я, — пока делаю счастливой Зельду.

Все молчат.

В конце концов Мелисса спрашивает:

— Если это правда, то почему ты едва не убил себя с помощью наркотиков?

— К тому же, — добавляет Уэйн, — по твоим рассказам создается впечатление, что сделать ее счастливой невозможно, поэтому ты просто обрекаешь себя на печальную и, откровенно говоря, жалкую жизнь.

— Но выбор за тобой, — подытоживает Мелисса.

Я хочу вступить с ними в спор, но Мелисса велит мне сесть обратно к остальным.

— Почему бы тебе не нарисовать что-то связанное с сегодняшним занятием?

Похоже, у них это считается универсальным ответом. Я пытаюсь обдумать их слова, но это слишком трудно. Я сейчас даже сдвинуться с места не в силах. Хочу закурить и забыть обо всем этом дерьме. Я действительно хотел бы полюбить себя и перестать нуждаться в чьем-то одобрении, но мне кажется, что это невозможно. Мне этого ни за что не добиться. Раз уж все предыдущие программы лечения не помогли, разве можно ожидать, что в этот раз результат будет другим? Нет. Не будет. Я не могу измениться. Я даже пытаться боюсь, потому что знаю, что потерплю неудачу. Но я хочу, чтобы все было иначе. Правда. Если я хочу жить, значит надо найти в "Safe Passage Center" какой-то путь к спасению. Это мой единственный шанс, знаю. Но как его отыскать? Мне так страшно. Боюсь позволить себе надежду.



День пятьсот девяносто шестой





Я наконец-то покинул группу «Серенити» и перешел в группу побольше, состоящую из одних мужчин. Она называется «Расширение возможностей». Энни считает, что у меня большой прогресс в лечении и я с ней согласен, представляете? В смысле, я решил попытаться, это серьезный шаг. Не уверен, что именно заставило меня пойти им навстречу. Видимо, воли к жизни во мне больше, чем казалось. Группу «Расширение возможностей» курируют два человека, полные противоположности друг друга. Мужчина, Рей, немолод — он похож на члена мотоклуба «Ангелы ада». Волосы у него собраны в длинный хвост, на теле татуировки морского пехотинца. Он большой и угрюмый, но все же в нем есть нечто очаровательное. А женщина, являющаяся его со-куратором, Крис… Ну, в ней мне все нравится.

Я сижу на потертом синем диване в комнате для групповых занятий. Все стены комнаты исписаны словами РАСШИРЯЯ ВОЗМОЖНОСТИ. Рядом со мной сидят еще пятеро парней из группы. Джеймс и Джим, парень постарше по имени Джастис, пацан лет восемнадцати, которого зовут Генри и крупный ирландский парень с бандажом на колене, Брайан. Мы все по очереди представляемся. Так как это мой первый день в группе, то я должен полчаса рассказывать историю своей жизни, объяснять из-за чего сюда попал и через что прошел до этого. Я стараюсь быть максимально честным. У меня все еще есть некоторые сомнения насчет этого центра, но, в любом случае, я же сейчас здесь, а к прежней наркоманской жизни возвращаться не хочу. Поэтому и стараюсь пересказать свою историю как можно лучше. Когда я заканчиваю, всем дается время на перекур, а потом, по возвращению в класс, другие члены группы делятся со мной своими мыслями. Я нервно ерзаю на диване, стараясь не смотреть никому в глаза. Но Крис тут же велит мне выпрямиться и смотреть прямо в глаза каждому, кто ко мне обращается. Я сильно переживаю из-за того, что только что выложил этим незнакомцам всю свою подноготную и почему-то, когда я смотрю им в глаза, то пережитые события кажутся более реальными. Когда очередь доходит до Джастиса, я замечаю слезы в его глазах, и сам начинаю плакать. Я снова опускаю взгляд, но Крис напоминает, что я должен смотреть всем присутствующим в глаза. Это так тяжело. Я готов провалиться сквозь землю, но все же подчиняюсь.

— Молодец, — произносит Рей своим грубым голосом, — Ник, меня всерьез беспокоило то, насколько отстраненным ты был, пока рассказывал о своем прошлом. Ты просто перечислял разные ужасы с таким видом, словно это случилось с кем-то другим. Рад видеть, что сейчас ты по-настоящему все прочувствовал.

— А еще, — говорит Крис, — очень любопытно то, как много для тебя значит «звездное» окружение. Ты о них так рассказываешь, словно, ну, хвастаешься. Любопытно, насколько сильна взаимосвязь между твоей одержимостью славой и знаменитостями и твоей одержимостью нынешней девушкой.

Из-за ее слов я чувствую себя уязвленным и сильно смущаюсь.

— Я не такой, — несколько сердито говорю я.

— Ладно, — произносит Крис. — Тогда почему бы нам не провести небольшой эксперимент? Начиная с этого дня и до окончания твоего пребывания здесь я запрещаю тебе упоминать имена знаменитостей. Народ, я хочу, чтобы вы помогли Нику с этим делом. Если кто-то из вас, парни, заметит, что он говорит о «звездах», то напомните ему про условия нашего соглашения.

Все кивают в знак согласия.

Я чувствую себя униженным, но все равно сижу прямо, не скрещиваю руки. Рей замечает мое смятение и призывает меня успокоиться, осмыслить полученную информацию.

По правде говоря, в глубине души я всегда знал, что отчасти воспринимаю Зельду как статусную вещь. С ней я чувствовал себя значимым. Зависая со своими знаменитыми друзьями, я всегда ощущал собственную значимость… или крутизну, не суть. Но теперь я вижу, что за этим фасадом скрывалось глубоко похороненное чувство бесполезности. Окружая себя знаменитостями, я успешно скрывал растущую в моей душе пропасть. Была ли Зельда частью этого окружения? Думаю да. Но кто я без нее? Я не могу жить в одиночестве. Ни за что.

Когда занятие заканчивается, мы все поднимаемся на ноги и отправляемся курить. Каждый считает своим долгом сказать как он мной гордится, ведь я был столь откровенен. Они говорят, что готовы мне помочь. Джеймс и Джим успели стать мне настоящими друзьями. Эти парни такие охуительно веселые! К тому же, Джеймс реально крут. Он читает биографию Жоржа Батая, а последние пару лет жил в Бруклине. Мне очень нравится с ними беседовать, мы часто играем в карты и занимаемся другими вещами.

После перекура я вынужден плестись по пыльной тропинке в другой класс. Настало время для чего-то под названием СО, под руководством женщины по имени Джорджия. СО расшифровывается как «Соматический Опыт», это все, что мне известно.

Джорджия высокая и худая, седые волосы коротко подстрижены, на носу очки, костюмчик вписывается в общую цветовую гамму. Основной цвет в ее образе — коричневый. Мне сперва нужно подписать документ, что я согласен делать то, что мы собираемся делать, чем бы это ни было. Мы пожимаем друг другу руки и я ставлю свою подпись на бумаге. Как там говорилось в одной из песен Дилана? «Когда у тебя ничего нет, то нечего и терять».

Вот именно.

Я сажусь напротив ее, она улыбается.

— Что же, хорошо, — начинает она, — не мог бы ты опустить обе ноги на пол и перестать скрещивать руки?

А я и не заметил, что их скрестил.

Делаю все как она велит. Потом она задает вопросы о моем прошлом. Интересуется, что мне вспоминается в первую очередь. Я рассказываю ей разные случаи из жизни и в конце концов добираюсь до истории о том, как меня избили, когда я торговал собой на улице.

— Замечательно, — говорит она и звучит это несколько неуместно. — Где ты ощущаешь это в своем теле?

— Что?

— Загляни в себя. Что ты чувствуешь? Стыд? Ужас? Злость?

— Все сразу, наверное, — отвечаю я, сглотнув комок в горле.

— И где именно это ощущается?

Я пытаюсь прислушаться к себе.

— Кажется, в груди и в животе.

— Опиши, что именно ты чувствуешь.

— В груди есть какая-то тяжесть, а из желудка волна тошноты поднимается.

Она велит мне мысленно перенестись в ту ночь. Просит подробнее описать как все было.

— Как это случилось?

— Я почти ничего не помню, — отвечаю я, — воспоминания размытые. Я встретил этого парня где-то в центре города, в баре. Он был со своим бойфрендом.

— Ты помнишь как они выглядели?

— Нет. Ну, его бойфренд был похож на жителя Восточной Европы, кажется. Говорил он с акцентом и, мм, у него были длинные волосы. А сам тот парень был очень мускулистым, совсем как бодибилдер. И с бритой головой.

— Что они с тобой сделали?

— Сломали мне ребра, — отвечаю я.

И вдруг ко мне возвращается это ужасное воспоминание/ощущение того, как на мне лежит этот мускулистый парень. Меня вот-вот вырвет.

Я не могу нормально дышать и делаю судорожные вздохи. Я задыхаюсь — чувство такое, будто нечто толкается в заднюю стенку моего горла. Я не могу дышать и начинаю плакать. Джорджия помогает мне прийти в себя, снова почувствовать, что я обеими ногами твердо стою на полу. У меня никак не выходит перестать плакать. Ситуация вышла из-под контроля. Я действительно прочувствовал старую боль и на поверхность разума всплыли воспоминания, которые я предпочел бы оставить позабытыми.

По словам Джордии, тело хранит в себе воспоминания о пережитых травмах. Животные могут трястись или делать нечто в том же роде до тех пор, пока не освободятся от последствий травмы, а вот люди не умеют справляться с ними самостоятельно. Нам нужны наставления. Судя по всему, ее методика работает. Сеанс длится всего полчаса, но под конец я чувствую себя так, словно только что взобрался на гору. Оглядываясь назад, я искренне жалею самого себя. То есть, теперь я действительно могу полностью прочувствовать пережитое, для меня это в новинку. Очень странно только сейчас начинать осознавать все, что со мной происходило.



И эти ощущения обостряются в присутствии Патрика. Патрик раньше уже лечился в «Safe Passage Center», но, похоже, ему это совсем не помогло. Когда мы познакомились, я сильно удивился, потому что он напомнил мне кого-то из клиентов.

То есть, на самом-то деле его я раньше никогда не видел, но мне тяжело даже просто в одной комнате с ним находиться. Он похож на Стива Бушеми в «Фарго». Желтые кривые зубы, влажные пухлые губы. У него нездорово-бледная кожа и заметная залысина на голове. А взгляд у него как у типичного извращенца. Он постоянно о чем-то болтает или плачет, с таким отчаянием, словно он — забытый где-то ребенок. Все время хнычет и ерзает и никто не знает из-за чего он, собственно, сюда попал. А я на него даже смотреть не могу. Избегаю любых возможных контактов.

Я объясняю ситуацию Джеймсу и Джиму. Они стараются выступать в роли барьера между ним и мной, но это не так-то просто. На занятиях, посвященных теме созависимости, нам приходится разбиваться по парам и разыграть различные сценки, которые должны прибавить нам уверенности в себе.

А начинается этот урок всего спустя пятнадцать минут после того, как я вспоминал себя-проститута на встрече с Джорджией.

И, разумеется, меня чисто случайно ставят в пару с Патриком. Вот он, мой шанс научиться противостоять прошлому, побороть свой страх.

Уэйн, тот мужчина из моей прежней группы, «Серенити», ведет занятия вместе с женщиной по имени Эмили. Забавно, что здесь почти все женщины-психотерапевты выглядят примерно одинаково. Они все толстые, сильные, и у них одинаковый стиль одежды. Как будто их в одной пробирке вывели.

Сегодня Уэйн и Эмили хотят, чтобы мы сфокусировались на теме личных границ. Личные границы — те, что ты сам определяешь, чтобы постоять за себя, когда говоришь другим, что готов или не готов делать, брать и тд. Мы должны разыграть по ролям соответствующие теме сценки. Например, Патрик разводится с женой, и она старается навязать ему чувство вины, чтобы получить побольше денег. Я должен изобразить жену Патрика, а ему предстоит нащупать ту грань, после пересечения которой он наотрез откажется ей эти деньги давать.

— Итак, — произносит он чересчур приторным и фальшивым тоном, — ты будешь моей женой, а я тебе скажу, что ты больше ни цента не получишь. Готов, Ник?

Я едва могу говорить, сидя рядом с ним. Мне жарко, я потею. Мне хочется вскочить на ноги и с криком выбежать из комнаты. Хуже всего то, что я должен поддерживать с ним зрительный контакт. Мне начинает казаться, что сейчас я реально хлопнусь в обморок.

Я просто не могу этого выдержать.

— Прости, — бормочу я, — мне нужно… мне нужно выйти.

Спотыкаясь, я бреду к двери.

— Ты в порядке? — кричит мне вслед Эмили.

— Скоро вернусь, — отвечаю я.

Но так и не возвращаюсь. Не раньше, чем начинается другой урок. Вместо этого я бреду в свою комнату, вдруг поняв, что сильно замерз. Я забираюсь под одеяло и дрожу там. Весь трясусь, словно животное, которое только что сбежало от хищника. Так я лежу почти полтора часа. Пытаюсь убаюкать себя, напевая вслух.

Это не особо помогает.





День шестьсот тридцать пятый



Вчера было Рождество, а сегодня я начал по-настоящему ценить время, проведенное в «Safe Passage Center». Рей, лидер моей основной группы, является кем-то вроде суррогатного отца для меня и многих других парней. Он такой сильный, но в то же время добрый и милый. Он — воплощение чувственной маскулинности, сочетание инь и янь. Я раньше и не думал, что такие люди существуют. Каким-то образом ему удается убедить нас, что наше прошлое не такое уж и постыдное. Благодаря его открытости и доброжелательности, мы сами начинаем лучше к себе относиться.

Основное внимание здесь как раз уделяется теме любви к себе. До знакомства с Реем мне не удавалось до конца понять этот концепт. А он с такой искренностью рассказывает нам о том, как боролся с ненавистью к себе, с ощущением, что недостаточно хорош. Слушая Рея, я замечаю, что наши с ним истории во многом похожи. Возможно, именно моя неуверенность и ненависть к себе заставляли меня жить так, как я жил раньше.

Для меня это поразительное открытие. Прежде мне не приходило в голову, что для того, чтобы оставаться «чистым», нужно научиться заботиться о себе. Мне казалось, что на первом месте должна стоять забота о других людях. То есть, я хотел оставаться в завязке ради Джаспера и Дейзи, ради моего отца, Спенсера, друзей, подружек. До меня никак не доходило, что жить нужно для себя и ради себя, а не с целью порадовать кого-то другого. Если я понравлюсь сам себе, то больше не нужно будет убегать от себя.

Кажется, что все просто, но на деле это, похоже, невыполнимая задача. Я даже не знаю с чего начать. Возможно, пребывание здесь, посещение групповых занятий и тд. — это и есть начало. По крайней мере, я замечаю некоторые перемены в своем поведении, в голове проясняется. По сути я просто позволяю себе поверить в эффективность нынешней программы лечения. Я хочу, чтобы она сработала. Хочу измениться и всерьез надеюсь, что у меня это получится. Я возлагаю большие надежды на те необычные методики лечения, что тут используют, вроде «Соматического Опыта». Благодаря сеансам СО я смог отчетливо вспомнить некоторые моменты из детства, воспоминания о которых раньше подавлял. Есть одна конкретная причина, почему я согласился на все эти необычные методы. В программе «12 шагов» говорится, что только люди, которые по природе своей не в состоянии быть с собой честны, никогда не избавятся от зависимости. А я никак и не мог до конца с собой разоткровенничаться, хотя и не знал об этом. Но теперь, когда я узнал больше о собственном прошлом и примирился с тем, что увидел, то собственный разум перестал казаться мне таким уж пугающим местом.

Здесь часто говорят о процессе скорби, ссылаясь на книгу Элизабет Кюблер-Росс «О смерти и умирании». В своем исследовании она описала различные стадии принятия смерти, через которые нужно пройти, чтобы смириться с гибелью близкого человека.

Местные специалисты считают, что-то же самое относится и к людям с любыми другими душевными травмами. Подавлять боль, игнорировать ее, блокировать воспоминания о ней или закидываться наркотиками до такой степени, что ничего не чувствуешь — эти защитные механизмы попросту не работают.

Я верю их словам. У меня давно было ощущение, словно я пожираю сам себя. Я ни с того ни с сего начинал чувствовать страх, впадал в панику из-за самых обыденных ситуаций, и, разумеется, постоянно страдал от жесточайшей, ужасающей ненависти к себе. В «Safe Passage Center» я заново переживаю травматичные моменты из прошлого и наконец-то в состоянии полноценно их прочувствовать. Вероятно, это звучит безумно. Но, будучи типом чувствительным и прогрессивным, я могу сказать, что действительно вижу, как меняется моя жизнь. Я принимаю себя таким, какой я есть. Больше не пытаюсь сбежать.



Сегодня у меня будет занятие под названием «Работа с дыханием». Меня разбудили очень рано, чтобы я успел выполнить эти упражнения перед обычными утренними уроками. Утро выдалось холодное, так что приходится закутаться в армейскую куртку, которую мне отдал Джеймс. Я выпиваю чашечку кофе и отправляюсь в очередной класс. Мне еще не доводилось заниматься под руководством женщины, заведующей «Работой с дыханием», но в самом центре я ее периодически встречал. Она очень старая и худая, с седыми волосами, без макияжа. Она смотрится чертовски круто в своих синих джинсах и высоких сапогах.



На полу в ее офисе есть некое подобие распятия, сделанное из подушек. Это сооружение напоминает мне о той штуке, к которой вас привязывают, когда собираются ввести вам смертельную инъекцию в камере для смертников. По крайней мере, в «Мертвец идёт» была похожая штуковина.

Как бы там ни было, эта женщина, Гертруда, просит меня снять обувь и лечь на подушки.

— А теперь, — командует она, — просто очисти свой разум. Не пытайся контролировать мысли. Полностью расслабься.

Я стараюсь, как могу. Хочу получить максимум пользы от всех здешних занятий.



Методы регрессивной терапии всегда сильно пугают. Как правило, во время подобных сеансов меня перебрасывает обратно в то время, когда я был проститутом или мне вспоминается что-то из ранней юности, связанное с первыми сексуальными экспериментами. Эти воспоминания всегда крайне болезненные, поэтому я нервничаю. Гертруда кладет свою руку, кожа которой напоминает вощеную бумагу, мне на грудь. Она велит мне делать быстрые, глубокие вдохи, без перерыва. Говорить ничего не нужно. Просто выполнять дыхательные упражнения под ее руководством.

Итак, я приступаю к делу. Сперва я замечаю, какими сухими ощущаются губы при каждом выдохе и вдохе. Кружится голова, желудок и ноги сводит судорогой. В мозгу вихрем проносятся разные мысли, но сосредоточиться на чем-то одном не удается. А потом, внезапно, я застреваю на воспоминании о том приступе судорог, случившемся в квартире Зельды, после дозы кокаина. Мое тело застывает. Я вспоминаю песню, которую пел вслух, чтобы оставаться в сознании. Я вспоминаю все это, но также возвращаются и ощущения. Мне страшно. Я в ужасе, я умираю. Это все так пугающе. Раньше до меня это не доходило, понимаете? Я не осознавал в полной мере какой это был кошмар, не понимал, что моя жизнь висела на волоске.

Теперь, прочувствовав это, я дрожу, дрожу, дрожу, а потом на некоторое время отвлекаюсь от упражнений, чтобы поблевать в стоящую рядом мусорную корзину. Рвоты на самом деле нет, но спазмы все продолжаются и продолжаются. Гертруда гладит меня по спине и говорит, что все будет в порядке. Не так-то просто справляться с нахлынувшими эмоциями. Теперь мне не удастся взять и отмахнуться от пережитых ранее ужасов. Теперь все кажется таким реальным, как никогда прежде.

И, каким бы трудным не был процесс лечения, я думаю, что вот он, мой единственный шанс на полное выздоровление — здесь, обещанный «Safe Passage Center"ом. После завершения сеанса «Работы с дыханием», у меня остается еще достаточно времени, чтобы успеть поговорить по телефону с Зельдой, которая недавно покончила с процессом детоксикации и переехала в общежитие для завязавших наркоманов. Я хочу поделиться с ней своими недавними переживаниями. Хочу верить, что ей стало лучше и она продолжит оставаться частью моей жизни. Никто из местных психотерапевтов со мной не согласен, но я все равно хочу попытаться. Отношения с Зельдой — это единственный аспект моей жизни, где я ничего не хочу менять. Я по-прежнему оберегаю их, несмотря на то, что уже и сам начал сомневаться, что смогу продолжать встречаться с ней. У Зельды сейчас тяжелый период в жизни, избавление от зависимости дается ей нелегко. У нее было два серьезных приступа, врачам пришлось удалить ее желчный пузырь. Наркотики, которые мы принимали, вроде как довели ее до полного обезвоживания. Из-за этого в ее организме появились камни и, похоже, что они доставляли ей сильные неудобства.



Когда она берет трубку, звуки ее голоса больше не вызывают у меня тех сильных эмоций, той безумной страсти, что я чувствовал раньше. Она кажется очень далекой, запертой в том мире, что я оставил позади. Она рассказывает мне, как идут дела у Якудзы, Джастина и других наших старых друзей. Я не могу с ней долго разговаривать. Пора идти на занятия.

— Я тебя люблю, — говорю я.

— Да, — отвечает она. — Слышу. Но я сама не знаю, кто я такая. Трудно представить, что кто-то может меня любить.

Я чувствую, что на другом конце трубки — огромная пустота. Та же пустота, что царила в моей душе, а теперь с каждым днем понемногу уменьшается в размерах. С внезапной ясностью я осознаю, что любить Зельду — это все равно, что любить черную дыру. Осознание этого факта не сподвигает меня на какие-либо действия, но я хочу поделиться этими размышлениями во время занятий с моей основной группой.

Когда я захожу в класс, то узнаю, что Рея сегодня нет. Это меня расстраивает, ведь я хотел именно с ним обсудить сложившуюся ситуацию. А вместо этого приходится просто рассказать обо всем Крис и другим ребятам из группы.

Я заикаюсь, когда говорю об этом.

— Знаете, — начинаю я, — сегодня утром я пообщался с Зельдой и теперь всерьез боюсь, что не смогу сохранить наши отношения.

Кажется, это всех шокирует. Всех, кроме Крис, которая произносит:

— Хм, в самом деле? Этот момент настал.

Я смеюсь.

— Просто, понимаете, я-то тут, обладаю всеми необходимыми возможностями, чтобы вылечиться, а она вернулась в наше прежнее общежитие и делает то же самое, чем мы с ней занимались два или три года назад. Это не ее вина, но из-за этого мне трудно поверить, что она изменится. Нельзя исключать такой возможности, но у меня теперь появилось чувство независимости, которое я никогда не испытывал, будучи с Зельдой.

— Послушай, — замечает Крис, — изменится она или нет, тебе все равно нужно научиться быть самостоятельным, перестать ожидать от других, что они сделают тебя цельным. Ты ничего не добьешься, пока не научишься этому. Так что, да, я тебе советую расстаться с Зельдой. Возможно, не навсегда. Но, честно говоря, скорее всего, насовсем.

Не знаю, что сказать. Я уверен, что пока не готов к этому. Или, по крайней мере, верю, что не готов. Я просто пытаюсь обдумать все это.

После окончания урока Крис говорит нам, что сегодня состоится всеобщее экстренное собрание и, разумеется, я сразу же предполагаю, что это как-то связано со мной.



В Рождество здесь было удивительно тепло, хотя я все равно умудрился заболеть бронхитом и был вынужден принимать антибиотики. В праздничные дни нам ничем, в общем-то, не надо было заниматься, что меня вполне устраивало. Это мое третье Рождество в реабилитационной клинике. Мне определенно проще находиться здесь, чем проводить время с семьей.



Я одним из первых захожу в здание, где проводятся общие собрания, стоящее вдалеке от остальных строений. Там я встречаюсь взглядом с Уэйном и мой желудок тотчас ухает куда-то вниз.

— Что случилось?

Я вижу слезы в его глазах. Сажусь рядом с ним.

— Рей умер, — говорит он мне. — Он внезапно скончался вчера ночью, от сердечного приступа.

Мне становится трудно дышать, и я начинаю плакать. Пока остальные пациенты и сотрудники центра рассаживаются по своим местам, я просто плачу.

Джиму труднее всего смириться со смертью Рея. Рей был для него как отец, они оба это понимали. Печальное известие настолько шокирует Джима, что ему становится дурно. Он рыдает, и я слышу, как он бежит в туалет, где его рвет. Все, кто знал Рея, выступают по очереди, говорят о том, как он повлиял на нас. Крис плачет, даже воздух в комнате как будто густеет от печали и горя. Сильный, толстый Джим весь скрючился, прижимается ко мне. Я целую его в лоб прежде, чем успеваю опомниться и одернуть себя. Как только собрание заканчивается, Джим тут же бежит к своему домику и хлопает дверью, запираясь там. А я отправляюсь покурить. Ни с кем не разговариваю. Пытаюсь уговорить себя пойти на следующий урок, но мне вдруг становится холодно и все тело сотрясает дрожь. Я никак не могу с этим справиться. Это конвульсии и судороги. Мое тело, похоже, реагирует на стресс само по себе, независимо от разума. Мне приходится извиниться и пойти отлеживаться в своем домике. Приступ дрожи длится несколько часов. Мне так холодно, что кажется, будто даже глубины души насквозь проморозило. Ноги конвульсивно подергиваются, а разум словно охвачен огнем лихорадки. На деревянных перегородках, отделяющих меня от соседской половины дома, проступают человеческие лица. Узоры и зазубрины на древесине складываются в знакомые очертания, я не могу отвести взгляд.



Есть нечто удивительное в том, как я теперь воспринимаю окружающий мир. Не знаю, что именно тут со мной сотворили, но несмотря на все трудности, я благодарен им за то, что теперь могу отчетливо прочувствовать каждую эмоцию. Энни говорила, что это первый шаг: заглянуть в себя… испытать эмоции…смириться с прошлым. Так я и поступил — признал всю ту боль и страдания, что я причинил любящим меня людям, людям, которых люблю я.



Как бы то ни было, Энни хочет, чтобы в следующем месяце я провел выходные с папой и мамой. Они согласились приехать сюда, несмотря на то, что прошло лет пять с тех пор, как я встречался с ними обоими одновременно. Разумеется, я нервничаю из-за предстоящей встречи. Я многое хотел бы им сказать, но вряд ли словами можно выразить всю мою печаль и раскаяние. Думаю, что бессмысленно говорить, как сильно я сожалею. Все равно, что пытаться залепить пластырем рану, полученную от выстрела из дробовика. Не думаю, что у меня выйдет компенсировать нанесенный им ущерб. На самом деле, я не верю даже в то, что свою жизнь сумею вновь наладить. Я снова и снова размышляю о том, как все разрушил. Я разрушил собственный мир, затем отстроил заново, затем вновь разрушил и снова построил и тд. и тд. Это просто ошеломляет. Дело в том, что каждый раз, когда я думал, что готов сдаться, что выкарабкаться невозможно и остается только свернуться где-нибудь клубком и умереть, я, ну, все равно продолжал бороться. В смысле, мне каким-то образом удавалось дожить до конца дня, а потом проделать тот же фокус с днем следующим. Даже не знаю, что именно вынуждает меня продолжать толкать в гору этот валун. Наверное, мне каждый раз удавалось сохранить в душе крохотную надежду на то, что уж сейчас-то я точно смогу забраться немного выше и еще выше.

На этот раз я не отступлю и не рухну вниз. Во мне есть воля к жизни, пускай она временами и ослабевает, но все равно помогает мне продвигаться вперед. И чем дольше я нахожусь здесь, тем больше верю в это. Наибольшее влияние на меня оказывают даже не психотерапевты, а другие пациенты. Здесь собрались просто потрясающие люди, рядом с ними я не чувствую себя неудачником. Все остальные ребята проебались так же сильно, как и я (если не больше). Мы все тесно связаны. В каком-то смысле, дни, проведенные здесь — самые счастливые в моей жизни. В свободное от занятий время мы тусуемся в курилке, болтаем обо всем и смеемся, как сумасшедшие. Я проникаюсь доверием к своим новым знакомым и внимательно слушаю их, когда они рассказывают что-то о своей жизни. Я уважаю их и уважаю то, как они трудятся ради своего выздоровления.

Поэтому я задаюсь вопросом: почему же я не прислушиваюсь к их советам насчет моих отношений с Зельдой? Почему так боюсь потерять ее? Мне вдруг кажется, что я подведу этот центр, всех своих новых друзей, Рея и остальных, если не буду честен с собой.

Я спрашиваю себя: смогу ли я, будучи «чист», возобновить отношения с Зельдой? Я представляю, какой будет наша жизнь, когда я уеду отсюда. Придется вернуться в общежитие для бывших наркоманов и жить там, без машины, без телефона, без работы и без каких-либо планов на будущее. Могу ли я поверить, что Зельда останется со мной, несмотря ни на что? Честно говоря, нет. Кроме того, рядом с ней я всегда чувствую себя пустым местом. Уверенности в себе только наркота и добавляла. А без наркотиков мне вообще трудно смотреть в лицо реальности, решать повседневные проблемы. Выходит, что у меня никак не получилось бы остаться с Зельдой. Точнее, я вообще с трудом могу представить, как буду жить за пределами реабилитационного центра.



Больше всего хочется весь день просидеть под одеялом. Но я все же уговариваю себя встать. Судороги прекратились, теперь я хочу смыть пот с тела. Раздевшись в ванной, я опускаю взгляд на свою ногу. Сперва я думал, что, возможно, ударился ей обо что-то, пока валялся в отключке в процессе детоксикации. Ноготь на большом пальце странно потускнел, стал каким-то желтым и омертвевшим. В последнее время он перестал расти. Я ждал, что ноготь просто сам собой отвалится, а стало только хуже. Цвет изменился, теперь видно, что под ним есть зеленовато-белый гной. Наверное, это заражение.

Я всего один раз принимал душ, пока был на детоксикации. Перед первым визитом Зельды. Я хотел хорошо выглядеть в ее присутствии и вот тогда-то видимо и подцепил чертов грибок ногтя. На ноготь теперь противно смотреть, но в самой ситуации есть нечто ироничное.



Простояв некоторое время под струями воды, настолько горячей, что это едва можно вынести, я одеваюсь и шагаю по грязной дорожке к офису Энни. Курю сигарету.

К тому время, как я добираюсь до нужной двери, в голове моей роится уйма невысказанных мыслей. Даже не верится, что я успею обсудить все, что хочу.

Энни несколько раз напоминает мне о дыхательной гимнастике, которую не так-то просто сделать. Когда я завожу разговор о Зельде, Энни задает мне очень простой вопрос:

— Если ты понимаешь, что она тебе не подходит, то зачем же цепляешься за эти отношения?

Я гляжу на Энни с ее кучей макияжа и носом-пятачком, сидящую прямо напротив меня в этом тесном офисе. Ответ мне известен, вот только его стыдно произносить вслух. Думаю, что я с самого начала все прекрасно понимал, но если выскажу свои мысли, то они станут реальностью. И как мне, спрашивается, удастся взять слова назад, если они уже станут частью реальности?

Я встречаюсь с Зельдой, потому что верю, что если она полюбит меня, то я наконец-то понравлюсь самому себе. Это я и говорю Энни. Первый раз в жизни произношу это вслух.

— Почему? — спрашивает Энни. — Потому что она знаменита?

Мне стыдно, но я киваю головой. Признание звучит настолько жалко, что мне хочется немедля исчезнуть, свернуться клубком, провалиться сквозь землю.

Но Энни не позволяет сделать ничего подобного. Она заставляет меня поменять позу и сесть прямо. Заставляет смотреть ей прямо в глаза.

— Я сам себе не нравлюсь, — говорю я. — Я же пустое место.

Теперь я начинаю плакать, по лицу струятся горячие слезы.

— Ты вовсе не пустое место, — возражает она. — Останься здесь, с нами, Ник. Погрузись полностью в процесс лечения. Мы поможем тебе обрести уверенность. Тебе больше не нужно пытаться забыться при помощи наркотиков, секса или чего-либо еще. Не отказывай себе в чуде исцеления. Ты этого заслуживаешь. Ты заслуживаешь своей любви.

— Как долго, по вашему мнению, мне нужно еще здесь пробыть? — спрашиваю я.

Она улыбается.

— Как минимум три месяца.

Я разглядываю ковровое покрытие под ногами.

— Окей… да… ладно, — бормочу я.

Энни обнимает меня и я не пытаюсь отстраниться.





День шестьсот сорок второй



Родители прибудут на наш семейный уикенд через пару часов. Должен сказать, что я страшно нервничаю. Я не видел маму с тех пор, как она подвезла меня до аэропорта, а с отцом в последний раз встречался еще до срыва. Когда мама сообщила моему отчиму, что съездит навестить меня, тот пришел в бешенство и заявил, что объявит голодовку в знак протеста. Мне это кажется довольно-таки нелепой затеей. Похоже, что наши с отчимом отношения восстановлению не подлежат. Жаль, ведь он женат на моей маме и все равно останется частью моей жизни.

Мама не отступила, решила приехать, несмотря на протесты Тодда, и я ей за это очень благодарен. С каждым днем я все больше верю в правильность методик

«Safe Passage Center» и считаю, что семейный уикенд пойдет нам всем на пользу.

Конечно, я понимаю, что члены семьи скептически относятся к моему лечению, особенно отец. Он уже много раз бывал в различных реабилитационных клиниках и все без толку. Но я чувствую, что это место, здесь, в Аризоне — особенное. Тут я смог измениться. Или не измениться, а вернуться к себе настоящему. К кому-то, с кем был надолго разлучен. Я отдалился от своей прежней жизни. Уже несколько недель не звонил Зельде и понял, что смог избавиться от эмоциональной привязанности к ней.



В день приезда родителей я просыпаюсь рано, слишком уж рано, еще до восхода солнца. Завариваю кофе на общей кухне. На самом деле, здесь есть еще несколько пациентов помимо меня, они читают газеты и занимаются другими своими делами. Мы желаем друг другу доброго утра.

Следующие три часа я занят тем, что выкуриваю одну сигарету за другой и выпиваю слишком много кофе. Понятия не имею, о чем я буду говорить с родителями. В 9:30 у нас состоится встреча с Энни, а потом, до конца выходных, мы будем ходить на специальные занятия, предназначенные для семей. С нами будут работать два психотерапевта.

Как правило, на эти занятия приезжает по три семьи за раз, но на этой неделе будет четыре. В первый день все составляют список целей на выходные, а потом каждая из семей отправляется на сеанс арт-терапии. Во второй день члены каждой из семей по очереди занимают место в центре круга и в течение часа делятся своими историями с остальной группой. В это время никому из присутствующих нельзя ничего говорить, но по истечению часа любой может поделиться своими мыслями. На третий день запланированы физические упражнения, а потом состоится еще какая-то встреча, там нам помогут определиться с планами на будущее. Я уверен, что занятия будут напряженными и, ну, слегка побаиваюсь.



Сегодня холодно. Ветер завывающий в горах пустыни пробирает меня до костей. Такое чувство, что я никогда уже не смогу согреться.

Я просто продолжаю курить одну сигарету за другой.



Вижу, как папа подъезжает первым, в машине взятой напрокат. Он приехал в большом голубом минивэне и припарковался прямо рядом со мной.



Когда он выходит из машины, я молча гляжу на него. Он выглядит старше. Волосы стали жидкими и почти совсем поседели. Он кажется усталым. Одет довольно консервативно (рубашка застегнута на все пуговицы и все такое). Заметив меня, он тут же идет ко мне. Я опускаю взгляд. Мне так жаль, меня переполняет раскаяние.

Папа говорит:

— Ох, Ник.

И крепко обнимает меня.

Я чувствую его запах. Привычный запах моего отца, который я никогда не забуду. Я не могу вымолвить не слова. Хочу плакать, но слишком напуган и поэтому слезы не идут.

— Как твои дела? — спрашивает папа.

Я качаю головой.

— Сам не знаю. Наверное, хорошо. В смысле, с учетом всех обстоятельств.

— Да, — соглашается он, — ты отлично выглядишь. Снова стал похож на живого человека.

Я обнимаю его.

— Спасибо, пап. Пойдем, я тебе все тут покажу.

Мы вместе шагаем по территории комплекса, и я знакомлю его с разными людьми. Расспрашиваю его про Джаспера и Дейзи. Он говорит, что с ними все в порядке, но не хочет развивать эту тему. Карен мы даже не упоминаем.

Я отвожу папу в офис к Энни. Мама еще не приехала, но меня это совсем не удивляет. Поприветствовав нас, Энни говорит отцу, что у нее такое чувство, словно с ним она уже знакома, ведь они много раз разговаривали по телефону. Энни и раньше упоминала, что мой отец ей звонит. Возможно, он таким образом пытается «держать руку на пульсе». Я просил его бросить это дело, но он не послушался.

Как бы там ни было, мы все садимся и Энни улыбается мне.

— Итак, — говорит она, — какие у тебя эмоции от встречи с отцом?

Я смотрю на нее, не на папу.

— Мне грустно. Но в то же время и очень радостно тоже. Я по нему скучал. Он мой друг.

— А что чувствуете вы? — Обращается она к отцу.

Он смотрит на меня, потом переводит взгляд на пол, и снова на меня.

— У меня те же эмоции, — отвечает он. — Я скучал по Нику. Он мой друг. Но большая часть моей души для него полностью закрыта. Я ему не верю и не хочу снова доверять, потому что это приведет к новой боли. Я вообще сомневаюсь, что смогу когда-нибудь ему довериться. И, по правде говоря, у меня есть сомнения насчет целесообразности пребывания здесь. Я все это уже пробовал, пользы не было.

Я судорожно сглатываю. Разумеется, ничего другого я не ждал и прекрасно могу его понять, но это не делает ситуацию менее печальной.

— Так и думал, — произношу я. — И, знаешь, я понятия не имею, как тебя переубедить. Надеюсь, ты сам увидишь, что в этот раз все по-другому. Надеюсь, ты дашь мне шанс.

— Ник, — вздыхает он, — я уже столько раз их тебе давал.

— Но все же вы здесь, — вмешивается в разговор Энни. — Вы приехали поддержать своего сына, а значит не совсем потеряли надежду.

— Да, — кивает папа. — Похоже на то.

Раздается стук в дверь и Энни поднимается, чтобы открыть ее. Одна из помощниц наставников, девушка по имени Лаура, привела к нам мою маму. Зайдя в кабинет, мама извиняется за опоздание. Я вскакиваю на ноги и обнимаю ее. На ней темные очки и вязаное пончо, джинсы заправлены в высокие сапоги. Она выглядит очень молодо, красиво и стильно. Интересно, что сейчас думает папа.

Мама садится рядом с нами и Энни вводит ее в курс дела.

— Отец Ника только что выразил свою обеспокоенность тем, что выходные здесь могут оказаться пустой тратой времени, а Ник не изменится. Что вы об этом думаете?

Мама вздыхает.

— Я с ним согласна. У меня те же опасения. Ник, я люблю тебя, правда, но мы уже столько раз это все пробовали.

— Понимаю, — говорю я, ни на кого не глядя.

— Сомневаюсь, — говорит отец. — Не думаю, что ты это понимаешь. У меня есть своя жизнь. Джаспер и Дейзи нуждаются в отце. Карен нужен муж. И у меня есть работа. Но когда ты употребляешь наркотики, то я только и делаю, что беспокоюсь о тебе. Я не в состоянии жить нормально. Поэтому я вынужден был оттолкнуть тебя. Мне пришлось закрыться от тебя, иначе я бы не выжил. Это просто несправедливо.

Я стараюсь дышать медленно, глубоко. Меня подташнивает. Когда я вновь заговариваю, то мой голос дрожит.

— Папа, мама, я все понимаю. Правда. Я говорил Энни, что не хочу, чтобы вы приезжали, потому что не хочу вас напрасно обнадеживать. Я боюсь брать на себя ответственность и, ну, я ничего не могу обещать. Но мы все часто причиняли боль друг другу, и, может быть, если мы просто обсудим это, то нам станет легче. Типа того. Ну, Энни мне так говорила. И я не знаю, сможем ли мы когда-нибудь снова наладить отношения. Мне бы этого хотелось. Я считаю, что все может получиться, но решать не мне.

— Правильно, — говорит Энни. — На этих выходных вы получите возможность освободиться от гнета прошлого, начать процесс излечения. Но никто не может предсказать, что из этого получится.

Мама все время ерзает на своем стуле.

— Ладно, — произносит она, — раз уж мы тут откровенно обсуждаем прошлое, то я прямо сейчас скажу, что уверена: если Ник вернется обратно в Л. А., то умрет. Не думаю, что у него есть хоть малейший шанс выжить, если он останется с Зельдой.

— Согласен, — быстро выпаливаю я. — Это один из тех выводов, к которым я пришел, будучи здесь. Я осознаю, что у меня есть склонность к нездоровым отношениям и работаю над этим.

— Все верно, — подтверждает Энни, — Ник достиг большого прогресса в этом направлении.

— Чудно, — отвечает мама, — потому что мне не нравится перспектива того, что Ник снова будет жить в Л. А.

— А я — подхватывает отец — не хочу, чтобы он переезжал обратно в Сан-Франциско. Не хочу, чтобы он приближался ко мне, Карен и детям.

— Понятно, — говорит Энни, — что же, все это вы сможете обсудить на третий день своего пребывания здесь, когда речь зайдет о планах на будущее.

Я не произношу ни слова.

Родители не хотят, чтобы я жил в одном городе с ними.



Сеанс терапии с Энни заканчивается незадолго до обеда. Я отвожу родителей в столовую, показываю, где тут берут еду и все такое, а сам отправляюсь покурить. На улице ко мне подходит Джеймс, обнимает со словами:

— Ну, как все прошло?

— Плохо, чувак. Даже хуже, чем я думал.

Я надеваю наушники и слушаю музыку, пытаясь успокоиться. Курю сигарету под аккомпанемент песни Дэниэла Джонстона. Слушаю как он поет

When I’m down, nothing matters. nothing does.

Please hear my cry for help, and save me from myself… .

и плачу, докуривая сигарету.

Потом выключаю свой CD-плеер, умываюсь, возвращаюсь в столовую и сажусь рядом с родителями. Мы не были вместе с тех пор, как я закончил старшую школу. И даже тогда рядом тусовались Карен, Джаспер и Дейзи, так что втроем мы не оставались. На самом деле, я не могу вспомнить ни единого случая, когда бы вот так сидел рядом с обоими родителям и просто обедал. Я столько раз слышал, как отец и мать за глаза говорили гадости друг про друга. Я всегда чувствовал себя так, словно разрываюсь между ними. Когда я жил у мамы в Л. А., то соглашался с ней. Когда был у папы и его семьи в Сан-Франциско, то был полностью предан им. Я вечно хотел всем угодить, а в результате окончательно все испортил. Каким образом мои добрые намерения привели к столь разрушительному кошмару? Некого винить кроме себя. Вокруг меня нарастает и нарастает напряжение, кажется, что еще немного и я буду раздавлен.



Когда мы заходим в класс, то видим, что другие семьи уже сидят там. Нас приветствует парочка психотерапевтов. Они обе невысокие, в платьях с цветочками. Похоже, они новички. Ту, что поменьше, с русыми волосами, зовут Патриция, а вторую — Тереза. Тереза чуть повыше и похудее, у нее короткие черные волосы и очки с толстыми стеклами.

Я устраиваюсь между папой и мамой. Сперва мы должны сесть в кружок и по очереди озвучить свои цели на выходные. Когда настает черед моего отца, он говорит то же, что в кабинете Энни. Он зол на меня и не особо верит в эффективность данной методики лечения.

— Но я люблю Ника, — продолжает он срывающимся голосом. — Так сильно его люблю. Мне просто страшно. Очень страшно.

Он начинает плакать и я тоже плачу, а когда оглядываюсь по сторонам, то замечаю, что плачет и мама. Терпеть не могу смотреть на их слезы. Это меня просто убивает. Из меня как будто высасывают все жизненные силы.

Сижу на стуле сгорбившись. Папа заканчивает говорить, теперь я должен высказываться.

Нелегко говорить сквозь слезы.

— Я просто… ну, не знаю, на что рассчитываю. То есть, родители делали мне больно, но потом я и сам причинил им много страданий. Наверное, я надеюсь, что в эти выходные смогу рассказать маме и папе о тех старых обидах, что они мне нанесли. Но помимо этого я хочу объяснить им как сильно сожалею. Не думаю, что они понимают, как сильно я раскаиваюсь во всем, что натворил. Я извинялся перед ними, но словами моих чувств никак не передать. И я хочу, чтобы они поняли — для меня все это тоже непросто. Моя жизнь — сущий ад. Когда я употребляю наркотики, то вовсе не наслаждаюсь процессом, послав нахрен все остальное. Это сплошной кошмар. То есть, года четыре назад, когда я только-только подсел на наркоту, то, возможно, и правда получал удовольствие. Но теперь не осталось ничего, кроме отчаяния и унижения. Я полностью утратил контроль над ситуацией, а хуже этого ничего нет. Я не пытаюсь никого разжалобить, ничего подобного. Готов взять на себя ответственность за все, что натворил. Просто хочется, чтобы родители поняли — мне тоже нелегко. На нашу долю выпало слишком много испытаний.

Папа кладет руку мне на плечо и из-за этого я плачу пуще прежнего. Он тоже все еще плачет.

Слово берет моя мама.

— Вы знаете, — говорит она, — я сильно злюсь на Ника. Он причинил мне боль и вообще вся это история - сущий ад. Но я знаю, что сама совершила много ошибок, да и отец Ника тоже. Я считаю, нам с отцом Ника пора признать, что в определенном смысле мы несправедливо обходились с ним все эти годы. Мы оба были эгоистами, сделали Ника центром конфликта, никак с ним не связанного. Неприятно это признавать, но все так и есть. И, Ник, я хочу, чтобы ты знал, что можешь рассказывать мне о чем угодно. Не бойся, что заденешь мои чувства, или чувства твоего отца или Тодда или кого-либо еще. Когда ты был маленьким, то всегда старался угодить всем вокруг. А потом однажды ты словно взорвался. Не хочу, чтобы ты снова держал все в себе. Тебе от этого не легче и мне тоже. Ник, я просто хочу, чтобы ты поправился. Больше мне ничего не нужно.

Я сжимаю ее руку. Я так благодарен ей за все, что она сказала. Кажется, мы с отцом и мамой впервые были по-настоящему откровенны друг с другом. Энни предупреждала меня о том, что если я буду подавлять гнев, то он начнет гнить в душе и однажды, вспыхнув, все равно вырвется наружу. Я просто хочу избавиться от всего того гнева, что скопился в моей душе за прошедшие годы. Хочу избавиться от него, не навредив себе при этом. И я безумно рад, что мама меня понимает. Она готова взять на себя часть ответственности за случившееся, для меня это много значит. Раньше она никогда не говорила ничего подобного, ее слова дарят надежду. Я держу ее за руку и мы оба плачем.



Арт-терапия — это довольно просто. Нам выдают лист бумаги, поделенный на три части, и каждый из нас рисует что-то свое. Мы сидим на полу, папа рисует масляной пастелью, мама выбрала акварельные краски, а я взял цветные карандаши.

Поначалу я кошусь на неоконченный рисунок мамы с некоторым опасением. Она нарисовала красивое ясное небо, белые облака и закат. Это так на нее похоже — стараться игнорировать все плохое, прятаться за миленьким фасадом. Поразительно, неужели она уже забыла обо всем, что только что говорила?

Но потом ее рисунок становится мрачнее. Темные грозовые облака перекрывают синеву, небо становится черным и теперь выглядит угрожающе. В центре этой черноты есть летящий вверх красный шарик, такой маленький, что его едва можно разглядеть. Мне кажется, что этот шарик — ее надежда, столь слабая перед лицом бури. Смотреть на это очень грустно.



Папа рисует нечто похожее на огромную вену, используя, в основном, красный и оранжевый цвет. Есть там и капли крови.

В рисунке чувствуется напряжение, беспокойство, боль и разрушение. Папа с такой силой давит на бумагу, что пастельные мелки крошатся в его руках.

Я стараюсь сосредоточиться на собственном рисунке. Сперва я понятия не имею, что именно рисую. Делаю набросок сердца со всеми венами, аортами, желудочками и тд. Потом изображаю лица, растянутые лица поверх сердца — кричащие, испуганные, полные отчаяния. А затем, не успев осознав, что именно я делаю, пишу слова «мне жаль». Пишу их снова и снова, снова и снова. Слова заполняют всю страницу. Когда я поднимаю взгляд, то вижу, что отец смотрит на мой рисунок.

Он снова плачет.

— Мне так жаль, — говорю я ему.

Папа обнимает меня со словами:

— Мне тоже жаль. Мне очень жаль, что тебе приходится проходить через все это. Правда. Иногда я забываю о том, как тебе тяжело.

Я позволяю ему обнимать меня, не пытаюсь отстраниться.

— Папа, я тебя люблю. Мам, и тебя тоже. Правда.

Кажется, что я сейчас просто на части развалюсь от переполняющих меня эмоций. Я ощущаю любовь, печаль, боль, благодарность, страх, надежду, безнадежность, сожаление — так много противоречивых эмоций разом.

Я знаю, что после окончания занятия могу пойти на ужин вместе с мамой и папой, но решаю этого не делать. Сейчас я нуждаюсь в поддержке своих друзей. Им я могу обо всем рассказать, зная, что меня не осудят.

Я разговариваю с Джеймсом и Джимом. Мы вместе отправляемся на собрание по «12 шагам». Позже, я сижу вместе с кучей других пациентов в нашей общей гостиной, смотрю «Лабиринт» с Дэвидом Боуи. Все шутят, и я просто задыхаюсь от искреннего смеха. Надо же, а я боялся, что уже никогда не смогу вот так веселиться.

Я смеюсь, ем попкорн, пью горячий шоколад. Впервые за долгое время, чувствую себя по-настоящему живым. Знаю, завтра будет тяжелый день, но сейчас я наслаждаюсь моментом и благодарен миру за то, что нахожусь именно здесь.

Чувствую себя независимым. Личностью.

Джеймс смотрит на меня и вдруг говорит:

— Господи, мой друг повзрослел.

Похоже на то. Мне нравится быть собой. Кажется, я могу претендовать на звание нормального человека. По крайней мере, начало положено.

Я учусь твердо стоять на ногах.





ЭПИЛОГ



До Нового года осталось всего несколько дней и на улице похолодало. Я уже почти год, как живу в Саванне вместе с подругой. На самом деле, сперва мы вдоволь поколесили по стране, прежде чем осели здесь, рядом с университетом, где она учится. Мы побывали в Йеллоустонском национальном парке и там я впервые в жизни увидел черных медведей и диких медведей гризли. Мы разбивали лагерь среди скал, откуда открывался вид на океан и купались в горячих источниках Калистога. Я, конечно, никогда не предполагал, что поселюсь в Саванне, но здесь не так уж плохо. Пока что здесь безопасно и я могу вести простую жизнь. Именно это я сейчас и ценю больше всего на свете — простоту.

Так что я живу здесь, занимаюсь писательством. По-прежнему выкуриваю слишком много сигарет и перебарщиваю с кофе, но, признаем, бывают в жизни вещи и похуже.

Квартирка у нас маленькая, но я сумел втиснуть небольшой столик в углу и врубил на полную громкость новый трек «Fantomas». На коленях у меня лежит большой пушистый кот, который, наверное, вовсе не в восторге от шума. Он может целыми днями вот так валяться, пока я работаю.

А мой котенок, его я спас из «Humane Society» всего несколько месяцев назад, играет на полу, гоняется за блестящим мячиком. Семья моей подруги, той, что делит со мной квартиру, хорошо меня приняла. Они живут неподалеку, и я отметил Рождество вместе с ними. Они очень приветливые люди, так что я чувствовал себя как дома. Я просто бессмысленно торчу тут, на Юге, но они все равно прекрасно ко мне относятся. Не могу передать словами, как сильно им признателен.

У меня ушло четыре месяца на то, чтобы закончить курс лечения в «Safe Passage Center» и с тех пор я остаюсь в завязке. В моей жизни больше нет места наркотикам и я не думаю, что когда-нибудь это изменится. В душе у меня не осталось и следа от прежней пустоты, которая царила там всегда. То есть, я по-прежнему борюсь с депрессией, манией и прочим, но, пожалуй, уже не ненавижу себя так сильно, как раньше. Мне действительно нравится моя нынешняя жизнь и я стараюсь жить честно, быть искренним.

Моя подруга сейчас на работе, так что о кошках приходится заботиться самостоятельно. В холодильнике осталось немного жареной курицы, я порезал ее на мелкие части и положил котенку в миску. Он любит жареную курочку.

Я больше года работал над этой книгой, а теперь пытаюсь доделать кое-какие другие свои проекты. Недавно закончил сценарий про зомби, захвативших реабилитационную клинику и дописал детскую книжку, главными персонажами которой являются герои, придуманные мной для Джаспера и Дейзи. У моей подруги есть маленький двоюродный брат, ему сейчас чуть больше года. До моих историй он пока не дорос, но я все равно провожу с ним много времени. На Рождество записал для него CD со всеми своими любимыми детскими песенками.



Забавно, что большинству моих новых знакомых с Юга чужда идея написания мемуаров. Здесь принято тщательно оберегать семейные тайны и люди всеми силами стараются избегать разговоров о чем-либо постыдном или вызывающем смущение. Но относительно себя я понял, что мне вредно таиться, скрывать кто я такой и откуда. Секреты для меня губительны. Если я не буду честен с собой, то не смогу выздороветь. Так сказано в программе «12 шагов» и мой личный опыт это подтверждает. Мне следует помнить о том, что я делал, кем был. Каким образом сумел выжить. И несмотря на то, что я совершил много чего постыдного, я не стыжусь самого себя. Я не стыжусь себя, потому что знаю, какой я на самом деле. Я сделал все возможное, чтобы узнать себя, принять свои слабые и сильные стороны, перестать притворяться другим человеком. Потому что это совсем не помогает, верно?

Так что я должен быть самим собой. И я верю, что сейчас все так и есть. Я верю в себя.



Послесловие



Прогуливаясь со своей собакой сегодня утром, я вспомнил один случай, который, казалось, полностью стерся из памяти. Со мной это до сих пор иногда случается, знаете. Даже после двух лет без наркотиков. Воспоминание это относится к тем временам, когда я жил в квартире в районе Ранчо Ла-Брея. Мы с моей девушкой всю ночь не спали, сидели в нашей однокомнатной квартирке на Франклин-авеню и закидывались кокаином. На следующий день я должен был идти на работу, но отрубился на рассвете и девушка никак не могла меня добудиться.

Внезапно я резко пришел в себя и увидел, что она смотрит прямо на меня сверху вниз. Взгляд ее голубых глаз метался туда-сюда, у нее не получалось сфокусироваться на чем-то.

— Ты себя нормально чувствуешь? — спросила она, запинаясь.

— А? Что? Ты о чем?

— Я не могла тебя разбудить, поэтому вколола тебе дозу кокса. На работу пойдешь?

Я посмотрел на свою руку, с которой капала кровь.

— Ага, — сказал я. — Чувствую себя неплохо. Давай-ка примем душ.

Вот какое воспоминание посетило меня сегодня утром, пока я прогуливался по парку Гриффит, разглядывая коричневую дымку, зависшую над городом, точно на линии горизонта. Желудок скрутило, волна тошноты поднялась к горлу. Где я был, через что прошел — эти воспоминания навсегда останутся со мной. Я наркоман. Вот кто я такой. В течение шести лет я употреблял кокаин, героин и метамфетамин. Я закидывался таблетками, грибами, кислотой, Кетамином и ГОМК. Даже крэк курил. Наркотики были всей моей жизнью. Они были всем и всего меня лишили. Или нет. Это сделали не наркотики. А я сам. Я от всего отказался добровольно. Я был трусом, боявшимся взглянуть в лицо реальности без иглы, воткнутой в мою руку.

Так как же мне абстрагироваться от этого? Как двигаться вперед?

Вот это, блять, главный вопросец, верно?

Сколько себя помню, в моей душе всегда была эта боль, эта пустота, эта бездонная дыра. Я всегда чувствовал себя одиноким, бесполезным ничтожеством. Наверное, больше всего на свете я боялся, что найдется человек, который увидит мою суть и поймет, какой я на самом деле уродливый, отвратительный, ужасный человек. Поэтому я потратил уйму времени, пытаясь сбежать от бушующих во мне страстей. Я бежал от себя — употреблял наркотики, изматывал себя тренировками, пытался повысить самооценку, занимаясь сексом и вступая в романтические отношения. Ничего из этого не сработало. Я оставался прежним.

Но, пока я рос, все-таки было одно занятие, помогавшее мне почувствовать себя менее одиноким и безумным — чтение. Особенно чтение книг тех авторов, которые не боялись открыто изобличать собственные пороки. Стоит упомянуть «Исповедь Маски» Юкио Мисимы, «Тропик Рака» Генри Миллера, «Попытку» Денниса Купера, и, разумеется, произведения таких авторов как Буковски, Сэлинджер, Гессе, Батай, Айсберг Слим и Мураками. Эти писатели рассказывали о том, что скрывается за фасадом внешней благопристойности и уверенности у большинства людей. Прочитав их книги, я внезапно осознал, что не один такой — что мои сомнения, страхи, комплексы свойственны куда большему количеству людей, чем я мог представить.

Их слова придавали мне сил. От них я получил необходимое разрешение на то, чтобы попытаться примириться со своими недостатками, темнотой, безумием. Они твердили мне, что это нормально: нравиться не всем, быть эмоциональным. И благодаря им я узнал, что другим людям тоже приходится вести внутреннюю борьбу. Я испытал огромное облегчение, когда наконец-то начал осознавать это. Смог вдохнуть полной грудью. Возможно, впервые в жизни.

Поэтому я стал одержим чтением и всего себя посвятил поиску новых авторов и собственным попыткам освоения писательского ремесла. Именно в одной из книг Германа Гессе я впервые вычитал идею восприятия искусства как диалога. По словам Гессе, творчество каждого человека является ответом на чье-то еще творчество. Разговор, длящийся несколько десятилетий, а то и столетий.

Когда я смотрю на картины Эгона Шиле, они влияют на меня. И когда я сам пишу что-либо, это по сути является ответом на все те произведения искусства, которые что-то да значат в моей жизни. Это классная идея, я в нее верю.

В любом случае, работы других авторов пробудили во мне желание создать свою книгу-ответ и я постоянно пытался принять участие в этом разговоре. Написание «Tweak» тоже является одной из таких попыток. Я хотел рассказать свою историю, внести свой вклад в общую беседу. И поскольку речь шла о моей жизни, я знал, что в этом будет нечто катарсическое, как в той песне, где Йоко просто снова и снова кричит «Почему?», давая волю эмоциям. Теперь, когда книга закончена и выставлена на всеобщее обозрение, меня одолевают противоречивые эмоции. С одной стороны, процесс написания книги и ее издание был подобен сеансу экзорцизма (за вычетом блевания длинными струями и бешеного вращения головой). На самом деле, это было похоже на очищение или что-то вроде того. Я определенно воспринял это как разновидность психотерапии.

Продолжением сего процесса стал пиар-тур по городам, выступления перед различными группами людей и выслушивание их личных историй. Чтения вслух и разговоры напоминали о групповых занятиях в реабилитационных клиниках. Уровень искренности и доверия по отношению ко мне был просто ошеломительным. Я думаю, что когда мы обсуждаем свою боль, комплексы и страхи с другими людьми, то и им становится легче говорить на подобные темы, что просто замечательно. Общение на таком уровне кажется мне более значимым, чем большинство других социальных взаимодействий. Так что, это было просто потрясающе.

И, с точки зрения перспективы дальнейшего развития, для меня было очень важно научиться справляться с критикой, с негативными, порой даже враждебными, отзывами. Я стал сильнее, преданность собственным убеждениям возросла.

Но, оглядываясь назад, я думаю, что мне трудно смириться с тем, что в своих произведениях я затронул других реально существующих людей. Разумеется, я пытался скрыть их личности, но они-то знали, кто есть кто. Не уверен, что имел право рассказывать их истории. Я писал о себе, но это сказалось и на них. В первую очередь, я имею в виду свою бывшую девушку, которую в книге нарек Зельдой. Ей сильно досталось, верно? Я очень сожалею об этом и не могу избавиться от чувства вины.

Конечно, когда я писал «Tweak», то был более незрелым, чем сейчас. Я не понимал, что раскрывая чужие секреты, пусть и анонимно, я тем самым лишаю этих людей прав на их собственные истории. Мне в самом деле неоткуда было это узнать. Я начал осознавать, что допустил ошибку, только в тот момент, когда книгу уже готовили к печати.

Разумеется, другие писатели тоже себе такое позволяли. Генри Миллер и Чарльз Буковски — два автора, которыми я больше всего восхищаюсь, постоянно писали про своих близких, раскрывая самые сокровенные тайны. Я безмерно уважаю их обоих и, наверное, отчасти вдохновлялся их работами, когда освещал истории других людей в своей книге. Как уже было сказано, теперь я испытываю смешанные эмоции по этому поводу.

Не говорю, что хочу забрать свои слова назад, но могу сказать, что решил не повторять этот опыт в будущем. Я хочу сфокусироваться на собственной истории.

Возможно, это странное заявление для послесловия, но мне кажется важным сообщить, что я признаю собственные ошибки. Подобные признания являются неотъемлемой частью процесса лечения.

Следует упомянуть и о том, что у меня был рецидив после публикации «Tweak». Продлился срыв недолго и на этот раз обошлось без тяжелых наркотиков. Я стал перебарщивать с таблетками, которые, в принципе, имел право принимать, но вскоре осознал, что прежняя одержимость вновь взяла верх надо мной. На самом деле, это просто чудо, что я отправился лечиться до того, как ситуация вышла из-под контроля. Думаю, яснее всего на свете я теперь осознаю, что если так и продолжу убегать от собственных чувств, то никогда не повзрослею и в конце концов сведу себя в могилу. Если я не пойму, кто я такой и не примирюсь с собой, то у меня вообще никакой жизни не будет.

Пора бы уже разгрести свое дерьмо. Чем дольше с этим затягиваешь, тем труднее потом.

Я вновь «чист», примерно сто дней. Живу с другом в Восточном Голливуде. Дважды в неделю хожу на амбулаторные процедуры, нашел абсолютно офигительного психотерапевта. Принимаю лекарства от депрессии и от биполярного расстройства. У меня есть собака — она лучше всех. Дела идут хорошо…ну, в основном. Честно говоря, сражаться приходится каждый день, но я продвигаюсь вперед.

Я открываю книгу, озаглавленную цитатой Джона Леннона, а одну из его песен в последнее время постоянно кручу на повторе. Иногда она доводит меня до слез, а иногда дарит надежду.

Прекрасный голос Джона напевает:

«Hold on, John.

John, Hold on.

It’s gonna be all right.»

Я должен верить в это. Все будет хорошо. Знаю, будет.

Ник Шефф, Голлливудленд, 2008.



Ник продолжил рассказ о своем пути к выздоровлению в его блоге, Начало Новой Эры. Узнавайте последние новости из его жизни на .



#1



Привет, итак, я решил завести блог. На самом деле, на этот шаг меня вдохновила уйма разных знакомых. Думаю, что вроде как может быть полезно продолжать делиться своим опытом по ходу лечения зависимости, потому что еще недавно в моей жизни царил полнейший бардак. Не знаю. Кажется, это и правда полезно. Я же написал книгу TWEAK, верно? Где рассказал, как сражался со своей наркозависимостью. В частности, там говорилось о моей борьбе с четвертой стадией амфетаминовой зависимости, а также, гм, про кокс, героин, крэк, таблетки всех сортов, экстази, галлюциногены, травку, алкоголь… Похоже, что обо всем на свете.

На данный момент, я уже получил массу действительно охуенных позитивных отзывов о ней. Похоже, в этом что-то есть. В том, чтобы делиться своими потаенными мыслями с миром, тем самым давая другим силу, надежду, помогая им почувствовать себя менее одинокими. Типа того.

Как бы там ни было, этот блог должен служить той же цели, ради этого и создавался. Я твердо решил быть откровенным со всеми вами, настолько же откровенным, как с самим собой. Полагаю, я просто буду вести здесь дневник и надеюсь, что вы найдете в записях нечто полезное и интересное для себя.

Дело в том, что я чертовски ненормален. Я не шучу. Реально не в себе. После того момента, на котором заканчивается книга, когда я в последний раз проходил лечение, в аризонском реабилитационном центре, я продолжил катастрофически разрушать свою жизнь. Я продолжал причинять боль всем своим близким. Продолжал бегать от реальности, отрицая наличие у себя зависимости, психического заболевания и тд. Все так же старался любыми способами избегать боли и тяжелой работы. Я чертовски эгоистичная пизда. Ненавижу себя и хочу умереть. По крайней мере, иногда.

Прямо сейчас, сегодня, я осознал, что если не разгребу наконец собственное дерьмо, то не успею и глазом моргнуть, как мне уже исполнится тридцать, а я так и буду ходить по одним и тем же граблям, продолжая гнить изнутри.

Вот он, мой миг истины.

Миг, когда я должен заглянуть в себя, посмотреть в лицо правде и начать разбираться со всей той личной хуйней, наличие которой отрицаю с самого детства.

Давайте-ка сперва я расскажу вам, где нахожусь сейчас. Думаю, это неплохой вариант для старта. А, и прежде, чем я начну свой рассказ, должен сообщить, что многое из того, что мне кажется незыблемой истиной сегодня, может изменится к завтрашнему утру. Через месяц все будет совершенно по-другому.

Например, месяц назад я едва не сбежал с одной девушкой, намереваясь присоединиться к религиозному культу в Реддинге. А после этого решил воссоединиться с бывшей. Потом переехал к маме, которая недавно рассталась с мужем. В конце концов, вернулся к нынешней девушке. Примерно в это же время у меня случился рецидив. Принимал я только таблетки и лечебную марихуану, но все же.

Как бы то ни было, я послал себя полечиться, а сейчас вот вернулся, общаюсь с психотерапевтом и психиатром и хожу на амбулаторные процедуры. Вчера я собирался расстаться с девушкой. Сегодня уже не уверен в своем решении.

Понимаете, что я пытаюсь сказать?

Я больной на всю голову.

И, ну, я надеюсь, что наконец-то оказался там, где нужно, что смогу начать двигаться вперед, к излечению и что в моей душе воцарится какой-никакой покой. Пока что до этого еще далеко.

Ладно, ладно, позвольте рассказать обо всем по порядку. Начнем с сегодняшнего дня. А, черт, забыл еще упомянуть, что всех знакомых буду называть по первым буквам их имен, потому что это легко, не придется напрягаться и что-то выдумывать.

Ладно, извините.

Я живу вместе со своей девушкой, У., представляете?

Проблема в том, что я не уверен, люблю ли ее.

Хреновая ситуация.





