Развод с ледяным драконом. Гостиница беременной попаданки


Юлия Ханевская


1. Глава 1


— Анара, нам нужно серьезно поговорить.

Голос мужа режет воздух — низкий, тяжелый, пускающий дрожь по телу.

Бокал он отставляет в сторону, а пальцы его руки застывают в странном, напряженном жесте.

Я поднимаю глаза от тарелки, и привычный уют нашей столовой вдруг кажется чужим.

Широкие окна скрыты под тяжелыми бордовыми шторами, огонь камина отбрасывает колеблющиеся отблески на серебряную посуду.

На стенах — канделябры, в них коптят свечи, тени дрожат, будто отзываются на слова хозяина замка.

Слуги стоят поодаль, неподвижные и бесшумные, как статуи, но я чувствую — они тоже уловили перемену в воздухе.

Дейран почти не притронулся к еде.

Весь вечер он только хмурился, вертел бокал в пальцах и будто мысленно разговаривал сам с собой.

Я ждала, когда он заговорит.

И вот — настал момент.

Сердце уходит в пятки. Я знаю, что он собирается сказать.

Последние месяцы он стал другим: холоднее, отстраненнее. Все чаще задерживался, и всякий раз, когда я осторожно спрашивала, отвечал туманно: «Дела».

Но я не глупа. Я знала, что это значит. Частые визиты в храм, уклонение от разговоров… он нашел себе другую женщину и теперь вымаливает грехи у драконьего бога.

Наверняка так и есть.

Мне горько и обидно. Двадцать два года рядом, столько пройдено вместе.

Я любила его и верила, что он — моя стена, моя опора, мой дракон, который всегда защитит. И вот теперь…

Я смотрю на него — высокого, широкоплечего, с мощной фигурой воина, выточенной годами боевых походов. Его волосы темные, почти черные, но в них серебрятся тонкие пряди, что только придают ему благородства. Лицо суровое, красивое, словно высеченное из камня.

Когда он поднимает взгляд, в глубине карих глаз вспыхивает ледяная синева — так всегда бывает, когда в нем шевелится дракон.

И от этого взгляда мне становится еще хуже.

Потому что он не смотрит прямо на меня. Смотрит мимо. Будто я уже не его жена, будто мы чужие друг другу люди.

Сердце обрывается.

— Моему роду нужен наследник. Мальчик, — произносит Дейран так, будто ставит точку в приговоре. Голос его гулкий, холодный, и каждое слово падает на сердце камнем. — Ты дала мне двух прекрасных дочерей, Анара. Но магия рода передается только сыну. А у нас его нет.

Я застываю, не в силах поверить в услышанное.

Сначала в голове пустота, но потом мысль вспыхивает, как нож в темноте.

Любовница.

Все это время… именно поэтому он задерживался, избегал разговоров, холодел с каждым днем.

Конечно. Она беременна.





2. 1.1


Горечь поднимается изнутри, обжигает горло. Я не узнаю свой голос — он срывается и звучит резко, почти чуждо:

— Так вот в чем дело… Ты хочешь познакомить меня с ней? Со своей новой пассией?

Его брови мгновенно хмурятся, лицо темнеет, и в глазах на миг вспыхивает та самая ледяная синева.

— Не говори глупостей. У меня нет любовницы, — он почти рычит, и слуги у стены, кажется, перестают дышать. — Я бы никогда так не поступил с тобой.

Я моргаю, сбитая с толку, и тут же хватаюсь за край стола, словно он удержит меня от падения. Сердце бешено колотится — не любовница? Тогда что?..

Дейран откидывается в кресле, тяжело выдыхает и наконец раскрывает карты:

— Я посещал храм богов. Активировал алтарь поиска. Истинная пара у меня уже есть — ты, Анара. Но у каждого дракона есть другие пары. Женщины, способные принять семя дракона и родить от него. Я нашел ту, что подойдет. И намерен сделать ее своей женой… на время.

Слова не доходят до меня сразу. Звучат глухо, как сквозь воду.

Он сказал — «нашел ту, что подойдет».

Он сказал — «способна родить от дракона».

Я смеюсь. Нервно, отчаянно, с хрипотцой, будто смеется не моя душа, а кто-то другой во мне.

— Значит, любовницы нет, — выдыхаю, качая головой. — Но ты нашел другую женщину… Чтобы она стала твоей женой и родила от тебя?

Мой смех тут же обрывается, а руки сами сжимаются в кулаки.

— Но вот проблема, милый, у тебя уже есть жена. Есть дети, после рождения которых, помнится, ты уверял, что их пол совершенно не важен. Тебе не нужен был наследник много лет, но что же изменилось сейчас?

— Мы проведем развод, — как ни в чем не бывало продолжает он. — По бумагам. Чтобы я смог заключить другой союз, а рожденный мальчик официально был моим сыном. Но ты все так же останешься моей женой. Когда Ленора родит, все вернется на круги своя. Все будет, как прежде. А моего сына… ты вырастишь, как родного.

Ленора…

Он уже знаком с ней.

А еще не зачатый наследник уже обретает в мыслях дракона плоть и кровь.

Я дергаюсь, словно от пощечины, и язвительность сама срывается с губ:

— Ах вот как? А куда ты денешь его мать, Дейран? Откупишься от нее? Или просто отнимешь ребенка, словно он вещь?

— Мне нужен сын, — резко обрывает он. Голос — хлесткий, беспощадный, а в глазах нет ни капли колебания. — Ты не можешь дать мне его. Я нашел решение.

Гнев вскипает во мне, и слова рвутся наружу, как горячая лава:

— Решение? Да это предательство, Дейран! Это измена не только телом — душой. Ты уничтожаешь нас. Все, что мы строили двадцать два года.

Он стиснул челюсти, и жилы натянулись на шее.

— Я не могу иначе, Анара. Я обязан.

Я вскидываюсь, чувствуя, как сердце рвется в клочья:

— Я не стерплю другую женщину. Просто не смогу!

И вдруг он срывается, больше не в силах сдерживаться. Повышает на меня голос.

— Роду нужен наследник, а ты уже стара и не сможешь его родить!

Эти слова пронзают меня насквозь. Лед и огонь смешиваются в груди, дыхание сбивается. Я будто перестаю слышать шум пламени в камине, завывание ветра за окном, тиканье настенных часов — все исчезает.

Остается лишь этот нож, вонзенный им в самое сердце.

Уже стара и не сможешь родить.

Уже стара в сорок два года.

Он не смягчает удара — напротив, его лицо каменеет еще сильнее.

— Тебе придется это принять. Другого выхода нет.

Я поднимаюсь, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Голос дрожит, но каждое слово — словно удар молота:

— Почему же? Есть еще один выход. Мы и правда разведемся. Но только по-настоящему!





3. Дейран и Анара




Милые читатели, рада вас приветствовать на страницах моей новой книги!

Предлагаю посмотреть, как выглядят наши герои:

Дейран





Анара





Дорогие мои, поддержите, пожалуйста, книгу звездочками и добавляйте ее в библиотеку, чтобы не потерять.

Приятного чтения!





4. Глава 2


— Развод… — все еще звенит в голове, словно удар колокола, и я почти физически ощущаю тяжесть этого слова.

Я иду прочь из столовой быстрым шагом, не оглядываясь.

Сердце колотится, дыхание сбивается.

Я знаю: если останусь — скажу что-то, чего уже не смогу взять обратно. Он был на пределе ярости, и я… я испугалась. Не его — нет, Дейран никогда не поднял бы на меня руку.

Я испугалась того, что мы оба можем окончательно разрушить все, что строили двадцать два года.

В спальне тихо, только огонь в камине потрескивает, и несколько свечей догорают в канделябрах. Тяжелый полог над кроватью, шелковые покрывала — все это будто чужое, далекое. Контраст с криками и обвинениями за ужином слишком резкий, и от этого боль становится только глубже.

Я сажусь за косметический столик. Прокручиваю на пальце кольцо — массивный золотой обруч с прозрачным, как капля льда, бриллиантом.

Символ брака.

Символ клятв, верности, жизни, прожитой вместе.

Сколько раз я любовалась им, вспоминая день, когда муж надел его мне на палец…

А теперь руки подрагивают, и блеск камня кажется холодным, как насмешка.

Я медленно снимаю кольцо. Кладу рядом со шкатулкой. Пустота, которую оставляет его отсутствие на пальце, обжигает сильнее, чем любая рана.

В зеркале — женщина. Не молодая, но и не старая. Я хорошо выгляжу.

Золотистые волосы аккуратно уложены, лицо ухожено, черты мягкие. Я знаю, что все еще красива. Но глаза… там усталость и боль.

Там обида и ощущение, что я стала ненужной.

Ему.

Миру.

Сама себе.

Я провожу пальцами по уголкам глаз — тонкие морщинки. Да, я уже не юная. Мне сорок два. Но разве это старость? Разве это много?

«Ты уже стара».

Он сказал это.

Мой Дейран, который всегда оберегал меня от боли, от жестоких слов.

Он, что всегда смотрел на меня как на сокровище, как на истинную пару.

А теперь — вот так.

Одно слово, и сердце колет болью, будто в него вонзили кинжал.

Я смотрю на свое отражение и впервые не узнаю себя. Словно в один вечер все, что я знала, все, во что верила, рухнуло.

Я глубоко вздыхаю, но воздуха не хватает. Мысли одна за другой колючими иголками пронзают сердце.

Да, он прав.

Драконы всегда ставили наследников-мальчиков превыше всего. Магию рода может унаследовать только сын. Это закон крови, древний, как сами драконы. И Дейран — военачальник, правая рука императора, его долг — продолжить род сильнейших, привести в этот мир еще одного ледяного дракона, которых практически не осталось в империи.

Но ранее его действительно не волновал этот вопрос.

И разве это облегчает боль?





5. 2.1


Я родила ему двух дочерей. Две прекрасные девочки — мои крылья, моя гордость.

Лайла — умница, красавица, уже месяц как замужняя женщина, ее глаза сияют счастьем, и я радуюсь вместе с ней.

Делия — упрямая, живая, учится в академии, мечтает о подвигах и дерзко спорит с отцом.

Разве этого мало?

Разве они — не доказательство моей любви, моего предназначения, как истинной пары?

Я закрываю глаза.

Перед внутренним взором снова — тот день, который я старалась не вспоминать.

Семь лет назад. Долгожданная третья беременность.

Сколько надежд, сколько молитв…

А потом — тьма.

Крик, боль, кровь.

Холодная пустота внутри и тишина, такая громкая, что я хотела сойти с ума.

То было самое страшное испытание в моей жизни. Я думала, что больше не встану.

Но я встала. Ради дочерей. Ради него.

И больше… не получилось. Ни разу. Будто тело предало меня, лишив самого ценного.

Именно тогда Дейран сказал, что ему не важно, будет ли у нас мальчик.

Сказал, что он уже дважды отец — и это для него счастье.

Что магию рода уже передал его старший брат — у того есть взрослый сын, этого для долга перед драконьими богами достаточно.

А теперь он — мой муж, моя опора — самыми холодными словами припомнил мне мою боль. Напомнил то, что я всеми силами старалась забыть.

Я сжимаю руки на коленях так сильно, что ногти впиваются в кожу. Боль телесная хоть немного оттесняет душевную. Но в груди все равно пустота — подобна зияющей ране.

Дверь распахивается так резко, что я едва не смахиваю шкатулку со стола.

Вскакиваю на ноги, сердце болезненно екает.

В проеме — он.

Дейран.

Высокий, широкие плечи практически заполняют дверной проем. От его присутствия воздух становится плотнее, тяжелее.

Шаги уверенные, гулкие — словно удары.

И этот взгляд… напряженный, цепкий. В глубине карих глаз проскальзывает ледяная вспышка, дракон внутри рвется наружу.

Я вздрагиваю: совсем недавно он повышал на меня голос. Никогда прежде такого не было.

Больно смотреть на него. Слишком больно.

Но голос его сейчас звучит иначе — мягче, глубже. В нем нет того гнева, что прожег меня за ужином.

— Настоящего развода я тебе не дам, — говорит он низко, — Ты моя жена. Я люблю тебя, Анара. Но долг перед родом… он выше. Ледяных драконов осталось слишком мало. Наша магия уникальна, ее не повторить. Император ждет от нас наследника. Сына.

Император.

Вот оно.

Правитель в очередной раз вмешивается в судьбы своих подчиненных.

Каждое слово Дейрана вымерено, выточено. Он словно убеждает не только меня, но и самого себя.

— Я не разлюбил тебя, — добавляет он, делая шаг ближе. — Ты все еще моя истинная пара.

Я замираю, сжимаю пальцы в кулаки. Слова ласкают слух, но внутри лишь горечь. Я слышу признание, но оно разбивается на мелкие осколки.

— Тогда зачем нужна другая? — резко бросаю я, даже не узнавая собственного голоса.

В нем злость, боль и отчаянное желание вернуть прежнего мужа, который смотрел только на меня.

И тут же понимаю — прозвучало это жалко.

Эгоистично.

Я закрыла глаза на его долг, на судьбу рода, и требую лишь одного: быть у него единственной.

Но я ничего не могу поделать. Я глуха к его оправданиям.

Боль сильнее разума.

— Ради сына, — отвечает он, и в этих трех словах звучит ледяная решимость.

Я будто спотыкаюсь об эту фразу.

Ради сына. Ради наследника.

А я тогда ради чего?

Ради кого я жила двадцать два года, ради чего рвала душу, рожала, теряла, снова вставала на ноги?

— Ты не понимаешь! — мой голос срывается. — Это не долг, это предательство! Ты разрушаешь нас, нашу семью!

— Я пытаюсь ее сохранить, — парирует он жестко, и шаг за шагом сокращает расстояние.

— Сохранить? — я отступаю, пока не чувствую спиной холодную стену. — Каким образом? Приведя в наш дом другую женщину? Думаешь, я смогу это вынести?

Ледяные искры в его глазах вспыхивают все ярче. Лорд-дракон, командир, привыкший ломать сопротивление, стоит передо мной — и давит одной своей решимостью.

— Ты слишком много видишь в этом личного, — бросает он.

— Личного? Это моя жизнь, мой брак, мои кости и кровь! — я уже почти кричу, голос дрожит, но я не отступаю.

Он нависает надо мной, дыхание обжигает.

— Дейран… — выдыхаю я, срываясь. — Если пойдешь на то, что запланировал, я не останусь.

И в этот миг его терпение лопается.

Он словно зверь, сорвавшийся с цепи, резко наклоняется, с силой сгребает меня в охапку и прижимает к себе.

Губы накрывают мои — грубо, жадно, властно.





6. 2.2


Я сдавленно мычу, протестуя, упираюсь в его грудь ладонями, но он лишь сильнее вжимает мое тело в свое.

Этот поцелуй — не просьба, не ласка. Это утверждение его власти надо мной.

Это ярость и отчаяние, стиснутые в одно порывистое движение.

Сначала я бьюсь в его объятиях, будто пойманная птица. Сердце колотится так, что я слышу стук в висках. Кулаки слабо ударяют в его грудь — там, где каменная броня мышц и упрямства.

Он не отступает.

Его губы жгут мои — дыхание горячее, требовательное.

На секунду короткий полу вдох свободы, и я хватаюсь за него, как за соломинку.

— Отпусти… — вырывается у меня приглушенно.

Тело напряжено, злость кипит в венах, но вместе с ней поднимается и то, что я пытаюсь задавить, затолкать подальше.

Любовь.

Такая безмерная, что от нее дыхание перехватывает.

За годы брака она не раз помогала мне оправиться от жестоких ударов судьбы, пережить самые страшные дни. Любовь согревала изнутри, уверяла, что я не одна, что нужна, любима, незаменима.

Что с этим мужчиной я в горе и радости, в богатстве и бедности.

Что рядом с ним мне ничего не страшно.

Но именно любовь в этот раз беспощадно жалит мое сердце. Потому что больнее всего ранят именно любимые.

Ведь кому, как не им знать, куда бить.

Дейран отпускает мои пылающие губы и опускается жадными поцелуями по шее.

И я вдруг понимаю: это — последняя ночь.

Он не отступит от своей затеи, он приведет в дом другую. И тогда все рухнет окончательно. Потому что я не вынесу этого, не смирюсь.

Но… это завтра.

А сегодня… сегодня он все еще только мой.

Что-то ломается внутри, и я перестаю сопротивляться. Слезы — горячие, соленые — стекают по щекам.

Дейран возвращается к моим губам, и я отвечаю на его поцелуй.

Я сама впиваюсь в него, будто в живительный источник.

Он мое спасение и гибель одновременно.

Муж рычит низко, глухо, словно зверь, теряющий остатки контроля. Толкает меня к кровати, и я падаю на мягкий матрас, распахнув руки, как перед падением в бездну.

Подол юбки задирается, холодный воздух касается кожи — и тут же сменяется жаром мужских ладоней.

Он не раздевает меня полностью, не дает времени подумать.

Все происходит стремительно, жестко.

Его страсть обрушивается на меня ураганом. Я вижу вспышки синего огня в его глазах и вдыхаю полной грудью запах этого пламени.

Запах знойного лета, раскаленной пустыни и горячих от солнца камней. Он плавит меня изнутри, не оставляя ни единого промежутка твердости.

Каждое прикосновение прожигает насквозь, а затем раскачивает и швыряет с головой в бушующее море чувств.

Я задыхаюсь — от переизбытка эмоций, от боли, от желания.

От прощания.

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем я наконец прихожу в себя.

Лежу, не двигаясь, пока дыхание постепенно выравнивается. В груди пустота, будто из меня вырвали что-то жизненно важное, и осталась только горечь. Покрывало скомкано, волосы прилипли к влажным вискам, а сердце стучит гулко и неровно.

Мы не произносим ни слова.

Дейран встает первым.

Его шаги уверенные, тяжелые.

На мгновение он задерживается у двери, поправляет одежду, бросает на меня быстрый взгляд — и я понимаю: он думает, что я сдалась. Приняла его условия и затею.

Дверь закрывается.

Я остаюсь одна.

Поднимаюсь, сажусь на край кровати, обхватываю плечи руками.

Комната тиха, лишь свечи догорают, да тени ползут по стенам.

И в этой тишине взгляд снова падает на кольцо. Оно все так же лежит рядом со шкатулкой, ненужное и брошенное. Огранка бриллианта улавливает огонек свечи и вспыхивает пламенем — таким ярким, что глаза режет.

Я не тянусь к нему, чтобы поднять со столика и надеть.

Я только смотрю.

И все яснее понимаю: какими бы словами Дейран ни пытался меня убедить — в душе я уже все решила.

Взрыв прогремел, наш брак стремительно рушится, и обратного пути у этого процесса, увы, нет.





7. Глава 3




Утром мне тяжело встать с постели.

Я лежу на широкой кровати и вожу ладонью по простыне. Ткань слегка шероховата, смята в складки… Будто напоминание о том, что было вчера. Но вместо тепла от недавней близости внутри — пустота. Она тянет вниз, словно в бездну, и я проваливаюсь глубже с каждым вдохом.

Вчерашняя страсть оставила после себя только горечь.

Я знаю — это была ночь прощания, хоть он и думал, что доказал мне свою силу, свою власть. Для него — утверждение, для меня — прощальный ритуал.

От этого боль только резче, будто ледяной клинок застрял в груди.

За окнами ясное утро. Конец августа — воздух еще теплый, прозрачный, наполненный запахами сухой травы и увядающих цветов.

А у меня на душе мрачно.

Сердце ноет от слов мужа, от того бездумно брошенного «старая», от того, что он всерьез думает о другой женщине.

Я сажусь на край кровати, прикрываю лицо ладонями.

Хватит.

Тянуть больше нельзя.

Либо мы расставим все по местам сейчас, либо я просто разрушусь до основания.

Одеваюсь медленно, сосредоточенно, словно надеваю доспехи. Легкое платье, шелковый платок на плечи, волосы заплетаю и закалываю в высокую прическу — никакой лишней мягкости, только собранность.

Вдеваю ступни в домашние туфли и замираю у двери.

А может, я накручиваю себя и еще не поздно?

Может, есть альтернативы?

Выхожу и медленно иду по коридорам и лестницам — к его кабинету. Стены кажутся холоднее, чем обычно, полумрак под арками угрожает задушить меня.

Я вхожу без стука, как всегда.

Кабинет встречает привычным порядком: высокие полки с книгами, развернутые карты земель, герб рода в серебряной оправе.

В камине горит огонь — в конце лета подобное кажется странным, но я воспринимаю это как должное. Без него здесь холодно. Магия ледяного дракона пропитывает камень, и стены будто вечно дышат морозом.

Дэйран сидит за массивным столом, склоняясь над бумагами. Его плечи напряжены, на скулах играют желваки. Ему не нравится то, что он читает.

Даже дома он выглядит как военачальник, правая рука императора — грозный, собранный, чужой.

Я останавливаюсь на пороге.

Он поднимает глаза, и наши взгляды встречаются. В его темных глубинах — лед, властность, тревожная тень.

Атмосфера кабинета давит. Власть и холод — и я, в этой тьме, словно гостья, которую вот-вот выдворят прочь.

Я подхожу, пододвигаю стул и сажусь напротив мужа, ощущая тяжесть его кабинета, словно сама мебель настроена против меня.

Стол между нами кажется стеной, но я все равно решаюсь произнести то, что пришло на ум по пути сюда.

— Почему именно другая женщина? — мой голос звучит твердо, хотя сердце гулко бьется в груди. — Я еще могу родить. Мы не пробовали обратиться к целителям или задействовать стороннюю магию. Ты даже не говорил со мной об этом.

Он едва заметно хмурится и снова опускает взгляд в бумаги. Тонкие серебристые пряди падают на лицо, и я не могу разглядеть его глаз.

Молчание давит.

Но я упрямо жду ответа.

— Это не имеет смысла, — бросает он отрывисто, как будто речь идет о пустяке, а не о нашей жизни.

— Не имеет смысла? — я почти смеюсь, но смех звучит надломлено. — Наш брак? Я? Двадцать два года вместе?

Он морщится, словно я вонзила ему иглу прямо в сердце.

Пауза становится невыносимой.

И вдруг он роняет коротко, почти буднично:

— Есть предсказание.

Я замираю. Слова обжигают меня сильнее огня.

— Предсказание? — шепчу, а затем голос срывается в ярость. — И с каких это пор ты веришь во всю эту чушь? Ты, который всегда смеялся над бабьими сказками и легендами? Ты, который не верил даже в приметы про черного кота или счастливый клевер?

Он откидывается на спинку кресла, выражение лица становится суровым, а глаза холодными.

— Все не так просто, Анара, — его голос низкий, тяжелый. — Как я уже сказал, есть предсказание. Наследника мне родит другая женщина.





8. 3.1


Я чувствую, как земля уходит из-под ног.

Гул крови в ушах заглушает все вокруг.

Это не мой Дейран.

Не тот мужчина, который держал меня за руку после выкидыша, который шептал мне, что я — его единственная. Сейчас передо мной сидит чужой человек, готовый разрушить нашу семью ради призрачных слов колдовки.

Или жреца?

Откуда Дейрану донесли эту мысль: от драконьих богов или темных сил?

Атмосфера сгущается, словно над замком нависла гроза, и молнии вот-вот рассекут небо.

Я слышу, как голос мой срывается, но остановиться уже невозможно.

— Это предательство! — бросаю я ему в лицо. — Ты готов разрушить нашу семью ради каких-то слов жрицы!

— Ты не понимаешь, Анара, — он резко встает из-за стола, словно не может усидеть. Его фигура заслоняет желтоватый свет от камина. — Речь идет не обо мне и не о тебе. Речь об империи, о долге рода!

— А как же я? Как же двадцать два года нашей жизни? Ты готов все это перечеркнуть!

— От меня требуют наследника! — его голос становится громче, и стены кабинета будто вторят этому гулу. — Я не могу иначе!

— Тогда развод! — выкрикиваю я, ощущая, как сердце разрывается на части. — Развод, слышишь? И не фиктивный, как ты уже распланировал, а самый настоящий!

— Ты останешься моей женой, — он холоден, властен, его ледяная магия пронизывает воздух, делая его колючим. — Я запрещаю тебе говорить о разводе. Замолчи и выйди, пока не наговорила лишнего.

Я сжимаю кулаки, в груди закипает обида, и слова вырываются прежде, чем я успеваю подумать:

— Лишнего, значит? Это как ты вчера ляпнул про мою старость?

Он на мгновение закрывает глаза и вздыхает устало:

— Я не должен был этого говорить… Конечно же я так не считаю, Анара. И прости, что слова мои тебя так ранили. Да и не думал я, что ты воспримешь их всерьез! Боги, ты же моя истинная, в тебе энергия будет кипеть еще лет пятьдесят!

Я лишь отворачиваюсь, пропуская его тираду мимо ушей.

Слишком поздно.

Эти слова уже отпечатались в моем сердце ожогом, который ничем не стереть.

Дверь в кабинет вдруг приоткрывается, и на пороге появляется Лайла. Ее лицо бледное, в больших зеленых глазах тревога. Длинные золотистые волосы собраны в косу, несколько прядей выбились и мягко падают на щеки.

На мгновение мне кажется, будто я вижу свое отражение в юности — ту Анару, что только вошла в замок Дейрана невестой.

— Мама? Папа?.. — голос у нее подрагивает, но она все же заходит внутрь. — Что происходит?





9. 3.2




Мы с мужем оба замолкаем, и тишина становится еще тяжелее, чем крики. Лайла медлит, сжимает руки перед собой, оглядывает нас растерянным взглядом.

Я подхожу к ней, хватаю за ладонь, как за последнюю надежду, и слова вырываются сами, с отчаянием:

— Лайла… твой отец хочет найти другую женщину. Чтобы она родила ему сына!

Я почти кричу, хотя понимаю, что раню этим и ее тоже.

Но я не могу остановиться — я хочу, чтобы дочь услышала правду, встала рядом, поддержала меня.

— Скажи ему, что это безумие! — я смотрю на нее умоляюще. — Скажи ему, что он не имеет права!

В груди вспыхивает крошечная искра надежды: она — моя кровь, моя дочь, моя девочка. Она должна понять, должна быть на моей стороне…

Лайла моргает несколько раз, переводя взгляд то на отца, то на меня. Ее лицо бледнеет еще сильнее, губы дрожат — видно, что она не ожидала услышать подобное.

— Когда… — голос у нее срывается, она глотает ком в горле и берет себя в руки. — Когда вы собирались сказать нам об этом? Мне? Делии?

Я сжимаю ее пальцы сильнее, словно цепляюсь за соломинку. Но Лайла осторожно высвобождает руку, и это движение обжигает меня.

— Надо связаться с Делией, — говорит она, уже спокойнее, даже тверже. — Обсудим это вчетвером.

— Нет, — резко бросает Дейран, нахмурившись. — Тут нечего обсуждать.

Но дочь упряма, как и он сам.

Она подходит к шкафу, достает изящное зеркало в серебряной оправе, и поверхность его вспыхивает мягким светом.

Через миг в нем появляется лицо моей младшей — Делии. Волосы чуть взъерошены, она, наверное, училась и оторвалась от книги.

— Что-то случилось? — спрашивает она, настороженно прищурившись.

— Да, — быстро отвечает Лайла, не отрывая взгляда от зеркала. — Папа хочет… найти другую женщину. Чтобы она родила ему сына.

В груди у меня замирает сердце. Я жду, что сейчас Делия вспыхнет, возмутится, встанет за меня горой. Но вместо этого я слышу слова, от которых холодеют руки:

— Мама… папа прав. Род требует наследника.

Я моргаю, не веря своим ушам, но дальше — еще хуже.

— Ты же уже стара, мама, — Делия говорит это жестко, будто приговаривает меня. — Ты не смогла забеременеть за последние семь лет. Ты не сможешь дать сына и теперь. А папа обязан продолжить род. Мы созванивались с ним, он мне рассказал. Ты ведь так и останешься его женой и нашей мамой, просто придется взять на воспитание еще одного ребенка. Разве тебе сложно?

Эти слова бьют в самое сердце.

Я чувствую, как подкашиваются ноги.

Дочки смотрят на меня глазами своего отца — твердыми, холодными, правильными.

А я… я для них будто стала лишней.

— Я требую развод! — мой крик взрывается в воздухе, как раскат грома. — Развод! Больше ни дня не пробуду в этом замке, Дейран. Рядом с тобой! Рядом с вами!

Я не забочусь о том, что после этой бездумной истерики, возможно, буду жалеть о сказанном. Меня несет в пропасть, и замедлиться не получается.

Руки дрожат, слезы застилают глаза, я почти не вижу, как переговорное зеркало со звоном падает на пол и рассыпается сотней блестящих осколков.

Лайла вскрикивает от испуга.

Дейран устремляется ко мне.

Его шаги тяжелые, и от каждого по каменному полу расползается тонкий иней. Стены начинают покрываться трещинками льда, воздух становится пронзительно холодным.

— Значит, развод.

Его голос звучит так ровно и так страшно, что я замираю, как зверь, загнанный в угол.

Тишина повисает глухим колоколом.

Я понимаю — сказанное уже не вернуть.

Он смотрит на меня ледяными глазами и продолжает:

— Тебе не придется страдать и терпеть. Я не желаю больше наблюдать твои истерики.

— Папа, ты серьезно?! — Лайла в ужасе смотрит то на него, то на меня.

Он отводит взгляд, словно я перестала существовать для него, и холодно бросает:

— Уведи мать. Дай ей успокоительное.

За окном вдруг налетает ветер, стекла дрожат от порывов.

Ливень с хлестким шумом бьет в окна, словно сама буря вторглась в этот дом.

Лайла касается моей руки, но я вырываю ее — слишком порывисто, слишком резко. И сама ухожу из кабинета, по коридору, где звенящая тишина смешивается с гулом дождя.

В груди пустота.

Точка невозврата пройдена.





10. Глава 4




Неделю спустя



Я сижу в карете, глядя в пустоту, и пальцы судорожно сжимают гладкий, слишком тонкий лист пергамента.

Документ о разводе.

Всего лишь несколько строк, печать, подпись — и вся моя жизнь перечеркнута.

Все, что было «мы», растворилось в чужих словах и сухих формулировках.

Колеса мерно грохочут по камням, этот стук отдается в голове набатом. Лошади цокают копытами, и в их ритме что-то безжалостно-неотвратимое.

Словно сама судьба тянет меня прочь от дома, в котором я оставила сердце.

Воздух за окном пахнет сыростью — недавний дождь смыл пыль с дороги, напитал землю, но для меня этот запах тяжел, почти удушлив.

Сырая свежесть напоминает о могильном холоде, и внутри поднимается волна дрожи.

Горечь давит на грудь, словно я проглотила камень.

Вина жжет изнутри. Я чувствую, что сорвалась, разрушила все в порыве отчаяния.

А вдруг я могла иначе?

Что если бы я смирилась… позволила ему исполнить долг… выдержала?

Я могла бы закрыть глаза.

Сделать вид, что ничего не происходит.

А потом воспитывать того ребенка — его сына.

Ее сына — как своего.

Я бы могла полюбить его.

Ведь любовь к Дейрану переполняет меня и сейчас, даже после всего.

Но сразу же в голове вспыхивает другой образ.

А если бы он тоже полюбил? Ту, другую.

Ленору.

Настоящей любовью, такой, какую я не смогла удержать.

Я ведь знаю: однажды это случится. Рано или поздно. Дейран не каменный, у него есть сердце, и спать с женщиной, ничего к ней не испытывая…. Разве он сможет делать это так долго, сколько потребуется для зачатия сына?

Он полюбит ее.

В этом нет сомнений.

И тогда, если бы я все еще была подле него — осталась бы одна.

Совсем.

Даже без иллюзий.

В какую сторону ни глянь, я прихожу к одному итогу — к одиночеству.

Я закрываю глаза, и в этот миг пустота внутри меня тянет вниз, словно в бездонную пропасть. Колеса стучат, время катится вперед, но мне кажется — я осталась на обочине собственной жизни.

Я отдергиваю тяжелую бархатную занавеску и смотрю в окно.

Сквозь туман и серое небо проступает силуэт замка — каменные стены, башни, шпили, знакомые до боли. Там прошла вся моя жизнь, там остались смех, радости, наши первые шаги вместе.

И вдруг мне кажется, что на самой высокой башне, затаился дракон — хрустальный, почти прозрачный силуэт с расправленными крыльями.

Мой дракон. Его сила. Его холод.

Я моргаю — и башня пуста. Лишь тучи тянутся по небу.

Но сердце сжимается так, будто я на самом деле его видела.

Сердце рвется пополам, и я резко отворачиваюсь, не позволяя себе смотреть дольше.

Слишком больно. Слишком непоправимо.

Гораздо хуже даже не сам развод, не предательство — а то, что дочери не встали рядом.

Не услышали. Не поддержали.

Наверное, в их памяти я навсегда останусь истеричной матерью, которая не сумела смириться… Которая не смогла быть сильной, как они хотели бы. И они будут помнить именно это.





11. 4.1


За окном мерно сменяются картины: сначала голые каменные склоны гор, потом густые леса, где кроны еще хранят зелень, и дальше — поля, напитанные недавним дождем.

Все проносится мимо, как чужая жизнь, к которой я больше не принадлежу.

Перед глазами снова и снова всплывает взгляд Дейрана — холодный, решительный, будто высеченный изо льда. Я знаю его слишком хорошо: за этим взглядом не скрыть ни сомнений, ни сожалений.

И все же мысль свербит, отравляет: а вдруг развод — лишь часть его плана?

Что если бумаги всего лишь фикция?

Он решит свои дела с другой женщиной, заполучит сына, а потом вернется ко мне… будто ничего и не было. Ведь будет знать, где меня искать — не просто так он передал мне во владения поместье Ордейн в пригороде столицы.

Я сжимаю пальцы в кулак, ногти впиваются в ладонь.

Нет. Не приму. Никогда.

Но где-то глубоко внутри звучит предательское эхо: или?..

Сомнения мучают: правильно ли я поступила? Или просто позволила эмоциям вырваться, окончательно разрушила то, что еще можно было склеить?

Карета пахнет старым лаком и кожей, мягкое сиденье подо мной чуть пружинит при каждом толчке на ухабах. Деревянные панели блестят темным отливом, в углу покачивается маленький фонарь.

Напротив сидят две мои служанки. Одна держит на коленях шкатулку с драгоценностями, словно оберег, другая — сундучок с документами и моими записями.

А снаружи: на внешней лавке, рядом с чемоданами, сидит мой будущий садовник — широкоплечий мужчина лет сорока. Дейран выделил его и пообещал позже прислать еще людей, в том числе и охрану.

Зачем она мне нужна? Не понимаю.

Вместе с этой мыслью я ловлю горькую иронию: он отпускает меня… но не отпускает полностью.

Даже в разводе — его тень рядом.

Карету начинает подбрасывать все сильнее — будто сама дорога решила вытряхнуть меня из этой жизни. Я вздрагиваю каждый раз, когда колеса срываются с камней, и хватаюсь за край сиденья, чувствуя, как сердце ускоряет свой ритм.

Я отдергиваю занавеску и выглядываю наружу. Впереди только извилистая горная дорога, уходящая вниз, и крутые склоны, где кусты цепляются корнями за камни, как утопающие за соломинку.

И тут в воздухе появляется резкий запах. Сначала легкий, почти неуловимый, а потом густой, давящий — смесь гари и серы. Он обжигает ноздри, словно предупреждение.

В следующую секунду что-то тяжелое с глухим ударом обрушивается на крышу кареты.

Я вскрикиваю и инстинктивно вжимаюсь в спинку сиденья.

Служанки ахают, одна роняет шкатулку, крышка отскакивает, по полу рассыпаются украшения.

Лошади пронзительно ржут, и в тот же миг карета резко ускоряется. Возница пытается удержать поводья, но грохот копыт и треск колес заглушает его крики.

Меня швыряет в сторону — карета кренится, скользит по гравию, колеса предательски скрипят.

Кажется, еще немного — и мы сорвемся вниз, прямо в пропасть.

Крики служанок пронзают воздух, сливаются с лязгом металла и истеричным ржанием лошадей. Деревянные стены кареты дрожат, будто живые, угрожая разлететься на куски.

Повозку несет вперед, и я ощущаю, как ее медленно, неумолимо тянет к краю. Склон под колесами все круче, треск гравия — как предвестие падения.

Время вдруг растягивается, каждый миг становится мучительно долгим.

Я вцепляюсь пальцами в обшивку, ногти царапают гладкую поверхность.

Бесполезно.

Резкий скрежет — и колеса срываются.

Карета летит в пустоту.

Мысли мчатся так же стремительно, как падение.

Лайла… Делия…

Дейран.

Удар.

Боль, ослепляющая и острая, как раскаленный клинок.

Тьма.



…Ветер срывает лохмотья ткани с изломанного остова кареты.

Обрыв уходит вниз, утопая в белом тумане.

И все скрывает чернота.





--

Дорогие читатели, в нашем шикарном мобе "После развода с драконом" есть еще одна эмоциональная и острая новинка: от Екатерины Гераскиной

После развода в 40. Между нами твоя истинная

https://litnet.com/shrt/2gd9



Двадцать лет брака. Череда постоянных выкидышей. И вот мой муж — герцог Арден Дарквелл — встречает истинную.

Я уйду, но унесу, наконец, под сердцем ребёнка.

А он женится на другой — и у него будет сын.

Но мы встретимся вновь.

Между нами будет общее прошлое, маленькая дочка и проклятье, что висит над нашими расами.

А ещё есть одна страшная тайна, которую мой бывший утаил. И она разорвёт мне сердце.





12. Глава 5


Полумрак.

Комната тонет в густых тенях, словно сама ночь склонилась надо мной. Воздух теплый, тяжелый, пропитанный запахом лекарств, сушеных трав и тихих людских слез.

Где-то у самой кровати шепчутся мои дочери. Я слышу всхлипы правнучки, чувствую, как маленькая ладошка дрожит, сжимая мои пальцы.

Я лежу тихо, без движения.

Тело старое, уставшее, больше не мое. Но душа спокойна. Я прожила свою жизнь до конца, как могла, как умела. Дала детям дом, воспитала внуков, дождалась правнуков.

Что еще женщине нужно?

Только сердце сжимается — не от страха, а от старой боли.

Володя. Мой Володя.

Я вижу его лицо так ясно, будто он рядом: его светлые глаза, улыбка, руки, в которых я всегда была как за каменной стеной.

Но его не стало, когда ему было всего сорок. А мне — тридцать семь. Молодая вдова с тремя детьми на руках.

Я выстояла. Я сумела. Но никого больше к себе не подпустила, не смогла.

Потому что любила. Всю жизнь.

Губы шевелятся беззвучно, я шепчу ему в пустоту:

«Вот бы прожить еще одну жизнь… только ту, где мы вместе, где ты со мной до самой старости…»

Тьма мягко накрывает глаза, дыхание становится легким, прозрачным. Голоса в комнате растворяются, и вот уже нет ни боли, ни тела, ни времени.

Только белый туман вокруг.

Он мягко обволакивает меня, как ватное одеяло. Такой густой, что кажется, я плыву по облакам.

Дышать легко, нет боли, нет усталости.

Легкость пронизывает меня от макушки до пят. Я больше не старуха, не больная женщина, я просто… душа.

И вдруг этот белый мир начинает меняться: изнутри вспыхивает мягкое золотое сияние, словно кто-то рассыпал в воздухе звездную пыль. Она струится вокруг, переливается, согревает кожу — если у души вообще есть кожа.

Мне кажется, я иду, хотя ног не чувствую. И с каждым шагом туман редеет.

Передо мной раскрывается сад. Настоящий, живой, весенний. Воздух пахнет свежестью, влажной землей и цветами. Сладко и ярко, как в детстве.

Повсюду зелень — густая, сочная, с тонкими стеблями и крупными листьями. Цветы — незнакомые, но прекрасные, как с другой планеты: белые, розовые, небесно-голубые, с золотыми сердцевинами.

Все это дрожит в утреннем свете, будто мир только что родился.

В центре сада стоит белая каменная лавка, гладкая, с изящными узорами. На ней сидит женщина.

Я замираю.

Она невероятно красива — не просто ладно сложена, а словно соткана из света.

Белая тога с золотой отстрочкой, длинные блестящие волосы цвета воронова крыла, сияющие глаза. Улыбка спокойная, добрая, но взгляд — слишком глубокий и проходит сквозь меня, добираясь до самой сути.

Я подхожу медленно, робко, и сажусь рядом. Сердце стучит — а ведь я уже не живая.

— Где я? — шепчу. — Это рай?

Она улыбается.

— Не совсем.

Голос ее — как колокольчик, но глубокий, с вибрацией, от которой по коже пробегает тепло.

— Ты пожелала прожить свою жизнь заново, — говорит она. — И я могу дать тебе этот шанс. Хочешь?

У меня перехватывает дыхание.

Сначала — недоверие. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Потом радость — вдруг это возможно? И тут же, как холодная струя, — подозрение.

Я прищуриваюсь, смотрю прямо ей в глаза.

— Чего мне это будет стоить? И кто вы? Богиня? Судьба? Смерть?

На миг перед глазами вспыхивает привычный образ — старуха с косой, черный плащ, пустые глазницы. Но женщина рядом совсем не похожа на смерть. Она сияет, пахнет весной.

Она лишь улыбается мягко, чуть наклоняя голову.

— Знать, кто я, не обязательно, — отвечает. — Но ты права: за вторую жизнь есть плата.

Женщина переводит взгляд куда-то вдаль, словно видит сразу тысячи дорог, тысячи судеб. Ее голос становится чуть глубже, но все таким же мягким — от этого контраста меня пробирает до костей.

— В одном из моих миров, — говорит она, — случилась жестокая несправедливость. Люди, одержимые алчностью и страхом, заключили сговор. Они втянули в него женщину, которая заслуживала совсем иного. Ее жизнь рушится прямо сейчас.





13. 5.1


Я моргаю, не понимая.

Мир, сговор, женщина…

Речь идет о ком-то реальном?

— Она на краю гибели, — продолжает незнакомка. — Если ее душа сорвется сейчас — умрет не только она. Умрет и ее нерожденный малыш.

Я машинально прикрываю рот ладонью. В груди холодеет.

— Но этот ребенок… — она смотрит на меня, и ее глаза вдруг вспыхивают золотыми искрами. — Он должен родиться. Его имя вплетено в полотно судьбы. Если случится непоправимое — покатятся под откос сотни, тысячи жизней. Сломаются связи, изменятся пути, может случиться катастрофа мирового масштаба.

Я ошеломленно смотрю на нее. Ужасы, о которых она говорит, слишком велики, слишком страшны — и звучат так, будто это не метафора, а буквально.

— Вы… вы серьезно? — выдыхаю я, едва находя голос.

Она кивает, спокойно, словно говорит о дождливом дне.

— Ты должна занять тело этой несчастной. Дать ее душе время восстановиться и окрепнуть. Предотвратить гибель ребенка. Это мое условие.

Внутри меня все сжимается.

Слова незнакомки звучат мягко, но за ними стоит что-то огромное, как океан, и холодное, как звезды.

Это явно не простая просьба.

Это испытание.

Я сглатываю и спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Кто она? Эта женщина, чье тело… чью жизнь вы хотите, чтобы я заняла?

— Она истинная пара ледяного дракона. Добрая, чистая и прекрасная. Но сломленная. Ее душа сейчас балансирует на опасной, очень тонкой грани. У края пропасти, над которой даже у меня нет власти.

— Истинная пара… дракона? — шепчу я с недоверием.

— Ты скоро все поймешь, сейчас нет надобности тратить на это время.

— Ну ладно… А что мне нужно будет делать? — слова сами слетают с губ. — Как я вообще пойму, что правильно, а что нет? Я не знаю той жизни, того мира…

Женщина улыбается чуть печально, словно слышала эти вопросы много раз:

— Ты милосердная душа, Нонна. Сердце подскажет тебе правильный путь. А момент завершения миссии ты не пропустишь.

Она склоняется ближе, ее взгляд становится еще глубже:

— Я вложу в твою память якори, чтобы ты могла на них опереться. Но решать, как поступать, будешь сама.

Слова ложатся на меня тяжелым грузом. И все же в груди теплеет: впервые за долгие годы кто-то говорит со мной так, будто я важна для чего-то большего.

— И… потом, — выдыхаю я едва слышно, — вы дадите мне шанс прожить мою жизнь заново? И Володя… он будет жив?

Женщина кивает, уголки ее губ приподнимаются:

— Под моим крылом сотни миров, Нонна. Я отправлю тебя туда, где ты будешь счастлива.

Я цепляюсь за ее взгляд, как за спасительный круг, и вдруг осознаю, что боюсь еще сильнее:

— А вдруг я забуду себя? Настоящую? Сольюсь с той… другой… и не захочу возвращаться?

Она смотрит на меня в упор. Ее синие, прозрачные, как небо, глаза удерживают в себе целые миры.

— Ты сделаешь тот выбор, — говорит она спокойно, — который будет единственно верным.

— Что ж… — я глубоко вдыхаю. — Тогда я согласна!

Слова прозвучали вслух яснее, чем я ожидала. Они сами закрепились в воздухе — и в тот миг, когда я сказала их, внутри меня разлилось странное ощущение завершенности.

Но внезапно ледяным уколом меня пронзает запоздалая мысль.

— Подожди, — я резко вскидываю взгляд. — Ты сказала: там опасно. А если… если меня убьют? Если я не справлюсь? Что тогда?

Женщина не спешит с ответом. Она просто поднимает руку к волосам, темным, словно отлитым из ночи, и достает тонкую заколку в форме золотого цветка лотоса. Металл переливается мягким сиянием, и кажется, что в глубине лепестков горит собственное солнце.

Она бережно вкладывает украшение в мою ладонь, ее пальцы чуть касаются моей кожи. Тепло пробегает по телу.

— Постарайся все сделать правильно.

В этот миг золотое сияние вспыхивает сильнее, охватывает нас обеих.

Сад, лавка, сама женщина — все растворяется в световой волне.

Воздух наполняется запахом гиацинтов, пронзительно чистым, свежим, как дыхание весны.

Я чувствую, что лечу, теряю опору под ногами и вместе с тем — все земное, тяжелое, старое.

Пространство вокруг бескрайнее, бесконечное.

Свет становится все ярче. Еще ярче. До ослепления.

И — вспышка.

Пустота.

Тишина.





14. Глава 6


Я открываю глаза.

Свет кажется слишком тусклым, а мир вокруг — слишком плотным, словно меня вырвали из воздуха и бросили в вязкую землю.

Запах воска, тяжелый и сладковатый, будто сам воздух напитан свечным пламенем.

Я лежу на жесткой, грубой кровати.

Тело ноет. Каждую мышцу, каждый сустав наполняет глухая боль, как если бы я рухнула с небес и едва уцелела.

В голове клубятся чужие воспоминания, смешиваясь с моими. Детские лица, знакомые запахи, радостный смех моих внуков… и одновременно — рыжие отблески огня в камине, холодные глаза мужчины, голоса дочерей, треск колес на горной дороге.

Я пытаюсь вдохнуть глубже — легкие другие, молодые, послушные. Сердце бьется ровнее, увереннее.

Это не мое старое, усталое тело.

Я ощущаю гладкую кожу, мягкую упругость мышц — и только невыносимая ноющая боль напоминает: я не во сне.

Медленно поднимаю руки и разглядываю их. Они не старые, морщинистые, как прежде, а молодые. Пальцы тонкие, белокожие, изящные. Суставы не скрипят, не ноют.

На предплечьях — синяки… Темные, устрашающие кровоподтеки.

Следы аварии...

Я провожу по одному из них кончиком пальца, и по телу прокатывается дрожь.

Воспоминания вспыхивают ярко: лошадиное ржание, грохот колес, обрыв и мир падает в пропасть…

Я резко втягиваю воздух и сжимаюсь, потому что боль возвращается сильнее, чем прежде.

Карета, крики, удар.

Там я умерла.

Или… нет? Я не умерла. Я здесь.

Но где — «здесь»?

Я вдруг ловлю себя на мысли: «Теперь меня зовут Анара».

Слова вспыхивают в голове неожиданно — чужие и свои одновременно. Имя врезается в сознание, как новое дыхание.

Не Нонна.

Анара.

Молодая. Живая. С чужими воспоминаниями, которые я должна называть своими.

Руки бессильно падают вдоль тела, и пальцы упираются во что-то твердое у бедра. Я медленно поднимаю находку к глазам.

Заколка. Золотая, в форме лотоса. Та самая.

Женщина в белой тоге вложила ее в мою ладонь… Что это? Вряд ли памятный подарок. Может, оберег?

Я смотрю на нее, и сердце срывается в бешеный ритм. Незнакомка ведь сказала…

«Постарайся все сделать правильно».

Мои губы шепчут едва слышно:

— Значит, все правда?

С трудом приподнимаю голову и пытаюсь осмотреться.

Узкая комнатка, низкий потолок. Стены грубые, каменные, от них тянет холодом. Всего одна свеча на столике — ее дрожащий огонек бросает длинные тени. На стене висит большой деревянный крест. Маленькое витражное окошко пропускает едва заметный голубоватый свет. Больше ничего.

Я чувствую, как боль постепенно вылезает из каждого нерва. Все слишком реально, слишком живо. Мне нужно время, чтобы понять — что происходит и что теперь делать.

Дверь тихонько скрипит, и в комнату входит пожилая женщина с чашей в руках. Вся в черном: свободная монашеская ряса скрывает тело до самых пят, голову тоже покрывает плотная ткань, а на груди поблескивает простой серебряный крест.

Похожий, но деревянный, висит на стене напротив кровати.

Я узнаю его — символ, такой знакомый и в то же время чужой для этого мира.

Церковь? Монастырь? Как странно.

Я ведь помню — здесь поклоняются драконьим богам, их храмы и алтари возвышаются в городах. Но следом память также подсказывает: есть иные люди, немногочисленные, но верующие во Всевышнего, Единого Бога. У них есть монастыри, тихие и отдаленные от имперских дорог.

Женщина подходит ближе и, заметив, что я открыла глаза, ахает:

— Слава Всевышнему! Настоящее чудо…

В ее голосе слышится искренняя радость. Она ставит чашу на столик, продолжая восклицать:

— При таком падении и ни единого перелома! Мы думали, вы уйдете в пустоту и не очнетесь… Но вот, на третий день вернулись к нам.

Я хрипло шевелю губами:

— Третий день?..

— Да, — кивает она, сжимая руки у груди. — Когда братья Мирей и Хок нашли обломки кареты, были уверены, что никто не выжил. Но брат Мирей прислушался и ему почудился слабый стук сердца. Он не смог оставить вас в пропасти.

Я чувствую, как внутри что-то сжимается.

— А остальные?..

Ее взгляд омрачается.

— Увы, никто больше не выжил. Кучер лежал рядом. Других разбросало далеко от кареты. Одна только лошадь подавала признаки жизни, но бедняжка так пострадала, что пришлось избавить ее от мучений.

Она делает паузу, возведя глаза к небу и прошептав несколько слов, затем продолжает:

— Братья соорудили носилки, погрузили вас. Собрали все, что уцелело и донесли до своей повозки. Затем доставили сюда. Три дня и две ночи мы не отходили от вас. И вот — вы открыли глаза.

Я ощущаю, как в горле встает ком.

— Спасибо… спасибо вам.

— Не благодарите, дитя, — качает она головой. — Так было уготовано свыше. Вот, лучше попейте, горло то пересохло ведь.

Она подносит ко мне глиняную чашу, в которой оказывается вода, и помогает сделать несколько глотков.

— Все в руках Всевышнего, милая. А пока отдыхайте. До рассвета еще несколько часов. Завтра придет сестра Медея — покажет монастырь, позаботится, чтобы вы поднялись на ноги. Никто не станет гнать вас прочь, пока не окрепнете.

Я, собравшись с силами, спрашиваю:

— А… как вас зовут?

Она улыбается — светло, по-матерински.

— Сестра Офена.

И тихо выходит, оставляя за собой мягкий шорох ткани.





15. 6.1


Я закрываю глаза.

Тепло слов Офены окутывает и согревает меня, подобно одеялу. Сон медленно подхватывает и утягивает вниз.

Вскоре начинают мерещиться обрывки видений: сильные руки, гуляющие по телу, вспышки холодной синевы в глазах, страстная ночь… Потом обидные слова, сказанные любимым голосом, и ноющая боль в груди.

Столовая, спальня, кабинет — локации меняются, набирая скорость.

Кадры чужой-моей жизни превращаются в водоворот, накрывающий с головой и стремительно уносящий прочь.

И вдруг все останавливается.

Замирает.

Я слышу зов… Вернее, чувствую его. Это не слова, не крик — а нечто иное, необъяснимое.

Кто-то ищет меня сквозь тьму.

А я падаю глубже в сон, ускользая от этого зова и прячась в плотном белом тумане. Вдруг он вспыхивает золотом искр, и над головой проносится тень.

Я смотрю вверх.

Вижу огромные драконьи крылья.

И вновь меня затягивает в круговорот воспоминаний. Словно кто-то свыше заводит мою жизнь на повтор.

Вспышки.

То одна, то другая.

Тепло его рук на моей коже, жар страстной ночи. Потом — резкая смена: холодный голос, слова, бьющие больнее клинка. Я снова вижу его глаза: они полны льда, чужие, неприступные… и в то же время мне кажется — там прячется что-то еще.

Будто именно он ищет меня, зовет, протягивает руку через расстояние и тьму.

— Дейран… — имя срывается с губ, горечью обжигая горло.

Я вздрагиваю и резко просыпаюсь.

Сажусь на кровати и шумно дышу, как после изнуряющего бега.

В груди стучит сердце — быстро, неумолимо, словно хочет вырваться наружу. Я с трудом ловлю воздух. Внутри тоска, вязкая, тяжелая, и страх, что этот зов, этот взгляд не отпустят меня никогда.

Я прижимаю ладонь к груди, пытаясь унять дрожь, но тревога остается. Будто я все еще там, во сне, под его взглядом.

Свет пробивается в узкую комнатку робкими лучами, и серый рассвет становится чуть теплее. Я спускаю ноги с кровати, касаюсь босыми ступнями пола. Двигаюсь медленно, осторожно, потому что каждое движение отзывается в теле гулкой болью.

Две памяти сталкиваются внутри меня — как реки, сошедшиеся в одном русле.

Нонна и Анара.

Старая жизнь и новая.

Но постепенно я понимаю: тело диктует свои правила. Я воспринимаю себя как Анару, пусть и мыслю еще по-старому, с привычками и тяжестью прожитых лет.

«Теперь меня зовут Анара», — повторяю про себя, словно заклинание.

Я оглядываю комнату в поисках зеркала. Хочется увидеть, кто я теперь, как выгляжу. Но в этой убогой келье ничего нет, кроме узкой кровати, столика, креста на стене и маленького витражного окошка, в которое пробивается свет.

Поворачиваю голову в другую сторону и замечаю в дальнем углу несколько покореженных разбитых чемоданов, сваленных в кучу. Видимо, это мои вещи, которые братьям удалось собрать на месте крушения… Но рассматривать их я буду потом.

Солнечные лучи рассыпают блики по полу, а снаружи слышится пение птиц. Мир кажется слишком живым, слишком настоящим — и от этого у меня кружится голова.

Дверь тихо скрипит, и в комнату входит девушка. В одной руке она держит глиняный кувшин, в другой металлический таз. Через плечо перекинуто полотенце.

Высокая, худенькая, с серыми глазами и простодушным лицом. Волосы темные, до плеч, платье серое, самое обычное. Меня удивляет, что она не облачена в монашеский наряд, как Офена.

— Вы проснулись, — говорит девушка, и робко улыбается. — Я Медея.

Я киваю, наблюдая, как она приближается. Разлепляю пересохшие губы и хрипло говорю:

— А я — Анара.

— Как вы себя чувствуете, спрашивать не буду. И без того вижу, что плохо. Но ничего, это мы быстро поправим.

Медея помогает мне подняться, умыться холодной водой из принесенного ею кувшина. Затем подает тонкое хлопковое полотенце, а сама уходит ненадолго. Очень скоро возвращается с вещами, небольшой деревянной баночкой и кружкой дымящегося отвара.

Протягивает мне простое коричневое платье и мягкие кожаные туфли. Материя грубая, непривычная, но теплая.

Я одеваюсь, болезненно морщась при каждом движении. Мимоходом рассматриваю себя, пытаясь собрать цельный образ. Белокожая, стройная, с длинными светло-золотистыми волосами, ниспадающими почти до самой талии.

Удивительно, я воспринимаю себя Анарой, но совсем не знаю, как выгляжу.

— А теперь садитесь, я смажу лечебной мазью все болезненные места, — уверенно командует девушка.

Я слушаюсь. Хочется поскорее избавиться от последствий аварии, хоть и понимаю, что это не быстрый процесс.

Медея молча обрабатывает мои ссадины и синяки, ловко, уверенно, будто делает это не в первый раз. Потом протягивает кружку с терпким настоем. Я отпиваю — горько, но зато волна тепла приятно расходится по телу.

— Спасибо, — с благодарностью шепчу я, ощущая, как боль слегка отступает.

Медея просто кивает, улыбаясь одними глазами.

— Пойдемте, я покажу здесь все. До завтрака есть немного времени.

— Ох… не уверена, что длительные прогулки — это то, что мне сейчас нужно. Признаться, мне хочется просто лечь и не двигаться.

Она коротко смеется и качает головой.

— Ой, нет, кровать сейчас для вас злейший враг! Нужно шевелиться, чтобы тело скорее начало выздоравливать.

Какой интересный подход к лечению…

— Хорошо, — вздыхаю. — Очень надеюсь, что ты права.



--

Дорогие читатели, в нашем литмобе "После развода с драконом" вышла еще одна шикарная новинка! В этот раз от Ольги Коротаевой:

После развода с драконом, или Девять месяцев спустя

https://litnet.com/shrt/E0L_



Я - запойный читатель, и рай для меня – это попасть в книгу! Властные драконы и фактурные торсы, – что может быть лучше?! Вот только муж-дракон оказался изменником, и меня ждал жестокий развод. Я гордо ушла, унося под сердцем тайну…

Но через девять месяцев дракон вновь появился на пороге моего дома.

Ему жить надоело?!





16. Глава 7


Мы выходим и оказываемся в полумраке, освещаемом редкими масляными лампами на стенах.

Медея идет впереди легкой, почти неслышной походкой, а я стараюсь поспевать, чувствуя ноющую слабость в ногах. Коридор узкий, стены беленые, все здесь дышит тишиной и простотой.

— Это монастырь, — тихо говорит она, будто сама стесняется нарушить покой. — Здесь живут девять братьев и двенадцать сестер. Мы далеко от столицы, и еще дальше от больших дорог.

Я задумываюсь. Значит, и от места крушения меня унесло довольно далеко. Как будто сама судьба оттащила в сторону, вырвав из прежней жизни.

— Сама я не монахиня, а их воспитанница, — продолжает Медея. — Меня нашли в корзинке на пороге еще младенцем…

Голос ее грустнеет, и меня пробирает холодом от того, что кто-то способен вот так оставить свое дитя на чьем-то пороге. Это ужасно. Даже думать не хочется, какие обстоятельства заставили горе-мать так поступить.

— Сочувствую, — осторожно говорю я.

Она оборачивается на мгновение, даря мне улыбку.

— Здесь хорошо. Я многим обязана этим людям. Обо мне заботятся с самих пеленок, а я стараюсь приносить пользу, как умею. К тому же скоро мне исполнится семнадцать, и я отправлюсь в академию целителей.

По пути она показывает мне двери: за этой — молельня, за другой — комнаты монахинь. Дальше — столовая, откуда доносится запах хлеба.

Мы выходим во двор. Там тянется аккуратный плодовый сад, ветви тяжелые от яблок и груш. За изгородью — небольшой птичник, где несколько монахов кормят кур и уток.

Все чинно, размеренно, словно застывшее во времени.

Я всматриваюсь в лица людей. Они просты, спокойны, лишены страстей. Каждое движение неспешно, каждое слово, сказанное ими друг другу, произнесено не повышая голоса.

И на миг мне кажется, что я попала в иной мир — мир без боли и крови, мир без бурь. Здесь царит тишина, которой я так давно не знала.

Но в груди поднимается тревожный отклик. Словно чужая мысль шепчет:

«Здесь мне ничего не угрожает. Но как долго?»

Безопасность этого места похожа на тонкий лед: красивая, но слишком хрупкая, чтобы довериться ей полностью.

Далее мы идем в столовую и садимся за длинный деревянный стол. Передо мной ставят глиняную миску с кашей, кладут ломоть хлеба и яблоко. Все просто, скромно. Но когда я беру ложку и пробую первую теплую порцию, меня пронзает фейерверк ощущений — я ем впервые после собственной смерти.

В обоих мирах.

Простая овсяная каша, без каких-либо ягод или меда. Но вкус… такой насыщенный, будто в каждой крупинке заключена жизнь. Она согревает изнутри, возвращает силы.

Я беру яблоко, надкусываю — и сладкий сок стекает по языку в горло.

Внутри нарастает странное чувство. Будто тело само подсказывает: тебе нужно больше сил, тебе нужно питаться не только ради себя.

И тут меня пронзает током.

Беременность.

В памяти вспыхивают слова той женщины из небесного сада. Ради ребенка я оказалась здесь. Ради того, чтобы он появился на свет.

Мысль обрушивается грохотом грома. Я замираю, держа яблоко в руке, и едва не роняю его.

«Помоги ему родиться».

Вот зачем меня втолкнули в это тело.

Я невольно опускаю взгляд на живот. Он плоский, ничего не выдает. Какой сейчас срок — неизвестно.

Сердце бьется в ушах, а вместе с ним в очередной раз оживает воспоминание, от которого перехватывает дыхание.

Развод.

Холодный голос мужа.

Его взгляд — осуждающий, беспощадный.

Все ведь разрушилось именно из-за этого. Я не смогла подарить ему наследника, мальчика, ради которого сожгли дотла мой мир.

Ирония судьбы, жестокая и в то же время странно спасительная: я забеременела именно тогда, когда потеряла все.

Я робко осматриваюсь, стараясь понять, заметил ли кто-то мое странное поведение. Похоже, что нет. Одна лишь Медея, сидящая напротив, с любопытством поглядывает на меня.

— Мне… нужно подышать свежим воздухом, — бормочу я, торопливо поднимаясь.

— Пойти с вами? Вы что-то побледнели…

— Нет… Нет, все в порядке. Там есть лавочки, я не упаду, не переживай.

А затем, не оглядываясь, выхожу во двор.

Воздух здесь кристально-чистый, еще по-утреннему прохладный, с легким запахом росы. Птицы щебечут в ветвях, солнце тонкими лучами пробивается сквозь листья.

Я останавливаюсь, сжимаю похолодевшими руками ткань платья.

Первая, почти безумная мысль — бросить все и вернуться к мужу. Бежать к нему, рассказать о случившемся, показать: «Смотри, получилось! Мы сможем еще все исправить!»

Я делаю шаг — и замираю.

Это не мое желание. Не моя мысль… Это нечто из глубины, рвется вперед, разрушая все стены.

Я прикрываю на секунду веки, вытаскивая из памяти последние события, и они как холодная вода, обливают с головы до ног.

Его план. Его слова о другой женщине. Как он говорил, что та родит ему мальчика, а я — старая, пустая. Его глаза, холодные, как лед и полные сожаления. Слова дочерей — безжалостные, ядовитые.

Я ощущаю, как во мне пробуждается что-то новое.

Решимость.

Нет, муж меня больше не увидит. Никогда. А если он найдет меня, если явится… Я покажу ему, как обижать свою жену! Свою истинную.

Слова клятвой звучат в мыслях.

Я даже не шепчу их — они прожигают меня изнутри.

И тут же в голову возвращается последняя картинка воспоминаний. То, что я почувствовала перед тем, как карета пошла под откос.

Запах серы. Тяжелый, едкий.

И стук — что-то упало на крышу.

Нет, это не было случайностью. Кто-то хотел моей смерти.

Я на ватных ногах подхожу к скамейке, опускаюсь на нее и хватаюсь за край, чтобы не потерять равновесие. Сердце бьется, словно пытается выскочить.

Лезть ли мне в это?

Разбираться, искать правду, копаться?

Я прикладываю ладонь к животу, ощущая сквозь ткань едва ощутимое тепло — мою тайну.

Мою миссию.

Нет. Главное для меня — спастись.

Главное — сохранить ребенка.





17. 7.1




Судя по тому, как Дейран укомплектовал карету своими людьми, окончательно отпускать истинную он не собирался. Наверняка планировал навещать или, как минимум, быть в курсе всего, что со мной происходит.

Если прежняя Анара не придала этому значения, то меня подобное совершенно не устраивало.

Развод, значит развод.

Жизнь с чистого листа.

И в поместье, которое бывший муж отдал в мои руки, конечно же ехать мне теперь нельзя.

А значит, нужно найти себе жилье.

Первое, что я делаю — возвращаюсь в свою тесную келью.

В глаза бросаются чемоданы в дальнем углу. Когда я впервые заметила их, внимание мое было сосредоточено на другом. Но теперь мне нужно решать, что делать дальше, и начать стоило именно с осмотра своих вещей.

Я опускаюсь прямо на пол, перед этими покореженными, ободранными коробами моей прежней жизни. Провожу ладонью по грубой коже, поцарапанной и перепачканной землей.

На двух — застежки покосились, и приходится подолгу возиться, чтобы они поддались и открылись. Металл хрипло скрежещет, но наконец я справляюсь.

Вещи лежат так, как я их складывала.

В основном одежда, разложенная плотными стопочками — так, что даже падение не внесло в них беспорядок.

Третий и четвертый чемоданы поддаются легче. И стоит приоткрыть — понимаю, что их уже трогали. Внутри все навалено вперемешку: обувь, ленты, какие-то бумаги, косметические баночки и прочее.

Видимо, монахи, что вытащили меня из обломков кареты, собрали сюда все, что нашли.

Среди хаоса вдруг замечаю блеск. Тянусь к нему и выуживаю несколько украшений — два кольца с драгоценными камнями, кулон на цепочке и колье с мягким сиянием золотых звеньев.

Я замираю, разглядывая их в дрожащем солнечном свете.

В памяти вспыхивает шкатулка, полная дорогих безделушек. Здесь — лишь малая толика, случайно уцелевшая. Остальное исчезло в обрыве, в том крушении.

Жалко. Ведь сейчас они могли бы выручить меня.

Носить это золото я вряд ли буду. А вот деньги, которые можно выручить с побрякушек… Были бы очень кстати.

Я аккуратно откладываю украшения в сторону и принимаюсь за бумаги. Выбираю из обоих чемоданов, складываю в стопочку, просматривая каждый лист.

Заметки о растениях, лекарственные рецепты, письма без конвертов, какие-то счета — почти все бесполезные. Бумага пахнет пылью и чернилами, и я уже почти отчаиваюсь найти среди всего этого что-то важное. Но вот под пальцами ощущается нечто другое — плотный пергамент, свернутый в трубку и перевязанный выцветшей лентой.

Я аккуратно разворачиваю свиток и, едва пробегаю глазами строчки, узнаю знакомые слова.

Это дарственная.

Дарственная от моей покойной тетушки.

В памяти эпизод прошлого: письмо семь лет назад, с аккуратным почерком и печатью. Потом — приезд поверенного, важного, надушенного, с папкой бумаг.

Я подписывала, не особо вчитываясь, потому что муж стоял рядом и скучающе постукивал пальцами по столу.

Тетушка оставила мне свой особняк.

«Особнячок», как Дейран тогда сказал, с усмешкой.

Он отмахнулся: потом съездим, проверим, что там.

Потом так и не наступило.

Я всматриваюсь в дату постройки. Да, особняк старый, даже по тем временам ветхий. Что теперь от него осталось? Скорее всего, руины.

Но все равно — это мое.

Я поднимаю глаза от пергамента и долго смотрю в одну точку. В голове постепенно складывается план.

В поместье, что подарил муж, мне дороги нет. Умерла, значит умерла. Пусть думают, что исчезла.

А тетушкин особняк… даже если стены полуразрушены, их можно восстановить. Сделать дом под себя.

Мысль обретает вес, форму, словно камень, который можно взять в ладонь: вот мой выход.

Остается только одно — все обдумать. Спокойно, шаг за шагом.

Мне нужно подлечиться, хотя бы прийти в себя за несколько дней. Тогда я смогу строить планы дальше.

Если получится — поговорю с сестрой Офеной: вдруг монастырь сможет помочь мне добраться в другой город. Не все же время скрываться за этими стенами.

Я только успеваю проговорить это решение про себя, как дверь вдруг тихо скрипит. И в проеме появляется сама Офена. Я даже вздрагиваю — вот уж действительно, легка на помине.

— Сестра… — начинаю я.

— Вас просит к себе отец настоятель, — перебивает монахиня, и в ее голосе слышится легкое напряжение. — До нас дошли вести: в столице ищут женщину, очень похожую на вас.

У меня внутри все обрывается.

Пальцы судорожно сжимают край подола.

Они ищут меня. Уже? Так быстро?



--

Милые читатели!

Приглашаю вас в еще одну мою новинку про сильную героиню, истинность и дракона.

В этот раз нам предстоит вернуться в свое прошлое, чтобы предотвратить страшные события...

Ученица Темного ректора. Как спрятать истинность от дракона

https://litnet.com/shrt/O8yd



Метка истинности связала меня с ректором, самым могущественным драконом империи.

Он — мой наставник, моя слабость и моя погибель. Я для него — ошибка, ведь его ждал брачный союз с равной себе по статусу, а моя жизнь ничего не стоила. Он приказал убить меня, но… Что-то пошло не так, и я очнулась в прошлом, накануне последнего курса.

Я знаю, что меня ждет. И не допущу этого. Скрою метку, окончу академию и сбегу, пока истинный не убил меня снова.

Но это оказывается не так просто...





18. Глава 8


Я поднимаюсь, чувствуя, как дрожь отразилась в коленях, и иду за сестрой Офеной.

Коридоры монастыря узкие, каменные стены дышат холодом.

Офена двигается размеренно, неспешно, но в голосе ее звучит тревога:

— Все это очень странно и жутко, дитя. Это крушение кареты, эти смерти… и только вы одна выжили. А теперь вдруг вас ищут. Из самой столицы указ пришел — по всей империи разослан. Даже до нашего захолустья дошли вести.

Она оборачивается на меня, и глаза ее темнеют от сомнения.

— Скажите мне честно, ваш супруг — знатный лорд? Или приближенный императору? Или, что страшнее всего, дракон? Настоятель не раскрыл деталей, но он встревожен, я впервые вижу его таким.

Я опускаю взгляд.

Что я могу сказать? Притвориться потерявшей память?

Нет. Эти люди приняли меня, выходили, спасли жизнь. Солгать им — все равно что предать.

Но сказать правду… значит позволить судьбе нагнать меня прямо здесь. И тогда монахи, с их простотой и честностью, наверняка вызовут сюда Дейрана. Или сами отправят меня обратно к бывшему мужу.

Я сглатываю и тихо отвечаю:

— Домой мне возвращаться нельзя. Моя жизнь может быть в опасности.

Это не ложь. Но и правда остается при мне.

Офена сокрушенно качает головой:

— Бедное дитя… — и в ее взгляде появляется мягкость.

Мы подходим к двери из темного дерева. Она кладет ладонь на бронзовую ручку, останавливается и смотрит на меня еще раз:

— А как вы себя чувствуете? Медея обработала ваши раны и синяки?

Я невольно улыбаюсь, вспоминая серьезное личико девушки, ее ловкие руки и горьковатый привкус настоя, который она заботливо мне принесла.

— Да, — киваю я. — У этой девочки настоящий дар целительницы.

— Вот и замечательно.

Офена кивает и открывает дверь. Я вдыхаю поглубже, морально готовясь к сложному разговору, и шагаю внутрь — к настоятелю.

Его кабинет поражает простотой, в которой все же чувствуется некая тяжесть власти и внутренней силы.

Узкая, но длинная комната с невысоким потолком. Свет падает из узких окон с витражом — алое и золотое стекло окрашивают стены неровными бликами. Возле стены, напротив двери, — массивный дубовый стол, на котором царит идеальный порядок.

В углу стоит резной крест почти в человеческий рост.

Запах в помещении — густой: смесь ладана, воска и старых книг.

Когда за моей спиной щелкает дверь, я чуть вздрагиваю. Мужчина в черной рясе поднимается из-за стола.

Ему лет пятьдесят, может чуть больше. Лицо суровое, с резкими скулами, морщины вокруг рта будто от постоянной строгости, а не улыбки. Волосы с проседью убраны назад, глаза серо-стальные, пронзительные.

— Дитя мое, рад видеть тебя в сознании. Меня зовут отец Альмар, — он слегка наклоняет голову и жестом ладони указывает на стул напротив.

Я подхожу и осторожно сажусь, тело все еще ноет после падения.

— Скажи, — продолжает он, садясь обратно, — не потеряла ли ты память при том ужасном крушении? Братья Хок и Мирей доставили тебя сюда в состоянии, при котором многие и трех дней не прожили бы.

Я делаю короткий вдох.

— Я все помню, — отвечаю тихо, глядя ему прямо в глаза.

Он ждет, но я не тороплюсь говорить дальше. В комнате повисает пауза, и в конце концов настоятель сам ее нарушает.

— Твой супруг ищет тебя, — произносит он медленно, опуская взгляд на один из пергаментов, лежащих перед ним. — Мы не сообщали о том, что нашли разбитую карету. Когда братья вернулись на место трагедии, мертвых тел там уже не оказалось, и докладывать кому-либо о них надобность отпала. Но теперь пришло письмо из столицы… — Он касается кончиками пальцев взломанной сургучной печати. — Я не торопился давать ответ.

В груди у меня вспыхивает надежда. Я наклоняюсь вперед, складываю руки на столе, словно в мольбе, и наконец заговорю:

— Прошу вас… не выдавайте, что я здесь. То, что случилось с каретой, не было случайностью. Это было покушение. Целью была я, — голос дрожит, но я удерживаю взгляд на его лице. — Я не знаю, кто стоит за этим, но, если убийца узнает, что я жива, нападение повторится. Мне нужно время.

Настоятель хмурится, его пальцы принимаются барабанить по столу.

— Вы подозреваете супруга? — голос становится резче. — Я уже знаю, что он… дракон.

На этом слове он делает паузу, в его тоне сквозит неприязнь, даже скрытая горечь:

— Но как бы я сам ни относился к этим… созданиям, уверен, что свою истинную пару он не убьет. Ведь ваши жизни связаны.

Я отвечаю не сразу, подбирая слова.

— Возможно, он и правда ничего не знает. Возможно, интриги сплетаются вокруг него самого. Я не хочу торопиться с обвинениями.

Мы замолкаем. В комнате слышно лишь потрескивание свечи.

Я поднимаю глаза и решаюсь:

— Но есть еще кое-что… Я беременна. Речь идет не только о моей жизни.

Лицо настоятеля меняется. В строгих чертах появляется тень смятения, он опускает взгляд на мой живот, будто пытаясь разглядеть то, что пока не видно.

Долгая тишина.

Наконец он поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза. Его голос становится мягче:

— Хорошо, дитя. Твое пребывание здесь останется тайной.





19. 8.1


Я прижимаю ладони к груди и склоняю голову.

— Спасибо вам, отец Альмар, — мой голос дрожит, и я чувствую, как щекочет горло, будто вот-вот перехватит дыхание. — У меня есть куда поехать, я не собираюсь злоупотреблять вашим гостеприимством. Но… мне нужно несколько дней, чтобы восстановиться.

Он отмахивается, словно я сказала глупость.

— Дитя мое, — в его тоне мягкость и одновременно непреклонность, — тут и речи быть не может. Ты останешься в монастыре, пока не поправишься. Это наш долг перед Всевышним. Раз Он направил братьев той дорогой и позволил им наткнуться на разбитую карету и выжившую женщину, значит, так было угодно свыше. Спасти жизнь — великое благо и честь. Живи здесь столько, сколько потребуется.

Глаза у меня предательски щиплет, и я опускаю ресницы, чтобы не выдать себя.

Когда в последний раз со мной говорили так — без выгоды, без намеков, без скрытого расчета? Я и не помню. Эта простая доброта сбивает с толку, пугает почти так же, как и радует.

— Я признательна вам, отец… — слова выходят чуть тише, чем я хотела. — Но не могу прятаться за вашими стенами долго. Мне нужно успеть привести в порядок старый дом. И спланировать, как жить дальше, пока беременность не лишила меня сил. Моя тетушка оставила мне в наследство особняк. Я ни разу там не бывала, но… он наверняка в запустении.

Отец Альмар хмурится, скрещивает руки на груди и задумывается. Его взгляд упирается в дальний угол кабинета, словно он взвешивает что-то невидимое на весах. Наконец он кивает.

— В этом мы тоже можем помочь. Когда придет время, братья отвезут тебя туда. А если дому действительно нужна будет мужская рука, несколько монахов останутся с тобой на первое время.

Я вскидываю голову и быстро отвечаю:

— Нет-нет, я не хочу злоупотреблять вашей добротой! — слова срываются слишком резко. — Разве что, я заплачу им за работу. У меня есть деньги!

На его лице мелькает тень — легкая обида. Он поднимает ладонь, и я замолкаю.

— Мы не берем платы за то, что совершаем во имя милосердия.

Мне становится неловко так, что я готова провалиться сквозь пол. Щеки горят, пальцы сжимаются на коленях.

Но спустя мгновение голос настоятеля теплеет и разряжает обстановку:

— Если пожелаешь, — говорит он мягко, — когда встанешь на ноги, сможешь сделать пожертвование монастырю. Не раньше.

Я опускаю взгляд и киваю.

— Спасибо, отец Альмар.



С этого дня действительно началась моя новая жизнь.

Я прожила в монастыре чуть больше недели — и каждая минута здесь будто смывала с меня грязь, кровь и тяжесть всего случившегося.

Чувствовала я себя хорошо. Даже несмотря на то, что ночами мне являлся бывший муж: в человеческом облике или драконьем. Он продолжал искать меня, наполняя каждое сновидение оглушающей тоской.

Сначала я удивлялась, почему истинность не приводит его сюда, ко мне. Но потом поняла. Магия связывала его не с меткой, а с душой Анары… А где она была сейчас я не знала.

Медея стала постоянной гостьей в моей келье.

Ее легкие руки неутомимо порхали над моими синяками и царапинами, смазывая их густыми пахучими мазями. Она каждый вечер приносила мне отвары, которые в конце концов избавили меня от болей и последствий аварии.

С каждым днем в зеркале отражалась все меньше чужая, изломанная женщина и все больше — я сама. Живая, способная искренне улыбнуться.

Мы часто гуляли по саду.

Я помогала монахам собирать яблоки, груши и сливы. Пальцы липли от сладкого сока, и я ловила себя на том, что радуюсь щедрому урожаю вместе со всеми. Будто это и мой урожай тоже.

В столовой мы садились рядом, и Медея болтала без умолку.

Она мечтала отучиться на целителя, объездить весь мир в составе группы милосердия — помогать тем, кто не может позволить себе лечение. Я слушала ее и думала, какая она чистая, светлая… будто ненастоящая.

Когда пришло время отъезда, я заново упаковала вещи.

Настоятель выделил мне новый сундук — крепкий, пахнущий кожей и деревом, вместо тех перекособоченных чемоданов, что пострадали в падении. Мы с Медеей складывали туда платья, бумаги, прочие мои пожитки.

И вдруг, посреди этой нехитрой работы, она обронила:

— Знаете, я хотела бы отправиться с вами.

Я замерла, держа в руках сложенный шарф.

— Как… со мной?

Она закивала, глаза у нее горели.

— До поступления в академию у меня еще есть время. Я могла бы помочь вам в вашем новом доме. И… я никогда не покидала монастыря. Это было бы полезно.

Я почувствовала, как во мне вспыхнуло тепло.

Мы действительно сблизились — ее голос стал для меня чем-то родным. И мысль, что в пустом, ветхом доме я не останусь одна, обрадовала. Но в то же время… я знала, что у нее есть долг здесь, в этих стенах.

— Мне будет радостно, если ты поедешь, — призналась я. — Но разве не нужно спросить разрешения у настоятеля?

Она вспыхнула румянцем, но радостно улыбнулась:

— Конечно. Я сейчас же пойду.

И, оставив меня среди вещей, выбежала за дверь.

Я успела оттащить чемоданы и новый сундук к дверям кельи, потом переоделась в дорожное платье — простое, но все же немного лучше монастырского серого. Хотелось встретить дорогу в «новую жизнь» не в чужой одежде, а в чем-то своем.

Когда я пригладила волосы и поправила ленты на платье, дверь распахнулась, и в комнату вошла Медея — сияющая, взволнованная. За ней степенно шагала сестра Офена.

— Он разрешил! — выдохнула девушка и широко улыбнулась.

Офена сложила руки в рукавах рясы и посмотрела на меня серьезно:

— Для нас это не стало сюрпризом. Медея давно выросла, но к большому миру еще не готова. Если она поживет с вами, это пойдет ей на пользу. Ведь скоро ей все равно предстоит покинуть монастырь на целый год ради учебы.

Я почувствовала, как сердце отозвалось благодарностью и теплом.

— Я позабочусь о ней столько, сколько потребуется.

— Скорее я буду заботиться о вас, — весело добавила Медея.

Я тоже улыбнулась, но Офена недовольно нахмурилась, взмахнула рукой и отправила девушку:

— Ступай, собирай вещи. У тебя их немного, справишься быстро.

Медея кивнула и почти вприпрыжку выскочила за дверь.

— А для вас, — продолжила Офена, обращаясь ко мне, — уже подготовили карету. Коней запрягли. Путь неблизкий, потому в столовой собрали еду в дорогу и кое-какие припасы для вас на первое время.

Я сглотнула, чувствуя, как в горле встает ком.

— Спасибо… — прошептала. — За все. За то, что приняли, спасли… за эту доброту.

Офена мягко улыбнулась уголками губ, чуть коснулась моей руки, будто благословляя, и кивнула на сундук у двери.

— Сейчас пригоню братьев, чтоб погрузили вещи.



---

Дорогие читатели, в нашем литмобе "После развода с драконом" вышла еще одна шикарная новинка! Теперь от Анны Солейн:

После развода с драконом. Притворись моей невестой в 45

https://litnet.com/shrt/W7Wc



— А ты постарела, — ухмыльнулся дракон. — Время тебя не пощадило. Никто на тебя после нашего развода не позарился? Всё ещё одна?

Мой бывший муж. Мой истинный. Дракон, которого я любила всем сердцем.

Пять лет назад я не смогла простить измену. Ушла, подала на развод, а он не стал меня останавливать. Я почти переболела, почти смогла забыть.

Теперь он стоит на пороге моего дома. Зачем?

— Постарела. А ты все такой же самодовольный мерзавец.

— Вижу, ты соскучилась. Только не нужно падать мне в объятия. У меня деловой интерес.

***

После развода с драконом я начала новую жизнь. Уехала из столицы, купила дом и открыла школу для девочек.

Дела шли отлично, пока я не попала в переплет: теперь у меня долгов на три жизни, а дом отнимут, если я срочно что-нибудь не придумаю.

И тут на пороге моего дома появляется он — бывший муж. Он предлагает мне помощь, но с одним условием.

И он об этом еще пожалеет.





20. Глава 9


Карета мягко покачивается, скрипя колесами по утоптанной дороге.

Мы с Медеей сидим рядом, напротив — двое монахов. Лоренс, молодой, светловолосый, с открытым взглядом и улыбкой человека, для которого мир по-прежнему полон чудес. Рядом с ним Кай — старше, серьезен, молчалив. Его карие глаза цепко наблюдают за всем, что происходит вокруг, будто он привык быть тем, кто всегда все держит под контролем.

Кучера я не успела рассмотреть — когда он забрался на свое место, я уже сидела внутри, ожидая, когда лошади тронутся с места.

Это так волнительно.

Я снова в пути, но пункт назначения совсем другой. Да и я сама — другая.

Двор монастыря остался позади, за деревянными воротами — как будто целая жизнь. Перед нами раскинулись поля: редкие золотые полосы колосьев, дальше — перелески, вдалеке мерцал дымок от какого-то хутора.

Все тихо, мирно… но внутри меня сжимается напряженная струна.

Я чувствую, как тревога медленно поднимается от живота к груди. Каждое покачивание кареты — как толчок в память.

Скрип дерева, запах кожаных сидений, ритм колес — все напоминает о том падении, о треске, о криках.

Я стараюсь дышать ровно, но пальцы сами сжимаются в кулаки.

Вижу перед внутренним взором обрыв.

Зажмуриваю веки и… падаю.

Служанки кричат.

Я тянусь к ним — и не успеваю ухватиться.

Мир будто рушится снова.

И вдруг — легкое прикосновение к руке.

Я вздрагиваю, вскидываю взгляд. Медея смотрит на меня с беспокойством, ее ладонь теплая, живая.

— Вам лучше подремать, — говорит она тихо, почти шепотом. — Путь пройдет быстрее, если вы немного расслабитесь. Отец Альмар сказал, что мы поедем через поля. Впереди не ожидается никаких обрывов.

Я пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются.

— Попробую, — отвечаю и отвожу взгляд к окну.

За стеклом медленно проплывают луга и чистое голубое небо. Умом понимаю, повтора крушения не будет… но сердце все еще бьется слишком быстро.

Я откидываюсь на спинку сиденья, стараясь отпустить воспоминания.

Дорога убаюкивает.

Колеса ровно постукивают по камням, воздух в карете становится гуще, теплее. Голос Медеи растворяется где-то вдалеке. Я опускаю веки, и мир мягко гаснет, как свеча, лишенная воздуха.

Тишина.

Я стою… где-то.

Передо мной — длинный коридор. Темный, будто дом без хозяев, где давно никто не зажигал свет. В воздухе стоит запах пыли, сырости и чего-то металлического, едва уловимого — может, крови. Под босыми ступнями скрипит старый пол, и этот звук гулко расходится в тишине.

Я иду. Шаг за шагом.

Пальцы скользят по холодной стене, а в груди — странное чувство: будто я здесь уже была. Когда-то, давно, но не помню этого.

В конце коридора — приоткрытая дверь. За ней — слабое мерцание, скорее всего от свечи. Я подхожу, тянусь к ручке, толкаю ладонью. Петли тихо скрипят.

Комната пустая.

Почти.

В углу кто-то сидит.

Сначала я вижу только тень. Затем различаю очертания женского силуэта. Склоненная голова, спутанные волосы падают на лицо. Платье порвано, заляпано грязью и кровью.

Я делаю шаг. Потом еще.

— Кто здесь?.. — мой голос звучит глухо, будто под водой.

Но ответа нет.

И только тихий, едва слышный всхлип.

Я неторопливо приближаюсь. Сердце бьется громко, но страха почему-то нет, несмотря на жуткую атмосферу этого места.

Есть другое — неясное волнение, жалость, тоска.

Женщина поднимает голову. Свет из-за двери скользит по ее лицу — и я замираю.

Это мое лицо.

Мое… и не мое.

Та же линия щек. Те же чуть припухшие губы. Но глаза — пустые, мертвые, как омуты без дна.

— Ты… Анара?.. — шепчу я.

Она не отвечает.

Не двигается.

Просто сидит, глядя куда-то мимо меня или сквозь.

Тишина становится вязкой, неуютной. Холод ползет по коже. Я тяну к ней руку — и в этот миг, когда почти касаюсь ее плеча, меня подхватывает невидимая волна.

Сильный толчок — и я подскакиваю, хватая ртом воздух.

Карета качается на ухабе. Закатное солнце бет красноватыми лучами в окно, а рядом Медея сжимает мою руку:

— Вы в порядке?

Я киваю, не сразу находя голос.

— Просто… сон.

А внутри дрожит понимание, пускающее ледяную дрожь по позвоночнику.

В моем теле я не одна.

Теперь ясно, куда делась душа Анары. И почему бывший муж так отчаянно ее ищет. Дракон уверен, что она жива. Сильно ослаблена, почти разрушена, но все же находится где-то здесь, в этом мире.





21. 9.0




Дорогие читатели, сегодня беру выходной)



Но чтобы вы не скучали, покажу вам как выглядит Медея.

А еще поделюсь красотой, которую сделала вчера на основе обложки.

Некоторые иллюстрации могут намекнуть вам о грядущих событиях в книге.



Если вдруг картинки не видны - их можно будет увидеть в моем телеграм канале или в группе Вконтакте.



***



Медея





Иллюстрации





*



*



*



*



*



*



*



*

Какой образ Анары вам понравился больше всего?

***

Чтобы нам с Музом было легче писать проду, можете подарить книге звезду!

Мне будет очень приятно!​​​​​​​





22. 9.1


Лошадей останавливают, и карета мягко оседает на пружинах.

— Отдохнем немного, — говорит старший монах, Кай, сухим, но спокойным голосом. — Животным нужен привал. Да и нам перекусить не помешает.

Я моргаю, осознавая, что колеса больше не гремят по дороге. Воздух внутри кареты стоит неподвижный, пахнет деревом и пылью. Я выдыхаю и лишь теперь чувствую, как затекли ноги.

Медея подается ко мне, глаза ее светятся — она явно не устала.

— Пока вы спали, мы уже пересекли границу, — сообщает она с какой-то детской гордостью. — Теперь мы на земле Карвурда. Это небольшой городок, недалеко отсюда. Через него проедем — и дальше уже по тракту к вашему особняку.

— Мы не въезжаем в сам город? — уточняю я, догадываясь о причине.

— Нет, — тихо отвечает она. — Настоятель сказал — ехать скрытно, избегать людных мест. Монахи знают короткие пути.

Я понимаю, почему. Если Дейран ищет меня, его люди рыщут по дорогам, по трактирам, задают вопросы. А я — «погибшая жена». Лучше пусть так и остается.

Мы выходим из кареты.

Воздух свежий, прохладный, пахнет мхом и опавшей листвой.

С одной стороны раскинулся лес — высокий, густой, уже тронутый золотом надвигающейся осени. С другой — поля, уходящие к горизонту.

Солнце почти зашло, но небо еще светло, размыто окрашено розовым и янтарным. Вдалеке тихо шумят кроны. Все вокруг кажется умиротворенным.

Кай и Лоренс сразу принимаются за дело. Один собирает сухие ветки под деревьями, другой готовит место для костра. Кучер достает с багажа небольшое ведерко и наливает в него воды из объемной бутыли, собираясь напоить лошадей.

Медея уже обосновалась на небольшой поляне и разворачивает узелки с едой, аккуратно раскладывает на покрывале хлеб, сыр, яблоки, завернутое в бумагу вяленое мясо. Рядом — бутыли с готовым травяным отваром и кружки.

Темнота опускается почти незаметно, мягко стелясь между стволами деревьев. Еще миг — и лес становится сплошной тенью, а небо, недавно пылавшее закатом, теперь затянуто холодной серой дымкой.

Но у костра тепло.

Пламя пляшет, бросая на лица отблески — то золотые, то красноватые, и кажется, будто каждый из нас сидит в своей маленькой вселенной света, окруженной бескрайней чернотой.

Третий монах, тот, что кучер, оказался человеком молчаливым, с густой русой бородой и усталым взглядом. Он представился как брат Гайс. Пожал мне руку — твердо, без лишних слов — и вернулся к своему куску хлеба.

Мы едим молча. Лишь потрескивание огня да редкое ржание лошадей нарушают тишину.

Потом начинаются тихие споры.

— Лошадям нужно больше отдыха, — настаивает Кай, отставив опустевшую кружку. В свете огня его черные волосы блестят, как смола, а глаза кажутся еще темнее. — Ночь в пути — не лучшее решение.

— Но если тронемся на рассвете, потеряем время, — возражает Гайс. Голос его низкий, хрипловатый. — Чем ближе к городу, тем безопаснее. Вдоль дороги — фермы, люди. Здесь — глушь.

— Люди не всегда безопаснее, — сухо замечает Лоренс.

Медея сидит рядом, обхватив колени. Свет костра выхватывает ее тонкое лицо, отражается в глазах.

— Может… останемся здесь на ночь? — тихо предлагает она. — Ехать в темноте… я точно не смогу заснуть.

Я смотрю на нее — испуганную, но старающуюся держаться — и понимаю: ей действительно страшно.

И если честно… мне тоже.

Кай решает спор.

— Останемся, — говорит твердо. — Ночью дорога опаснее.

Спор прекращается мгновенно, как будто никто и не смел оспаривать его решение.

Монахи предлагают нам с Медеей расположиться в карете.

— Там будет теплее, — говорит Кай. — И спокойнее. Мы останемся у костра, поочередно на страже.

Медея достает из сундука несколько покрывал и передает их мужчинам.

— Возьмите, — говорит она, — ночь холодная будет.

Кай принимает, кивает благодарно.

А я наблюдаю за ними, и что-то странное кольцом сжимает грудь.

В другой жизни — прежней — такие привалы были для меня привычным делом. По юности я часто путешествовала с отцом, ночевала под открытым небом, слушала треск костра и разглядывала звезды над головой. Тогда все казалось романтичным, легким, безопасным.

А сейчас…

Сейчас все иначе.

Если бы я не доверяла этим людям, если бы хоть немного сомневалась в их доброте и честности, я, наверное, уже бы дрожала от страха, не смея закрыть глаза.

И все же тревога не уходит. Она сидит внутри, тихая, как зверь, ожидающий нападения.

Я поднимаю взгляд к темным кронам — и вдруг слышу.

Где-то в глубине леса треск веток. Словно кто-то идет.

Я замираю, прислушиваюсь.

Секунда… две… и — звук снова.

Но теперь к нему прибавляется другое — тихое, тянущееся… похожее на плач.

— Вы слышите? — спрашиваю шепотом.

Все вокруг замирают. Только пламя потрескивает.

— Что? — Кай чуть поворачивает голову, вглядываясь в темноту.

— Там… — я указываю рукой в сторону леса. — Будто… плачет кто-то.

Несколько секунд — полная тишина.

А потом — снова этот звук. Тонкий, жалобный.

Медея бледнеет.

— Это… ребенок? — спрашивает она почти неслышно.

Лоренс хмыкает, пытаясь разрядить напряжение.

— Да не, то лиса. Они иногда скулят так, будто младенцы плачут.

Но в его голосе есть тень неуверенности.

Ветер шепчется над поляной, шелестит листвой, словно что-то большое промчалось над кронами.

Пламя вздрагивает, отбрасывает длинные, дрожащие тени.

И вдруг издали — протяжный, глухой, холодный вой.

Волчий.

Медея судорожно хватает меня за руку.

Кай встает, вглядываясь в темноту.

— Спокойно, — произносит он тихо. — Волки не подойдут к огню.

А я сжимаю пальцы Медеи в ответ и не могу отвести взгляда от того, что скрыто за деревьями.

Лес кажется живым. Дышащим. Слушающим.

И мне впервые за долгое время по-настоящему страшно.





23. 9.2


— Ночью чересчур много голосов, — говорит Кай. Пламя костра выхватывает его профиль — суровый, сосредоточенный. — Надо быть настороже. Я останусь дежурить до полуночи. Гайс, сменишь меня после. Лоренс — ближе к рассвету.

Те кивают без возражений.

— А вы идите в карету, — Кай поворачивается к нам с Медеей, — Отдохните. Ни о чем не тревожьтесь, зверье не сунется к людям, тем более к огню. А мы не одинокие путники — не бойтесь.

Голос у него спокойный, уверенный — тот, что заставляет слушаться без спора.

Медея послушно кивает, все еще бледная после того, как услышала вой. Она первой направляется к карете, и я иду следом. Тяжелая дверца с мягким скрипом закрывается за нами, отсекая от звуков костра и шепота мужских голосов.

Внутри темно, только через маленькое окошко проникает золотистый отсвет пламени. Я сажусь на сиденье и ежусь, чувствуя, как прохлада ночи медленно пробирается под одежду.

Медея достает плед, теплый, шерстяной, и протягивает мне.

— Накиньте. Холод пробирает.

— Спасибо, — отвечаю я и укутываюсь, чувствуя, как мягкая ткань касается щек.

Девушка устраивается напротив, подкладывает под голову сумку, вздыхает устало и прикрывает глаза. Через какое-то время дыхание ее становится ровным.

Заснула.

Так просто, словно впереди не странная, тревожная ночь, а самая обычная — в монастыре и безопасной келье.

А я… не могу спокойно лечь и закрыть глаза.

Слышу все.

Как потрескивают угли в костре.

Как шуршит листвой ветер.

Как едва слышно переступает копытами лошадь.

И все же между этими звуками — что-то еще. Что-то неуловимое.

Я замираю, прислушиваюсь. И вдруг…

Шаги.

Тихие, осторожные, будто кто-то идет по мягкой земле, усыпанной еловыми иголками.

Сердце сжимается. Я едва дышу, стараясь различить — это просто воображение или…

Нет.

Шаги становятся ближе.

Я выглядываю в маленькое окошко. За костром — тени. Движутся. Одна из них задерживается между деревьев, и мне кажется, что я вижу силуэт. Высокий. Человеческий.

Я моргаю — и он исчезает. Пусто. Только ветви шевелятся, словно кто-то их недавно коснулся.

— Это просто… ветер, — шепчу я сама себе. — Просто ветер.

Горло пересыхает.

Я прижимаюсь к сиденью, обхватываю себя руками, стараюсь дышать тише.

Наверное, показалось. Просто ветви качнулись, а тень — это от огня…

Но потом — снова.

Шаг.

Еще один, ближе.

Медея шевелится во сне, что-то невнятно бормочет. Я наклоняюсь к окну, всматриваюсь в темноту — и сердце бьется где-то в горле.

Пламя костра колышется от порыва ветра. Кай поднимает голову, словно тоже что-то уловил.

А я не могу оторвать взгляда от леса — там, где совсем недавно мелькнул тот силуэт.

Будто кто-то стоит всего в нескольких шагах, скрытый за стволами.

И смотрит.

На нас.

Я снова перевожу взгляд на поляну — монахи неподвижны. Двое уже спят, третий сидит, подвигая поленья палкой ближе к центру костра. Они ничего странного не замечают, не слышат. Даже лошади спокойны, а ведь совсем недавно мы слышали волчий вой.

Значит — все в порядке, и мне действительно все это мерещится...

Я не замечаю, как усталость обволакивает меня теплой ватой.

Сижу, слушаю ночной лес — каждый треск, каждый шорох. Веки тяжелеют, но я все равно держу глаза открытыми, будто стражник, что не смеет моргнуть.

А потом — даже не помню, как это случилось — мир просто гаснет.

Всего на миг, а потом — резкий свет бьет в глаза.

Я морщусь, закрываю лицо рукой. Солнце уже взошло и прорезает тонкие щели между занавесками, полосами ложась на кожу.

Понимаю, что лежу, поджав под себя ноги. На узкой лавке, под пледом. Неудобно.

Но я… спала.

Как? После всего, что слышала и видела?

Растираю глаза, сажусь и потягиваюсь. Сквозь стекло вижу, что снаружи уже суета.

Кай с Лоренсом переговариваются возле кострища, обсуждая, видно, дорогу. Третий, кучер, поит лошадей из ведра. А Медея собирает покрывала, разгребает остатки остывших углей.

Атмосфера утреннего леса особенная. Хрупкая, чистая. Только птицы щебечут где-то над головой.

Никаких шагов, теней или странных звуков, похожих на детский плач.

Я выдыхаю, ощущая, как изнутри понемногу уходит застывшее за ночь напряжение.

Все-таки просто почудилось.

Лес полон голосов — ветра, зверей, наших страхов.

А детский плач… да, видно и правда то была лиса.

Открываю дверцу и спрыгиваю со ступени. Земля холодная, трава влажная от росы. Край подола тут же намокает от нее и темнеет.

Медея, завидев меня, улыбается и торопится навстречу.

— Доброе утро! Я как раз хотела вас будить!

— И тебе доброе утро, — улыбаюсь я.

— Умойтесь. Вода очень бодрит, — говорит она, поднимая с земли бутыль.

Я отхожу чуть в сторону от кареты и склоняюсь, подставляя руки. Медея льет тонкую струйку мне на ладони. Холодная вода скользит по пальцам, по запястьям, по лицу — и я чувствую, будто вместе с ней смываю остатки сна.

Того тревожного, липкого сна, где мне чудилось, что среди стволов кто-то стоит.

— Вот, держите полотенце. Сейчас уже двинемся в путь, Кай сказал, лучше не задерживаться.

— Я с ним полностью согласна. Хочется уже добраться поскорее до дома.

Она улыбается и первой забирается в карету. Шуршит там чем-то, затем выглядывает и протягивает мне бумажный сверток.

— Возьмите яблоко и кусочек сыра. Позавтракаем в дороге.

Через несколько минут мы снова все в карете.

Деревья за окном медленно плывут назад, и колеса мягко скрипят по грунтовой дороге.



---

Дорогие читатели, в нашем литмобе "После развода с драконом" вышла еще одна шикарная новинка! Теперь от Ланы Ларсон:

Разведенка для дракона, или Личный лекарь генерала

https://litnet.com/shrt/P-WT



Уснула на операционном столе, а проснулась в книге. И нет бы попала в главную героиню, в объятия к красавцу дракону… Фигушки! Мне досталась второстепенная роль жены изменщика и, судя по всему, отравителя. Ильмира, не выдержала всего этого, а мне, медработнику на пенсии, теперь расхлебывай. Ну ничего, разведусь, соберу пожитки и уеду от него подальше, ведь в сорок лет жизнь только начинается. Но не тут-то было! Я случайно оказалась рядом с главным героем и изменила сюжет истории. И теперь он хочет заменить главную героиню книги мной! Ладно, если временно, я не против. Главное не влюбиться в него и вырулить сюжет в прежнее русло. Только я не думала, что проблем от этой замены станет больше, а задача «не влюбиться» окажется невыполнимой….





24. Глава 10


День клонится к вечеру, когда колеса кареты наконец выезжают на узкую дорогу, ведущую вверх по пригорку. Солнце тянется к горизонту, окрашивая все вокруг в густое золото, и я чувствую, как усталость дня плавится где-то в груди, превращаясь в напряженное ожидание.

За окнами мелькают старые деревья с узловатыми ветвями, и воздух становится тише, плотнее — как бывает перед домом, где давно никто не жил.

И вот — впереди, за поворотом — они.

Кованые ворота: старые, но все еще величественные.

Карета замедляется, лошади фыркают, будто чувствуя, что путь подошел к концу. Когда они останавливаются, мне нужно несколько секунд, чтобы набраться смелости и выйти.

Вот он — особняк.

Мое новое убежище.

Я открываю дверцу и спрыгиваю на землю.

Трава у ворот уже сухая, но мягкая под ногами. В воздухе пахнет пылью, прогретым на солнце металлом и свежестью, смешанной с чем-то осенним.

Я поднимаю голову и задерживаю взгляд на воротах. В лучах заката их узоры будто вспыхивают короткими всполохами — и в этих вспышках я вижу то, чем когда-то было это место: красивым, живым, с людьми, голосами, смехом.

А теперь — тишина.

Только ветер.

Я достаю связку ключей. Металл звенит в ладони, как крошечные колокольчики. Эти ключи мне передали вместе с дарственной — потемневшие, с выгравированными буквами, почти стертыми временем.

Пробую один. Замок не поддается.

Второй — тоже.

На третьем металл звучит так громко, будто все это место отзывается на мои действия

Поворачиваю ключ с усилием — ржавчина сопротивляется, но в конце концов глухой скрежет уступает. Я на мгновение закрываю глаза, прислушиваясь к этому звуку.

— Позвольте, — раздается рядом низкий голос Кая.

Он подходит ближе, и я отступаю на шаг. Его пальцы обхватывают стальные прутья, и вместе мы толкаем створки вперед. Петли кряхтят, будто просыпаются после долгого сна, и медленно распахиваются.

За воротами открывается вид — просторный двор, заросший травой. Мощеная дорожка через сад, ведущая к другим постройкам.

Сам особняк красив. Даже сейчас, в запустении.

Лошади послушно проходят внутрь, их копыта глухо цокают по камням. Медея выглядывает из кареты, глаза ее широко распахнуты.

— Это… ваш дом? — спрашивает она, почти шепотом.

— Пожалуй, теперь да, — отвечаю я.

Слова звучат странно, будто я сама себе не верю.

Особняк не пугает меня — нет. Но есть чувство… как будто все это время он ждал меня.

Я делаю шаг вперед. Потом еще один.

За спиной Кай закрывает ворота. Скрип металла гулко разносится по двору, и мне чудится, будто с этого мгновения мы отрезаны от всего мира.

Когда створки с глухим скрипом сходятся, по воздуху проходит дрожь.

Я зябко ежусь и растираю плечи — это не просто ветер. Это что-то другое.

На миг все стихает, и вдруг по телу пробегает легкая волна — словно кто-то коснулся кожи изнутри. Она движется от ворот к дому, будто тонкая нить света, проходящая сквозь меня.

Затем снова налетает порыв ветра — резкий, но не холодный, скорее… живой. Он кружит вокруг, треплет подол платья, шевелит волосы, уносит листья с дорожки.

Я ловлю воздух ртом, а сердце бьется чаще.

Как будто это сам дом вздохнул.

Я прохожу дальше, осматриваясь. Территория большая: широкая, заросшая травой площадка, несколько старых строений в отдалении, сад — сейчас больше похожий на дикие заросли, но в этой запущенности есть странное очарование. Все вокруг словно ждет, когда его разбудят.

Сам особняк возвышается над двором и садом — трехэтажный, с двумя башенками по бокам и арочными окнами. Каменные стены обвиты плющом, а на красно-коричневой крыше местами обосновался мох.

К лестнице из четырех ступеней примыкает деревянная терраса. Или, может, это старая веранда?

Я на мгновение представляю ее не такой, как сейчас — не серой и пыльной, а залитой светом. Между столбами — легкие занавески, колышущиеся на ветру, рядом — столик, чашка горячего чая, мягкое кресло-качалка…

И в воздухе — тишина, не тревожная, а умиротворенная.

Если привести все в порядок… здесь будет чудесно.

Я вздыхаю и возвращаюсь к реальности — к связке ключей в руке. Металл холодит ладонь.

— Пойдемте, — говорю я одному из монахов, что стоял рядом. — Посмотрим постройки. Если есть конюшня, сразу распряжете лошадей.

Он кивает, и мы направляемся к самому дальнему строению. Дорога туда петляет вдоль сада — тропинка заросла травой, но под ногами все еще чувствуется каменная кладка.

На ходу оборачиваюсь и вижу, как Медея садится на ступеньки у террасы.

Два других монаха осматривают двор:

— Петли в воротах надо бы смазать… — говорит один.

— А потом заменить, — отвечает другой. — Старые уж очень, долго не продержатся.

Длинное деревянное строение впереди выглядит крепким, хоть и потемневшим от времени. Замок на двери ржавый, но ключ все же подходит — поворачивается с тугим щелчком, и створки распахиваются.

Внутри пахнет сеном и старыми досками. Воздух густой, пыльный, но не затхлый — как в местах, где давно не было людей, но жизнь все еще тлеет.

Я делаю шаг вперед и провожу ладонью по ближайшему столбу — древесина под пальцами шероховатая и теплая.

— Добротная постройка, — говорит Кай, входя следом. Он обводит взглядом стены, потолок, опоры. — Делали мастера. Видно, что строили надолго. Тут спокойно поместятся шесть лошадей, может, и больше.

Я киваю.

— Отлично. Здесь и расположим их.

Снаружи доносится голос Лоренса:

— Нашел колодец! Вода чистая!

Я выдыхаю с облегчением, а потом мелькает мысль:

Хорошо, если в доме будет канализация, вода, освещение…

Не успеваю закончить мысль — по спине проходит легкий ток, едва ощутимый, как дыхание ветра.

Выхожу из конюшни и смотрю на особняк, освещенный закатными лучами.

Он будто наблюдает.

И я почти уверена — это место не простое. В нем что-то есть.

И это что-то уже знает, что я пришла.



---

Дорогие читатели, в нашем литмобе "После развода с драконом" вышла еще одна шикарная новинка! Теперь от Софии Руд:

Развод с Драконом, или дело Лихой Попаданки

https://litnet.com/shrt/uADu



— Развод, и не надо падать в ноги, — так меня встретил суровый мужчина, когда я очнулась в новом мире и в не очень новом теле, к тому же… обнаженной.

Мало того, что дракон решил развестись после долгого брака, так еще и властно заявил, что я все равно буду при нем, как какая-то рабыня.

Ну, нет. Я свой настоящий развод уже пережила и такой бизнес построила, что подчиняться никому не стану. Так что, пристегнись, господин дракон, и готовься удивляться от умений бесполезной бывшей жены!

Если, конечно, догонишь…





25. 10.1


Темнота сползает с небес, подобно мягкому покрывалу.

Я чувствую, как с каждой минутой вечер накрывает все вокруг — сад, конюшню, старые каменные стены. Дорога вымотала меня, и сил почти не осталось.

Осмотр двора придется отложить — здесь слишком много, чтобы увидеть все сразу. Сейчас главное — попасть внутрь дома, пока не стемнело окончательно, и решить, где кто будет ночевать.

— Заканчивайте с лошадьми, — говорю я Каю, стоящему у конюшни. — А я пока открою дом.

Он коротко кивает, и смотрит куда-то мне за спину. Я оборачиваюсь и вижу, что Лоренс уже ведет в нашу сторону первого коня.

В четыре руки они справятся значительно быстрее.

Я направляюсь к особняку.

На ступенях, в красноватом отблеске заката, сидит Медея — поджав ноги и задумчиво глядя перед собой. Увидев меня, она быстро поднимается, глаза ее моментально светлеют и загораются интересом.

— Ну что, посмотрим, что там внутри? — спрашивает она с легкой, почти детской нетерпеливостью.

Я улыбаюсь.

— Посмотрим, — отвечаю и достаю связку ключей.

Шесть штук.

Не считая тех, что от ворот и конюшни.

Все разной формы, старинные — с завитками, темным налетом времени. Я даже не представляю, какие двери они открывают. Но тот, что для входа, угадываю сразу — будто чувствую его.

Ключ легко входит в замочную скважину, проворачивается трижды, с приятным щелчком. Я толкаю дверь — она поддается мягко, словно давно ждала этого момента.

В нос пробирается запах пыли, сухого дерева и чего-то еще, слегка сладковатого.

Внутри — полумрак. Сквозь высокие окна пробивается тусклый, приглушенный свет заката, растекаясь по полу теплыми полосами.

Глаза быстро привыкают.

Я делаю шаг вперед — пол под ногами едва слышно поскрипывает.

Холл просторный, с высоким потолком и широкими проемами. Вокруг витает атмосфера глубокого сна, в который погрузился этот дом когда-то.

Справа — комната, похожая на гостиную.

Каминная ниша, два дивана друг напротив друга, по бокам кресла, в центре — низкий столик, покрытый тонким слоем пыли. На полу ковер с выцветшим орнаментом, у стены — старинный комод с резными ручками.

Через мутные арочные окна пробирается тусклый свет, осторожно касаясь мебели. Не освещая, а лишь определяя ее силуэты.

Слева — вторая зона. Похоже, что столовая.

Еще один камин, длинный стол, дюжина массивных стульев вокруг, тяжелые портьеры, сползающие на пол. Та же мягкая пыль света в воздухе.

Прямо передо мной, у стены, поднимается лестница на второй этаж. Темное дерево, отполированное временем, с плавно изогнутыми перилами.

За лестницей виднеется проход — кажется, там кухня.

— Вот это хоромы… — выдыхает Медея, входя следом. В ее голосе звучит восхищение и легкая неуверенность. — И не скажешь, что дом длительное время пустовал. С улицы он выглядит куда старше.

Я оглядываюсь, медленно проводя взглядом по стенам, мебели, камину.

Она права.

Снаружи особняк казался почти заброшенным, а внутри — будто дышит, хранит тепло.

Чуть погодя заходят монахи. Только Кая нет — он все еще во дворе.

Лоренс первым оглядывает комнаты, кивком оценивая пространство.

— Сегодня только на ночлег определимся, — говорит он. — Все остальное завтра. Дорога и так высосала все силы.

Я соглашаюсь.

— Верно. Сейчас только распределимся, чтобы было где спать.

— Не утруждайтесь, сестра, — вмешивается другой монах. — Здесь достаточно диванов. Мы расположимся прямо тут.

— А я, если позволите, — говорит Лоренс, усмехнувшись, — лягу прямо на ковре. Он, к слову, мягче, чем сиденья кареты. Только диванную подушку одолжу.

Я качаю головой, но улыбаюсь.

— Хорошо, как знаете. А мы с Медей все же осмотрим второй этаж, пока хоть что-то видно.

— Идемте, — говорит она с нетерпением поглядывая наверх. — Мне уже не терпится увидеть, сколько там комнат.

Я поднимаю подол платья, делаю шаг на первую ступень.

Дерево под ногами скрипит, и где-то в глубине дома откликается тихое эхо — словно он просыпается с каждым моим движением.

Я поднимаюсь выше, замечая, как вечерний свет остается внизу, а впереди ждет тьма и… что-то еще.

Меня накрывает странное чувство: будто некто стоит на том конце лестницы и смотрит на нас с высоты. Я крепче сжимаю пальцы на периллах и украдкой вздыхаю, пытаясь унять дрожь.

И тут вокруг меня вспыхивает теплый, желтоватый свет.





26. 10.2


Я вздрагиваю, машинально отступая на шаг. Свет не режет глаза, наоборот — он мягкий, как закатное сияние, будто льется не от огня, а от самого воздуха.

— Что это?.. — шепчет Медея, поднимая голову.

На стенах один за другим вспыхивают светильники — овальные, с узорными металлическими ободками. Ни фитилей, ни масла, ни магических кристаллов — просто парящие огоньки под матовым стеклом.

— Но здесь же нет свечей... — Медея делает шаг ближе, протягивает ладонь. — И все равно горят.

Свет чуть дрожит, как будто отзывается на ее дыхание.

Снизу, из холла, доносится приглушенный голос Лоренса:

— Похоже, дом питается магией. Старые аристократы любили подобные штучки.

Он произносит это тоном, в котором слышится легкое неодобрение — как будто само упоминание магии оставляет неприятный привкус.

Я же не могу оторвать взгляд.

Что-то в этом свете странно живое. Он пульсирует, будто у него есть ритм, дыхание. И мне чудится — это приветствие.

Не угроза, не холодная энергия, а... гостеприимство?

— Пойдем, — тихо говорю Медее.

Лестница под ногами поскрипывает, но ступени крепкие. Светильники на стенах вспыхивают один за другим, освещая путь, словно кто-то невидимый сопровождает нас.

Я чувствую этот взгляд — не пугающий, но внимательный.

Дом наблюдает, оценивает.

На втором этаже широкий коридор с окнами, затянутыми полупрозрачной паутиной. Двери вдоль стен — какие-то приоткрыты, какие-то заперты. Я пробую первую — ручка поддается.

Это спальня.

Просторная, но скромная: кровать с резным изголовьем, трюмо, кресло у окна. Постель застелена, и — я не верю глазам — простыни свежие. Не пыльные, не застарелые, а будто выстираны сегодня утром.

Медея в восторге осматривается.

— Можно я здесь останусь? — спрашивает она почти шепотом.

— Конечно, — киваю.

Она подходит к кровати, поглаживает ткань. Теплый свет фонариков мягко ложится на ее плечи, согревая.

Я оставляю ее одну и выхожу в коридор.

Остальные двери не поддаются, а искать ключи от замков мне сейчас совсем не хочется. Потому я доверяюсь дому, и он шаг за шагом ведет меня дальше, пока не нахожу ту, что открывается без усилия.

Ручка чуть холодна, но стоит повернуть — и дверь бесшумно распахивается.

Я замираю на пороге.

Это не просто комната.

Это хозяйские покои.

Просторная спальня, окна от пола до потолка, тяжелые шторы цвета старого золота. В углу — камин с резными узорами на облицовке, над ним зеркало в потускневшей раме.

И то же самое, что и везде — ощущение чьего-то присутствия.

Но тут значительно теплее, чем в коридоре и холле.

Я делаю шаг внутрь, ступая на мягкий ковер, и чувствую, как сквозь ладони проходит легкая дрожь, едва уловимый поток энергии.

Воздух здесь другой, он наполнен легким ароматом старого дерева и чего-то цветочного, почти неуловимого.

Я провожу ладонью по гладкому изголовью кровати — дерево холодное, но мгновенно теплеет под пальцами.

Все вокруг дышит тишиной, не мертвой, а настороженной, живой, будто дом ждет от меня чего-то.

Я подхожу к шкафу у стены. Ручки его бронзовые, потускневшие, и, когда я их поворачиваю, слышу легкий щелчок. Дверцы открываются без скрипа.

И удивленно поднимаю брови.

Внутри — одежда.

На вешалках висят платья, юбки, блузы, даже осеннее пальто и несколько теплых шалей. Пыль не тронула их. Первая мысль — передо мной вещи покойной тетушки. Но почему они моего размера?

— Сколько вопросов… — задумчиво выдыхаю я.

И ответов, конечно же, нет.

Только легкий шорох, будто кто-то тихо прошел за спиной.

Осматриваюсь, и замечаю неприметную дверь в углу. Любопытство пересиливает осторожность, и я иду к ней, открываю.

Это ванная. Настоящая, просторная, выложенная мрамором.

И в центре — большая овальная ванна, из которой поднимается пар. Вода до краев, горячая, прозрачная, пахнет свежими травами и чем-то медовым. Рядом на каменной тумбе стоят баночки и флаконы: масла, мыло, склянки с засушенными лепестками. Тут же сложенное полотенце и мягкий банный халат.

Я смотрю на все это и чувствую, как в груди поднимается трепет.

— Здесь кто-то есть? Кто все это приготовил?..

Молчание.

Я поднимаю взгляд к потолку — там под хрустальным плафоном мерцают те же волшебные фонарики, что и внизу.

— Значит, это ты… Дом, да? — шепчу я, чувствуя себя безумно странно. — Ты живой?

Ответа нет, но в тот же миг по воде проходит легкая рябь, будто кто-то прямо сейчас касается поверхности.

Я медленно подхожу к ванной и присаживаюсь на край.

Ох, мне понадобится время, чтобы все это переварить…

Уезжая из монастыря, я готовилась к холоду и одиночеству, к развалинам и пустым стенам.

А оказалась здесь — в доме, где свет сам загорается, где ждет горячая вода и кто-то невидимый, кажется, рад моему появлению.



---

Дорогие читатели, в нашем литмобе "После развода с драконом" вышла еще одна шикарная новинка! Теперь от Эли Шайвел:

После развода с драконом. (не)нужная жена генерала

https://litnet.com/shrt/JgfW



– Амели, я надеюсь, ты примешь наш развод так же спокойно, как и ребёнка от Клариссы двадцать лет назад, – холодно процедил муж. – Будь благоразумна, ты же всегда отличалась мудростью.

– Да уж, мать. Ты всегда была удобной, – вторил ему сын. – Не создавай нам с отцом проблем и сейчас. Эта свадьба выгодна нам с ним, а ты же любишь нас?

Муж-генерал цинично выставил меня за дверь после двадцати лет брака, потому что я стала ему не нужна. Теперь интерес мужа направлен на его новую истинную – дочь ректора академии, в которой учится наш сын.

И чего я размякла? Жалко себя? Ничего, справлюсь, начну жизнь сначала. Я же бывшая разведчица, а у всех хороших агентов всегда есть туз в рукаве.

Знаете, какой у меня козырь? Вот и муж с сыном не знают. А я беременна, наконец-то!





27. Глава 11


Дейран



Кабинет погружен в сероватый сумрак.

За высокими окнами — хмурое сентябрьское небо, низкие тучи медленно тянутся над крышами, обещая дождь.

В камине почти не горит огонь, лишь несколько углей тлеют в глубине решетки.

Воздух в комнате ледяной, сухой — от дыхания поднимается легкий пар. На стенах тонко искрятся защитные печати.

Иней медленно расползается по краю подоконника.

Дейран стоит у окна, сложив руки за спиной. Поза безупречная, как у воина на построении. Лишь сжатые до побелевших костяшек пальцы выдают напряжение. Его силуэт будто высечен изо льда — неподвижный и холодный.

Лайла сидит на диване у камина, кутается в шаль. Ее глаза покраснели от слез, тонкие пальцы мнут носовой платок. На лице следы бессонных ночей.

В этом холодном кабинете она кажется маленькой и беззащитной, почти ребенком — хотя сама недавно стала женой.

— Если бы ты не развелся с ней, — голос дочери дрожит, но в нем проскальзывает сталь, — она была бы жива!

Он не поворачивается. Продолжает смотреть в серое небо, словно ищет там ответ, которого не существует.

Лайла встает, ее шаги тихо шуршат по ковру.

— Ты хотел молодую жену, наследника… — каждое слово звучит как удар. — А теперь? Что тебе с этого? Мама мертва.

Дейран молчит.

Воздух густеет от холода, на стекле проступает изморозь.

Лайла ежится, прижимает шаль к груди.

— Зачем ты отпустил ее одну? — в голосе слышится надлом. — Почему не поехал с ней, отец? Почему?! Ты ведь мог сопроводить ее! Ты ведь мог…

Он медленно выдыхает.

— Не передергивай, — голос низкий, ровный, опасно спокойный. — Никто не хотел ее смерти.

— Смерти… Тела ведь так и не нашли, — Лайла шепчет, опуская взгляд. — Как можно похоронить мать, если не с чем прощаться? Все делают вид, что приняли это, только я не могу. Делия уже вернулась к учебе, а я... — она прикусывает губу, — я не могу просто жить, будто ничего не случилось.

Дейран сильнее сжимает руки за спиной.

Чувствует, как внутри что-то стынет, хотя куда еще холоднее. Лайла говорит то, что он сам не хочет произносить вслух: тела нет.

Потому что он знает — Анара не умерла.

Нить истинности не оборвалась. Она едва тлеет, но все еще связывает их.

— Ты не знаешь всех обстоятельств, — говорит он наконец, не глядя на дочь.

Лайла нервно смеется.

— Обстоятельств? Каких еще обстоятельств, отец? Что кто-то там «потребовал наследника» и ты не смог уговорить маму остаться в твоем доме? Это все оправдания!

Он молчит.

Лед на стекле покрывается тонкими трещинами — магия откликается на эмоции.

— Ты думаешь, я не вижу? — она делает шаг ближе, голос дрожит. — Все привыкли, что ты глыба льда, что тебе все равно. Но я знаю, тебе тоже больно! Ты просто не умеешь это показывать!

Он медленно поворачивает голову, их взгляды встречаются.

В ее глазах — слезы, боль, обвинение.

В его — лишь холод, слишком ровный, чтобы быть настоящим.

— Возвращайся к мужу, Лайла, — тихо говорит он. — Ты зачастила сюда в последнее время.

Дочь замирает, будто не верит, что услышала это. Несколько секунд стоит неподвижно, потом резко отворачивается, прижимая шаль к лицу.

— Ты сам не понимаешь, что потерял, — шепчет она.

Дверь захлопывается с гулким эхом.

Холод в кабинете сгущается, словно сама зима шагнула внутрь.

Дейран остается стоять неподвижно — всего несколько секунд, а потом медленно выдыхает и опирается на край подоконника. Под ладонями — полированный дуб, такой же ледяной, как и воздух вокруг.

Дракон проводит рукой по лицу.

Лед в груди дает крошечную трещину.

Все это время — недели с того дня, когда разбилась карета, — он чувствует ее.

Нить истинности еще цела. Тонкая, прозрачная как паутина. Она дрожит где-то в районе сердца, зовет — но слишком слабо, чтобы различить направление.

Он знает: если бы Анара умерла, все бы кончилось.

Связь оборвалась бы мгновенно, а в груди осталась мертвая пустота.

Но истинность есть.

И вместе с каждым ее колебанием из него уходит сила — вытекает энергия, как кровь из раны.





28. 11.1


Вторая ипостась — дракон — рвется наружу, страдает, воет в глубине его сущности. В груди тошнотворная тяжесть, будто чужие когти сжимают сердце.

Он видит ее во сне.

В блеклом, зыбком мареве — силуэт, мягкий голос, нежный медовый запах и тепло, которого ему теперь особенно сильно не хватает. Иногда она шепчет его имя, а он просыпается, задыхаясь и сжимая простыни так, что костяшки белеют.

Она жива.

Он знает это.

И все же… не может ее найти.

Это невозможно. Истинную не спрятать от дракона — связь сильнее любой магии. Кто-то или что-то укрыло ее за завесой, которую он не может пробить.

Но как понять, кто на подобное способен?

Мысль переходит в звук — в рычание, глухое и звериное. Воздух в кабинете вздрагивает, на стекле выступают новые кристаллы инея.

Дейран выпрямляется, и устремляет взгляд в окно. За мутным стеклом — серое небо, дождь. Он смотрит в него, как в зеркало, и ненавидит свое отражение.

— Я найду тебя, Анара, — шепчет он.

И в этот шепот вплетается клятва.

В мыслях всплывает то, о чем дочь не знает.

То, о чем не должен узнать никто.

История с пророчеством, с поиском новой истинной…

Они заставили его.

Дейран сжимает кулаки, и по коже пробегает холод — магия, вздыбленная воспоминанием.

Та встреча раз за разом проматывается в памяти, словно выжжена в ней. Те образы, разговор, каждая мельчайшая деталь, вплоть до того, что он тогда чувствовал.

Безысходность.

Самое мерзкое из всех состояний, которые он когда-либо испытывал.

Ритуальный зал с высокими потолками, где свет падает через витражи, окрашивая мрамор в золото и алый.

Вытянутые силуэты в черных плащах и драконьих масках. В прорезях для глаз — пустота. Холодная и жуткая.

Их имена нельзя произносить даже шепотом.

Они говорили негромко, но каждый звук отзывался в костях, будто команда, от которой не уйти.

«Империи нужен баланс.»

«Ледяных драконов почти не осталось.»

«Если ваш род угаснет — равновесие падет. Огонь вырвется из недр земли и погубит все живое.»

Он отвечал спокойно и сдержанно, хотя внутри все застывало и крошилось:

«У моего брата есть наследник. Этого достаточно.»

Но они лишь обменялись взглядами — если это можно так назвать, ведь глаз как таковых у этих созданий нет.

«Вы слышали пророчество. Это не тот случай, когда мы предоставляем выбор.»

Сначала он отказался. Но потом прозвучали слова, которые все изменили:

«Если не подчинитесь — потеряете то, что уже имеете. Тех, кто вам дорог.»

Они знали, куда нужно бить. Где у драконов самое слабое место.

Семья. Его девочки. Анара.

Он выбрал меньшее зло.

Думал — защитит их.

Да, сделает больно, поступит несправедливо, но в конечном итоге — спасет.

Но просчитался.

Заключил фиктивный развод. Хотел усидеть на двух стульях: выполнить условия клятого пророчества, и в то же время оставить Анару своей женой. Да, она отказалась терпеть все это, находиться с ним под одной крышей, но он нашел решение, при котором всегда мог знать, что с ней, чем она занята и все ли у нее хорошо.

Потом он все ей объяснил бы, рассказал. Вымолил прощение…

Но если скрыть что-то от любимой женщины возможно, то от созданий в драконьих масках — нет.

Он рискнул. И поплатился за это.

А условия пророчества выполнять все равно пришлось. Артефакт уже нашел вторую пару. Они указали на нее. Он о ней пока ничего не знает, он ее не видел. Но ему эту несчастную уже жаль.

Магия льда внутри него бунтует: раскрашивает инеем стены, а трещинами — стекла.

Дейран до боли сжимает кулаки, и воздух вокруг него становится морозным, густым. Он снова цепляется за единственное, что у него осталось: нить истинности. И снова убеждает себя:

Если связь не оборвана, значит Анара жива.

Его взгляд твердеет, в глазах вспыхивает яркое синее свечение — отблеск драконьего пламени.

— Я найду тебя, — шепчет он. — Выжгу льдом все, что стоит между нами. Взрою землю, проложу пути во все возможные стороны. Но найду.

Даже если после всего она возненавидит его.

Если придется держать ее под замком, под стражей с десятками защитных чар.

Он найдет, и больше не отпустит.

В тишине раздается треск — оконные стекла не выдерживают, разбиваются. В камине вспыхивает голубоватое пламя.

Дракон внутри Дейрана поднимает голову, готовый исполнить только что произнесенное человеком обещание.





