Скачано с сайта bookseason.org





Глава 1


Я быстро вернулся в здание. Через пару минут сидел на том же месте в кабинете, который только покинул несколько минут назад. Леонид Ильич показался мне очень усталым. «Как все надоело», — подумал он. И тут же сказал:

— А ведь ты, Володя, предупреждал меня про Афганистан. Я сразу поставил в известность и Международный отдел, и по линии МИДа информацию до посла довели, и все впустую. Сейчас Политбюро, опять разведут говорильню на полдня, а действовать нужно решительно.

— Я бы посоветовал не поддаваться на уговоры Международного отдела, — посоветовал Брежневу.

— Не понял, поясни, — потребовал Генсек, нахмурившись.

— А что тут объяснять? Свои дерутся, чужие не лезь. Это закон, из него исключений нет. Пока там нет чужих, они могут договориться, а будет третья сторона — без разницы, мы или американцы, — все их недовольство обратится против нас и из помощников мы быстро станем захватчиками. Какие интересы у нас в Афганистане?

— На ближайшие пять-десять лет нам нужна спокойная страна, даже дружественная, которая не допускает на свою территорию иностранные базы, враждебные нам, — ответил Брежнев.

— Все так, но не забывайте про месторождения драгоценных камней, там же полиметаллические руды, практически вся таблица Менделеева, и там же самый лучший транспортный коридор к Индийскому океану. Ведь китайцы не зря, не считаясь с затратами и потерями, построили Каракорумское шоссе? Понимают выгоду. И СССР выгодно, чтобы был прямой выход к Индийскому океану. И вообще к теплым морям. Американцы не зря в своих газетах рисуют «страшного русского медведя, который моет сапоги в Индийском океане». Они давно понимают, какая выгодная страна Афганистан. Мы уже начали работу в этом направлении. Расширяем и обновляем тоннель на перевале Саланг, который напрямую свяжет Термез в Узбекистане с Кабулом. На очереди железная дорога из Кушки в Герат и дальше, в Кандагар. Оттуда на территорию Пакистана — порт Кветта. Да что я говорю, вы все это лучше меня знаете.

— Да, — Леонид Ильич согласно кивнул, — знаю. Уже все просчитано, планы составлены. С Афганским правительством все это согласовано. Но… с правительством Дауда. И сейчас, если его уберут, и даже если придет абсолютно про-советское правительство, придется все начинать сначала. Нужна спокойная страна, и спокойная долгосрочно.

— Начинать сначала так и так придется. Но вам действительно интересно мое мнение? — уточнил я.

— Говори, Володя, чего уж. — Брежнев налил себе воды, выпил. — Я слушаю.

— Давайте вспомним заветы Владимира Ильича Ленина. Он писал, что должно быть налажено мирное сосуществование, пока нет предпосылок для революции. За точность цитаты не ручаюсь, но смысл передал верно. Так вот, в Афганистане таких предпосылок нет. И если Советский Союз не хочет потерять вложенные в развитие Афганистана средства и силы, то стоит поддержать Закир-шаха и помочь ему достигнуть национального примирения. Если не ошибаюсь, сейчас будет созвано Политбюро?

— Не ошибаешься, Володя, — кивнул Леонид Ильич. — И тебе нужно поприсутствовать и послушать, что будут говорить.

— На Политбюро в обязательном порядке должен быть Огарков, начальника Генштаба. Еще Ивашутин, начальника ГРУ. Удилова, как понимаю, уже попросили вернуться?

— Естественно, на дороге развернули в обратную сторону, — кивнул Брежнев и бросил взгляд на часы. — Ну что, пойдем в малый зал, сейчас уже начнут подъезжать остальные.

Прежде чем покинуть кабинет, Леонид Ильич снял трубку с телефона и поинтересовался:

— Андрей Михайлович, Огаркова и Ивашутина ты не забыл пригласить? Уже подъезжают? — Брежнев удивленно поднял брови и рассмеялся. — Ну ты просто мысли мои читаешь, причем на расстоянии. Вот что значит старая школа!

Мы вышли из кабинета. Я подумал, что поторопился давать советы Леониду Ильичу, он сам владеет ситуацией. И Огаркова он пригласил без моего напоминания.

— Сейчас будет жарко, заспорят и каждый будет доказывать свою правоту. Даже не знаю, к кому стоит прислушаться, — вздохнул Леонид Ильич.

— Прислушайтесь к военным, — предложил я. — Огарков и Ивашутин, и Устинов. — я помнил по своей прошлой жизни, что Устинов первоначально был категорически против ввода войск в Афганистан. «За» ввод войск были Суслов и Андропов. Но сейчас тема только поднимается, и я очень хочу, чтобы все обошлось без кровопролития. — Кто у нас в Политбюро от армии? Никого. То есть ни одного человека, который разбирается в военном деле. Устинов, конечно, маршал Советского Союза, и я не умаляю ни его заслуг, ни его компетенции, но все-таки он в основном руководил оборонной промышленностью.

— Володя, я не понимаю, зачем нужны военные в Политбюро? Кого нужно, мы всегда пригласим, всегда выслушаем, и не просто выслушаем, а прислушаемся к мнению, — возразил Брежнев.

— Все-таки армия, Леонид Ильич, это мощная сила. А у нас до сих пор все боятся тени Жукова, — напомнил я о том, как Жуков едва не сместил Хрущева. — Пора бы разобраться с прошлым. А то оно тянет нас, и порой на дно. Сами посудите, ведь Гречко — первый военный, включенный в Политбюро после шестнадцатилетнего перерыва.

— Ну до дна далеко, глядишь выплывем, — пошутил Леонид Ильич. — По поводу военных подумаем. А Гречко… — тут Брежнев вздохнул, — Гречко человек был! За ним я, как за каменной стеной… — и замолчал, размышляя о том, есть ли сейчас такие люди, как маршал Андрей Антонович Гречко.

Мы дошли до малого зала. Леонид Ильич прошел на свое место во главе стола. Я скромно присел сбоку, у стены, заняв стул рядом с Удиловым.

Черненко тоже был здесь. Константин Устинович наклонился к Брежневу и что-то тихо, но быстро заговорил. Пока я здоровался — второй раз за это утро — с Удиловым, пропустил вопрос Генсека, на который отвечал сейчас Черненко: «упущение по кадрам… там решим… и полноправное политбюро сформируем…, а по этому вопросу не знаю… как товарищи решат…» — доносилось до нашего места.

Политбюро собралось скоро, но не в полном составе. Не было Кунаева, Рашидова, Инаури и Алиева — на таких «экстренных» созывах Политбюро они, чаще всего, отсутствовали. Зато появился Щербицкий, первый секретарь компартии Украины. Скорее всего, он был в Москве, по каким-то другим делам. Романов и Машеров вошли почти одновременно и, недобро переглянувшись, заняли места по разные стороны стола, друг против друга.

Огарков появился в дверях, замер, окинув взглядом присутствующих, словно оценивая расстановку сил.

«Сейчас сцепится с Устиновым», — подумал Черненко, увидев маршала.

Я читал их мысли и, что странно, о ситуации в Афганистане думал только Огарков. Романов сверлил взглядом Машерова, называя его в мыслях выскочкой. Машеров тоже думал о Романове с некоторым оттенком раздражения: «Что ему не хватает? Вроде бы всеми способами пытаюсь с ним договориться, иду навстречу всем его пожеланием, так нет — недовольство по любому поводу, на пустом месте конфликты. А дело страдает. Самое главное — дело».

Вошли Капитонов — как всегда улыбаясь всем и сразу — с ним Кулаков. Федор Давыдович тоже посмотрел на Машерова едва ли не со злобой. На дне рождения Леонида Ильича в семьдесят шестом году он был рядом с Генсеком на всех фотографиях, и в западных газетах подняли шум, что, мол, преемник Брежнева — это Кулаков. Скорее всего, он сам в это поверил.

Походили другие члены Политбюро, пока они рассаживались, я задумался.

До ввода войск в Афганистан еще около двух лет — по крайней мере, так было, когда я жил жизнь Владимира Гуляева. Тогда ввели советские войска для «выполнения интернационального долга» в Афган двадцать пятого декабря семьдесят девятого года. Но случится ли это в новой истории, во многом зависит от этого вот собрания. Надеюсь, что глупостей сейчас не наделают — никто.

Афганские события начались на месяц раньше, чем в моей прошлой жизни. И я не знаю, что стало катализатором событий? Убийство Хайбара — редактора газеты «Парчам», как я это помню, или же был другой повод?

После моего прошлого разговора с Рябенко и Брежневым по поводу Афганистана, Брежнев дал ряд распоряжений. Каких — я не знаю, как их выполнили — тоже не знаю. И очень жаль…

Пономарев пришел последним. Борис Николаевич был со своим замом — Брутенцом. Я нахмурился, Карен Нерсесович на этом совещании явно лишний. Хотя как посмотреть, может, его мысли для меня будут интересны?

Леонид Ильич постучал по графину авторучкой, привлекая внимание членов Политбюро и остальных собравшихся.

— Смотрю, многих нет, но думаю, скоро мы будем вести собрания Политбюро в режиме видеоконференции, — произнес Леонид Ильич. — Уже система у нас монтируется — на Старой площади вот-вот уже заработает. Советский минитель — это уже реальность нашего дня, а не будущего.

— Что, уже скопировали у французов? — Пономарев не удержался от сарказма.

— Да почему у французов? Полностью наша разработка, — тут же возразил Рябов.

Рябов, Яков Петрович, он приглашен не просто так. Рябов, кроме оборонки, отвечает еще и за международное сотрудничество с развивающимися странами. Вспомнил, что именно его в Свердловском обкоме сменил Ельцин, когда Якова Петровича перевели в Москву. В моей реальности Рябова сняли с должности секретаря ЦК после его двусмысленной шутки по поводу здоровья Брежнева, которую он позволил себе на совещании в Нижнем Тагиле.

— Андрей Михайлович, — Брежнев посмотрел на Александрова-Агентова, погасив начинающуюся перепалку Пономарева и Рябова, — доложите последние новости из Афганистана.

— Как сообщает главный военный советник вооруженных сил Республики Афганистан Горелов, Лев Николаевич, ситуация с народными волнениями полностью спровоцирована военными, сторонниками фракции «Хальк». В «Хальк» собрались горячие головы, — продолжил Александров-Агентов, — они бредят мировой революцией и считают, что она начнется в Афганистане.

— Ну не так все однозначно, Андрей Михайлович, — перебил его Брутенц, — дело в том, что ситуация назрела, недовольство народных масс растет. И мы в Международном отделе видим в Афганистане все предпосылки для успешной… ну если не социалистической, то как минимум, народно-демократической революции!

— Давайте дослушаем доклад, — остановил его Брежнев, — потом у вас будет возможность высказаться.

«Странно, обычно Брутенц очень осторожен. Что случилось, что так с места и в карьер за революцию в Афганистане? Или он знает что-то, что не знаем мы?», — подумал Кулаков.

Мысли Рябова были примерно такими же: «Сроки срываются, обустройство тоннеля в Саланге встало. Рабочие бастуют, никогда такого не было. Что делает Брутенц? Зачем усугублять ситуацию?»…

— А как монархисты к этому относятся? Участвуют ли в протестах сторонники Закир-шаха? — спросил Брежнев.

— Никак не участвуют, — ответил Александров-Агентов. — Хотя по докладу Горелова, командующие армейскими корпусами в Гордезе и Кандагаре настроены на то, чтобы каким-то образом вернуть Закир-шаха. И эти настроения нужно учитывать. Сейчас фракция «Парчан» отходит на второй план, тоже согласно докладу. Кандагарские корпуса двинулись на Кабул, и самое главное — прошли слухи, что Дауд-хан собирается покинуть страну.

— Пропал мой тоннель, — сказал Рябов и вздохнул.

Начальник ГРУ Ивашутин поднял руку.

— Говорите, Петр Иванович, — предложил Брежнев.

— Леонид Ильич, две недели назад вы дали нам информацию по ситуации в Афганистане. Мы проверили, проанализировали и наши люди установили контакты с королем Захир-шахом в Италии. Закир-шах может вернуться и возглавить страну. То, что вы нам поручили, мы выполнили, и только ждем вашего приказа. Международный отдел, думаю, поможет устроить достойную встречу короля Захир-шаха и погасить протесты перед предстоящими выборами в народное собрание государства Афганистан. Так же мы провели негласную встречу с Ахмад Шахом Масудом и Бурхануддином Раббани в Паншере. Они поддержат законного короля всеми силами. Фактически, сейчас просто спровоцирована ситуация, когда самых экстремистски настроенных лидеров фракций просто вычистят.

Я мысленно поаплодировал и Леониду Ильичу, и нашему Главному разведывательному управлению. В такой короткий срок по сути подготовили переворот в стране и возвращение законного правителя!

То же самое подумал и Удилов: «Пока наше Первое главное управление занимается европейскими мелочами, ГРУ время зря не теряет. Договориться с главой совета улемов — это высший пилотаж. А Леонид Ильич вполне владеет ситуацией. И не удивлюсь, что с подачи Медведева. Даже уверен в этом».

Я второй раз со вчерашнего дня прочел его мысли. Что это? У него скорость падает, или же у меня способности растут? Но обдумать не успел, в Политбюро разгорались страсти по Афганистану.

— Петр Иванович, то что вы сделали — это шаг назад! — шумел Брутенц. — Это возвращение к архаике! Это возвращение в средневековье! Мы столько сделали для развития страны, для светского образования! Мы столько вложили сил в то, чтобы женщины сняли паранджу. А каких трудов стоило покончить с малоземельем на селе?! Раз Дауд-хан сбежал, то пусть революционеры берут власть, Тараки и Хафизулла Амин формируют народное правительство. У них уже есть план прогрессивных изменений. Их поддерживают молодые офицеры афганской армии. Наш долг помочь революционерам чем можем — да всем, вплоть до военной силы!

— Скажите пожалуйста, — встал маршал Огарков, — Карен Нерсесович, какими вооруженными подразделениями располагают ваши молодые офицеры? Как они смогут организовать оборону Кабула от наступающего Кандагарского корпуса?

— Ну это в вашей компетенции, — смешался Брутенц. — Военные советники подчиняются генеральному штабу. Пусть они организуют там оборону. Пусть, в конце-концов, возьмут командование на себя и помогут революционным силам!

— Революционных сил, как таковых, нет, — ответил Огарков. — Есть группа молодых горячих парней, которые недовольны, в первую очередь, своим материальным положением. И максимум, что они смогут вывести — это одну танковую роту. А советники — они на то и советники, чтобы советовать. Они сами не воюют. От вас такой глупости не ожидал услышать. В любом случае Афганистан — это в первую очередь глубоко религиозная страна. И вмешайся сейчас Советский Союз — мы получим и джихад, и межплеменную войну, и неминуемое участие сопредельных государств — Ирана и Пакистана. Погасить такой пожар будет невозможно, конфликт растянется на десятилетия, особенно, если учесть обычай кровной мести. Порядок в Афганистане бомбами и снарядами мы не наведем — это все равно, что плеснуть бензина в костер. Решать вопрос с Афганистаном нужно исключительно политическими методами. Пожалуй, здесь я полностью поддержу Петра Ивановича: возвращение короля Захир-шаха — это единственная возможность погасить зарождающийся конфликт. А вот ваша задача, Карен Нерсесович, уже с новым правительством работать и продвигать своих людей.

— Николай Васильевич, спасибо за понятное для всех объяснение. Ваше мнение здесь решающее, и я попрошу вас закончить операцию с возвращением короля, — Леонид Ильич посмотрел на бледного Брутенца, отметил бегающий взгляд Пономарева и произнес:

— А теперь перейдем к другим вопросам. Что у нас на повестке дня, Андрей Михайлович?

— Созыв внеочередного пленума ЦК КПСС, — тут же отрапортовал Александров-Агентов.

— Что ж, не буду задерживать приглашенных товарищей, попрошу остаться только тех, кто занимается подготовкой пленума и последующей конференции.

Мы вышли вместе с Удиловым, последними.

— Вот, Владимир Тимофеевич, у кого учиться надо — у наших смежников. ГРУ сработало на опережение и очень результативно.

— Пока еще рано что-то говорить, дождемся результатов, — ответил я. Все-таки меня не оставляли сомнения в благополучном исходе дела.

— Даже не сомневайтесь, все будет разыграно как по нотам. Работают профессионалы, — ответил Удилов и сел в машину. — У вас какие планы на сегодня? — поинтересовался он, прежде чем закрыть дверцу.

— Есть интересные сигналы о нарушениях на местах, хочу плотно заняться именно ими, — ответил ему.

— Что ж, но не забывайте докладывать, — он захлопнул дверцу и я пошел к своей «Волге».

Возвращаясь из Заречья, ехал медленно. Это меня и спасло. При выезде на бетонку МКАДа, откуда-то сбоку вылетела черная «Волга». Она шла на таран…

Вывернул руль влево. И за ту долю секунды, пока моя машина не съехала в кювет, я успел разглядеть лицо человека, сидевшего за рулем.





Глава 2


Не знаю, как моя «Волга» не перевернулась. Каким-то чудом. Инстинктивно вдавил педаль тормоза в пол. Машину швырнуло в кювет. Остановилась, зарывшись носом в рыхлый снег. С трудом открыл дверцу, пласт мокрого, грязного снега тут же попал в салон. До асфальта — метра три. Вылез и тут же провалился по колено. Матерясь, выдергивал ноги из месива снега и грязи. Кое-как добрался до обочины.

С визгом притормозила машина наружки — «Жигули» шестой модели. Из салона выскочил парень лет тридцати, в гражданке. На лице — смесь паники и облегчения.

— Владимир Тимофеевич, вы живы! — воскликнул он, помогая мне выбраться из придорожной канавы.

Второй опер уже бежал к черной «Волге», едва не протаранившей меня — машина дорожного «камикадзе» стояла метрах в пятнадцати, с открытой со стороны водителя дверцей.

— Ох, рано, встает охрана, — пошутил я. — Когда вам уже Удилов даст более интересное задание?

Парень обиделся.

— Вадим Николаевич с нас бы три шкуры спустил, если бы с вами что-то случилось. И мы выполняем свой долг… — начал он.

Я пошел к «Волге», бросив на ходу:

— К тебе претензий нет, успокойся. А с Удиловым я поговорю, чтобы снял наружное наблюдение.

— Наша задача не следить за вами, а охранять, — говорил опер, в его голосе сквозили виноватые нотки, — за вашей семьей тоже присматривают. Там другая команда работает.

Мы подошли к «Волге». Второй опер из наружки стоял рядом с машиной, вид у него был растерянный. Парень явно был в замешательстве.

— Даже не знаю, что делать, — произнес он и развел руками.

Я заглянул в салон. На водительском месте сидел Цвигун, сжимая побелевшими пальцами руль.

— Семен Кузьмич, вы в порядке? — спросил его.

— Нет! Я не в порядке!!! — Заорал Цвигун, повернув к нам лицо. Он был пьян — в дымину, в стельку. — Из-за тебя все, из-за тебя! Вылез откуда-то, как таракан… Надо было сразу тебя, тапком, тапком! — Он кое-как вылез из машины и тут же чуть не упал. — Как Хрущев, ботинком и чтобы хрясь — и нету тебя…

Опер успел подхватить его, второй тут же открыл заднюю дверь. Вдвоем они кое-как запихали Цвигуна в салон.

— Тут где-то недалеко его дача. Знаете дорогу? — спросил я.

— Конечно, — ответил тот опер, что помогал мне выбраться на обочину.

— Тогда ты за руль, — кивнул на машину Цвигуна. — И проследи, чтобы он в таком состоянии больше нигде не болтался. Хорошо, что до Заречья не доехал, Леониду Ильичу сейчас лишние расстройства ни к чему. Да… разберись, где его прикрепленный. Все-таки секретоноситель, генерал — и такой казус. И выясни, где он так напился и с кем он пил. Потом доложишь мне лично.

Я подождал, пока «Волга» Цвигуна отъедет и повернулся ко второму оперу:

— Трос есть?

— Не надо, я уже вызвал эвакуатор из ГОНа, — сейчас должны подъехать.

— Хорошо, тогда меня домой, — я посмотрел на угробленные ботинки и по колено мокрые брюки и направился к «Жигули».

Пока ехали, думал о том, что Цвигуна мне, все-таки, жаль. Боевой офицер, прошел войну, не отсиживался в штабе. Участвовал в боях на Халхин-Голе, в обороне Одессы, Севастополя, воевал на Северном Кавказе. Почему-то вдруг вспомнились мемуары Бобкова, в которых он поливал Цвигуна грязью. Там, в моей прошлой жизни, я читал подобные опусы просто так, из интереса. Что-то принимал на веру, что-то нет. И про отношение Брежнева к своим соратникам я и читал, и убедился воочию — Леонид Ильич своих не бросает. Брежнев вообще обладал удивительным даром сохранять хорошие отношения с людьми, которые когда-то сделали ему добро.

Цвигун зря так расстроен. Его ждет и хорошая пенсия, и государственную дачу у него никто не отберет, и машина с водителем (он же прикрепленный) будет всегда в его распоряжении.

Надо будет поговорить с Удиловым, попросить его, чтобы не устраивали расследование по поводу едва не случившегося столкновения…

Но что-то не давало покоя — какая-то информация, связанная с Цвигуном.

— Поворачивай. — скомандовал я, наконец сообразив, что не дает мне покоя.

Цвигун застрелился в восемьдесят втором году, у себя на даче в Усово. Сделал это на глазах у своего прикрепленного, перед этим так же вот, как сегодня, напившись. Не факт, учитывая мое вмешательство в исторический процесс, что самоубийство не произойдет раньше.

Усово относительно недалеко от Заречья. Оперативник знал адрес, и быстро вырулил к нужному дому — стандартной номенклатурной даче. Я вышел из машины и едва не вбежал в дом. На выходе столкнулся с оперативником, которого отправил с Цвигуном.

— Где он?! — быстро спросил его.

— Сдал прикрепленному, — доложил опер. — Очень переживает, что упустил Семена Кузьмича. Тот всю ночь пил, потом заставил прикрепленного выпить с ним, — рапортовал на ходу опер. — Сейчас на второй этаж, там кабинет. Семен Кузьмич немного протрезвел, в дом вошел на своих ногах.

Навстречу нам спускался прикрепленный Цвигуна — немолодой, грузный мужчина.

— Почему оставили его одного? — задал вопрос.

— Семен Кузьмич потребовал еще коньяка, а в кабинете все кончилось. Он отправил меня принести из бара в гостиной, — объяснил он.

И тут мы услышали звук выстрела.

Когда вбежали в кабинет, Цвигун сидел в кресле, пьяно улыбаясь. В руке пистолет, со стены осыпаются остатки зеркала. Он перевел взгляд на нас и его прорвало:

— Смысл дальше тянуть? Ну Перельман вырезал мне опухоль в легких. А еще одна вот здесь, — и он постучал пальцем по лбу. — Неоп-пре… непре-ре… В общем, оперировать нельзя. Перельман сказал, что рассосется. А не рассосалась… Знаете, как у меня сильно болит голова? — он всхлипнул, по щекам потекли слезы. — Всегда думал, что умру быстро, в один миг. А придется дальше мучиться…

Я подошел, забрал у него пистолет и, повернувшись к прикрепленному, сказал:

— Неси коньяк…

Скоро на столе появилась бутылка армянского коньяка, нарезанный тонкими ломтиками лимон и тарелка с сыром. Я плеснул немного коньяка на дно пузатого фужера.

— Ну что ты льешь мне, как бабе. Наливай до краев, полный. Мне есть что обмывать. Все-таки на пенсию… выпнули, — он зло глянул на меня, — благодаря тебе. Но спасибо не говорю, не говорю. — Цвигун взял фужер, сделал несколько больших глотков.

Злость его внезапно отхлынула, теперь передо мной сидел больной, усталый человек. Он бездумно крутил фужер и смотрел, как плещется на дне янтарная жидкость.

Я сел в кресло напротив и мысленно приказал: «Спите! Ваши глаза слипаются, веки становятся тяжелыми. Вы погружаетесь в здоровый, спокойный сон»…

Цвигун закрыл глаза, фужер выпал из рук, глухо стукнувшись о ковер. Я внушал ему, представляя, как рассасывается опухоль, как уходят метастазы. Внушал, что организм восстанавливается сам, убирая злокачественные клетки.

Я давно не занимался внушением, не было повода с тех пор, как помог Светлане справиться с болезнью. Теперь же не знал, получится или нет, но попытаться надо. Правильно ли я делаю, тоже не знал. Почему-то было предчувствие, что злопамятный Цвигун еще попортит мне нервы. Но поступить по-другому не мог.

Вышел из кабинета через полчаса.

— Сейчас его не будить, проснется — доложишь о самочувствии Семена Кузьмича генералу Рябенко, — дал распоряжение прикрепленному Цвигуна. — И проследи, чтобы больше не пил. Приведите его в норму, не первый же раз такой срыв.

С дачи Цвигуна позвонил Рябенко. Он выслушал меня и вздохнул.

— То же мне, не успел выйти на пенсию, как вздумал гонщика из себя изображать. Совсем с катушек слетел, — и Рябенко выругался. — Леня расстроится. Не вздумай рассказать ему это все. И так переживает. Я сам займусь Семеном Кузьмичом. Ты сам-то как?

— Да цел. Реакция хорошая, успел съехать на обочину. И, Александр Яковлевич, у меня просьба — Цвигуна в больницу бы положить, на обследование. Позаботитесь об этом?

— Ты думаешь, Володя, есть причина?

— Думаю, да, Александр Яковлевич. У Цвигуна онкология. Оперировал его Перельман — по сути фтизиатр. Это нонсенс, по меньшей мере странно. Почему не онколог? И не было консилиума. Да, несколько лет все было нормально, но это все-таки рак. Проконтролируете?

— Конечно, Володя. Сам займусь этим. — пообещал генерал Рябенко.

Я положил трубку и вышел на воздух, но даже на улице запах перегара преследовал меня.

— Ребята, подбросьте меня до дома, — попросил оперативников.

В Москву возвращались молча. Я думал о том, что полдня, по сути, коту под хвост. Политбюро прошло просто отлично, и вряд ли проблема ввода войск когда-нибудь еще встанет на повестке дня. Но Цвигун спутал все планы, и вряд ли сегодня еще что-нибудь успею сделать.

Дома застал только Лидочку. Она пылесосила в зале и орала песни. Слуха у девушки не было от слова «совсем», но она компенсировала энтузиазмом и силой голосовых связок, перекрикивая гудение пылесоса.

— Листья желтые над городом кружатся, с тихим шорохом мне под ноги ложатся… — «пела» она.

Я только успел снять заляпанные грязью ботинки, как в дверь позвонили. Открыл и улыбнулся, увидев расстроенную соседку.

— Владимир Тимофеевич, я настоятельно прошу прекратить это издевательство! Это же форменная пытка! — Олимпиада Вольдемаровна театрально заломила руку, приложив ладонь ко лбу. — У меня абсолютный слух, я всю жизнь отдала искусству, а пение вашей домработницы будет преследовать меня в кошмарах! Попросите Лиду убавить громкость. И этот жуткий гудящий аккомпанемент…

Пылесос умолк, но не Лидочка. Проорав:

— И от осени не спрятаться, не скрыться… — девушка вышла из зала, выкатив за собой синий корпус «Ракеты».

— А, Липа Валдемир-на, здрасьте! — она просияла и хотела продолжить пение, но, увидев, в каком состоянии мои ботинки и брюки, переключилась на меня. — Владимир Тимофеевич, да где ж вы так выбразгались?!

— Что за речь, Лидия? — простонала соседка. — Вы же из интеллигентной семьи! Откуда этот словесный мусор? Просторечные выражения режут слух не хуже вашего, с позволения сказать, вокала!

Олимпиада Вольдемаровна закатила глаза.

— И запомните, наконец, мое имя и отчество! О-лим-пи-а-да. Воль-де-ма-ров-на. — по слогам отчеканила заслуженная артистка.

Она развернулась и ушла, возмущенно цокая по ступеням каблуками домашних туфель.

— Дом, милый дом, — «в тему» вспомнилось название франко-бельгийского фильма. Кстати, песню, где эта фраза прозвучала впервые, я бы тоже с удовольствием послушал, но увы, сейчас, в семьдесят восьмом, это сделать проблематично. Что ж, придется ограничиться Лидочкиным репертуаром, подумал я и рассмеялся.

Стащил насквозь промокшие носки, подвернул брюки, чтобы грязь не сыпалась на чистый пол и прошел в ванную комнату. Вымыл ноги, натянул трико, снял с змеевика чистые носки. Когда вышел, Лидочка уже закончила пылесосить и убрала «Ракету» в кладовку.

— Ваша жена ушла в магазин, а девочки еще не пришли. Лена на тренировке, а Таня в музыкальной. Ой, она так хорошо играла на пианино, я прямо заслушалась! — тараторила Лида. — Ой, а вы кушали сегодня? — спохватилась она. — Конечно нет! Вы всегда забываете поесть, а потом желудок будет болеть. У меня дедушка так мается. Все говорил потом поем, потом, вот и «допотомкался» до язвы желудка.

— Лида, иди уже собирай на стол, — я вздохнул. Переслушать ее невозможно, вот всем хороша, но болтает — не остановить. Вообще очень бойкая девица.

Лида быстро накрыла стол — с какой-то простой, но приятной аккуратностью. Пахло славно.

Я положил салфетку на колени и пододвинул поближе тарелку густого, наваристого борща.

— Ой, забыла! — девчонка метнулась к холодильнику, достала банку и добавила в тарелку ложку сметаны — щедро, с горкой.

Пока ел, Лида стояла у раковины. Она перетирала посуду кухонным полотенцем, изредка бросая на меня довольные, но вопросительные взгляды. Видимо, ждет оценки.

— Язык проглотить можно, как вкусно! — похвалил ее, отложив ложку.

Лида зарделась и тут же подала второе — золотистую, хрустящую котлету по-киевски, которая просто умопомрачительно пахла, и горку рассыпчатой гречки.

— Только смотрите аккуратнее, а то брызгать будет, а я потом вашу одежду от масла не отстираю, — предупредила она.

Вздохнул. Это наверное у женщин в крови — заботиться так, чтобы мужчина почувствовал себя виноватым.

Разрезал котлету, на гречку потекла струйка растопленного масла с ярким укропным ароматом. Ел с таким удовольствием, что, кажется, даже причмокивал. Жаль, если Лида добьется своего и получит перевод в Кремлевскую столовую. По ее борщам и котлетам я точно буду скучать.

— Ну как? — не выдержала она.

— Отлично, Лида, — похвалил ее. — Вот не добавить, не убавить — просто идеальные котлеты! В самом Киеве вряд ли лучше приготовят.

Ее лицо озарила такая победоносная улыбка, что мне стало смешно.

— А еще ватрушки! — Она сняла с плетеной корзинки салфетку.

— Лида, ты волшебница, но в меня уже не влезет, — я похлопал рукой по животу.

— Только попробовать! — и Лида состроила такую обиженную мордочку, что я, вздохнув, взял ватрушку.

— Творог, между прочим, домашний, не магазинный. Тут недалеко хороший кооперативный магазин открыли.

Я съел ватрушку, запил чаем и быстро встал из-за стола, пока Лида не организовала еще что-нибудь «вкусное, только попробовать».

Зазвонил телефон. Я снял трубку.

— Владимир Тимофеевич, вы в порядке? — услышал спокойный голос Удилова.

— Да, Вадим Николаевич.

— Не хотелось бы, но придется начать служебное расследование в отношении прикрепленного к Цвигуну. Такую халатность нельзя спускать с рук. Просто преступная халатность!

Удилов помолчал и добавил:

— Но я рад, что вы не пострадали. И, пожалуйста, впредь не садитесь сами за руль. Наружка не успевает среагировать на опасные ситуации на дороге. Я уже распорядился, завтра вас заберет сменный водитель.

Поблагодарил Удилова и закончил разговор. С кухни донесся грохот посуды. Вбежал и застал картину маслом: Лида на полу, рядом опрокинутая табуретка и две сковородки. В открытом навесном шкафчике, на краю полки опасно накренилась тяжелая чугунная утятница. Я быстро снял ее.

— Лида, у вас в кулинарном училище был предмет «Техника безопасности»?

Она кивнула, собрав сковородки с пола.

— А такое словосочетание, как «здравый смысл», ты слышала?

Девушка покраснела, кивнула и, не глядя мне в глаза, проскочила к раковине.

— Лида, просьба, тяжелую чугунную утварь ставить вниз, полок в кухонных столах хватает. На верхних полках должны быть только легкие предметы. Вот упала бы тебе на голову сковорода, и ты бы всю жизнь потом смотрела бы вот так… — я свел глаза к переносице и сделал страшную рожу.

Домработница расхохоталась.

— Да это Леночка хотела опыты проводить, собралась кристаллы выращивать. А я только кастрюли надраила и сковородки. Ну вот и убрала, чтобы она их не забразгала… — видимо, здесь Лида вспомнила замечание Олимпиады Вольдемаровны и поправилась:

— … не уделала…, а потом забыла поставить на место.

Я только покачал головой — веселое у меня семейство.

Вышел в прихожую. На работу смысла ехать нет. Я позвонил. Ответил Соколов.

— Карпов на месте?

— Не поверите, Владимир Тимофеевич, только что вышел. Вы сегодня будете?

— Нет. Не вижу смысла — до конца рабочего дня полтора часа. Давай так, Карпов вернется, передай ему, чтобы подготовил на завтра все, что удалось выяснить по сигналам с мест. Начнем завтра же и со Свердловской области.

— Понял. Урал — опорный край державы, — хохотнул в трубку ростовский юморист.

— Давай без шуток. И сам тоже не отлынивай. По первому секретарю Свердловского обкома тоже всю информацию, какую Даниил сможет вытащить, подготовьте.

— По первому секретарю? Уже! Он же строителем был, а у любого строителя рыльце в пушку — это я вам точно скажу, как старый опытный оперуполномоченный!

— Слушай, старый и опытный, мне твои домыслы не нужны, — одернул Андрея. — Подойдите к вопросу серьезно. Не факт, что нам предоставили верную информацию.

— Куда ж вернее?! Там какие-то махинации с новым зданием обкома, Андрюха Карпов вот буквально час назад дал Дане команду разобраться с накладными по этому объекту. Они к сигналу прилагались. Еще не сдали в эксплуатацию. Домик в двадцать четыре этажа отгрохали, пока без внутренней отделки, но народ уже называет новый обком «Зуб мудрости». Но мне другое прозвище больше нравится: «Член КПСС», — и Соколов заржал в трубку. — Это я со своим другом из Свердловского КГБ поговорил. Он много интересного рассказал.

— Отставить смех! — я сделал в уме пометку обязательно поговорить с Соколовым по поводу соблюдения субординации. — Кто визировал накладные?

— Ельцин, Борис Николаевич, — ответил Соколов. — Собственноручно.





Глава 3


Не думал, что придется заниматься еще и этим персонажем. Почему-то считал, что он — следствие перестройки. Мне казалось, что после того, как отправили Майкла Горби «поднимать целину» в Еврейской автономной области, больше нет прямой угрозы Советскому Союзу. Но, как выяснилось, Ельцина не стоило сбрасывать со счетов. На ум пришло сравнение с лосем.

Лось в лесу не опасен для тех же грибников, например. Одно правило — убраться с его дороги как можно быстрее. Из глубин памяти всплыло воспоминание настоящего Медведева. Когда он охранял Леонида Ильича, видел такого — на охоте. Красавец, метра два с половиной от копыт до кончика рогов. Старый, мощный. Обычно лоси коричневые, а этот был черным, он аж лоснился. Брежнев тоже полюбовался, и не стал стрелять.

— Такого красавца убивать грех, — сказал тогда Леонид Ильич. — Рука не поднимается выстрелить.

Обычно лось прет вперед, и кто не успел отскочить с его пути, тот будет сбит или раздавлен. Лось просто растопчет и вряд ли заметит препятствие. Даже волки убираются с его дороги, чтобы случайно не попасть под копыта. Эдакий лесной ледокол. Так и Ельцин — будет переть к цели, наступая на всех, кто мешает.

Хотя, зря я сравнил его с лосем. Лось все-таки животное благородное, в отличии от Ельцина…

Хлопнула входная дверь и тут же раздался крик:

— Папа дома!!!

Я вышел в прихожую.

Леночка скидывала одежду прямо на пол. Светлана сделала замечание:

— Лена, повесь шубку на вешалку.

— Лида подберет, — фыркнула Леночка. — Это ее работа.

Мы с женой переглянулись. Я нахмурился и строго произнес:

— А ну-ка отставить барские замашки! Чужой труд надо уважать. Лида — наша помощница, а не прислуга.

Вечером, когда Лидочка ушла домой, я зашел в детскую. Светлана сидела на Таниной кровати со спицами. Таня что-то писала, а Лена просто болтала ногами в воздухе, лежа на ковре.

— Девочки, давайте почитаем книжку? — предложил им.

— Ура! А какую? — это Леночка.

— А про что? — это Таня.

— Про жизнь, — ответил им и снял с полки «Хижину дяди Тома», но Света встала, молча забрала книгу у меня из рук и поставила на место.

— Лучше эту вот, — и она подала томик Тургенева. — Думаю, «Муму» больше подойдет.

Я не стал спорить, открыл книгу и начал читать:

— «В одной из отдаленных улиц Москвы в сером доме с белыми колоннами, антресолью и покривившимся балконом жила некогда барыня, вдова, окруженная многочисленной дворней»…

— А что такое «дворня»? — Тут же спросила младшая дочь.

— Дворней при крепостном праве называли прислугу в доме, — «блеснула эрудицией» Таня. — Папа, я уже читала эту книгу, я буду природоведение делать.

— Нам уйти в зал, чтобы не мешать тебе? — предложил дочери.

— Вы мне и не мешаете, вот ну нисколечко, — и Таня, открыв коробку цветных карандашей, стала что-то рисовать в тетради.

Леночка, прижавшись ко мне, с интересом слушала. Иногда задавала вопросы, если встречалось непонятное слово. Когда закончил читать рассказ, Леночка с возмущением спрыгнула с кровати.

— Я бы эту барыню саму утопила! — закричала она. — Бедная собачка! И этот Герасим какой-то дурак! Не мог сразу уйти с собакой?! Почему потом-то?!

— Ты знаешь, я тоже всегда задаю себе этот вопрос, — ответил ей. — Видимо, рабство было настолько в крови у Герасима, что он даже в мыслях не мог ослушаться приказа. Но сейчас нет рабов, и любой труд человека ценен. Ты поняла?

— Да. Папа, а хорошо, что дедушка Ленин устроил революцию и расстрелял всех барыней и барынов из «Авроры», — заявила младшая дочь.

Светлана усмехнулась, с иронией глядя на меня.

— «Барынов»… — передразнила Таня. — Ты еще скажи «баранов». Правильно говорить «баринов».

— Вообще-то правильно говорить «бар», — заметил я.

Лена подскочила к сестре, заглянула в ее тетрадь.

— Фу, какая у тебя муха страшненькая получилась, — фыркнула она.

— Это жук, — возразила Таня.

— Муха, муха, муха! — дразнила ее Леночка.

— Жук, — твердо сказала Таня. — Пап, ну сам посмотри! — Она встала из-за стола и принесла мне тетрадь. — Ну ведь жук же? Мы насекомых проходим по природоведению.

— Крылышки сделай зелеными, и у тебя получится очень симпатичный жук. Бронзовка. — утешил ее. — Помните, как весной они красиво сверкают под солнцем?

— И очень любят сирень, — заметила Светлана. — А теперь прекратите споры и спать.

Когда девочки улеглись, и мы тоже лежали в кровати, я спросил Свету:

— Почему ты забрала у меня «Хижину дяди Тома»? Книга вполне подходит девочкам по возрасту.

— Знаешь, Володя, моя мама… светлая ей память… — Света всхлипнула, но тут же продолжила:

— Я не очень любила читать, но мама просто заставляла. Потом я сама втянулась. А книги, сам знаешь, какой дефицит. И если удавалось достать что-то редкое, мама тут же несла мне. Как-то ей дали на два дня роман Кронина — «Замок Броуди». Книжка толстая, но я все два дня не могла оторваться, так быстро прочла. Мне тогда лет двенадцать было. Как я рыдала, когда бедная Несси повесилась, провалив экзамен! Я была так потрясена, даже больше — просто раздавлена. И потом на каждом экзамене вспоминала о бедной девочке и сама тряслась от страха. Не хочу, чтобы мои дочери получили психотравму, дети — они слишком впечатлительны для той истории, которую описала Гарриет Бичер-Стоу в «Хижине дяди Тома».

— Это ты зря, Свет. Таня слишком критична, она умеет отличать реальную жизнь от авторской фантазии. А Леночка, скорее всего, решила бы угнать «Аврору», чтобы освободить всех негров в Америке, — я притянул жену к себе, поцеловал ее.

— Скажешь тоже, угнать «Аврору», — Светлана рассмеялась, видимо, живо представив эту картину.

— Кажется, Леночка очень легкомысленно отнеслась к судьбе крепостных. Ее больше интересует угон крейсера. — усмехнулся я. — Не накручивай. Давай спать, завтра вставать рано.

Но я ошибался. Утром, только Лида переступила порог, Леночка кинулась к ней, обняла за талию и воскликнула:

— Лидочка, я так счастлива, что ты не крепостная и тебе не надо топить собак!

Я закатил глаза, а Светлана, со смехом глянув на меня, подколола:

— Ну что, воспитатель? Съел?

Они вышли за дверь — торопились в школу. А вот я немного задержался — объяснял Лиде, что никаких собак топить не надо. Уже собирался выходить из дома, как зазвонил телефон.

— Володя, — услышал я в трубке голос генерала Рябенко. — Прежде чем поедешь на Лубянку, загляни в Заречье. Леонид Ильич хочет тебя видеть.

— Хорошо, выезжаю, — ответил я и положил трубку.

У подъезда меня ждала служебная «Волга», водитель был незнаком.

— Старший лейтенант Кобылин, — представился он. — На Лубянку, Владимир Тимофеевич?

— Нет, сначала в Заречье. И как вас зовут? — Я усмехнулся, вспомнив рассказ Чехова.

— Федор, — ответил Кобылин, выруливая на Кутузовский проспект. — Тепло наступит совсем скоро, мухи уже просыпаются, — и он махнул рукой, выгоняя из салона насекомое.

«Муха, жук», — вспомнил я вчерашний спор девочек. «Я устал, я мухожук», — сразу всплыла в памяти шутка, придуманная неизвестным мне юмористом в гуляевской реальности.

Приехав на госдачу, я застал Леонида Ильича в столовой. Виктория Петровна и генерал Рябенко тоже были здесь.

— Здравствуй, Володя. Завтракал? — сразу же поинтересовался Леонид Ильич. — Садись за стол.

— Спасибо, Леонид Ильич, только что дома поел. Что случилось? — я вопросительно посмотрел на Рябенко. Но мне ответила Виктория Петровна:

— Галя выпросила у отца концерт какой-то иностранной группы. А он, как всегда, не смог отказать, — и она бросила сердитый взгляд на Леонида Ильича. — Лучше бы на концерт Людмилы Зыкиной все вместе сходили.

— Витя, да что ж ты меня упрекаешь? Мне и самому интересно посмотреть, как эти негры поют, — слегка виновато ответил Брежнев. — Они еще в феврале должны были приехать, но там кто-то из ансамбля заболел, и пришлось перенести гастроли. — Леонид Ильич посмотрел на меня и пожаловался:

— А Витя ни в какую, на отрез отказывается с нами идти! Тут что хочу сказать, есть желание на концерт сходить? С супругой? А Александр Яковлевич пойдет с Витей на Зыкину. Так-то я Людмилу тоже люблю, хорошо поет, душевно, но — уже обещал Гале. — и он вздохнул:

— Совпало с концертом Зыкиной. Госконцерт не учел. Так с датами напутать — надо было постараться. Ну что, составишь нам с Галей компанию?

— С удовольствием, Леонид Ильич! — я действительно буду раз немного отвлечься, да и со Светой давно никуда не выбирались, но уточнил:

— Какого числа мероприятие? Тут у меня командировка намечается.

— Так вот, уже сегодня вечером. — ответил Рябенко. — А куда собрался на этот раз? Что за командировка?

— В Свердловск. Сигналов из области много, надо разобраться на месте, — ответил генералу.

— Покой нам только снится, — хмыкнул Рябенко и продекламировал несколько строк из стихотворения Блока:

— «И вечный бой! Покой нам только снится сквозь кровь и пыль… летит, летит степная кобылица и мнет ковыль»…

Скачано с сайта bookseason.org

«Что-то со вчерашнего вечера литературные темы не прекращаются, даже новый водитель, и тот… Лошадиная фамилия…», — подумал я, вспомнив о Кобылине, ожидающем в машине.

— Ельцин-то в чем провинился? — удивился Леонид Ильич. — Ну, сельское хозяйство у него не очень. Запустил, конечно, а так-то вполне благополучная область.

— Урал — опорный край державы, — произнес генерал Рябенко, но, в отличии от Соколова, буквально вчера сказавшего то же самое в шутку, у Рябенко эта фраза прозвучала торжественно.

— Саша, ну за столом-то можно обойтись без лозунгов? — поморщилась Виктория Петровна.

— А что, устойчивое выражение, — тут же нашелся Рябенко. — Кузбасс — это всесоюзная кузница, Кубань — это всесоюзная житница, а Кавказ — это всесоюзная здравница! — Александр Яковлевич очень похоже спародировал Этуша, сыгравшего товарища Саахова в фильме «Кавказская пленница».

Леонид Ильич от души рассмеялся. Он закинул голову и хохотал пару минут.

— Спасибо, Саша, насмешил, — поблагодарил друга Леонид Ильич, вытирая выступившие от смеха слезы.

— Леонид Ильич, приятно видеть вас в хорошем настроении, но если ко мне вопросов больше нет, я пойду — дел много, — мне действительно надо было ехать. В дороге хотел мысленно восстановить все, что помню об Ельцине — что-то, связанное с предстоящей поездкой на Урал не давало мне покоя.

Брежнев не стал меня задерживать, и я, покинув столовую, быстро вышел из здания.

— Теперь на Лубянку? — уточнил Кобылин.

— Да, Федор, — кивнул я и задумался.

Я не мог вспомнить, что такого случилось в Свердловске и области, что вызвало сверлящее беспокойство. Память — уникальная штука. Когда я только попал сюда в семьдесят шестом году, помню, очень страдал из-за отсутствия возможности погуглить ту или иную информацию. Но, постепенно, мозг адаптировался к новым условиям и оказалось, что я не слишком плаваю в истории без доступа к интернету. Нужные факты, фамилии, даты вспоминались в нужный момент. Не всегда сразу же, но все-таки вспоминались. Но сейчас у меня было чувство, что я бьюсь лбом в закрытую дверь, хотя точно знаю, что к этой двери есть ключ. Нужно найти хоть какую-то подсказку — одного слова будет достаточно, чтобы подтолкнуть память в нужном направлении.

Неприятное чувство. Слово вертится на языке, а вытащить не могу. Как заноза в сознании. Перебираю варианты — все не то. Совсем уж память подводить стала, хоть в отставку подавай. Хотя нет, это я погорячился.

Вот ведь как все устроено? Мой собственный мозг — это гигантский склад или, если хотите, архив. Полки до потолка, забитые папками, делами, цифрами, лицами. Миллионы терабайт информации. Все там лежит, ничего не теряется. Каждый протокол, каждая резолюция, каждая дурацкая шутка из девяностых и нулевых, все анекдоты, которые я слышал хотя бы краем уха, и содержание всех книг, которые прочел, и всех фильмов, которые видел. Объем памяти человека, как утверждают ученые, безграничен. Теперь, вытаскивая из головы сведения, которых я, по сути, не должен помнить, я им верю. Очень похоже на правду.

Но кто тот «идиот-архивариус», который придумал систему каталогизации? Все есть, но ничего нельзя найти, не зная системы, по которой этот архив работает. Нужно одно «досье», а мозг подсовывает тебе другое. И ты стоишь посреди этого бесконечного хранилища своего подсознания, и понимаешь, что просто потерял ключ от нужного шкафа. Не пароль, не код доступа, а примитивный железный ключ, который куда-то провалился. Обычное слово, которое тут же вытащит целый пласт воспоминаний. И ведь знаю, что где-то под рукой, а ухватить не могу.

Эффект «вертится на языке» — точнее не скажешь…

Ладно. Надо успокоиться. Перестать ломиться в закрытую дверь. Архивариус-мозг сейчас побурчит себе под нос, походит между стеллажами и сам найдет нужное. И обязательно в тот момент, когда я этого буду меньше всего ждать. Например, когда буду пить чай. Или в совершенно левом разговоре вдруг всплывет слово-подсказка.

Визг тормозов вырвал меня из раздумий.

— Машина старая, — недовольно поморщился Кобылин. — Я хотел вашу взять, но в гараже пошли на принцип. Видите ли у них приказ не давать мне новую технику.

— Что случилось? — поинтересовался я.

— Да вон, картина маслом: взаимодействие силовых структур — как оно есть на самом деле, — и он презрительно скривился.

Я открыл дверцу, привстал и расхохотался: думал, что только в анекдотах такое бывает! Перегораживая движение транспорта, как два барана уткнулись друг в дружку ГАИшная «Волга» и милицейский УАЗик. Железо помято, асфальт в осколках фар. Гаишник, красный от злости, стоял рядом со своей машиной и старался перекричать трех милиционеров. Милицейский наряд не оставался в долгу и мне показалось, что дело закончится потасовкой.

— Устроили представление, — проворчал Кобылин. — В театр можно не ходить, — сказал он. — Не беспокойтесь, Владимир Тимофеевич, сейчас объедем этих клоунов.

Когда проехали мимо участников дорожно-транспортного происшествия, в открытое окно до нас донеслось:

— Я ж тебе сигналил! Мигалка работала! Ты куда попер на встречную?!

— Какую встречную?! — орал в ответ кто-то из милиционеров. — Я по своей полосе! Это ты на встречку вильнул. У тебя-то права есть вообще?!

— Вы в отделение езжайте и там будете протоколы друг на друга составлять! — крикнул им Кобылин и, водружая мигалку на крышу нашей «Волги», пробурчал себе под нос:

— Чума на оба ваши дома…

Я вдруг понял, что не давало мне покоя в связи со Свердловском. Вот то самое слово, которое является ключом к воспоминанию. Едва не рассмеялся: все-таки литература — великая вещь!

А Кобылин заинтересовал меня. Он совершенно не похож ни на Васю, ни на Николая. Те — молодые ребята в начале карьерного пути, а этот прямо матерый мужик.

— Тебе сколько лет? — задал вопрос.

— Тридцать семь, — ответил водитель. — Смущает, что я до сих пор в старших лейтенантах?

— Совершенно не смущает, если не хотите, можете не рассказывать, за что понизили в звании и перевели в гараж, — я пожал плечами.

— Да что скрывать? Дал в морду Калугину. Мудак конченый. И мстительный. Понизили сразу на два звания и перевели с оперативной работы. Год уже катаюсь на этой старушке. Приехали, Владимир Тимофеевич, — сказал он, выруливая с Мясницкой во внутренний двор здания КГБ.

Я быстро прошел в здание, миновал проходную и уже в коридоре, в крыле, которое занимало УСБ, услышал чей-то сочный баритон.

Когда вошел в кабинет, Соколов, стоявший ко мне спиной, продолжал петь:

— Шаланды полные кефали…

— Кто про что, а вшивый про баню, — скривившись, прокомментировал Карпов.

— Почему про баню? Про рыбку, — беззлобно огрызнулся Соколов, оборачиваясь. — Простите, Владимир Тимофеевич, песня привязалась, всё утро не могу отделаться, — объяснил он, совершенно не смутившись.

— Бывает, — ответил я, поприветствовав остальных.

Действительно, бывает. Вот так привяжется строчка из песни или какая-то фраза, и ты ее гонишь, но эта, по большому счету, глупость, всплывает снова и снова. У меня так со вчерашнего вечера: «Я устал, я мухожук»… Тоже из моей прошлой жизни — когда я был Владимиром Гуляевым, видимо, переусердствовал с изучением мемов в интернете. Вот интересно, не помню ни одного разговора со своей прошлой женой, а этот мусор так и лезет в голову.

И сейчас, слушая, как Карпов докладывает, что удалось выяснить по Свердловскому обкому в общем, и конкретно по Борису Ельцину, я не мог отвязаться от этой навязчивой фразы. Что ж, неудивительно, бред — он сразу ложится на подсознание, минуя контроль разума.

Борис Ельцин — самая одиозная фигура. С ним поначалу связывали огромные надежды. Вот, пришел человек из народа, настоящий мужик, работяга. Огромный, мощный, он подавлял своим весом — как реальным, так и политическим. Ельцин казался глыбой — в отличии от партийных бонз тех лет, либо старых, как засыпающий на ходу первый зам председателя президиума Верховного Совета Василий Кузнецов, либо скользких, как тот же Майкл Горби. Ельцина тогда считали человеком, который говорит то, что думает, и делает то, что говорит. Ему прощалось все. Ну мужик, ну загулял, ну выпил, в реку упал — с кем не бывает, все мы люди…

Чем все это закончилось, лучше не вспоминать. В советское время я гордился своей страной, но в ельцинские времена я испытывал жгучий стыд — и не только я один. Пожалуй, в России, да и во всем бывшем Советском Союзе — в том будущем, которое я уже один раз прожил — найдется очень мало людей, которые не проклинали бы Ельцина. Хотели «настоящего мужика» во главе страны, а получили пьяное быдло…

— Владимир Тимофеевич… — Карпов что-то спросил.

Я вздрогнул, выплывая из воспоминаний.

— Прости, Андрей, задумался. Повтори вопрос? — попросил его.

— Зачитать папочку на Свердловский обком? — повторил майор Карпов.

— Выборочно. Прочти то, что на твой взгляд наиболее интересно. Я позже перечитаю еще раз. Но пока хотелось бы послушать непредвзятое мнение, — объяснил свою просьбу.

— А у вас мнение предвзятое? — тут же вставил Соколов. — Уже сталкивались с Ельциным?

— Лично не сталкивался, — ответил ему, и ведь не соврал.

— Собственно всё, на что жалуются… — тут Карпов замялся, но быстро подобрал корректную формулировку, — неравнодушные граждане, можно предъявить любому первому секретарю обкома любой области. Но мы с Даниилом проанализировали накладные…

— Это ты анализировал, а я просто посчитал. Сравнил объем работ с объемом закупленных материалов. Так бы и не нашел ничего, но очень интересная графа попалась на глаза. — Даня вскочил со своего места, метнулся к столу Карпова и, наклонившись через его плечо, прочел:

— Брус оцилиндрованный, двести шестьдесят кубометров, — Даниил поднял голову и воскликнул:

— Ну вот вы хоть убейте меня, я даже представить не могу, куда его пристроят в здании обкома!

— В двадцати четырех этажном здании, — уточнил Газиз.

— Да хоть в сто этажном небоскребе — не нужен там оцилиндрованный брус, — заметил Марсель.

— Избушку наверху сделают, — хохотнул Соколов. — На самой крыше, вместо этого… как его у буржуев называют?

— Пентхауса, — подсказал Карпов.

— Сомневаюсь, что этот «пентхаус» построили на крыше. Скорее всего, в каком-нибудь живописном месте под Свердловском из этих бревен давно сложили приличный домик в пару этажей, — заметил я. — С видом на Уктусские горы, например. Остальное не выбивается из общей номенклатуры строительных материалов?

— Тут по брусу хочу добавить, — Карпов нашел нужную накладную и прочел:

— Брус оцилиндрованный из ангарской сосны. Поставлено с Красноярского края. Тот же мастер-строитель интересуется, почему брус заказали в Красноярске, почему нельзя было привезти свой, уральский лес, и что за объект строится… — Карпов нашел нужный «сигнал» и удивленно поднял брови:

— Вы были правы, Владимир Тимофеевич, в Уктусских горах. Этот же человек, — Карпов взял в руки документ, прочел фамилию: — Акимов Алексей Фомич, сигнализирует еще об одном интересном моменте. В рамках проекта здания обкома в цокольном этаже построена сауна, облицованная мрамором, с хамамом, выложенным метлахской плиткой. Стоимость плитки для хамама впечатляет, как и квадратные метры, которые занимает сауна. И, кстати, облицовка двадцати четырех этажей мрамором тоже влетела в такую копеечку, что просто диву даюсь.

— А что удивляться? — Андрей Соколов глянул на щуплого Карпова с высоты своего роста. — Там такие гиганты! Уралмаш, Уралхиммаш, Нижнетагильский металлургический комбинат, Уралвагонзавод, в конце-концов — крупнейший танковый завод в мире! Для Урала этот «Член КПСС» — капля в бюджете, да хоть золотом бы его облицевали, — Соколов присел на край стола Карпова. Тот поджал губы, ноздри его раздулись и побелели, но он просто молча выдернул из-под Соколова папку и переложил ее на другой край стола, подумав: «Раздолбай — это диагноз». Да, выдержка у Карпова железная.

— Сауна в обкоме, а что дальше? Пьянка? Проститутки? — презрительно скривился Марсель.

— Ты прав, Марс, — я был солидарен с майором Азимовым в его мнении, сауна в обкоме это даже не хамство — это цинизм. Видимо, уже в конце семидесятых Борис Ельцин путал свой карман с государственным. Я предполагал это, но не знал наверняка. Теперь знаю.

Обратился к Даниле-мастеру:

— Даня, а кто в ЦК курирует Свердловскую область и лично Бориса Ельцина?

Даниил быстро отстучал тонкими пальцами по клавиатуре и ответил:

— Иван Васильевич Капитонов.





Глава 4


Я тут же снял трубку и позвонил в ЦК. Капитонов был на месте, и встречу с ним не стал откладывать в долгий ящик. Хотел сразу же направиться на Старую площадь, но меня остановил Марсель:

— Владимир Тимофеевич, тут еще один интересный момент… — Он взял в руки несколько документов. — Мы с Газизом вчера весь день провели в архиве и вот что накопали… Когда Борис Ельцин занимал должность начальника строительного управления, на него подали в суд. Инициатором был управляющий трестом Ситников. Причина — неточности в финансовой отчетности и подозрения в воровстве. Но в суде его оправдали, что стало для всех большой неожиданностью. Обычно за такие «неточности» — с четырьмя нулями после цифры — сажают. Это хищение в особо крупных размерах. Как минимум, десять лет общего режима. И конфискация имущества — в обязательном порядке. Кстати, волчий билет на любую руководящую должность — как следствие. Но что удивительно, Ельцина оправдали, сделав виноватой бухгалтера. Якобы она допустила ошибку в расчетах. Формулировка — просто пальчики оближешь! Цитирую отрывок из приговора… — Марсель кашлянул и четко, выделяя интонацией интересные места, зачитал:

— «В действиях каждого руководителя может или должна быть доля риска. Главное, чтобы эта доля риска была оправданной. В данном случае, в действиях Ельцина риск, как раз, был оправдан. Бориса Николаевича Ельцина полностью оправдать, а все судебные издержки отнести на счет истца. То есть треста». — Марсель загадочно посмотрел на нас.

— Ну не томи, что там дальше, землекоп?! — Потребовал Соколов.

— А дальше, когда Борис Ельцин занял должность первого секретаря областного комитета КПСС, он того управляющего трестом стер в порошок. Причем в буквальном смысле. Он его посадил. Фактически за то же самое, что управляющий — Ситников Николай Иванович — инкриминировал Ельцину в его бытность главным инженером. Семь лет строгого режима дали, буквально на пустом месте. И ведь сидит человек.

— Спасибо! Марсель, Газиз, вы мне очень помогли! — поблагодарил ребят и вышел из кабинета.

А Ельцин, оказывается, не так прост. Злобный и мстительный человек. Но — судя по тому, что еще несколько лет назад он прекрасно «откусывался» от обвинений, у него имеется серьезная поддержка. И без КГБ Свердловской области здесь точно не обошлось. Вообще удивительно, в тридцать два года стать начальником домостроительного комбината в Свердловске — это просто стремительный карьерный взлет. Причем на эту должность его назначили сразу после суда. Есть о чем задуматься…

Я стал более четко понимать, с чем мне придется столкнуться. С системой. С тем ее сегментом, где «рука руку моет». Почему-то всплыла в уме поговорка: «Против лома нет приема, если нет другого лома». Что ж, организуем Борису Николаевичу встречный «лом».

На Старую площадь приехал уже с готовым решением.

С Капитоновым столкнулся едва ли не нос к носу — сразу на входе в здание Центрального Комитета.

— Владимир Тимофеевич, дорогой мой, здравствуйте! — радушно поприветствовал меня Иван Васильевич. — Пройдемте в мой кабинет. А мне вот уже передали, что вы мной заинтересовались. Надеюсь, не по своей службе?

Он говорил вроде бы в шутку, но в голове его, пока поднимались на второй этаж по лестнице и шли по длинному коридору, звучал внутренний монолог: «Чего ж он ко мне-то пришел?.. И ведь как поднялся, как поднялся… Никто ведь его за человека не считал… Стоял себе за спиной у Брежнева, как тень. Обычный охранник. А теперь его генералы боятся… Ко мне-то какие претензии могут быть?.. Зачем я нужен?.. Или… тогда что-то сделал не то? До сих пор не могу вспомнить те пару месяцев. И на охоте тогда Медведев очень меня поддержал. Он намекал на что-то. Что я тогда сделал не так?.. И ведь должен ему, не помню, правда, за что. Но точно знаю, что должен»…

— Так чем вызван ваш интерес к моей скромной персоне? — повторил он вопрос, когда мы удобно устроились в креслах возле чайного столика в его кабинете. Секретарша принесла чай и тут же вышла.

— Меня интересует ваш подопечный, — ответил Капитонову прямо, — Борис Николаевич Ельцин.

Иван Васильевич шумно выдохнул, на его кругленьком лице тут же нарисовалось такое облегчение, что я едва заметно усмехнулся. Капитонов стал очень медленно разливать чай по чашкам, старался дать себе время обдумать ответ. Я его не торопил, его мысли были для меня открытой книгой, и слова, по большому счету, не имели значения.

Капитонов думал: «Упавшего толкни, иначе полетишь вслед за ним. Утянет за собой, ох и утянет. Но Боря… кто бы мог подумать? У него же все на зарплате — и КГБ, и МВД, и суды. Мне вот неплохо привозит… Но Медведев если прицепился к кому, так пока глотку не перегрызет — не отвяжется»…

«Интересная у меня репутация в партийных кругах», — подумал я, но вслух сказал совсем другое:

— Иван Васильевич, у меня к вам просьба…

«Ну не претензия, и то хорошо», — тут же пронеслось в мозгу у Капитонова.

— Все, что угодно, Владимир Тимофеевич, все что угодно! — торопливо произнес Капитонов и подумал: «Ельцина, похоже, ожидают большие сложности. И глупец тот, кто встанет на пути у ставленника Брежнева. Я точно не встану».

— Позвоните в Свердловск, предупредите Ельцина, что намечается большая проверка. Про меня можете рассказать. Но о том, что мы с вами сейчас разговариваем — ни слова. Иван Васильевич, я очень надеюсь на вашу помощь. — я встал, пожал Капитонову руку и вышел.

Даже не сомневался, что Капитошка не просто выполнит мою просьбу, но и от себя нагонит столько страхов, что к нашему приезду и Свердловский обком, и Управление КГБ по Свердловской области будут стоять на ушах.

В КГБ, как и в любой другой силовой структуре, есть начальник — председатель Комитета Госбезопасности. Сейчас это место занимает Удилов. Есть его замы, которые курируют определенные направления. И так далее…

Но кроме официальных каналов, есть еще и неформальные. То есть кто-то с кем-то учился, кто-то кому-то зять-сват-брат, кто-то кому-то должен… И эти неформальные каналы куда действеннее, они куда быстрее работают, чем все официальные, вместе взятые. Сарафанное радио, если сказать по простому.

И сейчас, после звонка Капитонова, я в этом просто уверен, поднимут вопрос по моей командировке в Свердловскую область на самом высоком уровне.

Но… я не ожидал, что новость вернется в Москву так быстро. Только приехал на Лубянку, как тут же вызвали к Удилову.

— Владимир Тимофеевич, в который раз поражаюсь вашей интуиции, — вместо приветствия произнес Удилов. Я прошел к длинному столу, сел поближе к председателю Комитета, подумав, что в своем маленьком стерильном кабинете он смотрелся куда органичнее, чем в этом — с унаследованными после Цвигуна коврами и бархатными портьерами.

— У вас есть то, что простые люди называют «чуйка». Слово не очень красивое, — Вадим Николаевич скривился, — но удивительно точное.

— Вам уже доложили о командировке в Свердловск, Вадим Николаевич? — я усмехнулся.

— Доложили. Причем из Свердловска и доложили. Допускаете утечку информации? Позвольте поинтересоваться, с какой целью? — Удилов вопросительно приподнял одну бровь.

— Почему допускаю? — вопросом на вопрос ответил я.

— Потому что у вас, Владимир Тимофеевич, мышь мимо не проскочит без вашего распоряжения. И если в Свердловске знают, что вы к ним едете, то вам это зачем-то надо. Так у меня прямой вопрос: зачем? — и Удилов, выровняв перед собой линию карандашей — видимо, машинально, внимательно посмотрел на меня.

— Вообще-то были сигналы с мест, Цвигун распорядился. Но вы правы, основная причина — Свердловск-19, — я уклонился от вопроса, переключив внимание Удилова на другую тему. Оказалось попал в точку.

— Вот я и говорю — интуиция. Буквально сегодня согласовывали с военными учения на объекте Свердловск-19. Так же пройдут учения на Белоярской АЭС. Цель — проверка системы безопасности и системы оповещения. Завтра утром можете отправиться спецбортом с военными. Но уверен, что ваш интерес к Свердловску-19 возник не на пустом месте.

— Хотелось бы надеяться, что мои подозрения так и останутся подозрениями. — ответил Удилову и, пожав ему руку, вышел.

Мне самому не нравилась ни эта командировка, ни предстоящие учения. Что-то с ними не так. Был просто уверен в этом. Интуиция… Удилов не зря напомнил о ней. Сейчас в душе будто закрутился тугой узел — как тогда, в семьдесят седьмом, перед предотвращенным пожаром в гостинице Россия…

Но — сегодня вечером концерт, а все дела завтра. Стоило только об этом подумать, как в кабинет заглянул Марсель:

— Владимир Тимофеевич, возьмите трубку. Генерал Рябенко по внутреннему…

— Володя, тут небольшая просьба к тебе. Эти негры приезжают, а надеть им нечего. Леонид Ильич беспокоится — замерзнут, все-таки теплолюбивые люди. Им бы одежку какую потеплее привезти в Шереметьево. Уже распорядились, ты просто забери в ГУМе, там заведующая ждет тебя. И встреть негров, до гостиницы проводишь. Им в России номера забронировали. На двадцать третьем этаже, с видом на Красную площадь. Леонид Ильич что-то сильно за них переживает. Даже удивляюсь.

Закончив разговор с Рябенко, позвонил домой. Светлана, услышав новость, затараторила в трубку:

— Володечка, Володечка, Володечка! Я тебя люблю!!!

— Свет, встретимся на входе в концертный зал «Россия». Я буду ждать тебя там, домой заехать не успеваю, — я закончил разговор и тут же позвонил в дежурку. Кобылин был там. Распорядился, чтобы он подготовил машину.

В ГУМе все прошло быстро, заведующая вручила мне большой баул и попросила расписаться накладной.

Когда приехали в Шереметьево, я сразу же оказался в рядах встречающих, возвышался над кокошниками и бантами на целую голову. На автобусе нас подвезли прямо к самолету. Все как положено — хлеб, соль. И я с шубами в руках.

В теплой дубленке и норковой шапке-формовке я смотрелся, скорее всего, дико — среди толпы девушек со слезящимися на ветру глазами, мерзнущими в своих легких сарафанах. Такое чувство, будто я зритель в этом театре абсурда.

Девушки выстроились в живой коридор. В руках расшитые рушники, на них караваи и солонки. Подумалось: куда столько? Одного каравая хватило бы с лихвой. Почему-то сейчас этот ритуал мне показался чем-то сродни ритуалу изгнания злых духов: «Мы вас накормим, напоим, только ради всего святого пойте быстро и улетайте».

Дверь самолета открылась, девушки изобразили на покрасневших лицах улыбки, но их мысли были совсем не радостными: «…наконец-то… руки отваливаются… замерзла — сил нет…»…

Первым появился продюсер — типичный немец, рыжий, с сухим лицом. Он был в куртке-аляске, видимо, уже знакомый с российским климатом. Март — не совсем зима, но для непривычных к морозу людей и этого будет много. За ним вышел солист — чернокожий высокий мужчина в ослепительно белом кашемировом пальто. Порыв ветра распахнул полы, под пальто — белые брюки и тонкая рубашка с кружевным жабо. Солист тут же заскочил назад, в самолет.

Я поднялся по трапу, занес шубы в салон самолета. Дамы стояли в струящихся блестящих нарядах, которые на таком холоде выглядели верхом безумства. Шубы приняли с благодарностью: белая норка, в пол, с капюшонами — они смотрелись невероятно в контрасте с цветом кожи участников группы.

Абсурд достиг кульминации, когда артисты спустились с трапа. Им тут же вручили караваи, украшенные сверху завитушками из теста и ветками рябины.

Я спустился следом за артистами и слегка опешил, увидев Мастерса.

— Оу, личный охранник мистера Брежнева! Господин Медведев, господин Медведев, я иметь к вам целый ряд вопрос-оф!

Я кивнул ребятам в штатском, и Мастерса тут же оттеснили в сторону. Подъехали автомобили. Группа полным составом загрузилась в салоны, причем облегчение испытали как приехавшие артисты, так и девушки из ансамбля народной песни и пляски. Я поехал следом за кортежем, благо, Кобылин подогнал нашу «Волгу» к самолету.

В гостинице «Россия» поднялся на двадцать третий этаж.

— Все в порядке? — спросил у сотрудника в штатском.

— Да, — ответил он. — Охрану обеспечили, люкс проверили, все чисто.

— Будьте осторожны, могут быть провокации, — предупредил его, почему-то вспомнив Мастерса.

Этот ушлый журналюга всегда появляется перед большими неприятностями. Интересно, что привело его в Москву сейчас?

Проверив охрану, успокоился. Кажется, предусмотрели все. Хотя, форс-мажор никто не отменял. Но сотрудники опытные, справятся с любой нестандартной ситуацией.

Я посмотрел на часы — все-таки не успеваю заехать домой, переодеться. Хотя, смысл ехать? Концерт пройдет здесь же, в концертном зале гостиницы.

Спустился на лифте в фойе, вышел к машине.

— Федор, есть желание концерт послушать? — спросил Кобылина.

— Абсолютно никакого. Я вообще не люблю западных исполнителей — натуральный балаган, — сказал Кобылин и подумал: «Лимитед, твою мать!»…

Я внимательно смотрел на старшего лейтенанта. За то время, что он меня возит, не было даже намека на его знание будущего. Не хватало еще одного Вани Полторацкого с его комплексом героя. Совпадение? Скорее всего. Но на всякий случай задал вопрос:

— Федор, вы английский хорошо знаете?

— Как родной, — ответил Кобылин. — Шесть лет в Великобритании работал, при посольстве Советского Союза. В аккурат до встречи с этим козлом — Калугиным. Он наезжал временами, куратор гребаный. Развалил все, чего нам удалось достичь. И на нас же все свои косяки свалил. Когда меня отозвали в СССР, встретились еще раз. Тогда я ему и припечатал от всей души. До сих пор аукается. Боже… какая красавица!.. — и водитель кивнул в сторону тоненькой женщины в синем пальтишке и черных сапогах-чулках на платформе. Она была без головного убора пышные локоны лежали на плечах. В волосах мерцали снежинки.

— Это моя жена, — сказал я и вышел из машины. Восторг Кобылина неприятно царапнул, не думал, что я способен на ревность.

— Светлана, почему без шапки? — сразу увлек ее к входу в концертный зал. На ступенях перед входом уже собралась внушительная толпа. — И обувь надела легкую. Ну не сезон для таких! Есть же нормальные ЦЕБОвские сапоги, зимние, высокие. В этих все равно что босиком.

— Володя, не ворчи! Еще моя бабушка говорила: «Форс мороза не боится!», — ответила Света и рассмеялась. — Не порти вечер своим ворчанием.

Показал удостоверение и мы с супругой прошли в зал. Я не стал заходить в правительственную ложу. Ждали в коридоре, у входа.

Зал на две с лишним тысячи мест был полностью забит. Леонид Ильич с Галиной приехали минут за пять до начала концерта. Отметил, что Галя очень хорошо выглядит. Она постройнела, скинув почти треть своего веса, посвежела. Одета со вкусом, прическа, макияж — все в меру. Впрочем, со вкусом у Гали всегда был полный порядок.

С ними был Миша Солдатов, остальные телохранители остались за дверями ложи. Я подтолкнул Свету вперед.

— Володя… ты что?! — она посмотрела на меня круглыми глазами, в которых плескался страх. — Там же сам Брежнев!

— Пошли, — я сжал ее локоток и завел в ложу.

— А, Володя! С супругой? И как такую красавицу зовут? — спросил Брежнев.

— Светлана, — ответил я вместо онемевшей жены. Она не могла справиться с волнением.

«Не мог предупредить, что придется с Леонидом Ильичом знакомиться — я бы не пошла, сослалась на болезнь», — подумала супруга. Я знал, что Света застенчива, но не думал, что настолько. Усадил ее возле Галины Брежневой. И сам устроился рядом.

Наконец, смолкли аплодисменты, которыми приветствовали Генерального секретаря, потух свет, начался концерт.

Сдержанная реакция зрителей несколько шокировала участников группы. Попытки расшевелить зал проваливались одна за другой. Люди сидели с непроницаемыми лицами и вряд ли кто-то объяснил артистам, что вскакивать с мест, кричать, подпевать или, например, танцевать у сцены в Советском Союзе не принято. «Целевая аудитория» группы «Boney M» теснилась на задних рядах, и самые громкие аплодисменты доносились именно оттуда.

Светлана не столько слушала, сколько любовалась шоу.

— Володя, какие у них наряды! Как на Новый год на елке, — прошептала она, склонив голову.

Я улыбнулся, подумав: «Наивная ты моя…» — и приобнял жену за плечи. Она строго глянула и осторожно сняла мою руку.

— Неудобно, — прошептала едва слышно.

— Багама, багама мама… — запели заключительную песню.

— Вот еще бы понимать, что они поют. Я то английский с пятого на десятое знаю, — посетовал Леонид Ильич.

Не знаю, какой бес меня подтолкнул, какой черт дернул, но слова вырвались у меня прежде, чем я успел подумать:

— Багамы, мама — это горы, это пальмы и бананы. Багамы, мама, обезьяны кенгуру, гиппопотамы. Я на Багамах побывала позапрошлый год, веселый там живет народ. Кругом такое — не расскажешь вслух, такое аж захватывает дух…

— Забавная песня, — прокомментировал Леонид Ильич. — Это перевод?

— Нет, я с английским языком тоже не дружу. Так, слышал видимо где-то стишок, на эту музыку бы идеально легло.

— Точно, — улыбнулась Галина и напела:

— …обезьяны, кенгуру, гиппопотамы…

— А все-таки Зыкина лучше поет, — заметил Леонид Ильич, — и песни у нее правильные, душевные. Но негритя-ааа-анки… красивые! Ох, и хорошие негритянки! — и выражение лица у Генсека был в этот момент было таким, что невольно подумалось: «Кажется, я понимаю, почему Виктория Петровна предпочла концерт Зыкиной».

После концерта не ждал никаких сюрпризов, но когда мы вышли со Светой на морозный мартовский воздух, сразу наткнулся на Джона Мастерса, который караулил меня с диктофоном в руках.

— Мистер Медведеф, скажите, с чем связана ваша поездка на Урал?

Я отодвинул его плечом, ничего не ответив, прошел мимо. Усадил Свету в машину сел рядом и захлопнул дверцу у самого носа прилипчивого журналиста. Хорошее настроение улетучилось.

Новости разносятся быстро, но не до такой же степени? Однако я правильно сделал, что попросил Капитонова позвонить в Свердловск. Иначе бы вряд ли выяснил, что у Мастерса есть информатор в Комитете.





Глава 5


За окном машины мелькала огнями Москва. Ехали из «России» молча. «Багамы, мама» все еще крутилось в голове, причем именно на русском, в исполнении «Балаган Лимитед». Вообще-то, песня «Bahama Mama» должна была появиться только в следующем году. Не понимаю, почему в этой новой реальности «Boney M» начали исполнять ее раньше. Уж мое-то вмешательство в историю никак не могло повлиять на творчество группы. Ладно, не стоит переживать из-за подобных мелочей, ведь порой замечаю куда более важные отличия и "неувязочки" между двумя реальностями.

Светлана уткнулась в запотевшее стекло, сжимая в руках программку. Я читал ее мысли, будто открытую книгу. Всю дорогу до дома она мысленно возвращалась туда, в ложу концертного зала «Россия».

«Ну надо же, — крутилось у нее в голове, — а я-то думала… В газетах и по телевизору Брежнев такой монументальный, серьезный. А он… сидит рядом, пальцем в такт отбивает, улыбается. И на „Rasputin“ эту… эту зажигательную музыку… качал головой и притопнул немного. И шутил, глядя на сцену. Совсем простой. Как дедушка из деревни».

Потом ее мысли, как стрелка компаса, неизменно возвращались ко мне.

«Но как же так? Кто же он, мой Володя? — ее внутренний голос звучал растерянно и сердито. — Обычный офицер? Какой обычный офицер сидит в ложе с Генсеком на концерте западной группы? Да, я знаю, что он в Комитете. Но… Кем же он работает на самом деле? И… почему он мне об этом не рассказывал? Что еще он от меня скрывает? Какие еще есть тайны? Ведь неспроста же нас туда пригласили!»

Она вздохнула и отвернулась еще больше, делая вид, что разглядывает мелькающие за окном дома.

Да, видимо, предстоит серьезный разговор. Молчание в салоне автомобиля казалось густым, как мартовская слякоть. Мысли Кобылина добавляли тяжести. Они вертелись вокруг Светы — назойливо и безнадежно: «Просто удивительно. Одно лицо. И фигурка такая же. Тонкая, как тростинка. Вылитая моя Верка». И тут же, горько и яростно: «Я уж думал все, отпустил, прошло… Ан нет, оказывается. До сих пор люблю ее, заразу. До сих пор»… И тут же: «Просто насмешка судьбы… Кто бы подумал, что из девочки по имени Вера вырастет такая лживая сука? Никогда не забуду, как она с Калугиным в его кабинете…»…

Про отношения Кобылина с его женой, как понимаю, бывшей, мне совершенно не нужно знать. Я поставил блок и расслабился.

Наконец, отпустив водителя, прошли к дому. Светлана кивнула сонной консьержке и проскользнула к лифту. Едва дверь лифта закрылась, отрезав нас от мира, Света и выдохнуть мне не дала.

— Володя! Как ты мог? Ну как ты мог?! — выпалила она, сверкая глазами, в которых бушевала смесь восторга, обиды и дикого любопытства. — Ты даже не представляешь, как я переволновалась! Первую половину концерта почти не слышала от волнения. Это надо же, с самим Брежневым рядом сидеть!

Она не ждала ответа, просто выплескивала накопившиеся эмоции — вот так, одним духом.

— А Галина Леонидовна? — продолжала Света, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Она такая красивая, такая стильная… И тоже не зазнается. Совсем не такая, как про нее говорят!

Я смотрел на жену и улыбался. Все ее переживания были такими живыми, такими настоящими, но при этом легкими, почти невесомыми. Не стал ничего говорить. Не стал оправдываться или объяснять. Я просто шагнул к ней, прижал к стенке кабины и прекратил ее взволнованный монолог долгим поцелуем. Он был моим ответом на все ее «как ты мог», на все ее тревоги и восторги. И, кажется, единственным правильным ответом в этот момент.

Конечно, поговорить с супругой придется, и разговор этот будет для меня сложным, но… не сегодня. Пальцы сами нашли кнопку «стоп» на панели лифта…

Уже ночью, слушая, как мило посапывает во сне жена, вспомнил Кобылина и укорил себя за невольную ревность. Он смотрел с восторгом не на мою Светлану. Он смотрел сквозь нее — на свою Веру. Но личная неприязнь Кобылина к Олегу Калугину — это серьезный мотив.

Когда утром ехал на работу, на заднем сиденье «Волги» лежал дежурный чемоданчик. Вылет сегодня в одиннадцать утра спецбортом, с военными — из Чкаловска. Учитывая разницу во времени, в Свердловске будем к концу рабочего дня.

Я не возлагал больших надежд на эту поездку. Да, Ельцин проворовался, перегнул палку с сауной, и за строительство дома на партийные деньги тоже по головке не погладят. Но ограничатся, скорее всего, строгим выговором. Его даже с должности не снимут, потому что область на хорошем счету. И как бы не повернулась ситуация, обязательно найдут «мальчика для битья», который возьмет на себя вину и отправится в места не столь отдаленные. Как я узнал из мыслей Капитонова, на взятки Борис Николаевич не скупится.

Единственное, что я могу сделать — выявить реальный масштаб хищений. Но этим должна заняться в первую очередь Ревизионная комиссия. Пока Карпов только оценит ситуацию на месте, может быть, накопает еще что-то. Я же направляюсь в Свердловск совсем по другому поводу.

Меня интересует в первую очередь Свердловск-19 — закрытый военный городок. По сути — центр военно-технических проблем бактериологической защиты НИИ микробиологии Министерства обороны Советского Союза.

Когда я был Владимиром Гуляевым, еще во время работы в КГБ, краем уха слышал, а позже читал об этом объекте. «Чума на оба ваши дома», — ключевое слово «чума». Именно оно помогло мне вспомнить о вспышке сибирской язвы в Свердловске в семьдесят девятом году. На той же территории, в то же время, были зафиксированы случаи появления экзотических болезней, свойственных для тропических стран: легочная чума, вирус марбург, вирус эбола, лассо…

— Музыка не мешает?.. — поинтересовался водитель. — Если Высоцкого не любите, поставлю другую кассету.

— Пусть поет, звук только немного убавь. — водитель выполнил просьбу и салон заполнил хриплый голос Высоцкого: «Ну почему аборигены съели Кука»…

— Федор, — обратился к Кобылину, — расскажите, в чем конкретно обвинил вас Калугин? Дать генералу в морду — тут вы легко отделались. Вас не уволили из КГБ. Так что случилось?

— А вот Кук и случился, — Кобылин кивнул в сторону магнитолы. — Тройной агент. Анатолий Котлобай. Калугин работал в управлении «К», выискивал кротов. У меня был очень хороший источник — шифровальщик при посольстве США в Великобритании. Информация от него шла просто бесценная. Естественно, я его берег как только можно. Человек он был проблемный, часто случались запои. Вытаскивал, приводил в норму. Именно он дал верную информацию по тройному агенту Куку. А этот хлыщ… Калугин… — Федор сплюнул в открытое окно. — В один из наездов из Москвы он обвинил меня в том, что я предоставляю недостоверную информацию. Мол, ЦРУ ведет двойную игру. И в ультимативном порядке потребовал контакты моего подопечного. Я сразу заподозрил неладное. Дал информацию по второстепенным агентам… Оба погибли при странных обстоятельствах. У одного «внезапно» случилось пищевое отравление, а другой — также, как и первый, «внезапно» — попал под машину. Меня отозвали в Москву. Через голову Калугина я подал рапорт сразу Андропову. Юрий Владимирович вернул рапорт Калугину с пометкой: «Копия в аналитическое управление, Удилову В.Н.». Собственно, это и стало причиной конфликта, — он умолк и снова подумал о своей бывшей и ее романе с Калугиным, но говорить об этом, естественно, не стал. — Я не знаю, что на меня тогда нашло, обычно отношусь спокойно к провокациям, но Калугин меня же и обвинил в гибели этих людей. Заявил, что я поспособствовал этим несчастным случаям. У меня как будто планка упала, пришел в себя — Калугин в крови, у моих ног, а меня за руки держат. Спрашиваете, почему не уволили? Как это ни странно, Удилов заступился. У Вадима Николаевича тогда были большие трения по агенту Куку с Первым главным управлением и моя информация оказалась не только верной, но и решающей. Плюсом пошло то, что оперативники взяли Кука с поличным при получении денег — Кобылин криво усмехнулся и добавил:

— Как-то так… — и угрюмо умолк.

Я тоже молчал. Вопросов к Кобылину больше не было.

Олег Калугин. Генерал-майор. Я вовсе не забыл о нем. Ставил его в один ряд с Резуном, Пигузовым и Шевченко еще в семьдесят седьмом, когда помог вычистить шпионов. Но Удилов тогда сразу четко дал понять, что Калугин находится в разработке и я не стал форсировать события, чтобы случайно не помешать.

Ситуация складывается интересная, особенно, если учесть близкое знакомство Калугина с Борисом Ельциным. Еще в бытность Владимиром Гуляевым, я читал в воспоминаниях о их совместных похождениях в юности — гулянки, драки, девки. Причем, так же, как и Ельцин, Калугин очень быстро взлетел вверх. Он стал самым молодым генералом в КГБ. Появилось уверенность, что оба эти «вагончика» тянет за собой один и тот же локомотив. Но вот кто является этим «локомотивом»?

Не сомневаюсь, что со временем выясню, но пока, как не старался, не мог даже предположить, кто это. Понятно, что у этого человека имеются большие связи, наработанные десятилетиями. Явно кто-то из старых партийцев или силовиков. Те, кто начинали еще при Сталине. Этот человек должен был многое потерять и, скорее всего, его предки занимали неплохое положение, но смогли каким-то образом пережить революцию и сталинские репрессии. Как выходец из определенного социального слоя, он мог бы передать своим детям и внукам неплохое наследство — если бы не Советская власть.

Понимал четко: мотивацией здесь являются не личные обиды на несправедливость властей, не желание отомстить кому-то конкретному. Здесь я столкнулся с «классовой ненавистью» и презрением к «хамам и быдлу», занимающим места, которые «по праву» должны принадлежать потомкам представителей элиты. Как многие «серые кардиналы», он, скорее всего, занимает незаметную должность, но обязательно приближен к власти. Что ж, задача сложная, но не тупиковая…

После того, как я снял проблему с Майклом Горби — помог тому отправиться в Биробиджан — я немного успокоился. Оказывается, зря. Но я действительно всегда считал, что развал Союза Советских Социалистических Республик — происки Запада. Искренне думал, что это многолетняя операция спецслужб Америки и Англии. Но после даже поверхностного знакомства с деятельностью Ельцина, у меня начало складываться четкое убеждение, что «врага системы» нужно искать внутри самой системы.

Кто-то дергает за ниточки всех этих «Ельциных» и иже с ними.

— Пошли, — сказал Кобылину, когда приехали на Лубянку. Он молча, не задавая вопросов последовал за мной.

Я сразу поднялся в приемную Председателя КГБ, написал представление на имя Удилова с просьбой командировать Кобылина Федора Ивановича в город Свердловск для оказания помощи в выполнении задания. И прошел в кабинет. Кобылин следовал за мной, как тень.

Удилов работал с документами. Он кивнул, взял у меня представление, быстро прочел и тут же подписал.

— Приказ о переводе Кобылина в УСБ подготовят, я распоряжусь. А вот о снятии взыскания, — обратился он к Федору, — поговорим по итогам вашей поездки в Свердловск.

Вадим Николаевич посмотрел на Кобылина и вдруг подмигнул ему:

— Я же говорил, что все наладится…

Он не закончил фразу — раздался пронзительный звонок, Удилов снял трубку одного из телефонов и произнес:

— Удилов слушает…

Лицо Кобылина по-прежнему оставалось угрюмым, но когда мы вышли от председателя КГБ, он коротко бросил:

— Рискуете.

— Отнюдь, — возразил я. — Не мое. Я вообще считаю, что риск — удел глупцов. А у людей умных то, что выглядит как риск, на самом деле является точным расчетом и профессионализмом. Другое дело адреналинщики — им все равно, в какую задницу засунуть свою голову, лишь бы заглянуть смерти в глаза. Но я не из таких. Так что, Федор Иванович, добро пожаловать в УСБ!

— Напрасно радуетесь, — проворчал Кобылин. — У меня характер не сахар. Я вообще ядовитый человек.

Он нахмурился и подумал: «Все-таки шутки у меня хреновые».

— Ничего, у нас есть противоядие, — пошутил я в ответ, почему-то подумав о Газизе. У казаха чувство юмора отсутствовало в принципе. Даже метафоры капитан Абылгазиев понимал с большим трудом и то не всегда.

Когда вошли в кабинет, вся команда, несмотря на ранний час, была уже в сборе. Ночуют они здесь, что ли? Представил Кобылина, которого, как оказалось, все члены моей команды знали. Кто-то лично, как Соколов и Карпов, кто-то, как Марс, «слышали о нем много и считают его героем». Газиз молча пожал руку новому товарищу, но при этом подумал: «Как так? Генерала убить хотел, но его не судили. Не понимаю».

Но больше всех удивил Даниил, сказав вместо приветствия:

— Берсерки в КГБ долго не живут.

— Зануды тоже, — в тон ему ответил Кобылин.

Я пресек перепалку:

— Отставить! — и не стал откладывать в долгий ящик инструктаж:

— Прошу внимания! В Свердловске у нас три задачи. Официальная — для отчета — это проверка строительства нового здания обкома. Здесь Андрей, — я посмотрел на Карпова, — и ты, Даня, — повернулся к Даниилу, — займетесь сразу накладными, завышением объемов стройматериалов и прочей бухгалтерией. Как можно более нудно и въедливо подойдите к вопросу. Ваша задача не столько выявить хищения, сколько заставить занервничать.

Карпов посмотрел на меня с саркастической ухмылкой.

— А люди всегда нервничают, когда перед ними товарищи из Комитета, — заметил он, — рефлексы срабатывают. Но мы постараемся, так ведь, Даниил?

Даня кивнул.

— Уверен, что о хищениях в ОБХСС и без нас все знают. Если с ними вдумчиво поработать, думаю, пойдут нам навстречу.

О том, что и ОБХССники, скорее всего, тоже у Ельцина «на зарплате», говорить не стал. Кобылин умеет понимать намеки.

— Федор, вашей задачей будет именно это. Сколько надо времени, чтобы собраться в поездку?

— Все свое вожу с собой, — ответил тот и постучал пальцем по лбу. — Голова со мной, больше ничего не надо.

— Отлично. Дальше… — подошел к капитану Азимову. — Строительство объекта в Уктусских горах возьмешь на себя ты, Марсель. Один справишься?

— Ну почему, один? Я подключу товарищей из Свердловского УСБ, пусть тоже начинают нервничать, — ответил Марс с видом удава, собирающегося плотно поесть. — Заодно посмотрим, как наши коллеги работают.

— Уже предвкушаю, чем мне придется заняться, — и Соколов потер руки. Физиономия у ростовчанина была такой ушлой, что я невольно усмехнулся.

— Жаль разочаровывать, но ты, Андрей, остаешься, как говорится, «на хозяйстве», — начал я.

— Почему не Марсель? Он после ранения, ему покой нужен, — возразил Андрей, кисло скривившись.

— Вот именно потому, что Марсель после ранения, ты и остаешься, — ответил Соколову, не вдаваясь в подробности. — От телефона ни на шаг. Сутки, двое, трое — сколько понадобится. И будь готов выдвинуться по первому моему звонку.

— В Свердловск? — уточнил майор Соколов.

— Не факт, — ответил ему.

— Понял, не дурак, был бы дурак — не понял, — ухмыльнулся Соколов.

Собрались, блин, шутники, а с приходом в УСБ Кобылина, подозреваю, что наш «театр сатиры» окончательно превратится в цирк.

— Отлично. Теперь ты, Газиз… Ты в этой поездке со мной. Как тень. Наша задача — проверить два объекта в короткий промежуток времени. Все сделать надо будет быстро…

Зазвонил телефон. Даниил поднял трубку. Выслушал и тут же, прикрыв микрофон рукой, сообщил:

— Вылет задерживается по метеоусловиям Свердловска. С Чкаловского звонили.

Когда он положил трубку, попросил Даниила:

— Проверь информацию.

— Что вылет отложили на четыре часа? — Даня удивленно поднял брови.

— Нет, что метеоусловия в Свердловске ухудшились.

— Паранойя? — хохотнул Соколов.

— Доверяй, но проверяй, — машинально ответил я и тут же одернул его:

— Майор Соколов, соблюдайте субординацию.

— Виноват, — подобрался ростовчанин и быстро прошел к своему столу.

Даниил тем временем связался с Домодедово, поговорил. Позвонил в Шереметьево и, задав вопрос о погоде в Свердловске, слушал, иногда проговаривая: «Да. Да, понял. Вы уверены? Во сколько?»…

— Ну что там? — я подошел вплотную к столу Даниила и посмотрел на него сверху.

— Все в порядке. Ни о каких отменах рейсов не знают, самолеты вылетают по расписанию. На всем протяжении Уральского хребта и над всей Свердловской областью отличная погода, — доложил Даниил.

— Ну что, по коням и в Чкаловск, — скомандовал я. — С «синоптиками» будем после командировки разбираться.

В Чкаловск приехали в десять, за час до времени отлета. Но самолет уже запустил двигатели на стоянке, готовый вот-вот двинуться с места.

— Что, черт возьми, происходит? — услышав мой шипящий шепот, диспетчер побледнел, а начальник аэропорта удивленно поднял брови.

— Из Комитета позвонили, приказали перенести вылет на час раньше, — доложил он.

— Передавай пилоту, что будут еще пассажиры, — распорядился я и быстрым шагом отправился к нашим машинам. Несколько минут — и наша команда поднялась по трапу. Еще пара минут — самолет покатился по взлетной полосе.

Я прикрыл глаза и «прослушал» военных. Обычные мысли... Командиры обсуждали предстоящие учения. Планировалось в Свердловске-19 проверить охрану — операция не сложная. Собственно, на сам объект военные даже не попадут. А вот с Белоярской АЭС ситуация оказалась куда интереснее. Планировалась инсценировка проникновения террористов и их обезвреживание.

В Свердловске оказалось намного холоднее, чем в Москве, никакого намека на весну.

Уже на трапе самолета Марсель поежился и проворчал:

— Дубак…

Нас никто не встретил — видимо, были уверены, что мы не попадем на этот борт. Что ж, сюрприз будет неприятнее, сами напросились. В город ехали на военной «буханке», по накатанной дороге. Забросив вещи в гостиницу, не стали задерживаться. Звонок начальнику УКГБ, короткий разговор — и вот уже у подъезда черная «Волга». Водитель местный, как я и просил, хорошо знающий город и окрестности. Мы разделились. Марсель остался в гостинице. Ехать с проверкой на «объект» в Уктусских горах лучше рано утром.

Когда с остальными членами команды вышли на крыльцо, Кобылин буркнул:

— Тут пешком пять минут ходьбы.

— Так ты отсюда родом? Подожди… — я посетовал, что не ознакомился заранее с его личным делом, но поначалу ведь не предполагал, что Федор задержится у меня дольше двух недель, подменяя лейтенанта Колю. — Федор, давай за руль. ОБХСС завтра.

И, повернувшись к водителю, попросил его:

— Освободите водительское место.

Он не стал возражать, молча вышел и быстро направился прочь, через минуту растворившись в людском потоке.

Мы подвезли Даню и Карпова к обкому. Когда они вышли, скомандовал:

— В Чкаловский район. На объект Свердловск-19…

— Владимир Тимофеевич, — Газиз покраснел, но все-таки, поборов ложную стыдливость, смог выдавить:

— Я в туалет... — и пулей вылетел из машины.

Вернулся он быстро, уселся на заднее сиденье, и сообщил:

— Владимир Тимофеевич, Карпов просил передать, что первого секретаря обкома нет в городе. Он буквально полчаса назад улетел в Москву.

Вот значит как? Ельцин решил физически быть подальше от города? Вдруг почему-то вспомнилась ситуация с учениями в Удомле, случившаяся в моей прошлой, гуляевской жизни. Об этом мне рассказывал приятель — очевидец и непосредственный участник тех событий. Я с минуту молчал, обдумывая, как вдруг все пазлы сложились в одну картину. В груди похолодело, но произнес спокойно:

— Планы меняются. Федор, врубай мигалку и пулей, на предельной скорости, в Заречный, на Белоярскую АЭС!

Скачано с сайта bookseason.org





