Без названия





Перевод: Кристен | Весь цикл

Редактура: Кристен | Весь цикл

Вычитка: Кристен | Весь цикл

Переведено для группы:



18+

(в книге присутствует нецензурная лексика и сцены сексуального характера)

Любое копирование без ссылки ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд



Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления.





Пролог




Ребёнок был хорошо обучен, пусть не семьёй, а самой жизнью.



В тот миг, когда дверь распахнулась с грохотом, девочка бросилась к матери. Не в поисках защиты, а чтобы её дать. Пойдём со мной, — хотела она сказать, но губы не слушались, и она лишь потянула мать за рукав. Пойдём со мной. Так будет лучше.



Но мать отстранилась, не удостоив дочь даже взглядом, и той не оставалось ничего, кроме как подняться наверх, одной. В спальне спал мужчина. Жестокий, злобный оборотень, которого девочка боялась почти так же, как и грабителей. И всё же она потрясла его за плечо, чтобы предупредить.



— Я хочу, чтобы меня наконец оставили в покое! — взревел он и оттолкнул её. Девочка пригнулась, когда он замахнулся.



— Если ты не можешь заткнуться… — он вдруг осёкся: понял, что что-то не так.



Девочка метнулась глазами в поисках укрытия и юркнула в шкаф.



Она обхватила колени руками и вдыхала затхлый запах старой одежды. Потом раздался вой, и она начала считать. Люди в доме всегда называли её глупой, но она умела считать до тысячи, и эти числа, одно за другим, аккуратно выстроенные в голове, становились стеной, заслоняющей её от криков боли, от рычащих оскорблений, от звука ломаемых костей. Она сидела тихо, даже когда шум стал приближаться.



Двести пять. Двести шесть. Двести…



Кровь просочилась под дверью, и девочка не выдержала. Её испуганный вздох эхом разнёсся по стенам тесного шкафа, прежде чем она успела зажать рот ладонью. Она знала, что теперь обречена.



Нет. Нет, нет, нет.



Дрожащая, она прикусила губу и принялась молиться древнему богу своей матери. В темноте нельзя было различить цвет крови. Останься спокойной, приказала она себе и забилась в кучу старых одеял. Голоса стихли уже минуту назад, но она всё ещё слышала, как кто-то ходит по дому. Может, это мама. Может, она поднимается по лестнице, чтобы найти её…



Дверца шкафа резко распахнулась. Над ней возвышалась тёмная фигура. Высокий силуэт, очерченный светом потолочной лампы. Он был Смертью. Воплощённой Смертью. Охваченная паникой, девочка раскрыла рот, чтобы закричать, но мужчина поднял палец к губам и этот простой жест заставил её замереть.



— Я не фанат визга, — пояснил он и подошёл ближе. За его спиной лежало тело оборотня, которого она пыталась предупредить. Из разорванного горла вытекала густая зелёная жидкость. И следующей должна была быть она.



— Не кори себя, — прогремел его низкий голос, прорывая тишину. — Это не потому, что ты издала звук. Что-то отвлекло его: он огляделся, словно ища потерянную вещь.



— Я почуял тебя сразу, как только вошёл. Он присел перед ней на корточки, не замечая, как ступает прямо в лужу крови.



Зубы девочки стучали от страха. Умоляй его, приказал голос внутри. Проси пощады. Но рот не слушался.



— Ты там, наверху? — крикнул кто-то снизу, и девочка вздрогнула. Она пыталась быть смелой, но слёзы сами потекли по щекам. Мужчина сразу заметил это, и его лицо исказилось недовольством, точно так же, как у матери, когда девочка жаловалась на свою жизнь.



Слабая. Плакса. Эгоистка.



Он вздохнул и протянул к ней руку. Девочка зажмурилась. В панике она желала лишь одного, быстрого конца. Пусть даже болезненного, лишь бы быстрее. Но вместо удара его большой палец мягко стёр с её лица слёзы. Девочка распахнула глаза.



— Эй! — донёсся снизу другой голос, теперь ближе. — Тебе что-нибудь нужно?



Тёмные глаза мужчины задержались на ней. Он снова вздохнул.



— Позвони в опеку, — сказал он.



— Чёрт. Сколько на этот раз?



— Одна.



Мышца на его челюсти дёрнулась, когда он провёл по её щеке в последний раз.



— Не плачь. То есть… можешь, если хочешь. Но так лучше. — на его лице появилось лёгкая, почти усталая улыбка.



— Надеюсь, это худший день твоей жизни. — он сделал паузу. — Когда ты в последний раз ела?



Она моргнула, поражённая неожиданной сменой темы. Если честно, она не помнила. Вчера? Два дня назад?



— Пойдём. Найдём тебе чего-нибудь тёплого. — он протянул руки, и, понимая, что сама она не сможет выбраться из липкой зелёной лужи, девочка позволила ему поднять себя.



Не зная, почему не сопротивляется, когда убийца несёт её вниз по лестнице.



Может, он помог и маме, подумала она. Ведь она знала: этот мужчина достаточно силён, чтобы сделать это. Да, наверняка помог. Она была уверена, что они идут к ней.



И тогда девочка уткнулась лицом ему в шею, успокаиваясь под размеренный стук его сердца. И просто потому, что могла, она снова начала считать. До тысячи.





Глава 1


Она разорвала его и создала заново.

И на всё это ей понадобилась меньше секунды.

Настоящее время

Если бы существовала такая вещь, как идеальная ночь, то это уж точно не она.



Я была раздражена из-за недавнего дождя, из-за слабого, похожего на дольку чеснока, месяца и из-за разряженного телефона, лежащего на прикроватной тумбочке. Но главная проблема в другом: на мне всего два предмета одежды - трусы и майка. Под пушистым одеялом этого было вполне достаточно, но одеяло, к сожалению, пришлось оставить в домике, когда я проснулась около часа ночи с ужасающим осознанием: кто-то пытается ко мне вломиться.



Сейчас осень. Я нахожусь в месте, которое ещё год назад называла Орегоном. Теперь, когда мои гены оборотня всё чаще берут верх, такие вещи, как география и государственные границы, кажутся смешными и несущественными. И всё же главное остаётся неизменным: здесь, на северо-западе, в ноябре очень холодно, а я одета совершенно не по погоде.



— Какое, чёрт побери, удачное время, — бормочу я себе под нос, юркая за сучковатый ствол дугласовой пихты. Грудь тяжело вздымается, пока я смотрю на свою слишком человеческую руку. Сосредотачиваюсь, представляю себе превращение, приказываю своим обгрызенным ногтям вытянуться в когти.



Прими волчью форму, Серена. Превращайся, чёрт возьми, превращайся, иначе…



Но ничего. Тело отказывается повиноваться угрозам. Я поднимаю взгляд к небу, и та сила Луны, о которой так любят говорить, ощущается лишь как ленивое, равнодушное подёргивание где-то внутри. Со сдавленным стоном я продолжаю бежать сквозь лес, чувствуя, как босые ноги скользят по влажной грязи. На ступнях и голенях дюжина мелких порезов. Чем дольше я бегу, тем меньше надежды, что земля сможет скрыть железный запах моей крови.



И бегу я уже давно.



Незваный гость преследует меня. Настигает. Ветер приносит его запах, и то, что он говорит, совсем мне не нравится. Вампир. В расцвете сил. Жадный. Его пьянит азарт охоты, и запах его возбуждения тошнотворно висит в воздухе. Но как бы мерзко это ни было, есть вещи и пострашнее. Ведь если даже я чувствую его запах так отчётливо, значит, он уже достаточно близко, чтобы…



— Ну наконец-то, — шипят слова у меня в ушах, как выстрелы. Через секунду меня швыряет спиной о дерево. Я даже не знаю, что больнее: кора, врезающаяся в кожу, или рука, сжимающая моё горло. А может, его отвратительный, безумный запах.



Лес окутан непроглядной тьмой. Для обычных оборотней такая тьма не существует. Они видят в ней так же ясно, как днём. Но у меня лишь половина этих полезных волчьих генов, и потому ночное зрение подводит, как всегда, в самый неподходящий момент. И всё же жажду крови этого вампира невозможно не почувствовать. Как и блеск лезвия в его руке.



— Не особо-то ты и быстрая, да? — рычит он.



Спасибо, Кэп. Я едва сдерживаю желание закатить глаза и заставляю себя стонать беспомощно, по-человечески.



— Пожалуйста, — выдыхаю я.



Его смрад усиливается, будто для него это любимое извращение: держать женщину в своей власти. Как предсказуемо. Что ж, я даю ему то, чего он ждёт.



— Пожалуйста, не убивай меня, — говорю я, задыхаясь. — Я сделаю всё, что ты хочешь.



— Всё, что я хочу? — повторяет он.



Он заинтересован. Я издала тихий всхлип и широко раскрыла глаза.



— Всё.



Его взгляд пробежал по моему телу, словно оценивая, на что я годна. Торговля органами, бульон из костей, уход за садом. В отличие от меня он быстр. Сверхъестественно быстр. Его нож разрезает мой шелковый топ, углубляя вырез. Какой же он ублюдок.



Но когда он жадно стал осматривать меня взглядами, его вонь достигла пика. А значит, он достаточно отвлечён, чтобы дать мне шанс применить то, чему меня научили на курсах самообороны, куда заставляла ходить моя сестра.



Колено — в яйца.



Удар головой — в нос.



И вишенка на торте — локоть в живот.



Почему бы и нет?



Вампир охнул, пробормотав пару вариантов на тему «чёртова шлюха». Но я свободна. Пусть я и не бегу быстрее него, зато могу схватить горсть земли и бросить ему в глаза, чтобы вызвать дискомфорт и приостановить его. Я панически оглядываюсь и да. Я замечаю острый, угловатый камень. Нагибаюсь, чтобы схватить его.



— Ты, проклятый урод природы, — снова бросается на меня вампир и скручивает мне руку за спину. Я вскрикиваю, но камень уже в моей руке. К несчастью, этот подонок держит моё запястье под неправильным углом, так что я не могу им ударить.



Теоретически я знаю, что делать дальше. Подойти ближе, сместить центр тяжести ниже, повернуться и ударить свободной рукой… и, боже, я действительно стараюсь. К сожалению, вампир пости в два раза лучше среднего бойца, и ничего из этого не срабатывает.



В этот момент в груди у меня что-то ёкнуло. Это плохо кончится.



— Отпусти. Меня. — шиплю ему в лицо.



— Заткнись, — его едкий запах жжёт мне нос. Сопротивление лишь раззадорило его ещё больше. А я сижу по уши в дерьме.



— Я тебя, может, и убить не могу, но я могу чертовски сильно навредить, прежде чем…



— Ох, да? — прерывает его мужской голос. Он доносится откуда-то из-за деревьев. Ровное, неторопливое рычание, одновременно угрожающее и равнодушное. На всей планете нет ответа, который мог бы выбить этот голос из равновесия.



— Ты действительно можешь это, дружище?



Вампир замирает. Прежде чем он успевает сдержать инстинктивную реакцию, я ощущаю голую, жалкую, едкую тревогу.



Я закрываю глаза. Принуждаю пылающее лёгкое делать медленный вдох. Подстраиваю свои ожидания под то, что должно произойти в ближайшие десять минут, позволяю им принять новую форму. Всё ещё жалкую, но хоть чуть менее страшную.

Коэн.

Коэн здесь.

Всё будет в порядке.

Вампир резко ставит меня перед собой и прижимает нож к моей шее. Мне интересно, он собирается использовать меня в качестве заложницы или как человеческий щит? Я ему до плеча, если честно.

— Что, чёрт возьми, ты тут делаешь? — прорычит он.

Вопрос уместный. Коэн живёт в нескольких часах езды и почти два месяца не появлялся здесь. С тех пор как по моей просьбе оставил у лесной хижины кучу провизии, бросил на меня долгий, пристальный взгляд и с насмешкой «Удачи тебе с елками, убийца», что никак не соответствовало той напряжённости в его глазах.

— Ты серьёзно спросил, что я делаю в своей же территории? Чёрт возьми, а что ты тут делаешь, придурок? — с большими, неторопливыми шагами Коэн выходит из кустов.



Он другой. Не такой, как все. Это ясно. И даже не такой, каким был при нашей последней встрече. Его чёрные волосы собраны на голове в растрёпанный, нечесаный пучок. Он неделями не брился, и я подозреваю, что он ещё и не высыпался. Но его присутствие действует на меня привычно: оно приземляет меня, когда я вот-вот потеряю почву под ногами.

Альфа.

Его запах ни с чем не спутаешь. Надёжный и успокаивающий. Идеальный противовес панике вампира. Вампир фыркает: «Если ты приблизишься, я её убью».

Конечно же, Коэн приближается. С той незыблемой невозмутимостью, с какой идет человек, никогда не сомневавшийся в своей способности подчинить мир своей воле.



— Э-э-э. Серена, он говорит, что убьёт тебя. Тебе это устраивает? — его тон не содержит ничего, кроме любопытства. В темноте блестят глубоко-чёрные глаза.



— Ну… у меня на прошлой неделе кончилась лапша быстрого приготовления… — прохрипела я. Не самая лучшая идея, ведь вампир чуть не вырвал мне плечевой сустав. Но слегка насмешливый подъем уголка рта у Коэна почти это компенсирует.



— Ты Коэн Александр, да? Альфа северо-западной стаи?



— Это я. А как тебя зовут, приятель?



— Имя не важно.



— Если ты не скажешь своё, придётся мне придумать. Есть идеи, Серена?



Я прочищаю горло: «Я за «Боба».



— Боб вампир. Нравится.



— Это не моё имя…



— Уже твое, когда леди так сказала. Не хочешь рассказать, что ты делаешь в моём районе, прежде чем я оторву тебе яйца и запихну их тебе в рот?



Вампир не отвечает словами, но крутит мою руку так, что у меня темнеет в глазах и я на грани обморока. Затем он прижимает меня ближе и произносит: «Она может быть слишком ценна, чтобы убивать, но я могу причинить ей много вреда».



— Дерзай. — впервые с его появления я встречаюсь взглядом с Коэном. Я не читаю в нём ничего. — Эта девочка выдержит многое. Или я ошибаюсь, Серена?



Как-то я нахожу в себе силы покачать головой, что наглая ложь. И всё же… может, я галлюцинирую от боли, но мне кажется, я чувствую, как ему это нравится.



— Ты уверен? — спрашивает вампир. — В конце концов, она наполовину человек.



— А ты наполовину мудак. Какое совпадение.



— Все на неё охотятся. После того интервью, которое она дала, все вампиры континента следят за ней.



— Да-да. Уверен, по всей округе стоят столы с табличками «Для вскрытия Серены».



— Но ты знаешь, сколько за неё готовы заплатить? — внезапно голос вампира приобретает убедительный оттенок. — Тот, кто приведёт им гибрида, сам назначит цену.



— Конечно. И они уж точно не расправятся с тобой после того, как ты им её отдашь.



Вампир фыркает.



— Я не дурак. Я первый вышел на её след. Ты думаешь, я единственный, кто гонится за этой наградой? За мной потянутся другие. Как только узнают, что она у тебя под опекой, они налетят косяками. Ты правда хочешь прожить остаток жизни, охраняя полу-человека? Отдай. Я заберу её у тебя. Отвернись и не смотри.



— Если уж речь про предложения, Боб. — говорит Коэн, разводя руки, — То это жалкое. Что я с этого имею? Ты должен предложить мне что-то взамен. Мы можем поделить награду, ты можешь помыть мою машину…



— Говорят, она твоя пара.



Похоже, лес услышал эти слова. Будто понял. На мгновение замирает каждая мелкая тварь, каждый лист, каждая капля воды в ожидании реакции Коэна.



— Правда? — он идёт к вампиру, всё ещё совершенно расслабленный. Как будто просто прогуливается вечером по парку. Совершенно беззаботно.



— Да. И знаешь, что ещё говорят?



— Бьюсь об заклад, ты сейчас мне скажешь.



— Что она тебя отвергла.



— Ой. — Коэн не выглядит тем, кого это хоть как-то задевает. — Твоя логика, несомненно, в том, что я с радостью отомщу ей, отдав её тебе.



— Хуже не будет. Покончишь с ней раз и навсегда.



Коэн поднимает руку, и вампир отшатнулся. Но он лишь массирует виски, как утомлённый отец, который не понимает, зачем его ребёнок снова засовывает мел в нос.



— Ох, придётся тебя убить, и потом Йорма завалит меня бумажной волокитой. — он вздыхает, и в голосе слышна такая нетерпеливая нотка, что кровь в моих венах стынет.



На вампира это не действует так, как ожидалось. Он произносит:



— А она ведь красивая, да?



Я замерла. Как и Коэн.



— И в данный момент она не в состоянии никого отвергнуть.



Ответа нет.



— Понимаешь, о чём я, Альфа?



Вдруг Коэн стал совсем не похож на спокойного. Каждое атом его тела в полной боевой готовности, направлено на добычу. На меня.



— Как я уже сказал, она действительно красива. Я бы не возражал отдать её тебе, когда с ней закончу, — предлагает вампир.



Зрачки Коэна сжались, и от него так и разит отвращением, что вампир предпочитает отступить.



— Или можешь развлечься с ней прямо сейчас. Тогда я унесу её молча, без вопросов. Ей не кому будет пожаловаться.



Вдалеке ухнула сова. Я задержала дыхание и ждала, что Коэн пошлёт вампира к чёрту, но тишина затянулась, и выражение его лица осталось совершенно нечитаемым, и спустя некоторое время…



Коэн кивает.



Сердце становится тяжёлым, как свинец.



Нет. Он бы так не поступил. Никогда.



— Коэн? — говорю я тихо, почти шёпотом. Наполовину вопрос, наполовину мольба.



— В своё оправдание, Серена… — Коэн пожимает плечами. — С тобой всегда одни неприятности.



Меня обдаёт холодом с головы до пят.



— Нет. Не надо. Коэн, прошу, не…



— Я взял на себя смелость немного начать, — произносит вампир, и прежде чем я успеваю понять, что он имеет в виду, его свободная рука стягивает лямку моего разорванного топа с плеча.



Взгляд Коэна останавливается на моей обнажённой груди, как будто я не человек, а кусок мяса. Жертва, чью цену он оценивает. Что-то, созданное лишь для того, чтобы им пользовались. Я вижу, как его зрачки совершают странный танец, ощущаю едва уловимое изменение его запаха, прежде чем он пробормотал:



— Вот так заключают сделку. Я знал, Боб, ты не подведёшь.



Моё тело вновь готовится к превращению. И вновь он меня игнорирует. Сдавленно рыча, я бьюсь в захвате вампира, отчаянно пытаясь вырваться. Но он сильнее. А Коэн, вероятно, сильнее нас обоих. Даже если я смогла бы вырубить одного из них — мне конец.



Я стискиваю камень в руке, но в этом согнутом положении не могу им воспользоваться. Паника пронизывает тело, гулко бьётся в груди.



— Она вся твоя, Альфа. Делай с ней, что хочешь, — хрипит вампир и издаёт прерывистый, мерзкий смешок. Он опускает нож и толкает меня немного вперед, не выпуская из захвата. От него веет уверенностью, что всё для меня кончено, что он победил.



— Может, ей это даже понравится?



Коэн подходит ближе. Так близко, что я чувствую исходящее от него тепло. Я стискиваю зубы и бьюсь в руках вампира. Этого не может быть.



Альфа защищает, звучит внутри тихий голос волчицы. Альфа — это сила. Он не оставит тебя. Только вот я в этом уже не уверена.



Коэн останавливается передо мной и смотрит так, будто я его собственность. И… да. Похоже, именно так он и думает.



— Правда? — спрашивает он низким, глубоким голосом. Его взгляд ласкает моё лицо, потом замирает на груди. Он подходит ещё ближе, и его присутствие окутывает меня, словно тёплое покрывало. Его запах, надёжный, обволакивающий, лишает дыхания. На миг я забываю и о вампире за спиной, и о хвое, врезающейся в ступни.



— Прошу… — шепчу я, но сомневаюсь, что он слышит. Его ладонь касается моей щеки, большой палец скользит к нижней губе.



— Правда, Серена? Тебе бы это понравилось?



Меня вновь захлёстывает паника. Я отчаянно мотаю головой.



Нет. Нет.



— Ну что ж… — Его глаза становятся мягче, и он вздыхает, наполовину с усталостью, наполовину с иронией. — Тогда тебе стоит воспользоваться камнем в руке, убийца.



Мне нужно несколько секунд, чтобы осознать, что он имеет в виду, и почувствовать, как хватка вампира слегка ослабла. Выдернуть руку и вонзить зазубренный край камня ему в живот оказывается так просто, что это даже немного разочаровывает. Как будто драматизм сцены не удался.



— Что за…? — вампир сгибается пополам. Я замахиваюсь снова, но он выпрямляется и швыряет меня на землю. Поднимает нож, целится мне в горло.



— Проклятая сука…



И вдруг застывает. Резко, сдавленно вздыхает, будто внезапно понял что-то ужасное. Его глаза распахиваются, рот раскрывается и на мгновение мне кажется, что он собирается извиниться. Потом он выплёвывает фонтан густой, чёрно-бордовой крови, теряет равновесие и падает лицом вниз в мох прямо рядом со мной.



Он больше не двигается. И я тоже. Не знаю, что это говорит обо мне, но я не могу отвести взгляд. Смотрю, как из глубоких, параллельных, когтистых ран на его спине течёт кровь и как запах железа смешивается с сыростью земли.



Проходит долгое время, прежде чем я выхожу из оцепенения, смотрю на себя: наполовину голая, но, как ни странно, целая, а потом на Коэна. Он спокоен, безразличен. Любой другой помог бы мне подняться, но не Альфа северо-западной стаи. Он лишь медленно качает головой и вытирает руку, которой только что убил человека, о фланелевую рубашку. Глубокие пурпурные полосы крови на чёрно-белой ткани выглядят почти красиво.



Он не сразу вспоминает, что я вообще существую.



— Вечер добрый, Серена, — произносит он ровным, совершенно спокойным голосом. Вся прежняя интенсивность исчезла. Может, он знает, что малейшее сочувствие обрушит меня. А может, ему и правда никогда ни до чего не было дела.



— Как прошла ночь?



— Без происшествий, — выдыхаю я.



— Да? А выглядишь ты паршиво.



— Правда? — пот катится по виску, скользит между грудей, которые я поспешно прикрываю, насколько могу. — Это так ты разговариваешь со своей любимой парой?



Он приподнимает бровь.



— Я сказал, что ты моя пара. Но не говорил, что любимая.



Я издаю короткий, возмущённый смешок. По крайней мере, не начинаю плакать. Хоть какая-то гордость осталась. Коэн холодно меня осматривает, затем присаживается рядом.



— Нам пора идти, — говорит он.



— Куда?



— В логово. — он подхватывает меня: одна рука под спиной, другая под коленями. В одно мгновение холод кажется далёким воспоминанием.



— Время прятаться в лесу закончилось, убийца.





Глава 2




— Ни за что.



— Если ты сам ей не скажешь, Коэн, она всё равно узнает.



— Серьёзно? Как? Украдёт мой дневник? Или она умеет читать мысли?



Лоу хотя бы сохраняет видимость смущения.



— Я не собираюсь скрывать это от Мизери. А Мизери не станет скрывать это от неё.



— Вот чёрт. Знаешь, мне больше нравилось, когда ты был одиноким и депрессивным. Скажем, я расскажу Серене, и что дальше? Из этого всё равно ничего не выйдет, даже если бы она проявила интерес.



— Если мы сделаем это публично… Если она станет официальной парой альфы северо-западной стаи, ни один оборотень не посмеет тронуть её. Какая бы она ни была — гибрид, не гибрид.



В животе Коэна закипает смесь злости и возмущения.



— Ни один оборотень не посмеет тронуть её, потому что я буду рядом, чтобы убить любого, кто попробует.



— Да? Правда? — Лоу поднимает бровь. — Мизери здесь, а Серена хочет остаться с ней. Ты не сможешь быть рядом всё время.



— Тогда я перееду в поместье Морленд. Моя стая сама справится без меня.



Но Лоу смотрит на него тем самым взглядом, каким смотрел ещё в двенадцать — слишком серьёзным для своего возраста, будто в его сжатом до судороги сфинктере держатся колонны мироздания. Коэн никогда не мог это выносить. Тогда он просто хотел уберечь Лоу от ужаса их природы, природы оборотней. И, по сути, всё ещё хочет.



— Ты невыносимо раздражаешь, — Коэн проводит рукой по лицу.



— Ага. — Лоу встаёт. — У меня было отличное пример для подражания.





Четыре с половиной месяца назад



Территория юго-западной стаи





Первое, что говорит мне Коэн Александр:



— Шнур не воткнут.



Фраза, достойная учебников по истории, правда.



Я уверена, именно так начинаются все великие любовные истории: девушка пытается включить ноутбук, яростно давит на кнопку питания; огромный мужчина в клетчатой фланелевой рубашке стоит, облокотившись на дверной косяк, и смотрит на неё с откровенным скепсисом. И вот оно, эго-разрушающее унижение: произвести всё, что угодно, только не блестящее впечатление на человека, которого обожают и уважают все твои друзья.

Коэн появился несколько часов назад, прямо на подъездной дорожке Лоу, с младшей сестрой Лоу за спиной, и вызвал грандиозное воссоединение, которое сейчас происходит внизу. Ана не в силах сдержать восторг. Мизери делает вид, будто ей всё равно, хотя на деле совершенно без ума от Аны. А Лоу будто его не сшибает с ног каждый раз, когда Мизери пытается скрыть свои чувства (и у неё это, разумеется, не выходит).

Мило. И, честно говоря, они заслужили немного личного пространства.



Мизери — в лучшем состоянии, чем когда-либо.



Я — не в худшем, но, скажем так, место для улучшений есть.

Последние два месяца я провела в плену на территории вампиров. Долгое время я была уверена, что моё похищение закончится тем, что мою селезёнку скормят енотам. Так что мне выпал шанс на перерождение, с которым я пока не знаю, что делать. Я словно бреду сквозь вязкое пространство, то ли во сне, то ли наяву; мысли путаются, нервы оголены. После месяцев тишины даже шёпот кажется мне слишком громким. Цикады будто специально стараются прорвать мои барабанные перепонки. Моя кожа то горит, то леденеет.

В последнее время я полюбила одиночество. Поэтому прокралась в кабинет Лоу, уселась в кожаное кресло, взяла ноутбук и приняла решение проверить почту.

И именно в этот момент Коэн заходит в комнату и решает просветить меня насчёт шнура.

— О. — я бросаю взгляд на болтающийся шнур. — Ага… ну да, конечно. — улыбаюсь, стараясь изобразить идеальную смесь самоиронии и смущения, пока ищу розетку.



— Слева от тебя, — говорит он.



Я поворачиваюсь.



— Другое «слева».

Мне хочется выйти наружу, проглотить дикобраза и ждать, пока внутреннее кровотечение сделает своё дело. Вместо этого я откладываю ноутбук и поднимаюсь.



— Коэн, верно? Приятно познакомиться. — протягиваю ему руку.



Он смотрит на неё и не пожимает.

Ладно, думаю я, и прячу руку в задний карман. Может, это какое-то оборотническое дерьмо. Может, чтобы пожать ему руку, нужно иметь IQ выше комнатной температуры, чего, очевидно, у меня нет. Мизери упоминала, что он «исключительное мудацкое чудо природы». Редкий комплимент с её стороны. Так что, если я ему не понравлюсь, плакать не буду. Тем более, у меня есть дела поважнее.



— Что-нибудь ещё? — спрашиваю я с вежливо-ледяной улыбкой.



— Я хочу поговорить. У тебя есть минутка?



— Конечно. Что случилось?

Он не отвечает. Просто смотрит. И смотрит. И смотрит ещё немного.



Его глаза… не совсем чёрные. И не серые. Что-то между.



Отражающие. Они напоминают мне смолу, густую, липкую, ловко расставленную ловушку. Я не могу оторвать от них взгляд, но и выдержать его тоже не могу.

— Ты здесь, чтобы посмотреть на гибридку? — спрашиваю я без враждебности.



Все оборотни, которых я встречала до этого, всегда были ко мне дружелюбны, и любопытство это невысокая плата за гостеприимство. Особенно если учесть, что большинство людей просто застрелили бы меня на месте.

— Вот она я, — говорю и поворачиваясь вокруг своей оси, чтобы он мог рассмотреть меня со всех сторон. Полный обзор в триста шестьдесят градусов.



— Честно, я думаю, выгляжу совершенно по-человечески, но…

Я замолкаю, потому что его глаза…



То, что с ними происходит, не нормально.



Они вспыхивают светом, зрачки сужаются, и…Коэн рычит. Откидывает голову, обнажая сильную шею и двигающийся кадык.



— Что, чёрт возьми, я натворил, чтобы заслужить такое? — бормочет он.



— Прости, что? — я моргаю.



— Ах да. Вспомнил. — он снова опускает голову и тяжело вздыхает. Его голос низкий, хриплый.



— Я был засранцем большую часть своей жизни, наверное, поэтому.



— Я… не совсем понимаю, о чём ты.

Тяжёлые шаги гулко раздаются по лестнице. Через пару секунд к нам поднимается Лоу.



— Ты ей сказал? — спрашивает он.



— Пока нет.

Лоу кивает и это первый знак, что разговор будет куда серьёзнее, чем банальное:



«Можно спросить, как именно питаются гибриды и линяете ли вы осенью?»

— Где Мизери? — спрашиваю я, внезапно чувствуя, как сердце уходит в пятки. — И Ана?



— С ними всё в порядке. Они внизу, — отвечает Лоу и делает короткую паузу. — Хочешь, чтобы Мизери поднялась?



— Я… — да, хочу. Но во мне всё ещё живёт потребность быть взрослой женщиной, которая может обойтись без своей вампирской грелки.



— Нет, не надо.

Лоу оборачивается к Коэну.



— Ты и правда хочешь сказать ей это прямо сейчас?



— А почему бы и нет?

Они стоят передо мной и молча смотрят. Лоу с выражением сочувствия, будто я раненая кошка, которую он должен поймать, чтобы сделать ей укол. А Коэн… его я не могу прочитать. Может, именно поэтому он кажется таким тревожным.

А может, дело в шрамах. Три параллельные полосы когтей на лице, например.



Средняя идёт от лба, пересекает бровь и тянется вниз по щеке: тонкая, прямая, старая линия. Есть и другие. У верхней губы, на подбородке, под ключицей. Но ни одна не свежая, не красная, не воспалённая. Ни одна не говорит о том, что он жаждет драки.

И он высокий. По-настоящему высокий. Всего на пару сантиметров выше Лоу, но при этом раз в десять внушительнее. Потому что Лоу выглядит прирученным, шепчет тихий голос где-то глубоко в моей голове. Лоу умеет сдерживаться. А Коэн — дикий. Неукрощённый. Он делает то, что захочет…

— Ты моя пара, — говорит он внезапно. Без пафоса. Почти буднично.

Я моргаю. Наверное, ослышалась. Такое я проходила в университете. Лингвистика, третий курс, факультатив по ритмическим структурам речи. Ошибки восприятия интонаций.



— Что ты сказал?



— Ты и вампирша, вы ведь близки, да? — спрашивает он спокойно, почти равнодушно. Издевается?



— Она ведь объяснила тебе, кто такие пары, верно?



Я медленно киваю.



— Так вот. То, кем Мизери является для Лоу, ты являешься для меня.

О.



О?



О…

— Это, эм… окончательный диагноз? — выдыхаю я.



Его губы едва заметно дёргаются.



— Боюсь, лекарства не существует.



— Понимаю. — я прочищаю горло. — Ну что ж, отношения явно развиваются с пугающей скоростью.



Его слова меня ошарашили, но то, как уголки его глаз мягко сморщиваются от сдержанного смеха, поражает куда сильнее. Его смех это низкое, тёплое рычание, от которого моё сердце сбивается с ритма.

— Ты понятия не имеешь, малыш, — говорит он.



Я скрещиваю руки на груди.



— Учитывая ситуацию, тебе точно стоит называть меня малыш?



— Не настаиваю. Как тебе больше нравится?



— Ну, можно просто по имени. Но если уж тебе так нужно прозвище, пусть в нём будет немного больше…



— Больше…? — подсказывает он.



— Больше клыков, — отвечаю я.

Он приподнимает бровь.



— Лечение корней зубов?



— Нет. Да ладно тебе, ты знаешь, о чём я. Что-то, что внушает страх.



— Крах рынка недвижимости.



— Ладно, меньше страха, больше... благоговения. Как будто перед воительницей.

Он скептически меня осматривает.



— Ты вообще какого роста? Метр пятьдесят?



— Метр пятьдесят восемь, между прочим. И чтобы ты знал, этими коротенькими ножками я недавно перебила нескольких вампиров.



— Вот это да, настоящая убийца.



— Ребята, — голос Лоу заставляет меня вздрогнуть. Я совершенно забыла, что он тоже здесь.



— Может, вернёмся к делу?

Коэн и я обмениваемся быстрым взглядом в духе: у него что, простите, за палка в заднице?

— Думаю, эта часть разговора закончена, — говорит Коэн, лениво отталкиваясь от дверного косяка.



— Она получила информацию. Поняла. Так что теперь все можем заняться своими делами, например, руководить стаей... или... — он бросает взгляд на мой ноутбук, — бойкотировать розетки.



Я с трудом удерживаю улыбку.



— Один раз забываешь воткнуть шнур питания — и всё...

— Серена, — снова перебивает нас Лоу. — Ты правда понимаешь, что всё это значит?



В его голосе тревога, резкий контраст с полной безразличностью Коэна. И вдруг осознание обрушивается на меня, как удар. Нет, не понимаю. Потому что я вообще не задумывалась об этом.

— Это... это значит, что он... — Мизери почти ничего не рассказала о всей этой истории с «парами». А Лоу не спешит раскрывать душу.



— Это значит, что я ему нравлюсь?



— Да, — отвечает Лоу, ровно в тот момент, когда Коэн произносит:



— Нет.



Я морщу лоб.



— Прекрасно. Теперь всё ясно. Спасибо, мальчики.

Лоу мрачно смотрит на Коэна, а тот расплывается в ухмылке. Потом Лоу снова обращается ко мне:



— Послушай, я уверен, ты очень приятный человек. Но дело не в этом.



— А в чём тогда?



Лоу массирует переносицу.



— Когда оборотень находит свою пару, это вызывает целую цепочку физиологических изменений. Мизери сравнила это с любовью с первого взгляда, и в этом есть доля правды, но...



— Извини, — перебиваю я его. — Можешь нас оставить?

Я смотрю на Коэна, но вопрос обращён к Лоу, и запах его беспокойства выдаёт, насколько он тревожится.

Честно говоря, наедине разговаривать с потенциальным психом, который, возможно, прямо сейчас решит на мне жениться, идея из разряда самых паршивых. Но я подозреваю, что если бы Коэн хотел причинить мне вред, он бы уже это сделал и присутствие Лоу тут ничего бы не изменило. А главное, я чувствую, что Коэн вовсе не хочет мне зла.

— Пожалуйста, — спокойно добавляю я.



Коэн кивает в ответ на вопросительный взгляд Лоу. Один раз.



— Крикни, если что-то случится, — резко говорит Лоу, разворачиваясь на каблуках. Примечательно, что он обращается к нам обоим.

И вот мы остаёмся одни. Мой желудок будто стал легче килограммов на десять. Странное ощущение.

— Можешь зайти? И... э-э, присесть.

Он выполняет просьбу без лишних слов и тут же опускается на колени, чтобы вставить этот чёртов шнур в эту чёртову розетку. Я делаю вид, что ничего не заметила, и закрываю дверь.

Коэн разваливается на стуле рядом со мной, чересчур расслабленно, как большое хищное животное, оценивающее добычу. Будто мы обсуждаем расписание вывоза мусора, а не психологический рубеж в жизни оборотня. Может, вся эта история с «парой» вовсе не такая уж серьёзная?

— Лоу выглядит... — я снова сажусь и разглаживаю штанины спортивных брюк. — Очень заботливым. И очень встревоженным. За нас обоих, думаю.

— Разве он не очарователен? — в голосе Коэна звучит неподдельная нежность. — Он всегда таким был, ещё до того, как у него... хм... опустились яйца. Лучший оборотень, которого я когда-либо встречал.

Я улыбаюсь.



— Рада, что Мизери в надёжных руках.



— И наоборот.



— Тебя не смущает, что она вампир?



— Они, очевидно, очень небезразличны друг к другу, — отвечает он, и в его голосе звучит уверенность, будто это единственное, что нужно, чтобы заслужить его одобрение. И мне это кажется... красивым.



— Значит, — я провожу языком по внутренней стороне зубов, — любовь с первого взгляда, да?



Коэн морщится.



— Не совсем. Лоу немного романтик.



— Да?



— Побочный эффект воспитания, видимо. Вся эта вежливость просочилась и в его мировоззрение.

— Но твое мировоззрение остаётся неизменным. Потому что ты… не благоразумный?

Он не отвечает, но по его запаху я понимаю, что он со мной согласен.



— То, что происходит здесь, мало связано с привязанностью или любовью, Серена.



— А с чем тогда?



Одно сердцебиение. Его губы чуть поднимаются в уголке.



— Серьёзно?



Я непонимающе уставилась на него.



— О, убийца. Хочешь, я по буквам тебе произнесу, если нужно?



— Нужно. Объясни, будто мне пять лет.



— Не уверен, что смогу объяснить это без нарушения возрастных ограничений.



— Что ты имеешь в виду… ооо… — мои щёки заливает жар.

Я смотрю на Коэна во все глаза, пока не осознаю, что прижала ладонь к груди, как викторианская гувернантка, шокированная неприличным словом, и тут же резко опускаю руку.



— Я… — я качаю головой. Я не хочу выглядеть как жалкая сиротка, выросшая без уроков полового воспитания и уверенная, что дети появляются, когда сопли достигают критической массы. Это не про меня. Хотя когда-то да. В юности.

Мизери была своего рода страховкой вампиров. Обязана была жить среди людей или быть убитой, если вампиры нарушат хрупкое перемирие между нашими видами. Я была её подружкой. Сиротой, «случайно» выбранной, чтобы подружиться с ней, следить, чтобы она не чувствовала себя слишком одинокой (на что, если честно, всем было наплевать) и не становилась слишком непокорной (чего все панически боялись).

Вот только эта якобы случайно выбранная человеческая сирота оказалась тщательно подобранной помесью человека и оборотня, за которой вампиры должны были следить, чтобы никто не узнал, что люди и оборотни на самом деле совместимы… репродуктивно. И, не дай бог, решили бы перестать ненавидеть друг друга. Или даже объединиться против вампиров.

Неожиданный поворот, да?



Тогда, правда, никто этого не знал. Всё, чем я была и кем должна была стать, зависело от Мизери. Даже моё образование. А поскольку никто не был компетентен обучать вампиршу анатомии размножения, уроков полового воспитания не получила и я.

Но как только мы оказались за пределами их мира, доступ в интернет, свидания и парни, всё это было у нас в полном распоряжении. Ну и секс, разумеется.

Хотя всё это кажется древностью. Горстка лет, которые ощущаются как целые геологические эпохи.

Тогда я ещё была человеком. Я не боялась полнолуния и не задумывалась, какого цвета будет моя кровь, если порежусь. Когда я начала понимать, что со мной что-то не так, вся концепция секса внезапно показалась до смешного ничтожной.

В начале моего пленения я немного тревожилась, что секс может быть мне навязан. Когда этого не произошло, я с огромным облегчением просто забыла об этом.

И вот я здесь.



Думаю об этом.



В моей голове слово «секс» просыпается, как гигантский дракон.

— Скажи… — я сглатываю. — Те биологические изменения, о которых ты говорил… ты вообще себя контролируешь?



Проходит мгновение, прежде чем он понимает, о чём я. Когда до него доходит, я почти ожидаю, что он отмахнётся от вопроса, но его твёрдое «Всегда» звучит не как защита, а как факт. И мне становится легче ему верить.

— То есть ты просто хочешь…?



— Верно. — Он небрежно кивает.



— Да, я бы выпил чашку Эрл Грея. Да, я согласен пройти короткий опрос ради 10% скидки. Да, я хочу тебя…

— Надеюсь, это не прозвучит самовлюбленно, но… чем это отличается от реакции большинства мужчин, которых я встречала?



Как только слова слетают с губ, я морщусь.



— Боже. Я правда звучу самовлюблённо. Прости. Клянусь, я не думаю, будто я какая-то новая Елена Прекрасная, чьё лицо способно вызвать тысячу эрекций…

— Ты - самая красивая женщина, которую я когда-либо видел, — спокойно говорит он.



Как будто это ничего не значит.



Как будто он просто делает комплимент моему вкусу при выборе носков.



Как будто я могла бы быть отражением бородавки в дверной ручке, и для него это бы ничего не изменило.

И, возможно, именно это то, что мне сейчас нужно.

Моя внешность всегда была для меня больной темой. Поводом для стыда.



«Ранняя сексуализация» так когда-то выразилась моя подруга с дипломом по психологии.

Когда Мизери и мне было по двенадцать, наши тела пошли разными путями.



Она стала выше, изящнее, почти эфирной. А я мягче, с изгибами. Мой организм вдруг начал распирать изнутри. Я стала тем, у кого есть бёдра и грудь, и взрослые мужчины начали смотреть на меня так, что по спине пробегал холодок, смесь отвращения и опасности.

— Может, в этом есть что-то хорошее, — скептически сказала Мизери, заметив, как мистер Элрод провожает меня взглядом.



— Может, это просто значит, что ты красивая.



— Сомневаюсь, что такие взгляды от мужчин, которые вдвое старше меня, означают хоть что-то другое, кроме желания использовать меня в той или иной форме.

И в этом, собственно, и заключался весь смысл. Мизери была страховкой. Мизери должна была жить, иначе на юге североамериканского континента вспыхнула бы межвидовая война. Мизери была особенной. А значит неприкосновенной.

Я же, напротив, была человеческой сиротой. В любой момент заменимой. Таких девчонок, как я, было хоть пруд пруди. Моя ценность стремилась к нулю, и все прекрасно это понимали. Я видела это в их холодных взглядах. Слышала в их замечаниях, которые они даже не утруждали себя произносить шёпотом. Чувствовала это, когда мне приходилось выпрашивать первый лифчик или одежду, из которой я не выросла бы за пару месяцев.

Я находилась там только потому, что они решили, будто так правильно. И у меня не было никакой защиты. Кто мог знать, что со мной случится, если я хоть на мгновение ослаблю бдительность? Я знала. И в двенадцать лет каждую ночь подклинивала ручку двери стулом изнутри.

— Не сомневаюсь, что многие мужчины обращают на тебя внимание, — сказал Коэн. — Но я не человек, поэтому не знаю, насколько это отличается.

Он пожимает плечами снова, как будто ему наскучил весь этот разговор.

— Возможно, различие только количественное. В конце концов, всё сводится к гормонам. К сексу. Всё остальное, симпатия, а тем более любовь, не имеет никакого значения.

— Понимаю, — я барабаню пальцами по подлокотнику кресла, откидываюсь и пристально его рассматриваю. Осознанно наблюдаю, какие чувства он во мне вызывает.

В моей прежней жизни я бы даже не взглянула в его сторону. Но Серена-оборотень окидывает взглядом его чёрные волосы, падающие на лоб, и чисто выбритое, резко очерченное лицо, слишком интенсивное, слишком дикое. Слишком грубое. И лет на десять старше меня.

Мне всегда нравился совсем другой тип мужчин. Милый, вежливый, заботливый.



Мальчишеский. Моего возраста.



Нежные парни, которые подчёркивали любимые фразы в книгах, что мы читали вместе, и были достаточно уверены в своей мужественности, чтобы спокойно одолжить мой увлажняющий крем, если оставались у меня на ночь.

Я никогда не любила, когда меня захлёстывают чувства.



Коэн — альфа стаи, контролирующей четверть страны.



Меня сбивает с толку уже сам факт, что он дышит тем же воздухом, что и я.



Он настолько противоположен моему обычному вкусу, что, кажется, для этого пришлось бы использовать транспортир.

— То есть, если подытожить, — говорю я, будто диктую протокол, — Ты находишь меня привлекательной.



— Это, пожалуй, и есть определение слова «преуменьшение», — отвечает он. — Но да.



Мне становится немного жарко.



— Но ты ведь не собираешься, э-э, умереть от разбитого сердца из-за меня?



Он тяжело вздыхает.



— Люди такие, блядь, драматичные.



— А оборотни такие засранцы, — сладко отвечаю я.



— К твоему счастью, ты наполовину то и другое.

Я прикусываю щёку, изо всех сил стараясь скрыть, как меня рассмешил его ответ.



Но по озорному блеску в его глазах ясно, он всё понял.

— Ну, ты, видимо, не можешь контролировать, насколько тебя ко мне тянет, — говорю я, — так что я не стану говорить, что мне приятно. Хотя ты, наверное, неплохой парень. Ты, э-э, выглядишь так, будто проводишь полдня, коля дрова с голым торсом…



— Не колю.



— Нет?



— Я оборотень.



— Ага, — киваю я. — В общем, я хотела сказать, что ты явно неплохая партия.



Но я почти ничего о тебе не знаю. Понятия не имею, сколько тебе лет, какая у тебя фамилия, какой у тебя любимый цвет… Наверное, чёрный. Верно?



— Вообще-то, я больше люблю красный.



— Как человеческая кровь?

Он не опровергает.

— Ну ладно. Как я уже сказала, спасибо за информацию.



К сожалению, сейчас я не в том состоянии, чтобы вступать в отношения, так что вынуждена отклонить твоё предложение и…



— Какое предложение?



— То, которое ты только что… — я хмурюсь. Потому что никакого предложения он мне не делал.



— Этот разговор не приглашение, убийца.

Он прав.



Хотя я не понимаю, почему осознаю это только сейчас.



Коэн не клеится ко мне.



Он не пытается плавно влиться в мою жизнь, как герой из Cha Cha Real Smooth.



Он не решил, что мы идеальная пара, подходящая для дружбы с Мизери и Лоу, чтобы вместе устраивать семейные ужины.

Он вообще ничего от меня не ждёт.

Но…

— Тогда зачем ты хотел, чтобы я знала? — спрашиваю я тихо.



— Потому что это правда. И потому что ты должна это осознавать, — отвечает он спокойно, словно для него истина и осознанность, два понятия, которые не могут существовать друг без друга.



— А вы с правдой, значит, в особенно близких отношениях?

Он некоторое время изучающе смотрит на меня.



— Я не стану тебе лгать, Серена.



— Ну а я, скорее всего, буду лгать тебе постоянно.



— Да ну? — его улыбка почти восхищённая. — И что за ложь ты рассказываешь?



— Всякую разную, — я сглатываю, опускаю взгляд на колени. — Но только если это служит всеобщему благу.



— Ты уверена?

Да.

— А ты? Ты уверен?



— Уверен в чём?



— Откуда ты знаешь, что я действительно твоя пара?



— Просто знаю. Поверь мне.

Удивительно, но я верю. Хотя, если быть честной, дело не столько в том, что он чувствует, сколько в том…



— А как вообще понять, что кто-то твоя пара? Я хочу знать, чувствую ли я то же самое к тебе.



Он отмахивается:



— Не чувствуешь.



— С чего ты взял?



— Если бы чувствовала, знала бы.



— Не обязательно. Может, признаки есть, просто я их не замечаю, потому что я только наполовину оборотень.



— Нет, такое ты бы не пропустила.

Горло пересыхает. Сердце тяжелеет от разочарования.



Что, я надеялась? Да нет же. Чёрт, нет.



Мне не нужна никакая пара, что бы это ни значило.



Моя сексуальность заросла паутиной настолько, что даже у этих паутин успели вырасти собственные паутины.



Я всегда нуждалась в пространстве, в одиночестве.



Да и вообще, я только начинаю понимать, чего хочу от жизни.



Это всё, не начало чего-то.

И всё же…

— Но с тобой я чувствую себя… в безопасности, — признаюсь я, на мгновение словно прячусь внутрь себя, пытаясь нащупать в этом странном теле и запутанном мозгу хоть немного ясности.

Присутствие Коэна давит, словно занимает слишком много места в комнате, и всё же с ним мне спокойно, удивительно спокойно. Никакого беспокойства. Никакого страха. Никакого ужаса перед тем, что будет дальше.

— Это потому, что я альфа, — отвечает он. — Мы создаём порядок. Спокойствие.



— Но рядом с Лоу я себя так не чувствую.



Он отмахивается почти раздражённо:



— Не придавай этому значения. Это ничего не значит.



— Но… — я сама не понимаю, зачем спорю. Он ведь только что подарил мне возможность отступить.



— Ладно. Ну, поскольку это явно одна из тех ситуаций с неразделённым влечением, с которыми нам всем время от времени приходится как-то справляться…



— Ах да? — кажется его это забавляет, как будто знает что-то, чего не знаю я.



Неужели он не должен быть хотя бы немного разочарован?



— Ты же лучший друг мужа моей лучшей подруги. И я хочу, чтобы у нас были нормальные отношения. Может, мы могли бы, ну… просто дружить?



— А если ограничимся приятельством? — парирует он.



Я не понимаю, шутит ли он, поэтому просто киваю:



— Договорились. И можешь втихаря по мне страдать, если уж так приспичит.

Он тихо смеётся, хрипло, сдержанно, но этот смех живёт в морщинках у его глаз, и он словно тянет меня за собой.



— Спасибо, — говорит он. Он не выглядит ни подавленным, ни расстроенным.



Возможно, он просто из тех, кто в любой ситуации находит повод усмехнуться.

Мы с Мизери делали то же самое, когда всё было дерьмово, а дерьмово было почти всегда. Мы смеялись, пока всё не становилось ещё хуже. Смеялись истерично, но это помогало, хоть как-то отвлекало. Я и сейчас такая же. Мизери может сколько угодно устраивать уютную семейную жизнь и ощущать себя частью чего-то,



а я, я всё то же чёртов беспорядок.

— Всё равно ты бы не захотел меня, если бы не эта биологическая штука, — тихо, почти шёпотом произношу я. — Я же полное бедствие.

Он слышит.



— О да. Ты беда, — спокойно подтверждает он.



— Эй! — я возмущённо задираю подбородок. — Мне одной разрешено это говорить, ясно? Не тебе.

— Серена, ты — наполовину человек, наполовину оборотень, которая сама призналась, что она патологическая лгунья. Не понимает, как работает электричество, и, без сомнений, страдает тяжёлым посттравматическим расстройством. Поверь, это даже ребёнок бы заметил.

Я бы хотела возмутиться. Очень. Но вместо этого смеюсь, не в силах сдержаться. Коэн встаёт и направляется к двери, и я снова чувствую тяжесть в животе, ту самую, что становится всё сильнее, когда он уходит… и ещё сильнее, потому что я хочу, чтобы он остался.

А потом осознание накрывает меня, не резко, а как небольшое землетрясение:



вот оно.



Остаток моей жизни.



И, может быть, пора уже начать её жить, понемногу, шаг за шагом.

— Знаешь, — говорю я, когда он открывает дверь, и меня внезапно пронзает мысль, что за этими стенами всё ещё существует целый мир.



— Я думаю, что, может быть, я бы хотела…

Он оборачивается, глядит на меня через плечо.

— Ну… — я чувствую, как в животе разливается тепло. — Ты кажешься… Мизери и Ана тебя обожают, значит, ты точно хороший человек. Может, мы могли бы как-нибудь… ну, не знаю, просто провести время вместе? Кофе выпить? Или… я не уверена, чем вы обычно занимаетесь, когда идёте куда-то… В общем, я почти ничего о тебе не знаю, но ты мне… как-то нравишься.

Никто и никогда не приглашал мужчину на свидание столь неуклюже,



но ничего, сойдёт. Тем более что в глазах Коэна появляется мягкость, смесь насмешки, удовлетворения… и, может быть, крупица нежности.

Вот только из-за этого его слова режут особенно остро, словно лезвие скользит между рёбер.

— Всё, что я сказал, я имел в виду, убийца. Вся эта история с парами это просто про еблю. Та часть меня, которая имеет значение, не заинтересована в тебе. Хочешь - нравься мне, хочешь - нет, — говорит он почти ласково. — Мне, честно говоря, абсолютно всё равно.





Глава 3





Она ничего особенного не ждёт — и не из тех, кто легко обижается.



Это делает её невыносимо трудной для того, чтобы оттолкнуть.



Настоящее время





Коэн Александр — неудержимый альфа самой опасной стаи на континенте, безоговорочный вождь дикого и кровожадного клана, чьи земли славятся своей жестокостью, слушает классическую музыку за рулём.

Этого я точно не ожидала.

А вот он сидит сейчас рядом. После того как он хладнокровно разорвал вампира на куски, он совершенно невозмутимо везёт меня обратно в стаю на Юго-Западе. И при этом, как заправский меломан, отбивает длинными пальцами ритм по рулю в такт мелодии. Интересно, будет ли это оскорблением, показать своё удивление? И вообще, волнуюсь ли я о том, что могу обидеть Коэна?

ДА.



И снова да, потому что ближайшие несколько часов мне предстоит провести с ним наедине, полностью завися от его милости, которой он, возможно, вовсе не располагает.

— Это Бах? — спрашиваю я, хотя понятия не имею, как звучит Бах. В своей прошлой

жизни, когда я была просто человеком, финансовым журналистом, для которой «стрессовая ситуация» означала попытку определить спелость дыни или чих во время вождения, я предпочитала поп-музыку.

— Почему ты не обернулась? — спрашивает Коэн, не отвечая на мой вопрос. Его взгляд по-прежнему устремлён вперёд.



— Что?



— Почему ты не приняла волчью форму, когда убегала от Боба?



— От кого?.. Кто вообще этот Боб?

Быстрый взгляд, который он бросает на меня, длится меньше секунды, но выражает всё его презрение к людям, отвечающим вопросом на вопрос. Приятно знать, что с тех пор, как он в последний раз отвёз меня к моей хижине, его терпение и самоконтроль ничуть не выросли.



Я нервно дёргаю рукава слишком большого худи, которое он мне одолжил, и в который уже десятый раз за поездку пытаюсь не вспоминать, как он смотрел на мою голую грудь в лесу.

Это был трюк. Просто отвлекающий манёвр, чтобы заманить вампира. Чтобы спасти мне жизнь. Он ведь не собирался причинять мне боль. У меня нет причин бояться его.

Ну… почти нет. Потому что, если уж говорить откровенно, он пугает до дрожи.

— Я не могу оборачиваться, когда луна слабая, — объясняю я.

Так это устроено у оборотней: когда луна круглая и полная, мы едва можем сопротивляться её зову, и требуется вся наша сила воли, чтобы не обратиться. Это чувство, будто что-то внутри просыпается и раз в месяц рвётся наружу когтями и клыками, именно оно впервые заставило меня задуматься, что, возможно, я не совсем человек.



Но, когда луна слаба, только самые сильные и доминирующие волки способны на превращение. Я не из их числа. Так что мой ответ звучит вполне правдоподобно. Хотелось бы, чтобы он им поверил.

— И всё же, — размышляет он вслух, — во время нашей первой встречи ты могла оборачиваться, когда захочешь.



— Не в такую ночь, как эта.



— Если не ошибаюсь, тогда луна была ещё меньше. А я не ошибаюсь.

Мне приходится заставлять себя не напрягаться. Оборотни чувствуют физиологические реакции, как живые детекторы лжи, а у меня слишком много тайн, чтобы позволить кому-то вроде Коэна сидеть у меня за спиной.

— Может, ты путаешь меня с кем-то другим, — отвечаю я как можно спокойнее.

Он бросает на меня очередной взгляд, острый, словно скальпель.



— Твоя внезапная «неспособность» обращаться как-нибудь связана с тем, что ты два месяца исчезла, устроив себе отпуск посреди леса?

Да, связана. И нет это не твоё дело.

— Если уж говорить прямо, — начинаю я, — причина моего исчезновения, если вообще можно так назвать жизнь под постоянным наблюдением, в том, что за прошлый год я прошла через многое. Хочешь по пунктам? В хронологическом порядке, но без лишней драматичности?



Я поднимаю руку и начинаю загибать пальцы.



— Первое: медленно приходящее осознание, что я не совсем человек. Второе: ещё более медленно доходящее, что во мне куда больше волчьего, чем я думала. Третье: похищение и заключение у вампиров. Четвёртое: мой первый массовый бой, в котором я, внезапно, оказалась убийцей. И, наконец, — я вскидываю ладонь перед его лицом, словно показывая самую дерьмовую бинго-карту в мире, — мой громкий каминг-аут в роли первого в мире человеко-оборотня-гибрида. Думаю, право на отдых я, мягко говоря, заслужила.

— Не хочу рушить твою триумфальную речь, — сухо замечает он, — но сомневаюсь, что ты заслужила медаль массового убийцы, если действовала в порядке самозащиты.

Пожалуй, он прав. И всё же я не чувствую вины за тех вампиров (двоих? троих? семерых?), которых пришлось убить, чтобы защитить Мизери.

— Может быть. Но всё равно, перестроить восприятие себя с «законопослушной гражданки» на «беспринципного палача» потребовало внутренней работы. Корректировки эго. Саморефлексии. Много воя. Такое вот самопознание.



Я подтягиваю колени к груди, натягиваю худи на поцарапанные голени и спрашиваю:



— Откуда ты вообще узнал, что всё это происходит?



— Что именно?



— Что на меня нападут в хижине.



— Лоу позвонил мне. Двое вампиров, Боб и ещё какой-то мудак пытались взломать систему безопасности стаи Юго-Запада. Сработала защита. Алекс, их айтишник, выяснил, что они искали информацию о тебе. — он делает короткую паузу. — И о Ане.

Потрясённая, я зажимаю рот рукой. У нас с Аной есть кое-что общее: мы обе гибриды. Но если я открыто заявила миру о своей истинной природе, то её существование тщательно скрывали. Потому что Ане всего семь лет.

— Она…? — выдыхаю я.



— В порядке, да. Боб сумел засечь твой след по спутниковому телефону и пошёл за тобой на север. Об Ане данных не было. Но Алекс закинул приманку, чтобы выманить другого ублюдка поглубже на территорию юго-западной стаи.



— И что?



— Конечно, Лоу его прикончил. Но перед своей… преждевременной кончиной его подруга провернула с ним это… — он делает неопределённый круг рукой, — гипно-действие.



— Какое гипно… А, ты имеешь в виду подчинение?



— Именно. То самое. — на лице Коэна ясно написано: он явно не поклонник подобных вещей. Впрочем, как и большинство оборотней.



— Значит, Мизери подчинила того ублюдка. Что он сказал?



— Один из членов вампирского совета назначил огромную сумму, меняющую жизнь, за голову гибрида.



— Какой именно член совета?



— Допрос этого не выяснил. Или ублюдок не знал, или Лоу не выдержал и слишком рано перешёл к резне.



Жаль, конечно, но я безумно горжусь своей лучшей подругой.

— Молодец, Мизери. А ведь она всегда думала, что я единственная, кого она способна полностью подчинить.



Взгляд Коэна выражает тревожное недоумение, поэтому я поспешно добавляю:



— С моего согласия. Она тренировалась на мне, когда мы были детьми.



— Она тренировалась на тебе?



— Ну да. А как иначе ей было учиться? Нужен был мозг для практики, мой подходил.



— Возможно, она нанесла тебе необратимые повреждения. Это бы многое объяснило.



— Что именно объяснило?



— Всё то, что с тобой не так.

Я хмурюсь.



— Например?



— Твою добровольную изоляцию. То, насколько слабее ты стала с тех пор, как я видел тебя в последний раз. Тот факт, что от тебя пахнет усталостью. Твою склонность ко лжи. Отказ обращаться, даже когда от этого зависит твоя жизнь...



— Знаешь, — мягко бросаю я, — если ты хочешь меня в чём-то обвинить, можешь сказать прямо.

— О, нет. Гораздо веселее подталкивать тебя, пока ты сама не признаешься.

То, что произошло сегодня вечером, явно всколыхнуло в нём чувства: раздражение, тревогу, злость — и даже лёгкий привкус недоверия.



Не знаю, как я это понимаю, ведь его каменное лицо не дрогнуло ни на миллиметр.



Может, я начинаю лучше чувствовать эмоции других по запаху, как настоящий оборотень.

Вот она я — маленький гибрид, который справляется.

— Признаваться не в чем, — говорю я бесстрастно. — Думаешь, Боб успел кому-то рассказать, что он выяснил?



— Нет. Этот идиот был один на территории северо-западной стаи.



— Был.



— Был, — соглашается Коэн с явным удовлетворением.

Правосудие оборотней быстрое и беспощадное, особенно у северо-западной стаи.



Они известны тем, что дольше остальных остаются в волчьей форме, сражаются с излишней жестокостью, защищая свои границы, и никогда не забывают обиды.



Северо-западная стая меньше по численности, чем юго-западная, но её земли обширнее и изолированнее. Поэтому я считала, что это лучший вариант, когда решила, что мне нужно побыть одной.

Но теперь, когда Коэн снова вышел на мой след, я начинаю многое пересматривать.

— Ты устала, а впереди долгая дорога, — резко меняет тему он. — Поспи немного.



Я действительно устала. Но всё же спрашиваю:



— Что мы будем делать с Аной?



Он удивлённо хмурится.



— Я же сказал, с Аной всё в порядке.



— Ане семь. Нам нужен план, как её защитить.



— Нам?



— Да, нам, — повторяю я.

Когда мне было семь, я была сиротой. Когда мне было семь, вокруг происходили только ужасающие вещи. Слишком многое напоминает мне о моём детстве, и я не хочу, чтобы она когда-нибудь чувствовала то же, что и я тогда.

— У Аны есть Лоу и вампирша...



— Её зовут Мизери.



— ...и целая стая, готовая за неё умереть и, что ещё круче, убивать.



— Я тоже должна помочь. Я могу…



— Серена. — в его голосе звучит жёсткая нота. Он сильнее сжимает руль. — Ты головой не ударялась?



— Что? — машинально тру затылок. — Кажется, нет. Почему?



— Просто пытаюсь понять, что вызвало потерю памяти.



— У меня нет...



— Есть. Ты явно забыла, что около сорока пяти минут назад на тебя напали.



— Неправда.



— Правда. Отлично, — бурчит он. Между его тёмных, отражающих свет глаз пролегает глубокая складка, подчёркивающая шрамы. — Тогда мне не придётся напоминать тебе, что ты находишься в куда большей опасности, чем Ана.



— Это неправда.

— Ана сестра альфы, её существование это тщательно охраняемая тайна. У тебя нет ни семьи, ни стаи, ни влияния, ни ресурсов. У тебя даже дома нет. Ты практически одна во всём мире, и за тобой всю жизнь наблюдали, значит некоторым людям очень легко предсказать твои следующие шаги. И не забывай, последние месяцы твоё лицо мелькало в новостях по всему миру.

Так что, маленькая мысленная задачка: если кто-то решит устроить над гибридом эксперимент в духе безумного учёного, на кого, как ты думаешь, он нацелится, убийца?

Коэн зол, но то ли на мою глупость, то ли потому, что вынужден иметь дело со мной, я так и не понимаю. Но моя… моя абсолютная беспомощность, это не то, о чём я сейчас хочу думать.



— Ты прав, — спокойно говорю я, хотя в глазах чувствую жгучее давление. — И я не стану притворяться, будто могу отбиться от любого, кто нападёт. Но если я знаю об угрозе, я смогу подготовиться и позаботиться о себе…



— Я сам о тебе позабочусь, — резко перебивает он.

О.



— О.

Он тяжело вздыхает и проводит рукой по густым, растрёпанным волосам.



— Коэн, тебе не нужно…



— Серена. — в его голосе слышно, что терпение на исходе.



Впервые мне приходит в голову, каким, должно быть, был его вечер до того, как он появился, чтобы разобраться с Бобом… и со мной. Предупреждение от Лоу по телефону. Безумная гонка, чтобы успеть вовремя. Страх, что может опоздать.

«Та часть меня, которая имеет значение, не заинтересована в тебе», сказал он, и я не сомневаюсь, что это правда. Но даже если эта связь между парами для него ничего не значит, даже если я для него никто, я всё ещё гибрид, способный стать мостом между оборотнями и людьми. Я нахожусь под защитой Коэна, и услышать, что я в смертельной опасности, для него наверняка было непросто.

— Спасибо, — говорю я искренне. — За то, что пришёл мне на помощь. Что успел вовремя.



— Не благодари меня.



— Почему?



— Потому что я это ненавижу.



— Ты ненавидишь, когда тебя… благодарят?



— Ага.



— Я… почему?



— Если я что-то делаю, можешь быть уверена: я сам это решил.

Он на мгновение умолкает. Потом его ноздри резко раздуваются, и он поворачивается ко мне. На его лице проступает явный ужас.

— Что? — спрашиваю я. — У меня, что, мотылёк в нос заполз или…?

Я провожу рукой по щеке и, когда смотрю на пальцы, они мокрые. Вот что его так напугало.



— Блять, — тихо говорю я.

Коэн только что убил человека, не моргнув глазом, но он не в состоянии вынести даже одну мою слезу.



— Всё в порядке, — уверяю я, но его выражение не меняется. Будто я только что умерла у него на глазах.



— Всё хорошо, правда. Я просто устала.



— Чёрт, тогда спи уже, — нервно приказывает он.

Великий и ужасный Волк, ответственный за тысячи, а с девчонкой, которая плачет, справиться не может. Какая замечательная была бы из этого новость.

— Ну? Чего ждёшь? Хочешь, чтобы я тебе сказку на ночь рассказал?



Я с трудом удерживаюсь от улыбки, откидываюсь на спинку сиденья.



— Почему? Ты знаешь хоть одну?



— Я?



— Ну… у оборотней вообще бывают сказки? У нас?



— Конечно. Но они ужасно мрачные. Люди и вампиры охотятся на нас, потому что мы слишком сильно кусаем своих учителей. Силы природы играют со своими маленькими чудовищами. Космический ужас, вся эта дрянь.



— Вау. А детям это нравится?



— Мне не нравилось. Годами кошмары снились.



Я медленно киваю.



— Ну вот, теперь всё ясно.



— Что ясно?



— Почему с тобой столько всего не так.

Даже сквозь бороду я вижу что он улыбается. Легко. Почти невольно.

— Ложись спать, Серена, — говорит он.



И в этот раз его голос мягкий, как лёгкий толчок, настолько, что я сразу зеваю.

«Это у альф в крови, — говорила Мизери. — Они умеют заставить тебя поверить, что их предложение — лучшее из всех возможных.»

Так что я закрываю глаза и позволяю дороге и времени плыть мимо. Пока вдруг не вспоминаю кое-что.

— Коэн? — спрашиваю сонно, веки уже слишком тяжёлые, чтобы их открыть.



— Да?



— Думаю, ты должен извиниться передо мной.



— За что?



— За то, как ты пялился на мои сиськи.

Молчание. А потом вместо ожидаемого «Извини» или «Теперь спи» он говорит:

— Думаю, это ты должна извиниться передо мной.



— За что?



— За то, что они у тебя такие охренительно роскошные.

Боже. Он действительно законченный мудак.

— Ты, наверное, худший человек, которого я когда-либо встречала.



— Не удивлён, — бормочет он.

Я засыпаю с лёгкой улыбкой на губах. И на несколько часов перестаю думать о том, что мне осталось жить недолго.





Глава 4





Он вытирается после душа, включив звонок на громкую связь.



Ему кажется, что он ослышался.

— Ты это серьёзно? — спрашивает он, не дожидаясь ответа Лоу.



Лоу никогда не шутит.



— Кто, чёрт возьми, подсказал ей эту идею?



— Мэдди Гарсия.



— Чёрт. Эта человеческая губернаторша сама слила её имя в прессу.



— Мы не можем утверждать это наверняка.



Пауза.



— Но, да, вероятнее всего, за этим стояла её команда. И если простое знание о существовании гибрида не окажется достаточным, чтобы склонить общественное мнение, она попросила Серену выступить публично. И Серена согласилась.



— А ты просто позволил этому случиться?



— Я здесь ничего не решаю.



— Ты вообще понимаешь, какой опасности она себя подвергает? То, что она моя пара, не защитит её на территории людей или вампиров.



— Серена считает, что польза перевешивает риск. И, Коэн… — раздаётся тяжёлый вздох, — Как бы сильно ты всё это ни ненавидел, Мизери ненавидит ещё больше.

Он в этом сомневается.

— Но, — продолжает Лоу, — если даже сестра Серены готова признать, что из этого может выйти что-то хорошее, может, и ты…



— Да ни хрена подобного.



— Всё настолько плохо? — спрашивает Лоу после долгой тишины.



Нет. Всё гораздо хуже.



Два с половиной месяца назад

Территория людей





Больше всего на свете, а поверьте, здесь много чего ненавидеть, я ненавижу жар от студийных софитов.



Капли пота стекают по спине, и моя блузка цвета «нежно-розовый» (по настоянию Аны: «Он выглядит дружелюбнее!») липнет к коже.

— Мы включили кондиционер на полную, — извиняющимся тоном говорит один из продюсеров, — но губернатор Гарсия прислала для вашей охраны больше двадцати агентов Секретной службы. Мы работаем с минимальной командой, но студия не рассчитана на такое количество людей.

Я благодарно улыбаюсь, киваю. Интересно, знает ли он, что среди этих «агентов» инкогнито находятся ещё и пятнадцать оборотней, половина из людей Коэна, половина, из стаи Лоу.

— Она обещала обеспечить мою безопасность, — заметила я два дня назад, когда они представили мне этот план. — Вы не доверяете Мэдди?



Дипломатичное «Доверяем, но…» от Лоу перекрыло короткое «Нет» от Коэна. Его любимое слово, произнесённое любимым тоном. Я уставилась на него, не скрывая любопытства.

— А ты вообще кому-нибудь доверяешь?



— Когда речь идёт о твоей драгоценной шкуре, убийца? Как ты думаешь, могу ли я себе это позволить?

Это весь Коэн. Насмешливый. Непроницаемый. И, возможно, немного жестокий.



Но он человек действия.

— Мы начинаем через пять минут, — напоминает продюсер. — Вам что-нибудь нужно?



— Нет, спасибо.

В нескольких шагах от меня журналистка записывает тизер:



— …Ответы на вопросы, которые весь последний месяц задают себе люди: когда родился первый известный гибрид человека и оборотня? Как ей удалось прожить до двадцати с лишним лет, не будучи раскрытой? Как выглядела её жизнь? Кто она и главное, почему решилась выйти в публичное пространство? Оставайтесь с нами, чтобы узнать больше…

Я выключаюсь.



Диссоцируюсь.



Стараюсь не думать о том, что поставлено на карту.

Неудивительно, что говорить по телевидению о том, насколько ты другой, довольно странное ощущение. Одинокое. Мизери и Лоу хотели прийти со мной, но чем меньше будет видно мою связь с юго-западной стаей, тем безопаснее для Аны.

Присутствие Мэдди только подогрело бы слухи (на этот раз правдивые), будто я её политическая пешка.

И уж точно я не могла попросить сопровождать меня Дэнни - последнего парня, с которым я встречалась до того, как узнала, что я оборотница. Так что здесь Коэн.

Свет софитов делает толпу за камерами расплывчатой, но самая крупная фигура со скрещёнными руками и хмурым лицом может быть только им. Я улыбаюсь в его сторону, хотя знаю, даже если бы я видела его лицо, оно бы не изменилось.

Он настолько яростно против того, что я собираюсь сделать, что это даже забавно.



Его неодобрение ощущается сквозь пространство и время, и именно это держит меня на земле. Единственное, что сейчас кажется реальным.

— Вы готовы? — спрашивает интервьюерша, садясь напротив.



Она старше, элегантная, запах выдает её тревогу, но лицо остаётся безупречно спокойным. Честно говоря, я впечатлена.

— Это то, что сейчас видят зрители, — говорит она, указывая на мониторы. — Интервью с генетиком, которое я записала вчера.

Путь в эту парилку начинался с мазков слизистой, заборов крови и лабораторных тестов. Шесть независимых исследовательских групп подтвердили, что я межвидовой гибрид (по-латыни — «урод», если спросите меня), а не «самозванка, выдумавшая себе сказку ради славы», как утверждали некоторые «эксперты» и интернет-тролли.



— …мы никогда не считали это возможным. Нет никаких сообщений о гибридах, даже из таких регионов, как Европа, где люди и оборотни живут ближе. Что изменилось?



— Наиболее вероятная гипотеза — случайные мутации генов в североамериканских стаях.



— Какие именно мутации?



— Без дополнительных данных сказать невозможно. Я предполагаю, что мутации произошли в генах, отвечающих за распознавание половых клеток, или в регуляторных генах. В итоге эти изменения сделали оборотней репродуктивно совместимыми с людьми.



— И эти мутации затронули всех оборотней в мире?



— Маловероятно. Обычно стаи живут автономно и изолированно. Например, известно, что северо-западная и юго-западная стаи сотрудничают, и между ними возможен генетический обмен. Но, по наблюдениям людей, эти две стаи редко контактируют с Новой Англией. То же касается и североамериканских, и европейских стай, очень мало связей.



— Тогда каковы шансы, что люди и оборотни когда-нибудь станут одним видом?



Генетик усмехается:



— Об этом я бы не беспокоился. Не стоит забывать: большинство гибридов бесплодны.



— А как насчёт этой?



— Крайне маловероятно, что она сможет иметь детей, ни с человеком, ни с оборотнем. Разные хромосомные структуры, вероятно, не позволят ей производить жизнеспособные половые клетки…

Вне телесный опыт, пожалуй, так это можно назвать. Моя душа словно висит под потолком, болтаясь, как ребёнок на перекладине, и смотрит вниз на моё оцепеневшее тело, в тот момент, когда я слышу, что, вероятно, никогда не смогу иметь детей.

Впервые.



Перед десятками чужих людей.



Из уст человека, который озвучивает это со смехом, как будто говорит о самом удачном исходе.



«Всё в порядке», — напоминаю себе, хотя внутри всё будто ободрано до крови. Это ничего не меняет. Это наименьшая из твоих проблем. Ты знала, что всё будет дерьмово, когда согласилась. Помни, ради чего ты это делаешь. Сосредоточься на…

— Почему вы решили прийти и поговорить с нами сегодня? — спрашивает журналистка.

Мы в прямом эфире. Я возвращаюсь в реальность, вновь погружаюсь в момент.



— Честно говоря, у меня не было другого выбора, если я не хочу, чтобы кто-то другой рассказывал мою историю, — отвечаю я и надеваю ту самую уверенную улыбку, с которой обычно презентую начальнику свои идеи для статей или уговариваю парня у пиццерии отдать мне кусок с самыми щедрыми ломтиками пепперони.

— С тех пор как три недели назад информация о моём существовании стала достоянием общественности, о многом рассказывали неправду. Я хочу расставить всё по местам.

— Понимаю. И, чтобы напомнить нашим зрителям: The Herald, бывшее место вашей работы, получил от некоего человеческого источника сведения о предполагаемом существовании гибридов. Истинность этих сведений активно обсуждалась. Затем, несколько дней назад, вы опубликовали заявление, в котором назвали своё имя.

— Спасибо, что дали мне возможность рассказать свою историю.

— Можете для начала объяснить, почему вы до прошлого года считали себя человеком?

Люди обожают хорошие теории заговора. Но нужно очень внимательно подбирать «приправы», которыми их подаёшь.



Возьмём, например, мою ситуацию. Я могла бы рассказать правду, что всю жизнь находилась под наблюдением, потому что несколько деспотичных людей, оборотней и вампиров, движимые жаждой власти и патологическим нежеланием допустить мирное сосуществование видов, предпочли сплести сложную сеть лжи и обмана, растянутую на десятилетия.

Но проблема в том, что это звучит слишком неправдоподобно. Слишком надуманно. У этой истории нет удобного злодея, на которого можно указать пальцем. А главное — это только разожгло бы ненависть людей к другим видам, а её и без того более чем достаточно.

Поэтому мы с Мэдди и Лоу сели вместе после того, как я согласилась на интервью, и разработали несколько тем для разговора.

Заголовок нашей истории звучит так: «Злой человеческий экс-губернатор запер бедную маленькую гибридку в подвале, потому что ненавидит мир».

Отлично усваивается. Легко понять. Позволяет обычным людям почувствовать себя морально выше. Они ведь никогда не похищали сироту и не лгали ей всю жизнь. Возможно, даже проникнутся сочувствием к жертве такой несправедливости. Может быть, впервые задумаются, что оборотни это живые существа, а не просто боевые машины с горящими глазами.

А в конце концов, именно этого мы и добиваемся: расположения к Мэдди Гарсиа, новой губернаторше людей, и достаточно широкой поддержки, чтобы начать реформы.

— Моя истинная природа была скрыта от меня. — говорю я. — Бывший губернатор боялся, что я, как гибрид, могу стать символом единства между оборотнями и людьми. А это было полным противоположностью того, на чём держалась его политическая карьера, на разобщении и нагнетании паники.

— Вы говорите о бывшем губернаторе Дэвенпорте, который два дня назад внезапно умер в тюрьме?

— Да.

«Это были не мы», — поспешил заверить меня Лоу, когда стало известно о смерти губернатора. Слишком поспешно, если учесть, что я даже не спросила.

— Ты в этом уверен? — уточнила я.



— К сожалению, да, — голос Коэна звучал почти с разочарованием. — Но его сообщники среди людей и вампиров, возможно, к этому причастны. Его смерть им очень на руку.

Моё сдержанное кивок и тихое: «Да, пусть покоится с миром» заслуживают, пожалуй, всех актёрских наград.



— Он знал, что я наполовину оборотень.



— Откуда?



— Мы пока выясняем. К сожалению, я плохо помню первые годы жизни и своих родителей. Всё, что нам известно: в семь лет я жила в человеческом приюте в Сити. Возможно, врачи при обычном обследовании обнаружили мою частично оборотничью природу и сообщили губернатору Дэвенпорту.

Ничего из сказанного мной не было ложью — а для меня это уже редкость.

— И что сделал губернатор Дэвенпорт?



— Он знал, что я наполовину оборотень, но живу как человек. По всей видимости, он посчитал, что лучше всего держать меня под наблюдением.



— И именно поэтому вы выросли как подруга Мизери Ларк, последней участницы программы, прежде чем её свернули?



— Верно.



— Когда вы начали проявлять признаки оборотня?



— Примерно два года назад.



— В то время вы жили среди людей, так? Губернатор Дэвенпорт продолжал за вами следить?

Я киваю.



— Он приказал похитить меня и держал взаперти несколько недель.



— Почему?



— Думаю, его пугала возможная реакция общества на моё существование. В то время избирательная кампания Мэдди Гарсиа набирала обороты, позже она и стала новой губернаторшей. Было очевидно, что многие избиратели хотят перемен в отношениях между людьми и оборотнями, и Дэвенпорт решил, что моя история может ещё сильнее их воодушевить.

— Он был единственным, кто за это отвечал?



— Насколько мне известно, да.



Ни слова о вампирах и оборотнях, с которыми он был в сговоре. Уверена, об этом мне еще не раз напомнят — когда мы встретимся в аду.

— Как вы сбежали?

О, боже.

— Я приняла волчий облик и просто ушла.



— Значит, вы можете превращаться?



— Да. — ложь ли это? Даже я сама не знаю. — Это для меня новое умение.



— В какой степени вы человек?



— Ну… кровь у меня красная. Моя сила и восприятие где-то между человеческими и волчьими.



— Понимаю. Серена, я представляю, как тяжело вам снова переживать все это. Спасибо, что поделились с нами своей историей. А как насчет слухов, что вы не единственная?



— Не единственная?



— Другие гибриды. В статье в Геральде говорилось, что вы одна из двоих.

Вот он настоящий повод, почему я здесь. Все остальное: Мэдди, мир, реформы, общественное мнение… Конечно, это важно. Но не настолько, как убрать Ану из-под света софитов.

Именно поэтому всю прошлую неделю я проводила время, склонившись над фарфоровой раковиной Лоу, оттачивая перед зеркалом свой идеальный нахмуренный взгляд, пока он не стал безупречным. И теперь, видя его на нескольких мониторах, решаю что усилия были не напрасны.



— Если существуют другие гибриды, я о них никогда не слышала. Но я бы очень хотела с ними познакомиться.

Интервьюерша чуть наклоняется ко мне, готовая копнуть глубже. В её глазах амбициозный блеск, азарт охоты. Я была такой же. Журналистка, всегда задающая неудобные вопросы, всегда стремящаяся докопаться до правды. Теперь я просто хочу, чтобы это побыстрее закончилось.

— В статье, где вас рассекретили, — говорит она, — утверждалось, что есть молодая гибридка, живущая среди оборотней.

— Ах да. Верно. — я изображаю проблеск понимания на лице. — Возможно, источник ошибся. То, что писали об этой молодой оборотнице, вполне могло относиться ко мне, когда я была моложе. Может, отсюда и возникло недоразумение? — я демонстративно пожимаю плечами с самым наивным видом.



— В статье говорилось, что источник не смог предоставить доказательств существования второй гибридки, — подтверждает интервьюерша. Я не меняю позы, но чувствую, как напряжение отпускает мышцы.

У меня была всего одна, чёрт возьми, задача и я с ней справилась. Я готова хоть сейчас рвануть домой и блевануть в ванной, но интервьюерша не собирается останавливаться.

— …Вы живёте в юго-западной стае. Скучаете по жизни среди людей?



— Да, конечно, — отвечаю я, вместо честного: ни капли.

На деле, люди в последнее время оказались не лучшими товарищами.



Мои бывшие коллеги из Геральда написали колонку о том, как они чувствуют себя преданными и травмированными», потому что я «намеренно притворялась, причём в профессиональной среде».

Официант из ресторана, где я никогда не бывала, заявил, что я заказала стейк и пообещала чаевые в сорок процентов, если он подаст его сырым.

Пит, инженер, с которым я сходила на три свидания, продал историю в таблоиды: «Я всегда чувствовал, что с ней что-то не так. Её не возбуждало то, что нравится большинству женщин».

Он имел в виду свой член. Не верю, что теперь меня поливают грязью на международном уровне просто за то, что я отказалась трахаться с типом, сказавшим, что я похожа на его мать.

Так что да, люди теперь в моём чёрном списке, и я нисколько по ним не скучаю.



Но я скучаю по той поре, когда слово проблема означало, что не работает принтер.

— С другой стороны, — добавляю я, — я благодарна за возможность проводить больше времени с оборотнями и изучать их повадки.



— А что вы скажете тем, кто считает гибридов угрозой обществу и призывает их уничтожить?

Я улыбаюсь дружелюбно, будто она не спросила только что: Каково это когда люди хотят смотреть, как ты подыхаешь? Ах, журналистика, чудесное ремесло.



— Пусть верят, во что хотят. Но за столетия конфликта никто, кроме сильных мира сего, не получил от этого выгоды. Я считаю, что генетический мост между двумя видами может стать предвестником лучшего будущего.

Она задаёт ещё пару безобидных вопросов, а я продолжаю нести дежурные фразы. На книгу этого хватит, как минимум на семизначный аванс. Когда интервью наконец заканчивается, у сцены меня уже ждёт Коэн. Он выглядит таким же довольным, как всегда. То есть никак.

— Вы её… э-э, альфа? — спрашивает интервьюерша, разглядывая его. Она пахнет страхом. И возбуждением.



— Разумеется, — рычит Коэн ровно в тот момент, когда я фыркаю.



— Скорее, мой нянька.



— А она ходячая головная боль. С радостью достаёт меня, стоит мне откр…



— Пошли, — почти выкрикиваю я, дёргая его за рукав фланелевой рубашки. Он единственный в этом здании без делового костюма. Я бы сказала, он просто не получил уведомление, но зная Коэна, он наверняка отправил его обратно с запиской: Я, блядь, делаю, что хочу и, скорее всего, написанной кровью.

В лифте стоим мы вдвоём и толпа человеческих агентов позади.

— Ты знал? — шепчет он, глядя прямо перед собой.

Сердце тяжелеет. Он говорит о генетике, который утверждал, что гибриды не могут иметь детей. Я не знаю почему, но уверена это правда.



— Нет.



Его челюсть сжимается так, что слышно, как скрипят зубы. В вестибюле к нам подходит застенчивый парковщик.



— Сэр, ваша машина ждёт снаружи.

Бровь Коэна, рассечённая шрамом, приподнимается так, что выражает одно: меня ещё никогда не называли «сэр», и лучше бы этого больше не повторялось.

Я отворачиваюсь, чтобы скрыть улыбку и тут слышу это.



— …наглость — явиться сюда и заставлять агентов Секретной службы защищать её. Будто мы не готовы в любой момент её убрать, — бормочет мужчина в чёрном своему напарнику.



Достаточно тихо, чтобы не быть услышанным. Если бы мы с Коэном были людьми. Но мы не люди. И агент, похоже, не особенно умен, потому что продолжает:

— Это ублюдочное создание и ей подобные просто немыслимы.

Я резко оборачиваюсь, готовая вежливо предложить ему повторить это мне в лицо, но Коэн обвивает рукой мою талию и притягивает к себе, к горячему, напряжённому и крепкому телу. Со стороны это, наверное, выглядит как ласковый, почти игривый жест. Но я знаю, это приказ. Не убивать.

— По крайней мере, не при такой большой публике, — шепчет он у моего уха.



Не отпуская меня, выпрямляется во весь рост.

— Слушай, приятель, — говорит он ровно, спокойно, но с силой, от которой не уклониться.



Вот он - Коэн, вожак, тот, кто ставит других на место одним тоном. Интересно, догадываются ли агенты, что он альфа. Для меня это очевидно. Эти глаза. Этот всепоглощающий запах. И то, как трудно сказать ему «нет».

— Мне тоже не нравятся такие, как она. Думаешь, я хотел, чтобы она сюда приходила? Чёрта с два.

Агент моргает. Я почти слышу, как по его коже пробегает дрожь.

— Женщины? — продолжает Коэн. — Им место на кухне. Только вот я не из таких.



Я не вижу его лица, но улыбка в его голосе заставляет кровь в моих жилах застыть.



— Так что, извинишься перед леди? Или хочешь на практике узнать, что это значит?

От агента пахнет страхом, чистым, едким, с примесью стыда. Он понимает, что наговорил глупостей, но не хочет терять лицо перед коллегами.

— Это угроза? — бросает он хрипло.

— Если ты считаешь нужным спросить, значит, я что-то делаю не так, — отвечает Коэн.

Он отодвигает меня чуть в сторону, но не отпускает. Друг агента, постарше и, очевидно, поумнее, отступает на пять шагов и тянется к кобуре. Как, впрочем, и остальные вестибюльные охранники. Коэн игнорирует их всех.



— У тебя два варианта, говнюк. Либо ты прямо сейчас извиняешься перед леди, либо подождёшь, пока я займусь тобой позже. Выбор за тобой. Но не переживай, я в любом случае не разочарую.

— Я не боюсь твоих тварей. Посмотрим, что будет, если ты их на меня натравишь!

— Эй. Это оскорбительно, — усмехается Коэн. — С чего ты вообще решил, что я не прикончу тебя сам?

В его тоне есть нечто, отчего агент бледнеет. Он вдруг осознаёт: это не шутка.



Глотает с трудом. Мышца на щеке подёргивается.

После долгих, мучительных размышлений он, скрипнув зубами, бросает:



— Простите.

Мои плечи расслабляются.



— Видишь, не так уж сложно, да? — говорит Коэн с ослепительной улыбкой.



Он берёт мужчину за руку, почти дружеским жестом, примиряющим. Жестом, который длится меньше секунды.



— Осторожнее, приятель. Похоже, ты поранился.

Мужчина поднимает руку и в ужасе смотрит, как алая кровь струится по бледной коже, пропитывая рукав костюма. Он, кажется, не понимает, что произошло.

И я тоже. Пока не замечаю на его запястье две длинные, параллельные раны. Глубокие, в форме когтей. Они идут прямо вдоль внутренней вены… и чудом её не задели.

— Если я хоть раз услышу, что ты снова сказал что-то подобное об этой девушке, — тихо произносит Коэн, так, чтобы слышали только мы трое, — я перережу тебе глотку.

Меня прошибает дрожь. Агент тяжело дышит, прижимая израненное запястье к груди.

— Покажи, что ты понял.



Он судорожно кивает.



— Вот и хорошо. Пошли, Серена, — говорит Коэн и обнимает меня за плечи. — Ты должна сделать мне сэндвич.

Я позволяю ему вывести меня наружу, чувствуя себя так, будто иду сквозь воду.



— Коэн?



— М-м?



— Что… сейчас вообще произошло?



— Ты дала интервью, из-за которого у тебя теперь мишень на спине, хотя я тысячу раз просил тебя этого не делать.



— Нет, я имею в виду… — сделать шаг за порог значит упереться лицом в стену криков.



Моё появление, разумеется, собрало такую толпу, что телеканал выставил VIP-ограждения.



— …мерзость…



— …никогда не забудем, что оборотни сделали с нашими…



— …лгунья, ты проклятая лгунья…



— …благословенная силой крови и кровью власти, плоть возродится и примет новые формы…

Последняя фраза мой личный фаворит. Судя по тому, как у Коэна сужаются зрачки до щелочек, его тоже.

Но я вижу и десятки плакатов с надписями: Мы любим тебя, Серена, Ты смелая, Ты всё ещё одна из нас. Я улыбаюсь их владельцам, пока Коэн мягко направляет меня вперёд и открывает дверь своей машины. Он придерживает крышу, чтобы я не ударилась головой.

Когда я уже в салоне, он наклоняется ко мне и шепчет на ухо:



— Ты отлично держалась там, убийца.

Крики, интервью, кровоточащий агент в вестибюле, всё это растворяется, будто где-то далеко. Я поднимаю взгляд на него, не пытаясь скрыть улыбку.



— Сколько похвалы.



— Пф. Я же не сказал, что ты справилась превосходно, — бормочет он и закрывает за мной дверь.

На ужин действительно подают сэндвичи, но готовит их Коэн. С небольшой помощью Аны.





Глава 5





Его помощники с самого начала её полюбили.



Предатели.





Настоящее время





Я просыпаюсь, вися высоко над землёй, и сразу же решаю снова уснуть.

Как же хорошо. На редкость мне не холодно. Моя «кровать» приятно пахнет деревом, а не прогорклым потом кошмаров. Подушка идеальной мягкости. Всё такое уютное и умиротворяющее, что я не вижу ни одной причины менять это положение вещей, пока обеспокоенный голос не прорывает мой кокон счастья.

— Пожалуйста, скажи мне, что она спит, а не без сознания.

Мои глаза распахиваются, моргают, и я мгновенно осознаю две вещи: во-первых, говорившая, Аманда, ближайшая помощница Коэна. А во-вторых, я вовсе не лежу в постели.

Коэн несёт меня на руках в лесную хижину, похожую на ту, в которой я провела последние несколько недель. Одна его рука подхватывает меня под коленями, вторая прижимает к груди. Моя голова покоится у него на плече, и его борода щекочет мне щёку. Память о вчерашних событиях накатывает, как волна. Ну надо же, я всё ещё жива.

— Который час?



— Скоро рассвет.

Значит, мы в нескольких часах пути от моей прежней хижины.

— Мы на юго-западе? — спрашиваю я.

Туда же он собирался меня отвезти, верно? Назад к Мизери и Лоу.



— Нет, всё ещё на северо-западе. Мы остановились в одном из наших убежищ.

Вяло похлопав его по плечу, я потягиваюсь у него на руках.



— Я могу идти сама.



— Я тоже, — сухо отвечает он. — Давай основывать клуб.



— Можно я буду президентом?



— Максимум бухгалтером.



— Тогда не согласна, — зеваю я, уткнувшись лицом в его шею. Это заставляет его хватку сначала ослабнуть, а потом, наоборот, стать ещё крепче.



— Серьёзно, можешь меня опустить.

Он подчиняется, но только потому, что мы пришли. Он аккуратно опускает меня на продавленный, но чистый диван и смотрит сверху вниз с нахмуренным лбом.

— Всё в порядке? — спрашивает он резко. — Ничего не… расшатано?



— Расшатано? Что, например?



— Ну, не знаю. Артерия какая-нибудь.

Я решаю проигнорировать вопрос и спрашиваю в ответ:



— Ты вообще знаешь, что такое man bun?



— Что-что?



— Хм. Похоже, эта мода до оборотней ещё не дошла. Я просто хотела уточнить, эти «сексуальные дровосековские вайбы» они у тебя нарочно?

Он хмурится. Кладёт ладонь мне на затылок, а другой рукой проводит по моим волосам, спутанным, засохшим от пота, грязи и крови Боба. Его прикосновение мягкое.

Успокаивающее.

— Что ты делаешь?



— Ищу шишку.



— Зачем?



— Могла бы объяснить внезапную потерю речевых способностей.



Я смеюсь.



— Ну же, Коэн, скажи, что ты иногда кричишь: «Дерево падает!»

Он ничего не говорит. Только сухо замечает, что мне нужно обследование. Возможно, это и к лучшему, потому что в этот момент Аманда садится рядом и обнимает меня.

— Посмотри на себя. Даже не капельки мертва, — улыбается она. Когда отстраняется, Коэна уже нет. — Несмотря на твоё крайне рискованное, жестокое существование.

Я фыркаю и рассматриваю её круглое лицо, безупречно тёмную кожу, полные губы. Она легко могла бы сойти за старшеклассницу, хотя на самом деле ровесница Коэна. На этом, впрочем, сходства заканчиваются. Она добрая, остроумная, и, кажется, я ни разу не слышала, чтобы она называла кого-то «вонючим хреном».

— Я скучала по тебе, — говорит она.



Мы знакомы не так уж долго, но быстро сдружились. Коэн не позволил мне жить в хижине без присмотра и поручил Аманде навещать меня раз в неделю. Я вовсе не собиралась заводить новых друзей, не в этой фазе моей… жизни, если это вообще можно так назвать. Но если слишком часто играть в «Я вижу то, чего не видишь ты» (а мы сыграли семнадцать раз), то начинаешь скучать по осмысленным разговорам. Во время второго визита мы вывалили друг другу весь накопившийся хлам, как кучку угля на «Титанике». Очень освобождающе, даже если с моей стороны рассказ был сокращён и сильно отцензурирован.

— Ты выглядишь неважно.

Я улыбаюсь.

— Да, мне уже говорили.

— Прости, что какой-то вампирский мудак помешал тебе в поисках, эээ… внутреннего покоя.

Мне до сих пор дико стыдно, что моя легенда, о том, почему я якобы уединилась в хижине, требовала от меня употреблять слова вроде «гармония» и «душевное равновесие» с абсолютно серьёзным лицом. Но иногда приходится делать то, что нужно.

— Всё в порядке. Было очень… умиротворяюще, — беззастенчиво вру я. Обычно оборотни чувствуют ложь, но со мной им сложно. Быть гибридом имеет свои преимущества. Ну, одно преимущество. В единственном числе.

— Слава Богу, что Коэн оказался поблизости — встречался с главарями гнилых, — говорит Аманда, беря меня за руку. — Я так испугалась, когда Лоу сказал, что вампир вышел на твою охоту.

— А я нет, — произносит Йорма, входя в этот момент.

Он тоже из ближайших людей Коэна, высокий, строгий мужчина с белокурыми кудрями и ледяными глазами. Йорма обожает правила, бумажную волокиту, стояние в очередях и (это моя догадка) безвкусную еду, переполненную протеином. Наверное, в детстве мечтал стать школьным надзирателем на переменах. Я видела, как он улыбался только один раз и это было страшное зрелище, будто он учился двигать лицевыми мышцами по учебнику. Надеюсь, больше такого не увижу.

— Серена уже не раз побеждала вампиров в бою, — кивает он мне с уважением. — Повода для беспокойства нет.

Я, наверное, должна быть благодарна, ведь Йорма, похоже, редко приближается к комплиментам так близко. Но его неуместная вера в мои способности вызывает во мне острое желание провалиться в подушки дивана.

— Да. Спасибо, — сиплю я.

Последним в хижину входит Соул - полная противоположность Йорме. Он, наверное, ни разу в жизни не заполнял ни одной формы, общается в основном улыбками и подмигиваниями и является самым громким, обаятельным и наглым из всех, кого я встречала.

— Крошка, — произносит он вместо приветствия и смотрит на меня с притворно-страдальческим лицом. — Этот твой образ в стиле «худи-шик-кровавое-финальное-девчонка» тебе идёт. Вот только причёска не очень.

Я надуваю губы.

— А мой стилист уверял, что она идеально мне подходит.

— Попроси вернуть деньги, — отзывается он, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в щёку. — Ты выглядишь вымотанной. Хочешь, я тебя обниму? Или ромашкового чаю? Или книжку-раскраску с карандашами? Или всё сразу?

Каждый раз, когда разговор заходит о Соуле, кто-нибудь обязательно говорит, какой он невероятно красивый и я этого абсолютно не понимаю. Может, потому что знаю, что он бывший Аманды. А может, просто не мой тип. Похоже, мне больше нравятся...

— С ней всё в порядке, — прерывает Коэн, возвращаясь как раз в этот момент с чем-то в руках. — Прекратите устраивать спектакль.

Странное заявление, если учесть, что сразу после этого он опускается на колено передо мной и берёт мою ступню в ладонь. Проходит влажной тряпкой по мелким царапинам, которые оставила на коже лесная подстилка, и которые уже начинают заживать. От его прикосновений становится так неприлично приятно, что я едва сдерживаю стон.

— Всё хорошо? — спрашивает он, глядя мне прямо в глаза. — Да, убийца?

Я киваю, немного сбив дыхание.

— Тебе нужно лечь и отдохнуть, — не унимается Соул.

— И поесть чего-нибудь горячего, — добавляет Аманда. — Хочешь, я...

— Она взрослая оборотница, не нуждается в няньках, — перебивает её Коэн.

И это особенно забавно звучит, если учесть, что в этот момент он натягивает на меня толстые пушистые носки до колен. Похоже, я и на смертном одре буду в них.

— Это не значит, что мы не можем за неё волноваться, — возражает Аманда.

— На прошлой неделе Колину на патруле чуть руку не оторвали, а вы ему в лицо смеялись, — хмуро напоминает Коэн.

— Адекватная реакция, если кто-то умудрился проиграть драку медведю, — каменным тоном замечает Йорма.

Соул согласно кивает:

— Ах да, я совсем забыл, что ты запретил людям относиться друг к другу по-человечески.

— Запиши себе, — роняет Йорма.

— Если бы у нас был отдел кадров, он бы только этим и занимался... — начинает Соул, но его телефон издаёт короткий звуковой сигнал. Он замирает, читает сообщение, а когда поднимает взгляд, всё его легкомыслие будто сдуло ветром. Передо мной человек дела. — Альфа, Лоу сейчас может поговорить.

Коэн кивает.

Я думаю, что он выйдет, чтобы ответить на звонок, но Аманда уже возится с кабелем, и через секунду включается телевизор с плоским экраном, который я раньше даже не заметила. На нём появляются несколько знакомых лиц, все из моих времён на юго-западе. Конечно же, Лоу. Рыжий его заместитель, чьё имя я всё время забываю. Алекс, наш айтишник, который научил меня играть в Grand Theft Auto.

И...

— Глянь-ка, кто остался без туалетной бумаги и решил вернуться в цивилизацию, — улыбается Мизери, её лицо сияет.



Это бледное, почти эльфийское лицо для меня ближе всего к понятию «дом». И, наверное, потому особенно странно, насколько чужой она мне теперь кажется. Она больше не утруждает себя контактными линзами и не подпиливает клыки и от этого мне радостно. Впервые в жизни она по-настоящему счастлива, окружена заботой, и ей небезразличны люди рядом.

«Ты ревнуешь её к Лоу?» как-то спросила меня Аманда. И я понимаю, почему она подумала именно так. Когда-то нас с Мизери связывало всё: только мы вдвоём против всего мира. Теперь есть Мизери и Лоу, и эта милая девочка, которая решила, что она ее мачеха (хотя я бы не оставила Мизери с детьми даже на минуту). И да, есть я. Где-то на заднем плане. В периферии.

Но я сказала Аманде, что не ревную, и это правда. Мне кажется, я просто не способна на ревность. Для этого нужно быть уверенной, что тебе хоть что-то принадлежит, а во мне эту уверенность выжгли подчистую. Годы в приюте, а потом годы, проведённые в роли чьей-то страховки, выбьют из кого угодно всякое чувство собственности. А перемены требуют адаптации, а секреты требуют расстояния.

Когда я поняла, что мне нужен отрыв, я переплела правду с ложью: сказала, что перегружена, и попросила отправить меня в уединённое место, чтобы научиться лучше владеть своими оборотническими инстинктами. Мизери и Лоу не в восторге приняли мысль о моём отъезде, но поверили в историю, которую я им рассказала. Знаете, кто не поверил? Коэн.

Почему парень, которого я знала всего два месяца, оказался лучше способен распознать мою ложь, чем подруга всей жизни, вопрос, над которым я предпочитаю не задумываться.

— Про туалетную бумагу я пошутила, — добавляет Мизери. — Я же знаю, что вы просто оборачиваетесь в волков и лижете себе задницы.

Лоу, стоящий рядом с ней, вздрагивает, но тут же притягивает её ближе.

Если завтра, сегодня или через пять минут всё рухнет, я хотя бы могу быть уверена, что человек, которого я люблю больше всего на свете, в надёжных руках. И это делает меня по-настоящему счастливой. Ну, может, чуть меньше — когда она добавляет:

— Серена, ты выглядишь дерьмово.

— Серьёзно? — рычу я. — Здесь хоть кто-нибудь собирается хоть из вежливости пожалеть мои чувства?

Из соседней комнаты доносится сонный голос:

— Серена, а они тебе сказали, что у меня выпали два зуба?

Камера смещается, и я вижу, как маленький розовый язычок вертится в широкой щербинке, куда дольше, чем нужно для демонстрации.

Ана.

Моё сердце вот-вот лопнет от любви к ней. Почему-то у меня начинают дрожать руки.

— Нет, — я стараюсь говорить ровно. — Они, надо сказать, бессовестно утаили от меня такую новость.



— Так я и думала, — она отступает на шаг, ровно настолько, чтобы бросить взрослым позади себя разочарованный взгляд, а потом вновь обращается ко мне:

— Кто-то принесёт мне деньги. Фея. Страшная фея, которая сделана из зубов.

— Мы же уже говорили об этом, ты маленькая вредина. Фея забирает зубы, но она не состоит из… — Мизери машет рукой. — Знаешь что? Ладно. Пусть будет так. Чёртова фея состоит из зубной эмали и пульпы.

— Ана, тебе не стоило так рано вставать, — Лоу безуспешно пытается говорить строго. — Помнишь, ты обещала, что ляжешь обратно в кровать, как только поздороваешься с Сереной?

— Хорошо. Пока, Серена, — весело говорит она и задерживается ещё на миг, чтобы поцеловать брата в щёку и шумно фыркнуть в объятиях обречённо выглядящей Мизери.

Я смотрю ей вслед и изо всех сил стараюсь не думать о том, что где-то там есть люди, готовые и способные причинить ей боль.

— Я думал, вампирский совет согласился прекратить вмешиваться в дела оборотней, — произносит Коэн.

— Всё сложнее, — признаёт Лоу. — Как вы знаете, брат Мизери, Оуэн, уже давно пытается укрепить своё положение в Совете, объединить вампиров и убедить их согласиться на мирное соглашение с оборотнями и людьми.

— Судя по растущим залысинам, успехи у него… так себе, — замечает Мизери. Неясно, кому она это объясняет. Вероятно, мне. Ведь именно у меня есть опасная склонность отключаться от интернета и исчезать где-то в чаще.

— После интервью Серены, — продолжает Лоу, — общественное мнение сильно изменилось в пользу оборотней. Сделать информацию о генетической совместимости публичной было рискованно, но это окупилось. Союз, который Мэдди и я заключили, крепче, чем когда-либо. Мирное сосуществование, демилитаризованные зоны, меньше охраны на границах. Ещё полгода назад ничего подобного было бы невозможно.

— А вампиры чувствуют себя обделёнными? — спрашивает Соул.

— Вампиров пригласили на «игровое свидание», — напоминает Мизери. — Но для межвидового союза нужен абсолютный перевес голосов в Совете, а некоторые члены уверены, что всё это ловушка, чтобы ослабить их влияние на юго-западе.

Коэн фыркает:

— Эти напыщенные кровососы всерьёз думают, что кто-то вообще о них столько размышляет, да?

— Вот именно это я и сказала, — кивает Мизери, и между ними пролетает презрительный, но удивительно согласный взгляд. — Так вот, кто-то в Совете хочет разрушить союз между оборотнями и людьми, и потому назначили награду за голову Серены. Теперь каждый жадный вампир охотится на неё.

— Как они нашли Серену? — спрашивает Коэн. — Только я и Аманда знали, где она прячется.

— Это моя… ну, не знаю, можно ли назвать виной, но… — Алекс неуверенно прочищает горло и мнёт руки. Похоже, он и обычного Коэна боится до дрожи, а разъярённого Коэна до паники. — Когда я дал Серене спутниковый телефон, я, эм… зарегистрировал его на её имя, чтобы, э-э, не потерять связь, — лепечет он.

— Как предусмотрительно. Почему бы тебе заодно не прикрепить пару свежих фотографий, чтобы похитителям было легче её узнать?

— Если честно… — Алекс сглатывает, — …возможно, я действительно прикрепил одну.

Даже у меня по спине бегут мурашки от Коэна. Я кладу руку ему на бедро, чувствую сквозь джинсы тепло его кожи. Мышцы под моей ладонью напрягаются, потом неожиданно расслабляются.

— Мы знаем, кто именно из Совета назначил награду? — спрашиваю я.

Мизери качает головой:

— У Оуэна своя сеть осведомителей, и он уверен, что за этим стоят советница Селамио и советник Росс. Но, возможно, есть и другие. В каком-то смысле, это даже не так плохо. Если окажется, что они причастны к чему-то, что может развязать межвидовую войну, их просто убьют, а их места в Совете займут наследники. Селамио-младшая и малыш Росс — те ещё засранцы, но не идиоты. Они прекрасно понимают, что для них будет лучше вступить в Тройственный союз.



— Тогда почему их родители всё ещё живы? — спрашивает Коэн.

Судя по его тону, его философия лидерства проста: если кто-то мешает зачем тратить время, когда можно просто избавиться.

— Они замели следы, — нехотя признаётся Лоу. — Без доказательств Оуэн не может выдвинуть обвинения.

Коэн рычит, недовольно реагируя на саму идею справедливого процесса.

— И чего им вообще от Серены нужно?

— Доказать, что она мошенница. С помощью её ДНК они хотят создать гибридов. Вампира с оборотнем или вампира с человеком, чтобы уменьшить символическую значимость гибрида оборотня и человека. Кто их знает, — Мизери потирает виски, будто от одной глупости этих слов у неё разболелась голова. — Но они готовы заплатить кучу денег, лишь бы заполучить Серену живой, и… — она плотно сжимает губы, её пронизывающий фиолетовый взгляд упирается прямо в меня.

— Серена, ты сейчас… пожала плечами?



— Что? Нет.



— Да, пожала, — бормочет Алекс.



— Я тоже видел, — подтверждает Йорма.



— Угу, — кивает Соул.



— Может, это было дрожание? — робко предлагает Аманда.



— Я… возможно, действительно пожала плечами, — признаю я, оглядываясь, словно защищаясь. — Это нарушает правила стаи?

— Просто, ну, понимаешь… — Мизери неуверенно машет рукой. — Странная реакция, когда тебе говорят, что за тобой охотятся толпы алчных наёмников.

— Во-первых, они не убийцы. Им нужна я живая, чтобы содрать с моей щеки немного ДНК и использовать её для выращивания, скажем, оборобананов. И, честно говоря… — я снова пожимаю плечами, на этот раз нарочно. — Я и раньше знала, что моё имя записано во множестве маленьких чёрных книжечек. Теперь оно появится в ещё большем количестве и в книжках потолще. Но уровень моего ужаса уже достиг максимума. Перспектива чертовски сильный наркотик. Всё в порядке, правда, — добавляю я, глядя в несколько всё более понимающих пар глаз, и почти горжусь тем, что, кажется, всех убедила… пока не встречаю взгляд Коэна.

— Но я переживаю за Ану, — быстро добавляю я и отвожу глаза. — Ребёнок может выдержать только определённое количество похищений и покушений, прежде чем начнёт развивать серьёзные психологические проблемы и склонность к саморазрушению. Мы ведь не хотим, чтобы она выросла и, скажем, получила докторскую степень.

— Не переживай, — успокаивает Мизери, — я каждый день напоминаю ей, что мы будем разочарованы, если она выберет что-то кроме карьеры диджея.

— Ты просто образец для подражания.

— Я знаю. Верно, Лоу?

Лоу выглядит просто вымотанным, как и в те несколько недель, что я жила в его доме. В его защиту: с нами действительно нелегко.

— Как вампиры вообще узнали об Ане? — спрашиваю я. — Я думала, что факт, что она гибрид, держится в строжайшем секрете.

— Так и есть. Пока об этом знают только высокопоставленные члены северо-западной и юго-западной стай и её врач. И вампиры тоже не уверены, — отвечает Мизери. — Но они надеются. Представь себя на их месте: кто-то предлагает целое состояние за гибрида. Серена надёжная ставка, но тебя трудно выследить, и ты, к тому же, известна тем, что уже прикончила не одного вампира. А вот Ана ребёнок. Гораздо проще для похищения.

— Серена, — вмешивается Лоу, — главное, чтобы ты и Ана были в безопасности и исчезли с радаров. Завтра мы отвезём тебя обратно к юго-западной стае и…

— Но это ужасная идея.

Все снова поворачиваются ко мне. Кроме Коэна, он продолжает смотреть прямо перед собой, будто… будто уже знает, что я сейчас скажу.

— Прошу прощения? — спрашивает Лоу.

— Они не перестанут на меня охотиться.

— Они даже близко к тебе не подойдут, — бормочет Коэн с раздражающе самоуверенным видом. Остальные его не слышат, но мои щёки всё равно заливает жар.

— При таком денежном вознаграждении они не остановятся.

— Вот именно, — Мизери смотрит на меня так, будто подозревает, что мой мозг упал в выгребную яму. — Они не остановятся, поэтому нам нужно спрятать тебя.

— Нет. Вам нужно спрятать Ану.

Она морщит лоб.

— Да, Ану. И тебя.

— А я спрячусь настолько плохо, что найти меня для них не составит ни малейшего труда. Я буду у них на виду. Стану такой лёгкой добычей, что им и в голову не придёт искать другого гибрида. — Я улыбаюсь. — И когда они придут за мной, мы узнаем, кто стоит за этим проклятым вознаграждением.





Глава 6





Он раскроет её ложь — одну за другой.



А потом заставит показать, что скрывается под ними.





Мой совершенно здравый план, цель которого предотвратить жестокое убийство очень милого ребёнка, который когда-то показал на картинку с антилопой и спросил, не «двурог» ли это, встречают далеко не с восторгом.

Все протестуют так яростно, что я начинаю сомневаться: может, они просто меня не поняли? Возможно, они решили, что я собираюсь угнать внедорожник и переехать мать новорождённых котят? Это хотя бы объяснило бы поток возмущений, включая такие выражения, как «недопустимо» (Лоу), «приговор к смерти» (Соул), «ужасная идея» (Алекс), «её человеческая половина явно взяла верх, раз она несёт такую чушь» (Аманда), «это кажется неправильным во многих смыслах, и часть этого наверняка противозаконна» (Йорма), а также целую какофонию рычания и неразборчивых возгласов.

Мизери, которой, похоже, чересчур нравится роль подруги альфы, приказывает мне:

— Немедленно марш в кровать. Здесь, на юго-западе. Без ужина.

— Неправильный приём пищи, Мизери. И вообще, я не подчиняюсь приказам той, кто когда-то заразила меня грибком на ногтях.

— Заткнись! Признай во мне свою Альфу!

— Дорогая, мы уже это обсуждали, — бормочет Лоу, похлопывая её по колену. — Так это не работает.

— Тогда принеси мне золото, ладан и… арахисовое масло в дар!

— Мизери, я видел, как ты кидалась козявками в прохожих.

— Я была ребёнком.



— Тебе было семнадцать.

Но она не унимается, шипит, что я слишком ценна, слишком важна, слишком любима, чтобы служить приманкой. Господи. В какой же неподходящий момент она наконец-то обрела доступ к своим чувствам.

— Я не самоубийца, — говорю я. — И вовсе не предлагаю идти без оружия прямо в логово вампиров. Мы можем придумать безопасный… — я осекаюсь, прикрывая ладонью зевок, и тут же Коэн объявляет собрание закрытым, встаёт и говорит:

— Я отведу её в постель.

И его авторитет настолько непререкаем, что никто даже бровью не ведёт. Мои израненные ступни касаются пола, я стискиваю зубы от боли. Коэн сразу подхватывает меня на руки: крепкая рука обвивает мою грудь, прижимая к его боку, и мои пальцы ног повисают в нескольких сантиметрах над землёй.

Это унизительно. И до жалкого уровня соответствует моей жизни.

— На случай, если ты забыл, я умею ходить, — бормочу ему в плечо. Его борода слегка царапает нежную кожу у виска, немного щекотно, но приятно. Он гораздо теплее меня. Вот они, чудеса генетики, не расколотой между двумя видами с совершенно разной температурой тела.

— Я слышал об этом, но поверить не решался, — отвечает он, входя в первую дверь справа.

Достигнув цели, он легко перекладывает меня в руках, откидывает одеяло и укладывает на мягкий матрас, на простыню с запахом лаванды.

— Покажешь завтра, когда твои ступни заживут.

— Это будет представление века, — шепчу я, вздрагивая от холода, который остаётся после него, и натягиваю его толстовку ниже, к голым бёдрам.

Снова я чувствую это странное «нечто», связанное с Коэном. Эту ауру, которую он оставляет после себя. Как будто он изменяет сам воздух в радиусе мили вокруг не из-за роста или мускулов, а из-за чего-то иного, неописуемого человеческим языком, единственным языком, которым я владею.



Слова. Именно они стоят между мной и Коэном. Они мешают мне понять его. Может, со временем, говорю я себе. А потом мысленно усмехаюсь: какое ещё «со временем», Серена?

— Ты ведь понимаешь, да? Почему я хочу отвлечь внимание Аны?

Внизу он почти ничего не говорил, просто сидел рядом, как мрачный, тихий центр концентрированной энергии. И я не то чтобы жажду его одобрения, особенно после того, как он ясно дал понять, что ему наплевать на моё. Но сопротивление остальных не имеет рациональных оснований. Оно идёт из мягкого, уязвимого места внутри них.

Мизери любит меня. Лоу тоже, пусть даже через какую-то супружескую «передачу по цепочке». Но быть лидером значит уметь заключать трудные компромиссы. А Коэн, вне всякого сомнения, лидер.

— Да, — произносит он наконец, кладёт на тумбочку спутниковый телефон, которого я раньше не видела, и, подключая зарядку, смотрит на меня неодобрительно. — Это тебе.

Чёрт. Он звонил, чтобы предупредить меня о Бобе? Я так и не узнаю, мой телефон разряжен и остался в хижине. Стоит ли напомнить ему, что я вообще-то умею обращаться с электроникой?

— Спасибо. За это.

— Ты уже благодарила, и я сказал, что не поклонник благодарностей. Или отплати мне протерев фары моей машины, или молчи.



— Нет, я не про то, что ты спас мне жизнь. — я сажусь. — Спасибо, что ты… на моей стороне. Из-за Аны.

— Это твоё толкование? — фыркает он. — Я не на твоей стороне.

— Но ты ведь не возражал.

— Не возражал, потому что не счёл нужным. Лоу и вампирша поступили правильно, пытаясь вбить тебе в голову, чтобы ты не лезла в дерьмо.

Его взгляд пронизывает меня насквозь. Он наклоняется вперёд, упирается ладонями в матрас, зажимая мои бёдра между своих рук. Сплошная стена жара и лесного запаха. Он так близко, что я могла бы пальцами обвести каждую мелкую шраминку на его лице.

— Я просто запру тебя, убийца, — говорит он тихо, но с хриплым рычанием. — Если придётся приковать тебя к моей чёртовой кровати, чтобы ты осталась жива — я сделаю это, не моргнув.

Я отказываюсь позволить ему меня запугать.

— Ты и правда редкостный засранец.

«Да неужели?» его взгляд выражает это без единого слова.

— Если тебе так уж хочется самопожертвования и смерти, я могу это устроить. Необязательно втягивать в это другие виды.

— Это не самопожертвование. Это стратегия. Поставить себя под удар, чтобы что-то выиграть. Взять на себя риск ради команды. Как Мизери, когда она вышла за Лоу.

Коэн поднимает брови.

— Эти двое так влюблены, что это почти отвратительно. Что бы она ни «взяла на себя», это точно не ради команды.

Я морщусь.

— Спасибо, что вызвал в моей голове крайне неприятную картинку с моей сестрой…

— Всегда пожалуйста.

— …и да, всё закончилось прекрасно, но ведь она с таким же успехом могла быть искалечена и сожрана. Прямо сейчас могла бы тусоваться где-то с кишечными бактериями Лоу. Мы все чем-то жертвуем. Посмотри на Лоу, он моего возраста и вынужден управлять целой чёртовой стаей. А ты тридцатипятилетний, у тебя было гораздо больше времени, чтобы привыкнуть к своей роли.

Его лицо мрачнеет.

— Мне не тридцать пять, Серена.

Я краснею и разглядываю его резкие, сложные черты. Он не выглядит старым, просто видно, что он многое пережил.

— Ну… наверное, из-за всей этой… — я прикасаюсь к его щеке и слегка провожу пальцами по бороде. — Э-э, растительности и всего прочего. Это всегда старит. Я могла бы тебя подстричь. Это займёт максимум десять минут. Я ведь раньше подстригала Мизери…

— Мне тридцать шесть, — перебивает он. — Я ещё древнее, чем ты думала.

— О.

— Знаю. Ужасно осознавать, что оборотням позволяют жить настолько долго, чтобы стать такими дряхлыми.

— Я не это имела в виду…

— Но можешь не сомневаться, убийца: я вовсе не настолько дряхлый, чтобы не суметь связать тебя и запереть в подвале, если ты решишь сунуться в неприятности.



Вот в чём дело. Коэн, конечно, засранец, но засранец умный. А значит, чем безумнее звучат его угрозы, тем меньше им верится. И тем сильнее мне хочется рассмеяться ему в лицо.

— А как же моя святая арка мученицы, о которой я всегда мечтала? Маленький нимб мне бы так шёл.

— Не со мной. Не на моей территории. Не под моей защитой.

Я приподнимаюсь на коленях, чтобы выиграть пару сантиметров. Теперь наши носы почти касаются.

— Коэн, ты ведь знаешь, что это хорошая идея.

— Если под «хорошей» ты понимаешь «идиотскую». Проблема твоего плана, и я употребляю это слово в самом широком смысле, в том, что у тебя нет средств его реализовать.

— Тогда помоги мне. — я пытаюсь обхватить его запястье, но мои пальцы не достают. — Тебе не меньше, чем мне, небезразлична Ана. А если… если я останусь на северо-западе? Где ваша нора? В Олимпии? Отвези меня туда. Покажи всем. Мы дадим вампирам возможность найти меня так легко, что им и в голову не придёт искать Ану. Они придут за мной, твои патрули перехватят их, и Оуэн возьмёт Совет под контроль. Пожалуйста. Просто подумай об этом.

Он резко поднимается, легко вырывается из моей хватки.

По спине пробегает холодок, а память тут же возвращает образ того, как он смотрел на меня раньше, как его тяжёлый взгляд скользил по моему обнажённому телу. Молния пронзает меня. И на миг я не знаю какая я. Возбуждённая. Неуверенная. Горячая. Полная. Пустая. Тяжёлая. Хорошая. И ужасная одновременно.

Я не знаю, кто я. Не знаю, что чувствую, потому что мое дурацкое тело стало чужим, и, кажется, на всём свете нет никого, кто был бы похож на меня.

— Тебе нужно поесть, — говорит он и идёт к двери. — Попрошу Соула принести что-нибудь.



Мой желудок громко протестует. Настойчивая, почти обиженная реакция.



— Я не голодна.

Коэн скрещивает руки на груди и смотрит на меня, будто прошёл медицинскую подготовку, а я пришла на ежегодный осмотр.

— И пить тебе тоже не хочется. Странно для оборотня.

— Я наполовину оборотень.

— Да, именно так. — пугающе легко он видит сквозь слои дерьма, которые я каждый день аккуратно на себя надеваю. — Мы могли бы сходить на охоту. Добыть дичь. Наполнить твой желудок.

Его взгляд опускается к моему животу, и вдруг мне становится жарко.

— Я же сказала, я не могу сейчас превращаться.

— Ах да. Я забыл, что ты… не особенно сильна. — его низкий, рокочущий голос при этих словах «не особенно сильна» звучит так, будто он видит во мне кучу мусора, возомнившую себя человеком. — Луна недостаточно полная?

Я киваю.

— Что ж, тогда я с нетерпением жду следующего полнолуния. Мне бы очень хотелось увидеть твою волчью форму. — в его голосе слышится подтекст, но не тот, какой обычно вкладывают парни, которые после третьего свидания намекают, как бы им хотелось посмотреть на вид из моего окна.

Нет, у него это звучит как чисто научный интерес:



Я бы очень хотел прочитать эту статью о микродозинге.



Я бы очень хотел понырять на коралловом рифе, если будет шанс.



Я бы очень хотел застать тебя на лжи.

Но, несмотря на всё это, что-то внутри меня реагирует именно так, будто в его словах было нечто неприличное, грязное, волнующее и восхитительное.

Я видела волчью форму Коэна. Блестящая чёрная шерсть, похожая на цвет его волос. Огромные лапы. Белое пятно на груди, прямо над сердцем. Его размеры. Он был безусловно Коэном, но на каком-то ином уровне, который невозможно передать словами. Он мог бы стоять рядом с десятком других волков и я всё равно узнала бы его сразу. Боже, неужели я сейчас всерьёз собираюсь употребить слово аура?

— А пока, — говорит он, — Я всё-таки попрошу Соула принести тебе еду. Ты выглядишь исхудавшей.

— Я не выгляжу исхудавшей.

— Конечно. Ты выглядишь прекрасно.

Я улыбаюсь.

— Не ходи вокруг да около. Просто скажи, что я уродина, и на сегодня закончим.

— Серена, — рычит он. Его взгляд твёрдый, тёмный, как обсидиан. Почти больно выносить. Он будто обнажает меня.

— Спи. Когда проснёшься, я отвезу тебя обратно к юго-западной стае.

— Что? Нет. Нет. Там же Ана. — Я хватаюсь за край одеяла. — Пожалуйста, просто подумай…

— Если ты продолжишь мне лгать, я не смогу тебя защищать. А если не смогу защищать, я не оставлю тебя здесь.

— Я не врала… О какой лжи ты говоришь?

Он тихо фыркает.

— Их у тебя так много, что уже путаешься?

— Я же говорила. — я нервно дёргаю рукав его толстовки. — Я вру постоянно.

— Не стоит. Правда может быть полезна.

Я поднимаю бровь.

— А знаешь, что ещё может быть полезно?

— Ударить меня в яйца?

Именно это я и собиралась сказать.

— Откуда ты знал, что я…

— Ты до ужаса предсказуема. — он разворачивается, идёт к двери. И я ненавижу его. До боли, до скрежета зубов. Особенно потому, что ничего не могу поделать, кроме как выкрикнуть ему вслед:

— Ну ладно!

Он не останавливается.

— Я скажу правду! — кричу я.

Он продолжает идти.

Я зажмуриваюсь и выдыхаю, заставляя себя произнести это вслух:

— Я не могу превращаться уже несколько месяцев.





Глава 7





Это не единственный секрет, который она скрывает. И даже не самый страшный. Но пока что он сыграет по её правилам. Альтернатива неприемлема.





Коэн медлит. Не просто немного, а демонстративно долго, прежде чем повернуться ко мне. Удивление, мелькнувшее на его лице после моего признания, не наполнило бы и лужу.

— Это было так сложно? — спрашивает он.

Я сжимаю кулаки.

— Если ты и так уже всё знал, зачем заставлял меня это говорить?

— Услышать, как ты хотя бы на словах признаёшь свои пределы, придаёт моей жизни лёгкую пикантность, — отвечает он сухо. — Почему ты это скрывала?

— Не знаю. Наверное, я просто не хотела, чтобы ты смотрел на меня свысока.

— Я всегда буду смотреть на тебя свысока, — спокойно отвечает он. — Хотя бы из-за разницы в росте. Когда это началось?

— Давненько.

— До или после того, как я позволил тебе остаться одной в домике и…

— Позволил? — я приподнимаю бровь.

— …после того, как ты несколько раз уверяла меня, что способна позаботиться о себе, убийца?

— Я… до того. Уже тогда я не могла превращаться.

Мышца на его челюсти дёргается.

— Сразу скажу: ты не идиотка.

— Вау. Комплимент века.

— Рад, что оценила. Помни об этом, когда я спрошу, какого, чёрта, ты ведёшь себя как идиотка. Сколько времени?

— Трудно сказать. Пару дней после того, как я переехала на юго-запад?

— Сколько именно?

Я пытаюсь вспомнить.

— Может, неделя? Впервые, когда я попробовала — и не смогла, — это было на следующий день после того, как… когда Ана вернулась.

Тот самый день, когда я впервые встретила Коэна.

— Тогда я начала чувствовать себя… не очень, и…

— Не очень?

Скажи ему, приказываю себе. Скажи ему всё. Так будет проще. Нет, не будет. Это было бы чудовищно эгоистично облегчить себе жизнь, усложнив её всем остальным.

— Ничего страшного, — выдавливаю я. — Ты прав, у меня нет аппетита. Тошнота. Бессонница. Один из врачей юго-западной стаи, доктор Хеншоу, сказал, что это стрессовая реакция на… — я пожимаю плечами и улыбаюсь. Почти профессионально, если можно так выразиться. С учётом последних событий, соотношение между тем, что могло пойти не так, и тем, что реально пошло не так, настолько безнадёжно не в мою пользу, что это уже почти смешно.

— В общем, нужно просто подождать и отдохнуть. Поэтому я и выбрала уединение в домике.

— Болит? — спрашивает он.

Я машинально качаю головой, но он смотрит так подозрительно, что я вздрагиваю.

— Скорее… дискомфорт, — добавляю я.

Коэн не верит. Но, кажется, сам не до конца понимает, в чём именно я лгу.

— Для человека, который так ловко жонглирует секретами, ты чертовски плохо их хранишь.

— Постараюсь исправиться, Альфа, — жеманно хлопаю ресницами, отчего его нахмуренные брови сдвигаются ещё сильнее. — Только, пожалуйста, не рассказывай Лоу и Мизери.



— О, значит, ты и от них что-то скрываешь?

— Я распределяю свою ложь справедливо, — фыркаю я. — И, честно говоря, они бы просто добавили это в список своих забот, хотя их приоритет и так очевиден…

— …Ана, — заканчивает он за меня.

Моя шея почти благодарно хрустит, когда он садится на край кровати. Движения кажутся ленивыми, но глаза остаются настороже.

— По законам оборотней я не могу скрывать это от Лоу. Он твой Альфа.

— Он? Не помню, чтобы я подписывала какие-то бумаги в КБД…

— Где-где?

— И клятву кровью я тоже не приносила. Ты сам говорил, что у меня нет стаи.

— Ты официально не принадлежишь ни одной, — отвечает он. — Но де-факто ты часть юго-западной стаи. Альтернатива быть признанной отступницей. А ты точно не хочешь, чтобы с тобой обращались как с изгнанной волчицей.

— Не понимаю. Почему это вообще важно, к какой я стае принадлежу?

— Правильно. Не понимаешь. — он вздыхает. — Стаи это не просто большая семья, где все обнимаются и делятся мясом, убийца. Чтобы безопасно пересекать территорию, ты должна быть частью стаи или её союзником.

— А если нет?

Он бросает на меня тяжёлый, мрачный взгляд. Я сразу всё понимаю.

— Можно… поменять стаю? — осторожно спрашиваю я. — Если бы я принадлежала северо-западной, Лоу мог бы не знать?

— Тогда я был бы твоим Альфой.

— И что, тебе бы это не понравилось?

Он смотрит на меня, будто я только что предложила ему купить мешок волшебных бобов.

— Чтобы было ясно: я понимаю, что ты издеваешься. И позволяю тебе это только потому, что мне чертовски нравится мысль о том, что я могу приказывать тебе, что делать.

Я не могу сдержать улыбку.

— Отлично. Договорились. Теперь, когда я официально северо-западница…

— Так мы себя не называем.

— …во имя альфийской тайны…

— Которой не существует.

— …прошу тебя не рассказывать Мизери, что я, возможно, превращаюсь обратно в человека. У неё и без того хватает забот. — я прикусываю губу. — Так что? Ты примешь меня в свою стаю? Это хоть немного разгрузит юго-запад, а я… я чувствую себя безопаснее рядом с тобой.

Он сжимает челюсть, язык давит на щёку.

— Правда?

Я киваю. И не понимаю, почему это правда. Лоу и его помощники не менее сильны. Может, даже надёжнее. У них есть стимул защищать меня… в отличие от Коэна, которому, кажется, доставляет удовольствие напоминать, что та его часть, которая имеет значение, никогда не проявит ко мне интереса.

— Да, — говорю я тихо.

— Жаль, — произносит он. — Потому что я не хочу, чтобы ты чувствовала себя в безопасности.

— …Что?

Он подаётся вперёд, глаза темнеют, и в них мелькает что-то дикое, первобытное.



— Я хочу, чтобы ты боялась, Серена. Чтобы боялась меня так сильно, что тебе и в голову не пришло ослушаться. Хочу, чтобы ты чувствовала, моя рука на твоём горле, мягком, беззащитном, и чтобы страх, что я разорву его, был настолько живым, что в следующий раз, когда я прикажу тебе сделать что-то ради твоей собственной, блять, безопасности, ты даже на секунду не подумала ответить что-то, кроме: «Да, Альфа».

Последние слова он выдыхает так близко к моему лицу, что я чувствую жар его дыхания на своей щеке. И вот в чём дело. Он действительно страшен. Он может вспороть меня, как перезревший фрукт. И способен заставить меня делать всё, что захочет. Я видела, как на него смотрят его помощники. С уважением, доверием, привязанностью… и всё же с осторожностью.

Я слышала, как Лоу и Мизери о нём говорили. Они знают, что в Коэне есть нечто непредсказуемое. И всё же моя единственная реакция на его угрозы это маленькая, извиняющаяся улыбка. Он не просил, чтобы я стала его парой. Я не просила быть гибридом. И всё же мы оба здесь.

Я ничего не могу с собой поделать. Поднимаю руку и провожу тыльной стороной пальцев по его щеке. Едва ощутимое прикосновение, почти невесомое. Но по руке тут же пробегает электрическая дрожь, зовущая к большему.

Мышцы Коэна напрягаются. Он отстраняется, закатывает глаза и отходит от меня, холод снова просачивается в мои кости.

— Ты просто заноза, — бормочет он почти ласково.

— Я знаю, — я сжимаю губы. — И всё равно спасибо за…

— Серена.

— Я знаю, но я должна это сказать, и…

— Прополи цветочные клумбы Соула, и мы в расчёте.

Он разворачивается на каблуках. Он что, собирается уйти?

— Ты идёшь спать? — окликаю я его.

— Когда закончу. — он не уточняет, с чем именно.

— А где ты будешь спать?

— В этом доме полдюжины кроватей.

Какой ответ, а точнее никакой. И, видимо, он не поклонник фраз вроде «спасибо» или «спокойной ночи», потому что просто открывает дверь и…

— Коэн?

Он останавливается. Оборачивается с выражением лица, которое одновременно терпеливое, раздражённое и равнодушное. Идеальное лицо альфы, у которого «есть дела поважнее».

— Просто… — я с трудом сглатываю. — Эта… история с «парой».

Его лицо не выдаёт ни малейшей эмоции. Его биологическая склонность хотеть секса со мной, кажется, интересует его не больше, чем любимый вкус йогурта у подростков.

— Остальные в твоей стае знают?

Он пожимает плечами. Всё, над чем я ночами ломаю голову, его совершенно не волнует.

— Все знают.

— То есть ты не… это не секрет?

— Мы позаботились о том, чтобы каждый оборотень знал, Серена.

— А. Почему?

— Ни один оборотень в здравом уме не посмеет к тебе прикоснуться, если подумает, что ты мне дорога.



Если подумает, что я ему дорога.

Я чешу затылок.

— И они думают, что мы…?

— Нет. Мы и это прояснили.

— То есть они знают, что я твоя пара, но мы не вместе?

— Верно.

— И тебя это не смущает?

— С чего бы?

— Не знаю… просто… ты ведь большой, злой альфа. Их вожак. Я думала, может, ты хочешь…

— Избежать унижения от того, что меня отвергли? — он коротко, почти насмешливо фыркает. — Серена, есть вещи и похуже.

Правда? Не уверена. Взлёты и падения моей жизни всегда тесно связаны с тем, чувствую ли я себя желанной или нет. Но Коэн не человек. И уж точно не тот, кто стал бы рыдать на терапии из-за какой-то «детской травмы». Можешь любить меня, можешь ненавидеть, мне всё равно. Боже, сколько раз он должен это повторить, прежде чем я запомню?

— Прости. Не знаю, зачем спросила. Просто устала.

— Понимаю. Если бы у тебя только было где поспать…

Его сарказм пронзает меня, как удар молнии.

— Ненавижу тебя, — произношу мягко.

— Проверить, нет ли чудовищ в шкафу?

— Нет. Я знаю, где они прячутся.

— Принести тебе стакан воды? Причесать волосы ровно сто раз? Или нужен, мать его, ночной горшок?

Я невольно смеюсь, качаю головой, и, прежде чем успеваю выдавить «спокойной ночи», его уже нет. Сердце кажется пустым. Я стараюсь не обращать внимания, несколько минут хлопаю подушку, устраиваюсь поудобнее и проваливаюсь в глубокий сон.



***



Начинается всё, как обычно. То есть красиво. Интересно, правда ли, что по мере приближения к концу наши сны становятся всё банальнее? Раньше мои сны могли быть глупыми, весёлыми, иногда пугающими.

Но в последнее время только одно: секс.

И это ведь так… безыдейно. Я могла бы видеть замки, оленей с рогами из желе или пиццу, парящую в небе. Но нет, только грубые руки, скользящие по моим коленям, и голая, блестящая от пота кожа. Запахи тела. Влажное, липкое, туманное тепло. Укусы в упругие мышцы.

Глухое рычание. Шёпот чего-то тёмного, прекрасного, того, что я не могу расслышать.

И смех у моего горла. Пылающие щёки, жар по всему телу, настойчивые прикосновения, не отпускающие. Боль, которая не боль.

Судороги удовольствия. Твёрдая хватка. Пульс чего-то голодного, требовательного. Сбитое дыхание. Резкий вдох. Глубокий, гулкий бас, проходящий сквозь всё тело. Тихий выдох. Жёстко и мягко. Небрежный, ленивый ритм.

Это даже не настоящий секс. По крайней мере, насколько я могу судить. Это только отдельные фрагменты, разбросанные детали, но они полностью захватывают мой разум.

И всё это было бы даже… приятно если бы я не просыпалась.



Из моей груди вырывается сдавленный стон, и я зажимаю рот рукой.

Я больше не теряю времени. Я уже знаю, что ждать бесполезно. Боль не уйдёт сама. Температура только растёт, и жар может буквально меня убить. Я вцепляюсь в край матраса, кое-как сползаю с кровати и ползу в ванную. Опускаюсь на мягкий коврик, дрожу, потею, плачу и вот теперь всё действительно начинается. Иногда ночью приходит только лихорадка. Иногда желудок тоже требует своего.

В ту первую ночь, когда меня вырвало, я, к счастью, уже стояла над унитазом. Запах кислоты, болезни, гнили заставляет содрогнуться сильнее, но как только приступ проходит, боль отступает достаточно, чтобы я смогла вдохнуть. И тогда я возвращаюсь к главной проблеме: я буквально заживо горю.

Может, я преувеличиваю. А может и нет. Станут ли мои органы плавиться, если я не сделаю следующий шаг? Так оно и ощущается. Я ползу на локтях к ванне и включаю ледяную воду. Первые секунды чистое блаженство. Холод на пылающей коже даёт облегчение. Но оно длится нелепо недолго.

Я знаю станет легче. Когда я погружусь в воду по горло, перестану чувствовать, как будто внутри меня поселилось маленькое, злобное существо, грызущее плоть и изрыгающее пламя. Но пока сердце колотится о рёбра, тело сведено судорогами, кости будто рассыпаются в пыль.

И потому остаётся только одно. Сидеть, прижав лицо к коленям, и ждать.





Глава 8





Она звонит ему как гром среди ясного неба.



Он не сохранил её номер, но он будто выгравирован в его памяти, в самых скрытых её слоях.

— Мне нужна услуга, — говорит она.

— Услуга. И я теперь… — он запинается, прикрывает рукой микрофон телефона, чтобы ответить Йорме, что уже подписал всё, что сегодня утром лежало на его столе. — Я теперь тот, к кому ты обращаешься, когда тебе что-то нужно?

— Эм… а ты хочешь быть этим человеком?

— Нет. Я не люблю делать добрые дела.



Её тихий смех вызывает в нём странный отклик.

— Дело вот в чём… Лоу сказал, что когда Ана попала под перекрёстный огонь, ты спрятал её.

— Так и было.

Он слышит, как она проводит языком по губам.

— Он сказал, что Северо-Запад лучшее место, чтобы затаиться.

Короткая пауза.

— За тобой кто-то гонится?

— Нет, нет, ничего такого. Просто… мне очень нужна передышка.



Два месяца назад.

Юго-Западная территория.



Удивительно, насколько мало врачебные кабинеты оборотней отличаются от человеческих. Хотя я должна была это предвидеть.



Когда я спросила Лоу, есть ли у его стаи «какой-нибудь целитель или кто-то вроде того», он посмотрел на меня тем своим лицом в духе «в прошлой жизни я, должно быть, растоптала кучу щенков, чтобы заслужить такие вопросы» и ответил:

— Да. Мы называем их врачами. У них есть дипломы и всё такое.

Очевидно, проблема тут во мне.

Когда Мизери впервые привела меня в вампирскую территорию, я ожидала плащей с высокими воротниками, алого бархата, коллекции надменных мексиканских летучих мышей.

Вместо этого я увидела офисные здания и мужчин в костюмах, брокеров, которые толпились в лифтах и орали в телефоны, будто их жизнь зависела от криптовалюты.

Даже Оуэн, брат-близнец Мизери, выглядел не как властелин тьмы, а скорее как потерянный, равнодушный красавчик с папиными проблемами.



Хотя, возможно, моё впечатление о нём немного испортилось после того, как он всё время, пока я была в их логове, не переставал ко мне клеиться. Я никогда не рассказывала об этом Мизери и унесу эту тайну в могилу. Что, судя по всему, случится довольно скоро.

Кабинет доктора Хеншоу, к сожалению, стал ещё одним пунктом в длинном списке разочарований.

Табличка на двери с банальным «Dr. med.»? Отсутствие хоть какой-нибудь художественной картины с эволюцией от австралопитека к человеку, а потом к волку? Ни одной пугающей железной щипцовидной штуковины? Дезинфицирующие салфетки, пахнущие точно так же, как мои дома?

Как я уже сказала: разочарование. И место, и новости.

— Серена, — зовёт он. Добродушный пожилой мужчина, хороший специалист. Мои проблемы его сбивают с толку и ставят под сомнение его профессиональные убеждения, отсюда и тревога в голосе. А кроме того… сложно, наверное, сообщать такие вещи.

— Не беспокойтесь. Вы ни в чём не виноваты, — говорю я, с улыбкой спрыгивая с кушетки.

Заправляю топ в джинсы. Самое странное то, что у меня сегодня, на редкость, был действительно хороший день. Меня не тошнило. Я не падала в обморок. Мне не казалось, что все мои слизистые выжжены кислотой.

«Мой день рождения, что ли?» подумала я по пути сюда.

Спойлер: нет.

— Правда, не чувствуйте себя виноватым. Всё нормально, — уверяю я.

— Серена, я не… — он запинается, проводит рукой по густой седой бороде. — Как я уже говорил, нарушение уровня кортизола довольно распространённое заболевание у оборотней. И одна из частых причин смерти.

— Но ведь это редкость, чтобы оборотень в моём возрасте заболел CSS, — отвечаю я спокойно. — Вы сказали, что я не реагирую на лечение и что моё состояние ухудшается намного быстрее, чем обычно.

Я улыбаюсь, показывая, что внимательно слушала.

Когда я впервые пришла к доктору Хеншоу, я больше всего боялась услышать, что моя странная гибридная физиология слишком сложная загадка, чтобы можно было поставить диагноз. Мне и в голову не приходило, что болезнь окажется легко определяемой, но, к несчастью, неизлечимой.



Я признательна ему за то, что он сделал всё возможное. Он советовался с коллегами. Отправлял мои обезличенные анализы специалистам. Обсуждал результаты, просил совета, назначал дополнительные исследования.

И сегодня… ну, сегодня…

— Даже если я не могу вам сильно помочь, есть способы облегчить ваше состояние, — сказал он наконец. — Вам нужна паллиативная помощь, чтобы снять симптомы. Мы можем и должны привлечь вашу семью и близких друзей, Лоу, вампиршу… дать им как можно больше времени с вами.

— Всё в порядке, — повторяю я.

Я чувствую себя… нет, я спокойна. Я никогда не была склонна к драме, хотя Мизери любила утверждать, что я «серьёзно нестабильна», раз плачу от видео, где собаки снова встречаются со своими хозяевами. Но та лёгкость, с которой я воспринимаю новость о том, что скоро стану кормом для червей, тревожит не меньше, чем сама новость.

— Я бы не хотела никому об этом говорить.

Его глаза округляются.

— Лоу мой альфа. Мне не по себе от мысли, что я должен скрывать от него информацию, которая…

— Мне жаль, что вам не по себе, — мягко, но твёрдо перебиваю я. — Прежде чем я впервые переступила порог вашего кабинета, я уточнила, что вы не обязаны докладывать Лоу, если только…

— Только если от этого зависит безопасность стаи, — заканчивает он, нахмурившись, будто ищет лазейку. — Серена, почти у всех с CSS бывают сильные вспышки агрессии, когда болезнь прогрессирует. У вас уже случались провалы в памяти и эпизоды лунатизма. Недавно вы сказали, что за ночь исцарапали изголовье кровати…

— Не нужно пересказывать, — я стараюсь улыбнуться, чтобы смягчить слова.

Мы оба прожили эти два месяца. Пробовали таблетки, уколы, даже небольшие хирургические вмешательства. Но мне становилось только хуже.

И спокойное «Мы просто ещё не нашли правильное лечение» сменилось раздражённым: «Вы не реагируете так, как я надеялся», а потом превратилось в безмолвное нахмуренное выражение, которое я могла перевести только как: «Что, чёрт возьми, не так с вашим телом?»

И вот сегодня он наконец произнёс приговор:

— Мы с коллегами согласны, что ваш организм больше не выдержит этого чудовищного гормонального дисбаланса.

Такое состояние просто несовместимо с жизнью, ни с точки зрения физиологии оборотня, ни человека.

А скорость, с которой оно прогрессирует… Хорошо. Мы пытались. Не вышло. Но такова жизнь: иногда выигрываешь, иногда проигрываешь, а иногда это заканчивается смертью.

— Сколько у меня? — спрашиваю я.

Он не ходит вокруг да около.



— От трёх до шести месяцев.

Хорошо. Это… нормально. С этим можно работать.

— Я не могу вас достаточно поблагодарить, — искренне говорю я. Может быть, это и станет моим наследием, когда я отойду в мир иной. Благодарность. Разве не прекрасно было бы запомниться гибридом, которая не требовала поговорить с начальником, когда что-то шло не так, как ей хотелось?

— Вы сделали для меня так много. Я бы написала вам хвалебный отзыв, но не уверена, что попытка вылечить гибрида не будет приравнена к покушению на убийство, так что…

— Серена, я настоятельно советую вам рассказать Лоу, что с вами происходит.



Не в последнюю очередь потому, что вы можете кого-то ранить, если снова будет приступ. И вы живёте с Аной, которая…

— Я бы никогда… — я обрываю себя, заставляя не защищаться, ведь он не совсем неправ. Если я во сне разодрала деревянное изголовье кровати, не помня этого, что удержит меня от того, чтобы не навредить Ане?

— Вы правы, — говорю я, поднимаясь на цыпочки, чтобы снять с вешалки куртку. Пока я рядом, стая в опасности. Но с этим можно что-то сделать.

Например?

— Я могу попросить об изоляции. Мизери знает, как я в последнее время подавлена.

— Вампирше это не понравится.

— Она привыкла, что всё идёт не по её плану. Настолько, что она стала настоящей мастерицей в умении глотать горькие пилюли.

— Разве она не согласилась выйти за Лоу, чтобы найти вас? — доктор Хеншоу пристально на меня смотрит. — И вы собираетесь уйти, солгав ей?

— Если я считаю, что так будет лучше для неё? Да. Последние недели я изо всех сил старалась скрыть своё состояние от тех, с кем живу. И не собираюсь прекращать. Но за попытку внушить мне чувство вины зачёт.

— Попытка стоила того, — вздыхает он.

Я улыбаюсь и думаю, когда же осознание того, что через три–шесть месяцев меня не станет, действительно до меня дойдёт. Атомы моего тела съедят черви, они превратятся в грибы и рассеются по Вселенной. Почему же я чувствую себя такой маленькой?

— У вас остались мои медицинские записи, которые я приносила за эти годы? — спрашиваю я.

Он кивает.

— После того как… — я глотаю ком в горле. — Сделайте копии и поделитесь с кем посчитаете нужным. Может, они пригодятся, когда Ана вырастет и… —



мой голос срывается.

Последние десять лет я отказывалась позволять обстоятельствам определять, кто я. К чёрту то, что я сирота. К чёрту бедность. К чёрту роль служанки, застрявшей на подхвате ради чужой безопасности. К чёрту жалость к себе. А потом появилась Ана. Сирота. Гибрид. Она всё, чем я была когда-то. И вся та нежность, которую я никогда не могла проявить к себе, переполняет меня, стоит лишь подумать о ней.

Кто бы ни попытался причинить ей боль, пройдется по моей холодной, гниющей туше. Может, даже буквально.

— Моя болезнь распространена среди оборотней и, скорее всего, не связана с тем, что я гибрид, — говорю я врачу. — Но моя история болезни может помочь, если с Аной когда-нибудь что-то случится. И да, я ведь говорила, что хочу пожертвовать тело науке? Вы должны… ну, вскрыть меня и всё такое. Чтобы чему-то научиться.

— Серена, — говорит доктор Хеншоу, его светлые глаза ищут мой взгляд. —



Вы не должны отказываться от паллиативного ухода.

— Если станет невыносимо больно, я вернусь. Но вы же знаете, всю жизнь меня наблюдали из-за моей особой биологии, и я… просто не хочу проводить последние месяцы жизни под микроскопом. Хочу хоть раз просто быть.

— Не хотите провести время с сестрой?

— Нет, если болезнь сделает из меня кого-то другого.



Мизери и я слишком долго были одни. Поэтому, когда около года назад я поняла,



что со мной что-то не так, ужасно боялась, что это её разрушит. И да, разрушит. Но теперь рядом с ней есть те, кто поможет собрать осколки. Я улыбаюсь. Искренне. Это самое большое счастье, о котором я могла мечтать.

Я уже тянусь к дверной ручке, когда Хеншоу спрашивает:



— А как насчёт альфы северо-западной стаи?



Одно биение сердца.



— А что с ним?

— Разве вы не его пара?

Я оборачиваюсь через плечо.



— Ему будет всё равно. Между нами только… гормоны. Секс.

Врач склоняет голову набок.



— Сомневаюсь, что это правда.

— Коэн взрослый мужчина. Я… — я моргаю, когда внутри вдруг вспыхивает гнев.



Я не могу ещё и о Коэне беспокоиться. Мне нужно убедиться, что Мизери и Ана в безопасности, что им будет на кого опереться, и… Разве Хеншоу этого не понимает?

— Он справится с тем, что хочет трахнуть кого-то и не получит взаимности, — говорю я, и мой голос звучит ядовито, от тревоги и от чего-то, слишком похожего на сожаление. А если не справится, это уже его проблема.

Я выхожу, делая вид, что не слышу, как доктор Хеншоу говорит мне вслед, что если я действительно так думаю, значит, либо кто-то солгал мне, либо я лгу себе.





Глава 9





Единственный вопрос Джерси: — Ты уверен?



Он качает головой, потому что нет, конечно же, он не уверен.



— Я не уверен, я обманываюсь на счёт неё.



— А если нет? — спрашивает Каролина.



Это ничего не меняет.





Настоящее



Днём я прихрамываю вниз по лестнице в тёплом свитере и зауженных спортивных штанах, которые явно принадлежат кому-то, кто вертикально значительно выше меня. Моя головная боль отдаёт даже в нёбо. Я полностью вымотана. Не могу сказать, вызвано ли это игрой в прятки с Бобом-вампиром, сном на керамической кровати или просто проклятием жить в этом непредсказуемом мешке из плоти.

Ну вот, какой простор для выбора.

— Чем предпочитаешь бодриться? — спрашивает Аманда с широкой улыбкой, когда я, поблуждав немного, наконец нахожу кухню. — Кофе? Чай? Кристаллический мет?

Я поднимаю брови.



— Это что, стандартный вариант завтрака в волчьем Bed & Breakfast?

— Могу быстро синтезировать что-нибудь.

Наверное, она шутит. Хотя я не совсем уверена. Теперь, когда у меня есть доказательства существования биологически предопределённых партнёров, гибридов и законности детских конкурсов красоты, сложно что-то исключать. По сути, всего лишь одна разросшаяся интернет-исследовательская сессия отделяет меня от того, чтобы присоединиться к концепции Полой Земли.



— Нет, спасибо. Я держусь подальше от стимуляторов. Где Коэн? — при пробуждении я чётко осознавала, что его нет, ни в доме, ни на прогулке по лесам, нигде рядом. Если отслеживание по GPS это суперсила оборотня, то моя работает только на него.

— На встрече с несколькими лидерами стай.

— Разве ты не тоже лидер стаи?

— Я? О, нет.

Я сажусь и подтягиваю ноги. Здесь холодно, хотя шорты и майка Аманды намекают на обратное. Очевидно, одна из нас настоящая волчица. Лёгчайшее «найди отличие» на свете.

— Как у вас дела? — спрашиваю, добавляя быстро, — Если можешь рассказать.

— Конечно. Ты одна из нас. — она тянется через стол и на мгновение кладёт руку на мою. Её тело рядом с моим ощущается настолько интенсивно неправильно, что мне требуется вся моя сила воли, чтобы не отдернуться. Совершенно нормальная реакция на дружелюбный жест. Хотя раньше у меня не было негативного опыта с физическим выражением привязанности, эти гормоны делают меня такой же контактоненавистной, как Мизери.



— Наша стая разделена на стаи меньшего размера, точно как на Юго-Западе. Но быть лидером такой стаи не значит автоматически стать соратницей Коэна.

— Тогда соратников выбирают независимо?

— Выбирают. Ха. — она стучит ладонью по столу. — Мы соратники, потому что так хочет Коэн. Всё. У нас всё немного иначе. Меньше демократии, больше… деспотизма? — её улыбка неподвижна.

— Северо-Запад состоит из пяти периферийных стай и центра. Пять лидеров стай составляют Ассамблею, что вроде совета. Они выносят пожелания своих стай альфе и консультируют его. Держат его в узде. Типа того.

— Если у вас есть Ассамблея, зачем вам тогда альфа?

Она тихо смеётся.



— Мы не люди, Серена. Мы биологически запрограммированы следовать достойному лидеру. — она наклоняет голову ко мне. — Ты волчица. Пусть и наполовину, но ты чувствуешь это, да? Важность, которую Коэн представляет для нас как символ. Единство. Силу. Безопасность. Я думаю, в каком-то смысле это как вера, но в другом смысле нет… — она смеётся. — Не знаю, как объяснить, но ты понимаешь, о чём я?

Я не уверена, что понимаю. По крайней мере, не так, как она хотела бы. Но я киваю, и это, похоже, её радует.

— Коэн скоро вернётся. Ему нужно было обсудить одну… ситуацию.

Я прячу руки в рукава.

— Это я та ситуация?

— Нет.

— Ох. — Лицо заливает жара. — Клянусь, я не хожу с мыслью, что я центр Вселенной.

— На данный момент это как-то так. Честно говоря, если бы меня так часто похищали и преследовали, как тебя, я бы тоже сошла с ума от мании величия. Но эта встреча про другое. Надеюсь, ничего, о чём нам стоит беспокоиться.

Как большинство людей, я росла в вере, что если встречу оборотня, меня переработают в шаурму, прежде чем я успею узнать о его обычаях и традициях. Поэтому большая часть общедоступной информации о них была чистой спекуляцией, часто противоречивой и всегда неполной.

Я понимаю, что оборотни не хотят, чтобы другие виды знали о них слишком много, в конце концов, они враги и всё такое. Тем не менее, эти пробелы оказались крайне неудобными для меня. Когда я поняла, что сама одна из них, их скрытность делала невозможным предсказать, как они отреагируют на гибрида. А это мешало мне обращаться к ним за помощью.

Даже в самые плохие дни, когда тело мучило меня потребностями, которые я не могла расшифровать, и я играла с мыслью просто зайти на территорию стаи с белым флагом, чтобы посмотреть, к чему это приведёт, я никогда, ни за что не думала вторгаться на территорию Северо-Западной стаи.

Из всех стай Северной Америки они наименее конфликтные, главным образом потому, что их территория не граничит с вампирами. Хотя они окружены человеческими поселениями, и, хотя они не устраивают совместных ежемесячных праздников, я не нашла ни одного признака, что их границы когда-либо были так же охраняемы, как у Юго-Западной стаи и людей. Северо-Западная стая отточила искусство, которое Коэн бы назвал «заниматься своим дерьмом».

И всё же любое упоминание о них чертовски пугает. И людей, и своих собственных.

— Это из-за их политики нулевой терпимости, — объяснил мне Алекс, когда я жила у Мизери. Они с Лоу регулярно исчезали, чтобы заняться брачными делами, что по моему скромному опыту не должно было занимать больше пятнадцати минут. Алекс заметил, как я безучастно бродила по саду, и любезно взял меня под своё крыло на несколько уроков истории.



***

— Они не терпят ни малейшего вторжения.

— Разве так не в каждой стае?

— Большинство стай убивает нарушителей и на этом успокаивается. Они не украшают свои границы наколотыми телами.

Долгая пауза.

— Наколотыми…?

— Ах, ты не знаешь. Обычные, эээ, колья.

— Зачем они это делают?

— Чтобы напомнить соседям, где точно проходят их границы. — было видно, что ему при самой мысли об этом становится так же тошно, как и мне. — Признай, логика Коэна в этом есть.

— Нет, думаю, признавать не буду.

— Как бы то ни было, их ненависть направлена на всех, без исключения. Они обошлись с людьми так же, как со стаями из Канады и Среднего Запада. И теперь никто не хочет не связывается с ними.

Приятно узнать, что тот тип, который сказал мне, что я его пара, имеет странное увлечение насчёт насаживания людей на колья.

— Но Коэн и Лоу союзники, — сказала я, чтобы себя успокоить.

— Да. Север и Юг никогда не были враждебны друг другу, и они стали близкими союзниками, потому что тётя Коэна была парой Роско, нашего прежнего альфы. Когда Лоу исполнилось двенадцать и он начал немного чувствовать себя «альфой» по отношению к Роско, того отправили в Северо-Западную стаю. В изгнание.

— И Коэн его принял?

— Да. Он фактически вырастил его. По слухам, Коэн не хотел играть роль няньки, но было ясно, что Лоу однажды станет альфой, и Коэн счёл, что не может позволить ему вырасти испорченным. — Алекс рассмеялся, но я не была уверена, действительно ли это был шутливый комментарий о Коэне.

— Но они очень разные, — вслух рассуждала я.

— Лоу больше о дипломатии и меньше о… насаживаниях на колья.

— Да, это так. Но я несколько месяцев назад провела в Северо-Западной стае, чтобы заняться небольшой IT-работой. И я понимаю, почему Коэна считают великим альфой.

— Кто так считает? — спросила я скептически. — Он сам?

— Его стая. Он воссоединил Северо-Запад после того, как стая распалась на разные лагеря. Кстати, я слышал о твоей штуке с парой.

— Ах. Да. — какое же это было печальное направление разговора.

— И… помнишь, как я в первую неделю здесь просил тебя о свидании?

— Да. — во снах я билась головой о стену.

— Ты сказала «нет». И это совершенно нормально. Но могла бы ты… — он глубоко вздохнул. — … Никогда, ни при каких обстоятельствах не упоминать это Коэну?

О.

— Алекс, Коэн и я не…

— А если всё же скажешь, можешь предупредить меня? Чтобы я, знаешь, смог стереть свои отпечатки утюжком для волос моей сестры, и, может быть, раздобыть пару фальшивых документов, скрыться…

— Я могла бы устроить групповой секс во дворе Коэна, и ему было бы плевать. И… — мне нравился Алекс. Он чаще всего был самым умным человеком в комнате. Он напоминал мне парней, с которыми я раньше встречалась. Симпатичных, милых, приятных. И от мысли о том, чтобы его коснуться, меня тошнило. — Прости, что я сказала «нет», но ты же не хочешь завязать отношения с женщиной, которая даже не знает, какую галочку поставить при вопросе о том, к какому виду она принадлежит.



***



— Есть какие-то конфликты? — спрашиваю я теперь Аманду. — Между Коэном и лидерами стай?

— Нет. Точнее, не больше, чем обычно. Коэн живёт тем, чтобы доставлять людям неприятности. Это его любимое занятие.

— Можно так говорить про твоего альфу?

— Если это правда да. А это правда. Абсолютно. — она улыбается, крутит плечами и потягивается. Я испуганно ахнула, когда взгляд упал на её ногти, которые превратились в острые, смертоносные когти. Когда она зевает, её клыки больше не тупые.

— О, чёрт. — она смеётся и тут же возвращает трансформацию. — Прошло несколько месяцев с тех пор, как я последний раз была в человеческом облике дольше одного дня. Похоже, уже не привыкла.

Ана рассказывала мне нечто похожее: «Когда я была на Севере, дядя Коэн четыре дня был в облике волка и ни разу не возвращался в человеческий вид», говорила она, так же взволнованно и возмущённо, как в тот момент, когда я объяснила ей, что Искорка не сможет производить котят, потому что его яйца лежат в контейнере для биологических отходов ветеринарной клиники.

Здесь волчья форма норма. Человеческая форма где-то между неизбежным раздражением и унизительным ограничением, которым подвержены лишь наименее доминантные оборотни.

— Превращайся, не стесняйся, — улыбаюсь я Амандe.

— Почему бы нам не пробежаться вместе в лесу?

Мой живот вдруг становится свинцовым.

— Я…

— Постой, у тебя ведь звонок, да?

— Какой звонок?

— Генетик с Юго-Запада. Джуно? Она хочет что-то тебе сказать, но Коэн попросил, чтобы я напомнила, что ты можешь не разговаривать с ней, если не хочешь. Может, лучше вместе побегаем по грязи? — спрашивает Аманда сладко, и, как бы мне ни хотелось избегать разговоров о генетике…

Я глубоко вздыхаю, веду себя как взрослая.

— На самом деле, я с нетерпением хочу услышать, что Джуно мне скажет.



***



Встреча с Джуно, генетиком, могла означать только одно: она загрузила мою ДНК в Большую Научную Машину, а Большая Научная Машина выдала информацию о моих кровных родственниках.

Всю жизнь я металась между желанием узнать хоть что-то о своих родителях и стремлением этого избежать. Не самая типичная позиция для сироты или всё же типичная? Я уверена, что некоторые из нас постоянно стремятся раскрыть своё прошлое, чтобы лучше управлять будущим, и это всё терапевтическая болтовня, тогда как другие так же равнодушны, как и я. Дети, воспитанные так же, как я, вырабатывают особый прагматизм, основанный на понимании того, что ничто не защитит тебя от суровой реальности.

На «Дне карьеры» во втором классе, когда я сказала учителю, что хочу стать журналисткой, он, смеясь, ответил, что скорее всего меня найдут мёртвой в кювете до восемнадцатилетия. Никакая гиперопекающая мама не ворвалась, чтобы серьёзно поговорить с директором. Когда столовая подавала нам испорченного цыплёнка, отчего наша спальня превращался в мишень для взрывной рвоты, ни один заботливый отец не пришёл обеспечить нас достаточным количеством жидкости. Когда странный уборщик с легко обнаруживаемым уголовным прошлым настаивал, чтобы наблюдать за нами при переодевании после уроков физкультуры, никакой надзиратель не пришёл его арестовывать.

Мы сами заботились о себе и справлялись. Конечно, немного тоски по потерянным семьям не помешало, но привязанность, как и злоба, требует много энергии, которую можно было бы потратить… ну, например, на издевательства над другими сиротами, по крайней мере, таков мой далеко не уникальный опыт. Если бы Рут из приюта лучше справлялась со своими эмоциями, она, возможно, не заставила бы меня пить воду из унитаза только потому, что я отказалась отдать ей свой бутерброд.

Так что я не проводила жизнь в поисках родителей. Шансов на удовлетворительный результат было мало. Либо мои родители хотели избавиться от меня (трагично, до слёз, отличная основа для развития травмы), либо их заставили отдать меня (трагично, до слёз, тоже отличная база для травмы). Ни один вариант не ведёт к счастливому концу. Конечно, в зависимости от того, какая моя биография откроется, уровень отвержения, самоненависти и обычной повседневной жизни, который мне предстоит пережить, может сильно различаться. Но если отчёт Джуно не включает машину времени и новую жизнь, где мама, папа и я счастливы в пригороде, и я, возможно, смогу плюнуть в кофе Рут, сомневаюсь, что что-то хорошее из этого выйдет.

Иногда незнание действительно благословение.

И всё же примерно два месяца назад, после того как я услышала прогноз доктора Хеншоу, я решила не возвращаться сразу к Мизери. Вместо этого я пошла к Джуно и сказала ей, что наконец готова, чтобы она сверила мою ДНК со всеми доступными базами данных, чтобы узнать, найдётся ли хоть один мой родственник.



Возможно, это было напоминание о собственной смертности, что пробудило во мне любопытство. Возможно, я боялась, что моя жизнь была бессмысленной и после меня не останется ничего. Возможно, я просто убивала время. В любом случае, теперь я сижу за столом в комнате, где спала прошлой ночью, завернувшись в толстое одеяло. Я бы так хотела, чтобы Мизери была со мной на этой встрече, но сейчас день, а вампиры днём только дремлют. Я не хочу её беспокоить.

И вот я беру звонок и вижу, что Мизери сидит рядом с Джуно, широко зевая, так что её клыки отлично видны, и у меня сжимается сердце.

— Ей не обязательно быть здесь, — сообщает Джуно.

— Эй! — возмущённо восклицает Мизери. — Но я должна!

Джуно её игнорирует.

— Я объясняла ей концепцию конфиденциальности несколько раз.

— Серена хочет, чтобы я была здесь, да?

— Она может остаться, — говорю я с нарочито равнодушным тоном, что заставляет Мизери послать мне воздушный поцелуй.

Джуно почти патологически серьёзна, но приятна И алгорит, с помощью которого я структурирую свои мысли, чтобы понять, кто друг, а кто нет, имеет всего одну развилку: пытался ли кто-нибудь убить меня или Мизери? Нет? Отлично. Устроим себе день релакса. Прокатимся на зиплайне. Обменяемся избыточной информацией о мочевых инфекциях.

— Прежде всего, я хочу сказать, как мне жаль, что у тебя был такой неприятный опыт с консультантом по человеческой генетике. Его пригласили как эксперта, и он не имел права разглашать сведения о твоём здоровье.

— Ох. — я проглатываю слюну. — Ничего страшного. Уверена, он не хотел…

— Его поведение было неприемлемым, и твоя, и Коэна злость полностью оправдана. Его отстранили, и дело расследуется. — когда Джуно говорила с Коэном о моей ярости? — Во-вторых, извиняюсь, что только сейчас связалась с тобой. Уверена, ты уже с нетерпением ждала результатов…

— Нет, — весело сообщает Мизери. — Её избегание это то, из чего делают мечты психиатров.

Джуно недоумённо моргает.

— Итак, Серена, причина, почему поиск занял столько времени, в том, что мне пришлось сверять ДНК твоего отца через несколько баз данных оборотней, и…

— Моего отца? Ты имеешь в виду… мой отец был оборотнем?



— Да. — она выглядит удивлённой. — Я думала, ты знаешь. Эта новость распространилась среди людей, как слух. Мэдди сказала, что общественность должна об этом узнать, и… Мне жаль.

— Всё в порядке. Это не твоя вина, что я последние месяцы пряталась, как в скорлупе, и… — я качаю головой, ожидая, как изменится моё восприятие себя. Я никогда по-настоящему не формулировала это словами, но где-то в части мозга, где нет слов, а есть только множество, множество вайбов, я предполагала, что моя мать оборотень. Вероятно, потому что это было…

— Я не такая, как она, — говорю я. Ощущение облегчения осязаемо.

— Не такая как кто?

— Ана.

Джуно кивает.

— Верно.

— Значит… Значит, исход будет другим?

— Исход? Чего?

— Ну… есть просто… другие проблемы. Она ведь не умрёт в двадцать пять, да?

— Вероятно. Наши данные основаны всего на двух людях, но у вас есть явные различия. Ты более человечна. Ярче кровь, более низкая базальная температура, менее острые чувства. Ана не хочет превращаться, но она не смогла бы пройти за человека в твоём возрасте. Так что да, можно считать, что разные генотипы ведут к разным фенотипам.

Мизери внимательно меня разглядывает.

— Ты, похоже, рада.

— О, нет, нисколько, — отвечаю я, прежде чем на мониторе выскочит моя улыбка. Выгляжу так, будто вот-вот станцую от радости. Наверное, потому что это так и есть. — Я просто устала. Пожалуйста, продолжайте.

Джуно покупает моё объяснение. Мизери обмануть сложнее, но я уже много лет скрываю от неё некоторые вещи. Ради её же блага, вспоминаю я, стараясь не смотреть на неё, когда меняю тему.

— По каким признакам вы определили, что мой отец был оборотнем?

— Мы изучили митохондриальную ДНК.

— Понятно. И митохондриальная ДНК передаётся в основном от матери ребёнку.

Когда я вижу ошарашенное лицо Мизери, спрашиваю:

— Что?

— Ничего. Просто посмотри на себя. Настоящая учёная.

— В университете биология была у меня основным предметом.

— И с тройкой ты получила какие-то знания?

— Руки прочь от моих оценок.

— Но они такие захватывающие, что их можно читать в постели.

— К тому же это была почти четверка.

— Вот это женщина в науке!

Она заслуживает, чтобы я показала ей средний палец, а Джуно своим прочищением горла сигнализирует, что одобряет.

— Я сравнила твою ДНК с базами данных, чтобы найти твоих генетических родственников, но на Юго-Западе никого, чья ДНК совпала бы с твоей, нет.

— Значит… родственников нет?

— Можно быть почти уверенными, что твой отец не принадлежал к Южно-Западному племени.

— Жаль, — говорит Мизери с разочарованием, будто надеялась на эту общность. Чтобы её дом был моим домом тоже.

— Поэтому я расширила поиск на другие стаи, — продолжает Джуно. — Что сильно усложнило дело.

Мизери фыркает.

— На моей бинго-карточке не было пункта «другие альфы позволят тебе пользоваться их драгоценными данными».

— Отлично, потому что они этого не сделали. Но когда лично обратилась к Лоу, большинство дало согласие. А те, кто всё ещё отказывались… передумали после того, как Коэн с ними поговорил. — её безэмоциональное лицо ясно даёт понять, что «поговорил» это мягко сказано. — И здесь начинается сложность. Мне не предоставили прямой доступ к базам данных. Их генетики сравнивали ДНК Серены. Нам остаётся только надеяться, что они хорошо справились и базы данных содержатся в порядке.

— И ты им доверяешь? — уточняет Мизери.

Джуно колеблется.

— Думаю, да. Серена… по многим причинам крайне желанна. Если бы какая-то стая могла заявить на неё права, это произошло бы. Но этого не случилось.

Мизери чешет голову.

— Подруга, тебя аист принёс?

— Может быть? Я могу происходить с другого континента?

— Это объяснило бы многое. Лоу имеет связи в Европе, и мы изучаем эту возможность. Но более вероятно… — Джуно замолкает. Наши взгляды встречаются. — Есть американская стая, чья структура претерпела несколько крупных изменений. Большинство записей утрачено.

— Ладно. И ты собираешься сказать нам, о какой стае речь, или…?

— Не нужно, — перебиваю я Мизери, потому что уже знаю ответ. — Это Северо-Западная стая, да?





Перевод: Кристен | Весь цикл





Глава 10





Она расчёсывает волосы, склоняя голову вперёд, разделяет пряди и будто не замечает весь мир вокруг. Не видит, что он стоит в дверях. У него свободный обзор на её обнажённую шею: нежную, беззащитную, доступную.



Это настолько неприлично, что ему остаётся лишь извиниться.



Мизери задаёт единственный уместный вопрос:

— Как вообще можно потерять генетическую базу данных? Ладно, да, Коэн вспыльчив, но даже он не мог бы её просто… куда-то деть.

— «Уничтожена» более точное слово, — отвечает Джуно. — Думаю, это был несчастный случай.

— Несчастный случай? Какой именно?

Джуно колеблется долю секунды.

— Пожар. Двадцать лет назад.

Я вспоминаю, что рассказывал мне Алекс.

— Это как-то связано с тем, что северо-западная стая раскололась на несколько фракций?

— Прости. — ещё одна почти незаметная паузаот Джуно. — Я мало что знаю о причинах.

Я обмениваюсь с Мизери молчаливым взглядом, но говорящим о том, что она тоже почувствовала что-то неладное.

— А что насчёт моей… матери? — слово звучит странно во рту, будто чужое. — У людей ведь тоже есть базы данных?

— Не такие обширные, как у нас. У них регистрация в основном добровольная. Биотехнологические компании предлагают персональные тесты. Они охватывают лишь небольшой процент населения континента. Но я попробую.

Я машинально потираю шею, размышляя, какие варианты у меня остались. Не ожидала, что разочарование будет таким сильным. Но ничего. Можно ведь и не знать…

— Серена, — осторожно говорит Джуно, — я понимаю, вопрос деликатный, но… Мизери упомянула, что ты не помнишь детство. Это правда?

Я киваю.



— А есть ли хоть что-то из ранних воспоминаний, что могло бы помочь сузить поиск?

— Не особо, — качаю головой. — Я едва…

Как тебя зовут, малышка? Ты знаешь, как связаться с твоими родителями? Она проведёт в машине несколько часов. Давайте убедимся, что всё это время она будет без сознания. Ты с ума сошёл? Терпеть не могу глупость. Может, она будет спать в другой кровати, подальше от моей? Пустяки. Просто пустыня, ничего особенного. Никогда не видела кактусовую грушу?

Я снова качаю головой.

— Я начала блокировать воспоминания о детстве, когда мне было семь или восемь, но кое-что отрывочное помню из более раннего времени. Самое первое Париж, маленькое человеческое поселение к северу от города. Был апрель, и мне… — я делаю паузу. — Они предположили, что мне около шести. Сказали, я просто зашла в офис службы опеки, не понимая, как туда попала. Никто из местных меня не узнал, даже когда расширили поиски. Я не помнила собственного имени, а медсёстрам надоело звать меня «девочкой». Тогда одна из них назвала меня Сереной в честь своей матери. И… имя так и прижилось.

— Жаль, что не всех можно назвать в честь состояния вечных страданий, — замечает Мизери. — Например, просто назвать меня Боль.

Её ухмылка возвращает меня в реальность. Я улыбаюсь в ответ.

— Какая упущенная возможность. — мне не хочется признавать, но моё эго явно раздулось. — Учитывая, что меня годами тайно наблюдали, я была уверена, что у людей должны быть на меня толстенные досье.

— Но их нет, Серена, — говорит Джуно.

— Прекрасно. Просто унизительно.

— Мы считаем, что их уничтожила команда губернатора Дэвенпорта. — она сжимает губы. — Пока всё в порядке. По крайней мере на данный момент. Если вдруг вспомнишь хоть что-то ещё, сразу свяжись со мной или с Лоу.

— Или со мной, — мрачно добавляет Мизери. — Кстати, Серена, пришли мне свой новый номер. Чтобы я держала тебя в курсе кишечных приключений Искорки, как ты просила.

— Я просила милые фотографии. Хватит уже слать мне снимки кошачьего дерьма.

— Нет. — её взгляд уходит куда-то над моей головой. — Возможно, это симптом переутомления или тяжёлой депрессии, но мне определённо нравится твой стиль, Коэн «выживший после кораблекрушения без доступа к бритве». Я оборачиваюсь так резко, что чуть не тяну мышцу. Коэн стоит в дверях.

— Веди себя прилично, вампирша, — произносит он тем тоном, который я слышала от него только с Мизери и Аной, мягким, почти нежным. Казалось бы, это противоречит его обычной суровости, но на самом деле ему удивительно идёт. И в груди у меня что-то болезненно сжимается. Уверена, ему не всё равно, нравятся ли они ему.

— Я никогда не бываю приличной, — отвечает Мизери, и через секунду звонок видеосвязи обрывается.

— Давно ты тут? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами, разводит руки.

— Какое-то время

— Сколько ты слышал?

— Не знаю. Всё?

Я нахмуриваюсь.

— Насколько я понимаю, даже Альфа не имеет права подслушивать.

— Зато Альфа вполне имеет право скормить нарушителей офисному шредеру и сделать из них наггетсы в форме динозавров.

Он, возможно, только что пригрозил меня изрубить, но хотя бы с чувством юмора.

— Мы можем оказаться родственниками. Я вполне могу быть твоей кузиной.

Он фыркает, не впечатлён.

— Но не являешься.

— Откуда знаешь?

— У меня уже есть кузина. Смотреть на неё не то же самое, что смотреть на тебя.

Я опускаю глаза. Вдруг становится жарко. Подожди. Мне что, приятно это слышать? Ни одно слово из сказанного им нельзя было бы назвать комплиментом.

— Идём, — говорит он, кивком указывая выйти. — Мы уходим.

— Куда? Ты ведь не везёшь меня обратно к юго-западной стае? — спрашиваю я, хотя уже поднимаюсь.

— Посмотрим.

— Коэн, — я догоняю его. — Ты сказал, что, если я скажу тебе правду, ты поддержишь мой план.

— Я так сказал?

— Да. — я хватаю его за рубашку из фланели. Она выглядит точно так же, как вчерашняя, только зелёная и без следов вампирской крови. — Пожалуйста. Возьми меня с собой в логово. Возможно, я там родилась.

— Ты правда так хочешь быть моей кузиной, да?

Я закатываю глаза.

— Загадочность и самодовольство не делают тебя очаровательным, как бы тебе ни хотелось думать.

— Расслабься. Я не собираюсь отвозить тебя к юго-западной стае. — он, наверное, чувствует, что я вот-вот его обниму, потому что наклоняется ко мне ближе и тихо приказывает: — Соберись.

— Что?



— Этот взгляд… — произносит он, и в его голосе слышится насмешка. — Ты выглядишь так, будто я собираюсь отвезти тебя в приют, чтобы выбрать тебе нового котёнка. Это будет не весёлая прогулка. И нет, я не собираюсь снова запереть тебя в глухой хижине посреди леса.

— Тогда куда мы едем?

— Ты же сама сказала, что хочешь быть приманкой, — его улыбка далека от радости. — Пора насадить тебя на крючок, убийца.



***



— Тебе нужно поесть, — говорит он, как только мы выезжаем на трассу.

Я смотрю на еловые вершины, выстроившиеся вдоль дороги, прижимаю нос к холодному стеклу и бормочу:

— Нет, спасибо. Всё нормально.

Особенность этого места в том, что чем дальше мы едем на север, тем красивее становится. Пейзаж драматичный, немного таинственный, насыщенный, живой. Столько оттенков зелёного, бесчисленное множество. Всё вокруг тянется вверх: деревья до самого неба, мягкий мох, вода, что течёт везде — живая, быстрая, почти волшебная. И среди всего этого я тоже чувствую себя живой.

— Ты многое из себя представляешь, но «нормальная» точно не одно из этого, — говорит он.



Я смотрю на Коэна. Он как часть этой земли: дикий, неприступный, порывистый, словно вечно скрытый в облаках.

— Наверное, здорово, — задумчиво произношу я.

— Что именно?

— Быть тобой. Всё знать.

— Да, это прекрасно, — отвечает он без тени скромности.

— Есть ещё какие-нибудь неудовлетворённые пункты в моей пирамиде потребностей, о которых я должна знать?

— Ты спишь мало. Обезвожена. Но больше всего меня беспокоит голод.

— Я же сказала, что не…

— Не голодна, я понял. Всё равно найдём что-нибудь, что ты сможешь удержать при себе.



Раньше такое поведение было бы для меня поводом сразу закончить свидание. Ещё по одной, ты же хочешь. Этот фильм тебе точно понравится. Позволь мне о тебе позаботиться, малышка.

Но с Коэном всё иначе. Возможно, потому что у других это звучало как показное благородство, а у него как инстинкт. Он заботится о тысячах людей. Это его работа, его суть, весь смысл существования понимать, чего нужно тем, кто живёт на его территории. Так что неудивительно, что он пытается заботиться ещё об одном человеке. Даже если этот человек самая проблемная из всех возможных.

— Мы когда-нибудь вернёмся в ту хижину, где я жила?

— Нет. Она в нескольких часах отсюда. — он хмурится. — Почему спрашиваешь? Хочешь цветы на могилу Боба положить?

— Во-первых, — я поднимаю бровь, — ты оставил Боба валяться там, где он упал. Наверняка его уже бобры съели.

— Сомневаюсь. Бобры существа с утончённым вкусом.

— А во-вторых, нет. Просто всё моё осталось там.

— Например?

— Одежда.

— Не беда. Купим тебе новый мешок из мешковины.

— Спасибо, конечно, но там есть вещи, которые нельзя заменить.

— Например?

Я лихорадочно придумываю что-то правдоподобное. Моё спутниковое радио? Энергетики? Всё это не стоит такой поездки. Разве что те сильные обезболивающие, которые доктор Хеншоу велел принимать, если станет совсем плохо. И ведь станет. Но об этом я не могу сказать Коэну. Так же, как и о настоящей причине, по которой хочу вернуться.

Поэтому я лгу:

— Моя плюшевая игрушка.

— Твоя плюшевая игрушка?

— Да. Ана подарила его ее.

— Правда?

— На свои карманные деньги. — почти такие же большие, как моя зарплата раньше. Мизери не жадничает, когда дело касается ребёнка. — Я сплю с ним каждую ночь.

Он смотрит на меня так, будто подумывает разложить брезент и зарезать меня на месте.

— Это для меня важно, — жалобно добавляю я. — Что? Не веришь, что семья может состоять из девушки и её розового плюшевого пингвина?

— Не верю, — сухо отвечает он.

— Ты такой ограниченный.

— Рад, что ты наконец это заметила.

Бесполезно спорить. Я широко зеваю, опускаю голову на стекло и делаю вид, будто задремала. Его фырканье ясно даёт понять, что я никого не обманула, но мне всё равно. Как бы сильно мне ни хотелось его придушить, его запах тёплый, надёжный, будто шепчет: здесь безопасно. Как хвоя старой дугласовой ели.

Я стараюсь не думать о хижине. Особенно о письмах, спрятанных на дне комода. А потом, впервые за очень долгое время, проваливаюсь в глубокий, спокойный сон.





Глава 11





НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: Теперь ты официально отвечаешь за мою сестру, так что имей в виду, я превращу твою жизнь в ад, если она хотя бы коленку себе поцарапает. Я украду твою личность и уничтожу твой кредитный рейтинг. Подброшу на твой компьютер доказательства экономических преступлений. Захвачу твою веб-камеру и сниму, как ты ковыряешься в носу. Взломаю рассылку твоей стаи, представлюсь тобой и разошлю всем письмо, где скажу, как сильно тебе хотелось бы, чтобы они зашли в гости и потискали тебя. Продам твои данные на Даркнете, закажу копии твоих кредитных карт, от твоего имени сделаю пожертвования в благотворительный фонд «За рак», и если ты когда-нибудь купишь себе умную машину...

НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: sssli999f

НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: lgi64ssss99f

НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР:

НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: 00kk9-

НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: Извини. Ана украла мой телефон. На чём я остановилась?



Мягкое прикосновение шершавой ладони к моей щеке будит меня; кто-то заправляет выбившуюся прядь волос за ухо. Глаза распахиваются в замешательстве, и я ищу взглядом часы на приборной панели. Я спала больше трёх часов.

— Святой дьявол.

— Я же говорил: недосып, — говорит Коэн, его рука лежит на подголовнике моего сиденья — достаточно далеко, чтобы я могла решить, что прикосновение мне просто привиделось. Что, впрочем, идеально вписывается в поток психосексуальных неврозов, которые я переживаю в последнее время. Уже одно то, что мой желудок не выворачивает наизнанку от любого физического контакта, это само по себе чудо.

— Где мы? — спрашиваю я и выхожу из машины. В нескольких сотнях метров от нас, за линией вечнозелёных кустов и песчаным пляжем, лежит водоём. Или... Я вдыхаю глубоко. И снова. Солёный воздух. Море.

— Это река? Побережье?

— Устье реки. Если идти по течению на север, то в конце будет море. Пойдём.

Он идёт вверх по холму, в сторону от берега. Я ещё на миг замираю, слушаю крики чаек в небе и смотрю вдаль. Там, среди волн, плещутся дельфины. Нет… тюлени. Потом поспешно догоняю его.

— Мы в логове?

— Да. Люди называют это место Олимпия.

С вершины холма я оглядываюсь. Под нами раскинулся город. Настоящий город, вытянувшийся вдоль реки на мили, туда, вглубь материка. Повсюду дома, дороги, линии электропередач, мосты. Здесь могли бы жить тысячи людей. И всё же...

— Всё горизонтально, — бормочу я.



Коэн бросает на меня вопросительный взгляд.



— Не похоже на человеческие города. Ни одного небоскрёба. И так… — морской ветер треплет мои волосы, выбившиеся пряди липнут к губам. — Как будто немного призрачно, да? Столько домов, а машин почти нет, и людей тоже мало...

Ох. Я краснею. Нельзя сказать, что здесь мало людей.

— Они... — я прикусываю язык. Конечно, волки, что бродят на краю леса, — это не обычные животные. Настоящие волки не бывают такими огромными, да и в их взглядах слишком много осознанности. К тому же, при виде Коэна они поднимают головы и начинает выть целый хор.

По его спокойной реакции я понимаю: это у них, видимо, обычное приветствие. Он поднимает руку, отвечая на зов, с лёгкой улыбкой на губах, и ведёт меня к хижине прямо у кромки леса.

— Сейчас остаётся примерно три четверти, — говорит он. Видимо, замечает мой озадаченный взгляд, потому что добавляет, — Притяжение луны всё ещё достаточно сильное, так что больше половины Северо-Западной стаи могут спокойно держать волчий облик. Через неделю здесь будет полно народу.

Я, немного смущённая его сарказмом, поднимаюсь по ступенькам на веранду и рассматриваю деревянные стены и высокие окна. Дом красивый, просторный. Деревенский стиль, но уютный. Дверь не заперта. Коэн открывает её без стука и без всяких объяснений. Видимо, дом принадлежит кому-то близкому: другу, заместителю или... партнёрше?

Есть ли у него партнёрша? Вот почему он был таким холодным, когда...

— Почему ты вдруг так тревожно пахнешь? — спрашивает он и жестом приглашает войти.

— Ах, ничего, — отвечаю я и делаю несколько неуверенных шагов внутрь, размышляя, не примут ли меня тут за разрушительницу чужих отношений и не обдерут ли за это живьём. Было бы довольно оригинально умереть таким способом. Но вряд ли. Потому что, сделав первый глубокий вдох, я сразу понимаю, кому принадлежит эта хижина.

— Ты живёшь здесь, — говорю я Коэну, обвиняющим тоном.



Его запах повсюду. Он обволакивает всё вокруг мягким покрывалом уюта, спокойствия и… тепла. И я уже упоминала, как хорошо он пахнет? Этот запах заполняет мои лёгкие, оседает на нёбе, остаётся под кожей. Будто Коэн снял рубашку и позволил мне лизнуть его кожу...



Что за чёрт? Нет.

— Это твой дом, — повторяю я, теперь уже не обвиняюще, а скорее ворчливо.

— Ага.

— Дверь не заперта. И ты уезжал.

— Я альфа стаи, Серена.

Ну да. Взломать дом альфы примерно так же реально, как подарить ему бегемота в качестве домашнего питомца. Да и красть тут особо нечего. Этот дом не как у Лоу, просторный, с любовью обставленный, полный всяких безделушек. Стиль Коэна, похоже, можно описать как: «Я хотел повесить парочку картин, но отвлёкся, прости».

Дверь ведёт в одно большое помещение, слева кухня, справа гостиная. Здесь явно живёт человек, равнодушный к украшениям, но по книжным полкам видно: читать он любит.

На журнальном столике я замечаю ноутбук. Ещё несколько простых предметов мебели, но явно сделанных вручную, красивых. Диван, коридор, который, вероятно, ведёт к спальням и всё. Ни телевизора, ни музыкального центра. Приборы на кухне, пожалуй, на eBay стоили бы меньше, чем доставка. Холодильник старенький, и по высоте почти с меня.



— Это ты сделал? — спрашиваю я, проводя рукой по текстуре прекрасного стола из вишнёвого дерева.

— Да, давненько уже.

— Правда?

— Ага. Мастерская сзади.

— Значит, ты действительно колешь дрова.

— Я работаю с деревом. Это не одно и то же.

— Дровосек, — бормочу я себе под нос. — Ты ведь не проводишь здесь много времени, да?

— В последнее время нет. Просто напиши список и я достану тебе всё, что нужно.

Сердце на миг замирает. В этот момент я понимаю, зачем он меня сюда привёз. И понимаю, что мне срочно нужен хороший план побега.

— Я не могу жить у тебя дома, — говорю я спокойно. Разумно. Я взрослая. Я не паникую.

— Почему?

— Потому что. — я пытаюсь улыбнуться. — Я клептоманка. Украду твои бритвенные лезвия и гель для бритья. А они тебе, судя по всему, нужны.

— Серена.

— И к тому же я ужасно люблю рыться в вещах. Тебе придётся прятать все свои журналы для взрослых.

— У меня есть Wi-Fi, убийца.

— Ну, знаешь, включать приватный режим браузера слишком хлопотно.

Он скрещивает руки на груди.

— Здорово, что у тебя острое чувство юмора. В следующий раз, когда кто-нибудь попробует распилить тебя, чтобы изучить твой наполовину человеческий микробиом, ты сможешь отбиться от него едкой шуткой о его привычках к мастурбации. — он уходит в коридор, и я поспешно бегу за ним.

— Коэн, я серьёзно! — мы проходим мимо комнаты, из которой доносится такой насыщенный, тёплый аромат, что я сразу понимаю, это его спальня. — Мне кажется, это место мне не подходит.

Он открывает шкаф в ванной и заглядывает внутрь.

— Потому что?..

— Ну… оно не слишком уединённое. А я ещё не научилась не реагировать на шум.

— Бедный детёныш-оборотень, — говорит он с тенью сочувствия, оборачиваясь ко мне. В его взгляде впервые появляется мягкость. — В таком случае найдём тебе место в глуши, где ты сможешь побыть одна.

У меня замирает дыхание.

— Правда?

— Нет, — спокойно отвечает он. — Забудь. Ты останешься там, куда я тебя определю.

Я оседаю, словно из меня выпустили воздух.

Коэн не беспомощный ребёнок и не вампир, который валится без сознания при дневном свете. Если я превращусь в сомнамбулу с приступами агрессии, он, несомненно, сумеет дать отпор. Но если он уснёт?.. К тому же он слишком наблюдателен, а это плохо сочетается с моими секретами. Чтобы спокойно погрязнуть в собственных проблемах, мне нужно уединение.

— Дело вот в чём, — начинаю я снова. — Я правда предпочитаю жить одна.

— Может, тебе просто попадались хреновые соседи по дому, — лениво говорит он, открывая шкаф. Достаёт свежие простыни, подносит их к носу, вдыхает запах и, убедившись, что всё в порядке, бросает их на матрас. — А я, между прочим, чертовски очарователен.

Я наблюдаю, как он вытаскивает несколько подушек.

— Спина у тебя не болит от этого, Коэн?

— Ты имеешь в виду от тяжести собственного эго? Нет, не болит.

— Господи. Откуда ты узнал, что я собиралась это сказать?

— Тебе стоит придумывать более креативные оскорбления, Серена, — бросает он, проходя мимо и легко касаясь моего носа двумя пальцами, прежде чем принимается застилать подушки.

Я глубоко вздыхаю, собираясь с духом.

— Я правда не хочу навязываться.

— Уже поздно, — невозмутимо отвечает он, не прекращая работы.

— Отлично. — я зло смотрю на него. — Я ведь не просила становиться гибридом, за которым охотится каждая чертова раса на этой планете.

— Нет, не просила. И не просила стать моей парой, — спокойно отвечает он, натягивая простыню и глядя мне прямо в глаза. — Но ты сама попросила приютить тебя и помочь отвлечь вампиров от Аны. Это был твой выбор.

Он усмехается коротко, с сарказмом.

— И нет, я не собираюсь спать с тобой в одной хижине. Если ты вдруг об этом переживаешь.

Я краснею.

— Нет, я просто... подожди. А где ты будешь спать?

— На улице, — отвечает он с таким видом, будто я задала вопрос уровня «а вода мокрая?».

— На улице.

— Ага.

— Под открытым небом.

— Точно.

— Каждую ночь.

Он делает паузу.

— Ну... не каждую.

— О. Отлично.

— Только в те ночи, когда у меня вообще есть время поспать.

— То есть ты спишь не каждую... знаешь что? Не продолжай. — я закатываю глаза и меня осеняет. — Ты спишь в волчьем обличье.

— Как Бог задумал, — произносит он таким тоном, будто ему на божественный замысел наплевать.

Мозгами я понимаю, что Коэн не родился с властью повелевать стаей. Когда-то, должно быть, был период, когда люди рядом с ним не бросались под машину с бананами только потому, что он приказал.

И всё же… представить его иным я просто не могу.

— Я не могу остаться с тобой, Коэн. Мне нужно побыть одной.

— Нужно быть одной? Или хочешь?

— Какая разница?

— Никакой. Всё равно ты сделаешь то, что я скажу.

Я закрываю глаза.

— Может, мне просто вернуться к Лоу и Мизери… — бормочу я.

— …к тем, у кого, как мы все знаем, нет ничего и никого, кроме тебя, о ком им стоит беспокоиться, — протягивает он лениво.

Я сжимаю губы.

— Хочешь совет, убийца? — шепчет он мне. — Между «упрямством» и «глупостью» всего несколько букв разницы.

— Похоже, у тебя проблемы с орфографией, да?

На его лице появляется лёгкая улыбка и тогда и на моём тоже. Мы встречаемся взглядом, долгим, упрямым, раздражённым и в то же время полным какого-то странного веселья. Между нами натягивается невидимая нить, что-то, что притягивает, что напоминает, он мне нравится. С самого начала нравился. И я вовсе не хочу с ним ссориться.

Может, я могла бы ему сказать. Думаю, он бы понял. Он резкий и грубый, немного жестокий, но знает цену серьёзным вещам: долгу, ответственности, любви. Он бы не осудил меня за то, что я делаю то, что нужно. Может, даже помог бы дожить последние месяцы моей жизни. Может, я бы не была так одинока.

Это звучит… хорошо. Так хорошо, что я почти произношу: «Коэн, мне нужно тебе кое-что сказать».

Но такой человек, как он, не смог бы хранить тайну. А значит, узнали бы и Мизери, и Лоу, и Ана. А я хочу для них чего-то лучшего.

Поэтому я произношу самым небрежным тоном:

— Что мне нужно сделать, чтобы ты позволил мне жить одной?

Он молчит, глядя на меня своим серьёзным, непоколебимым взглядом, от которого, по идее, мне должно стать страшно.

— Значит, ты хочешь быть одна?

Я энергично киваю.

— Ладно, — говорит он наконец и бросает подушку. Указывает на дверь. — Я разрешу тебе. Если докажешь, что справишься сама.



***



Во время десятиминутной поездки я воображаю, как Коэн высаживает меня у живописного домика, после того как я доказываю, что наконец-то научилась вставлять зарядку в розетку. Меня охватывает огромное облегчение.

Но вместо этого я оказываюсь в чужих шортах и белой футболке на гимнастическом коврике. Передо мной стоит высокая светловолосая женщина, похожая на модель нижнего белья, только достаточно крепкая, чтобы пережить массовое вымирание. От её ледяного взгляда мне почти хочется обмочиться.

— Это Бренна, — говорит Коэн, стоящий куда ближе к ней, чем ко мне. Я не знаю, почему замечаю это… или почему от этого становится так тяжело на сердце. — Одна из моих Вторых. Она руководит спортзалом и тренирует большинство молодых членов стаи в ближнем бою.

Они обмениваются лёгкой улыбкой, очевидно, знают друг друга давно.

— Серена утверждает, что, если на неё нападут, она сможет защититься, — говорит он.

— Хочешь, чтобы я доказала обратное? — лениво бросает Бренна. Ей, похоже, не слишком интересно. И явно она обо мне невысокого мнения. Хотя, если подумать, а я-то сама высокого мнения о себе?

— Мне нужно убедиться, что она не подохнет у меня под носом, — объясняет Коэн. — Спутница Лоу к ней привязалась.

— У тебя слабость к Лоу, — кивает Бренна, будто это его роковая ошибка.

— Это лишнее, — вмешиваюсь я. — Во-первых, оборотни гораздо сильнее вампиров. А если бы я жила одна, у меня бы было оружие.

— Я не против, если она воспользуется оружием, — предлагает Бренна, и в её глазах вспыхивает вызов.

— Вот только она не умеет им пользоваться, — парирует Коэн. — И оборотней постоянно побеждают хорошо обученные вампиры. — он делает широкий жест в мою сторону. — Докажи, что можешь держаться в ближнем бою, тогда живи где хочешь. Договорились?

Я вижу, что он ждёт возражений. Поэтому просто мило улыбаюсь.

— Договорились, — и добавляю тихо — Альфа.

Его челюсть дёргается, будто это слово ему не понравилось, но у меня почему-то игривое настроение.

— Мог бы и не тащить меня сюда. Мог бы сам со мной потренироваться, — склоняю голову. — Или ты боишься меня?

Он смотрит на меня без выражения.

— Конечно. Я боюсь. И у меня нет ничего лучше, чем тратить время на избалованных девчонок, которые любят разбрасываться чужими минутами.

Мой желудок сжимается, будто в него положили камень. Это было излишне жестоко. Коэн смотрит на меня ещё мгновение, словно смакует боль в моих глазах. Потом кладёт руку Бренне на плечо, явно с нежностью, шепчет ей что-то на ухо, от чего она улыбается, и уходит, усевшись на самую дальнюю скамью.

Я ненавижу его.

— Я готова, когда ты готова, — говорит Бренна, как только он оказывается вне слышимости.

Я ненавижу и её. Просто потому, что она на его стороне. Это несправедливо, но злость даёт силы. Мизери и я прошли немало курсов самообороны, и я запомнила кое-какие приёмы. Не знаю, как хорошо они сработают после месяцев бессонницы, диеты, состоящей в основном из желудочного сока, и моей нынешней формы уровня «презерватив, наполненный куриным бульоном», но, кажется, это уже не важно.

Бренна ничего от меня не ждёт и это я могу обратить себе на пользу.

— Не думала, что оборотни ходят в спортзал, — бросаю я с лёгкой улыбкой.

— Оборотни делают всё, что и люди. Только лучше, — отвечает она.

Ладно, может, я её и не ненавижу. Может, даже немного понимаю. Это всё Мизери виновата. Из-за неё у меня слабость к высоким блондинкам, которые прячут себя за сарказмом уровня «пошёл к чёрту». Когда я выберусь отсюда, напишу сестре письмо, которое будет её мучить до конца дней.

Но сначала нужно узнать кое-что. Я решаю не ходить вокруг да около.

— Ты и Коэн…?

— Ага, — отвечает она, легко двигаясь ко мне. Мы начинаем кружить друг вокруг друга.

— Круто, — выдыхаю я. Она наносит резкий удар, но я успеваю отпрыгнуть, но почему-то в груди всё равно больно. — И давно вы… вместе?

— Мы уже нет.

О.

Я уворачиваюсь ещё от пары ударов и пробую атаковать. Низкий выпад, но она ловко бьёт меня ногой в колено. Я падаю на задницу, перекатываюсь в сторону и вскакиваю, прежде чем она… ну, кто знает, что она собиралась сделать. Когда вообще закончится этот бой? Когда она повалит меня? Или вырубит? Когда потечёт первая кровь? Она ведь не собирается меня убить, да?



— Но вы же не расстались из-за этой истории с парами, правда? — спрашиваю я, уже тяжело дыша.

— Как будто! — фыркает она. — Ты не центр вселенной. Это было сто лет назад, и мы не расставались, просто земля ушла у нас из-под ног.



Она наносит мощный удар в голову, я едва успеваю уклониться и отвечаю серией коротких ударов по рёбрам и лёгким пинком. Два точных попадания. Уверена, они были болезненными, пусть не для тела, но для гордости точно.

Бренна бросает на меня злой взгляд и тогда по-настоящему идёт в атаку. Я вижу её захват плечом и даже колено, летящее в живот, предугадываю… колено отбиваю, но она делает приём «боди-лок» и швыряет меня на пол.

Чёрт. Это больно.

— Слушай внимательно.

Бренна прижимает меня к мату, удерживая с силой, будто прибивая к месту. Она наклоняется ко мне так близко, что я чувствую её дыхание на своём лице, и шепчет:

— Я не какая-то ревнивая старуха, которой становится не по себе при виде симпатичной девчонки-трофея. Но ты не знаешь ничего. Здесь, на Северо-Западе, может стать по-настоящему жестко. Коэну нужна взрослая женщина рядом, а не милая, но беспомощная обуза, которая утянет его на дно.

Трудно не принять эти слова близко к сердцу, когда она, если захочет, может одним движением свернуть мне шею.

— Я, может, и не знаю многого о привычках оборотней и вашем северо-западном стае, — выдыхаю я, — но, в мою защиту, могу сказать, что никто особо не рвётся делиться со мной информацией…

— Хочешь знать, спрашивай, — перебивает она резко. — Я не собираюсь нянчиться с тобой, как с ребёнком. Твой странный гибридный вид, эти розовые щёчки и большие глаза на меня не действуют. В десять лет я оказалась в аду без спасательного круга и выбралась сама. Никто не протянул мне ни верёвку, ни даже чёртов палку. И именно это сделало меня сильной. Тебе бы тоже не помешало меньше бархата и побольше шершавых углов…

Я резко дёргаю бёдрами, упираюсь ей в шею, высвобождаюсь и переворачиваю нас местами. Пока она не успела опомниться, я выкручиваю ей руку, зажимаю её под мышкой и фиксирую локоть рычагом.

— Почему северо-западная стая раскололась на фракции? — спрашиваю я. Раз уж ей так не терпится поговорить, пусть говорит не обо мне.

— Намного умнее вопрос, чем я ожидала от тебя, — выдыхает она, тщетно пытаясь вывернуться.

— Что ж… — я усмехаюсь. — Раньше я вообще-то считала себя умной.

— Раньше?

— Ну да. Когда понимаешь, что тебе понадобилось двадцать лет, чтобы осознать, к какому виду ты вообще относишься, начинаешь сомневаться в своём интеллекте, — фыркаю я.

— Это, должно быть, сильно тебя выбило из колеи, да? Не завидую.

— О да, сплошное удовольствие, — отвечаю я сухо. Думаю, она смеётся, потому что я сжимаю хватку сильнее и спрашиваю:

— Когда произошёл раскол?

— Лет сорок назад. Может, чуть меньше.

— Почему?



— Разногласия между бывшим альфой и Советом. Отдельные гнёзда ушли и стали управлять собой сами. Центр остался под контролем альфы. Пять гнёзд составляли примерно половину населения, довольно ровное деление.

— И что, между ними шла война?

— Что? Нет, конечно! — она смеётся хрипло, сбивчиво. — Мы всегда поддерживали контакт. Я родилась в гнезде Лунного Кратера, но когда мне было лет пять, мать работала в Центральном Секторе. Мы с Коэном учились читать в одной школе.

— И что случилось потом? Почему они снова объединились?

— Нас попыталась уничтожить группа изгоев. Сила Северо-Западной стаи в её единстве.

Я, похоже, слишком увлеклась разговором, потому что в следующую секунду Бренне удаётся высвободиться. Мы обе подскакиваем, и всё превращается в вихрь ударов и пинков. Она пытается прижать меня к углу, но я ухожу вбок. Бью локтем, целясь ей в колено, но теперь она меня не недооценивает и это обидно.

— Это были люди? — спрашиваю я, уворачиваясь. — Та самая угроза?

— А кто же ещё? — рычит она, пытаясь сбить меня с ног, зацепив своей ногой. Мы обе теряем равновесие, сцепляемся, падаем и снова поднимаемся. — Вас, людей, чертовски много. Неудивительно, что вы лезете всюду, куда только можно.

Я отступаю, выравниваю дыхание, снова принимаю боевую стойку. Под кожей уже пульсирует боль, синяки распускаются, как тёмные цветы.

— И как Коэн смог всех объединить?

— Он навёл порядок, — отвечает она, двигаясь вперёд. — Дал обещания. Принял кучу вызовов и выиграл каждый.

Она бросается на меня с ударом в корпус, но я встречаю его серией коротких ударов в грудь.

— За считаные часы я потеряла родителей и новорождённую сестру. Думаешь, после этого меня хоть чуть волновало, кто с кем не поделил власть?

Её удары становятся всё яростнее, и я больше не успеваю блокировать. Она делает рывок, врезается плечом в мой живот и я снова оказываюсь на полу.

— Чёрт! — выдыхаю я, извиваясь, пытаясь вырваться, но она наваливается всем телом.

— Худшее во всём этом… — мы обе тяжело дышим. Её взгляд пронзает меня, когда она пытается зафиксировать мой локоть. — Худшее, чего я бы ему никогда не пожелала…

— Что? — выдавливаю я.

— Тебя.

Моё сердце сжимается, хотя в её голосе нет ни злости, ни презрения. Думаю, ей просто жаль. Ей жаль Коэна, потому что ему досталась я. И мне почти хочется спросить её, почему. Почему я, такое чудесное сочетание всего, что может пойти не так, не подхожу? Выбор огромен. Может, потому что я гибрид? Не настоящая оборотница? Потому что за мою голову назначена награда? Потому что я выросла среди вампиров? Без работы?

Я фыркаю, и с моих губ срывается короткий смешок. Если честно, всё это уже даже забавно. Я и правда идеальный антипод для альфы. Но Бренна выглядит совсем не развеселённой.

— Я не хочу быть несправедливой, — говорит она ровно. — У тебя была тяжёлая жизнь. Но, Серена, я искренне надеюсь, что ты скоро исчезнешь. Ценю, что ты хочешь защитить сестру Лоу, но надеюсь, ты понимаешь: как только всё закончится… Уходи. Быстро.



Если бы я думала, что она специально так груба, я бы просто рявкнула в ответ. Но нет, ей больно. И это настолько её отвлекает, что она не замечает, как ослабляет захват. Я рывком высвобождаю руку, переворачиваю нас и закидываю ноги ей на корпус. Фиксирую локоть и несколько секунд держу, пока она дёргается.



По глазам вижу: она поняла, что выхода нет.

— Я не собираюсь здесь оставаться, — выдыхаю я. — Скоро ты избавишься от меня, даже не успеешь меня выгнать. И не переживай за меня и Коэна. Между нами ничего нет. Эта история с парой ничего не значит. Мы тайно не влюблены. Мы даже не спим вместе.

— О, я знаю, — отвечает она натянуто, с кривой улыбкой. — Поверь, это знают все.

— Отлично. Значит, он всё объяснил. — я поднимаю голову и встречаю взгляд Коэна. Он наблюдает за нами. Если он злится из-за того, что я выиграла, то скрывает это мастерски. Вокруг его глаз мелькает тень улыбки. Почти… гордости.

Я надеюсь, что он читает моё торжествующее выражение. Похоже, я всё-таки буду жить одна. Кажется, он понимает. Он кивает, коротко, словно признавая мою правоту. Я уже открываю рот, чтобы сказать что-то язвительно-победное… и в тот же миг понимаю, что праздную слишком рано.

С невообразимой силой Бренна взрывается движением, сбрасывает меня, освобождается и, пользуясь моим замешательством, захватывает сзади и обвивает рукой мой горло.

— Ему не нужно было ничего объяснять, — шепчет она мне в ухо. — Есть три вещи, в которых я уверена абсолютно. Смерть приходит за всеми. Что бы ни случилось, солнце всё равно встанет утром. И Коэн никогда тебя не тронет. Даже если ты будешь умолять его на коленях.

Она отпускает меня так резко, что я падаю навзничь на мат, дезориентированная, задыхаясь. Когда открываю глаза, Коэн стоит надо мной, с лёгкой, почти удивлённой улыбкой.

— Ради своего же блага, убийца, — говорит он спокойно, — не оставляй грязную посуду в раковине.





Глава 12





Как мило с её стороны думать, будто он хоть на миг спустит с неё глаз.





Я проиграла, поэтому молча следую за Коэном наружу, двигаясь осторожно. Каждый мускул болит, тело ноет. Любой порядочный мужчина спросил бы, всё ли со мной в порядке, но, очевидно, Коэн к таким не относится. Он идёт впереди, не обращая на меня внимания, и когда внезапно останавливается, я почти врезаюсь в его спину.

На капоте его машины лежит небольшой свёрток, аккуратно завернутый в коричневую бумагу. Чёрным маркером на нём выведено: «Для бывшего человека».

Инстинктивно я обхожу его и тянусь к посылке, но в следующую секунду оказываюсь в воздухе: его рука обвивает мою талию, мои ноги теряют опору. Его ладонь прижимается к моему животу, притягивая ближе к груди.

— Просто из любопытства — ты смерти ищешь или действительно такая безмозглая? — шипит он.

Я пытаюсь освободиться, но безуспешно.

— О да, лучший способ самоубийства это открывать свои посылки.

— Серена, это ненормально.

— Посылки?

— Посылки для наполовину человеческих гибридов, находящихся под моей защитой, — отрезает он. — И на чью жизнь уже охотятся несколько сторон.

Он склоняется к моему уху, и по спине пробегает дрожь.

— Так что, раз уж тебе нужны прямые инструкции: если какой-то подозрительный ублюдок подъедет на белом фургоне и попросит помочь спасти щенка…

— Всё, поняла, — перебиваю я.

Он делает глубокий вдох прямо у моего затылка. Мы почти дышим одним дыханием.

— Сможешь определить, кто это оставил?

Он качает головой.

— Кто бы это ни был, он скрыл свой запах.

— Хм. У Бренны есть камеры наблюдения?

— Да. Но сомневаюсь, что они что-то засняли, иначе она бы уже знала.

— То есть?

— Тот, кто это подложил, знал, где мёртвые зоны.

— Список короткий?

— Нет. Камеры следят за чужаками, не за членами стаи.

Коэн отпускает меня и, двигаясь почти грациозно, подходит к свёртку. Осторожно проверяет, нет ли взрывчатки, и кладёт его в машину.

— Абсолютно логично, — говорю я.

— Что?

— Что Альфа, отвечающий за тысячи членов стаи, рискует собственной шкурой, пока безработная гибридка стоит в стороне и наблюдает. Моя то жизнь, конечно, гораздо ценнее твоей, — сладко тяну я.

Он делает вид, что задумывается.

— Верно. Надо бы самому тебя прикончить.

Я с трудом сдерживаю улыбку и наблюдаю, как он медленно разрывает бумагу. Под ней оказывается карточка, и его лицо мгновенно темнеет от тревоги.

На ней всего два слова, без подписи: «От твоей матери».

Под карточкой серебряная цепочка: луна, пересечённая четырьмя следами когтей.



***



— Стиральная и сушильная машины вон там, — говорит Коэн, когда мы возвращаемся к нему домой. Будто мы и не уходили вовсе. — Ванная рядом с твоей спальней.

Точно. Только вот без ванны, а это, между прочим, священная часть моего вечернего ритуала. К счастью, в его собственной ванной она есть. Я замечаю её, когда он передаёт мне стопку полотенец, мягких, как тюленья шкура. Я зарываю лицо в ткань и глубоко вдыхаю. От них пахнет мылом и его кожей. Я невольно краснею, когда он приподнимает бровь.

— Эм… спасибо.

Неожиданным «сюжетным поворотом» в его аскетичном доме оказывается пианино в гостиной. Я застываю, рассматривая инструмент. Красное дерево, блестящая поверхность, отполированная временем. Небольшие царапины. Выцветшие пятна.

— Играешь?



— Нет.



— Тогда зачем…?



— Семейная реликвия.



Ну, это многое объясняет, стоит-то оно в углу, словно спрятано. Мне хотелось бы спросить больше, но тон Коэна ясно говорит, что лучше не лезть.

На кухне он открывает холодильник. Там лишь одна вещь, фиолетовая коробка с надписью «Единорожьи вафли».

Я приподнимаю бровь.

— Остались после визита Аны, — бурчит он. И я впервые слышу нотку смущения в его голосе.

Но холода из холодильника нет, он даже не подключён к сети.

— Похоже, я не единственная, кто не понимает, как работает электричество, — бормочу я.

Коэн хлопает дверцей, хватает меня за подбородок и заставляет смотреть ему прямо в глаза.

— Хочешь повторить это мне в лицо?

— Не особо, — улыбаюсь я и даже не пытаюсь вырваться. Похоже, мне придётся остаться здесь на какое-то время… и, если быть честной, он пахнет чертовски приятно. Его прикосновение приятно. Его близость тоже. Всё в этом приятно. Голова немного кружится.

— Так что, все члены северо-западной стаи настолько крутые, что не нуждаются в еде? Вы питаетесь только в волчьем обличье? — размышляю я вслух. — Иначе ведь не получится доставать бабушкино серебро и готовить ризотто с трюфелями и чертовски дорогими дынями, когда у тебя лапы и клыки. Бедные белки.

— Белки заслужили, — бурчит он. — Надменные мелкие засранцы.

Он склоняет голову, пристально глядя на меня, будто что-то понял. Потом медленно приближается, заставляя меня пятиться, пока я не упираюсь спиной в столешницу.

— Закрой глаза.

— Что?

Он сжимает мой подбородок.

— Просто один раз сделай, как я говорю. Закрой, к чёрту, глаза.

Я подчиняюсь. Всё-таки он теперь мой Альфа… и мой домовладелец. Стараюсь не дрожать от его близости.

— Что ты делаешь?

— То же, что и с непослушными детьми. Не открывай глаза.

— Что… прости?

— Глубоко вдохни. Ещё раз. Хорошо. Ещё.

Его голос низкий, глухой, вибрирующий. Не громче обычного, но властный, уверенный, обволакивающий. Он словно проникает прямо в голову, и слушать его почти физическое удовольствие.

— Расслабься. Я хочу, чтобы ты вспомнила, когда в последний раз была в волчьем обличье.

Конечно. Если этого хочет Альфа.

— Не представляй, будто ты волчица. Просто вспомни, каково это было, когда лес шепчет вокруг, когда слышишь дыхание других существ, чувствуешь запах земли и деревьев.

Его слова звучат спокойно, но проникают в самую глубину, острые, как копьё.

— Помнишь, когда это было в последний раз?

Я лишь четыре или пять раз бегала в обличье волчицы, прежде чем начались мои проблемы, но это было… восхитительно. Волшебно. Для волка природа имеет свой, особенный, ласковый смысл. Всё ощущается глубоко, всецело, телесно. Легко. Залитое солнцем, пропитанное дождём. Это стремление к чему-то значимому. Вперёд. Всё дальше, дальше и дальше, даже если всё выходит из-под контроля…

— Стоп, — приказывает Коэн. Его рука ложится мне на щёку, мягко, утешающе гладит. — Всё хорошо, Серена. Ты в порядке.

Я нехотя открываю глаза, несколько ошарашенная тем, что стою на кухне Коэна.

— Что произошло?

Щёки будто обожжены солнцем. Моя футболка и волосы насквозь пропитаны потом, настолько, что белая ткань прилипла к груди и к затвердевшим соскам. Почти как для конкурса мокрых маек. Пошло. Коэн неотрывно смотрит на это.

Я откашливаюсь, скрещиваю руки на груди.

— Что только что произошло? — спрашиваю снова.

— Ничего особенного, — хрипло отвечает он. Глотает.

И ему требуется несколько секунд, чтобы оторвать взгляд от моей груди и взглянуть мне в глаза.

— Иногда, когда у кого-то ментальная блокировка, помогает, если его направляют.

— То есть когда им командует альфа? Но это не сработало. Что это значит?

— Значит, есть и другие причины. — он проводит языком по губам, делает шаг назад и глубоко вдыхает, словно воздух вокруг меня ядовит и ему нужно немного передышки. — Но попробовать стоило.

— Почему я выгляжу так, будто провела двенадцать часов в схватках?

— Потому что твое тело пыталось обратиться. Это изнуряющий, энергоёмкий процесс.

— Но я ведь не обратилась.

— Зато твои клетки работали.

Я отбрасываю влажные, прилипшие к лицу волосы.

— Может, я больше никогда не смогу обратиться. — Хотя доктор Хеншоу говорил, что больные люди обычно могут обращаться почти до конца жизни. Отлично. Как всегда, исключение из правила.

— Ну и ладно, — пожимает он плечами. Мышцы на его плечах будто говорят «Мне всё равно». — Главное, что я знаю, с чем имею дело, и смогу держать тебя в живых.

Я киваю. Голова гудит.

— Я просто хотела сказать, что я правда благодарна, что ты…

— Серена, — рычит он. — О чём мы договаривались?

На секунду в голове пусто.

— Ах да. Без благодарностей. Моя ошибка. — я делаю ангельское лицо. — А "моя ошибка" можно говорить? Извинения разрешены?

Он тяжело вздыхает.

— Просто иди спать, убийца. Завтра у тебя длинный и неприятный день.

— Да?

— Ага. Время парада гибридов.

— Пожалуйста, скажи, что это не то, о чём я думаю.

Он скрещивает руки на груди.



— Именно то, о чём ты думаешь. Ты хочешь, чтобы вампиры обратили на тебя внимание, значит нужно, чтобы они увидели тебя со мной. Это значит, что мне придётся немного тебя выставить напоказ.

— Но как? В логове же нет вампиров.

— Они добывают информацию другими способами. Вампиры и люди постоянно запускают дроны над нашей территорией.

— И вы это позволяете?

— Ага. Так они думают, будто знают больше, чем на самом деле. Это чудовищно оскорбительно, насколько беспомощными они нас считают, но, раз это нам на руку, я закрываю на это глаза. — его улыбка не достигает глаз. — Скорее всего, они уже подозревают, что ты у меня. Мы просто дадим им доказательства.

— Почему они должны что-то подозревать?

Его взгляд пуст, лишён выражения.

— Потому что, разумеется, я захочу, чтобы моя пара была рядом со мной.

Я опускаю глаза. Он прав. До боли. Поэтому я резко меняю тему:

— Насчёт ожерелья…

— Я же уже говорил, — его тон становится жёстче. — Скорее всего, это просто какой-то десятилетний мальчишка, который хотел произвести впечатление на друзей идиотской шуткой.

— Но всё же…

— Но всё же я проверю посылку и записку, потом верну тебе.

— Ты думаешь… возможно, что моя мать и правда…?

Стук в дверь заставляет меня замереть. Йорма просовывает голову в проём, кивает мне почтительно и говорит:

— Я несколько раз звонил, альфа.

— Наверное, пропустил.

— Вообще-то, ты сам сбросил. Дважды. Как только я упомянул бумаги по убитому вампиру.

Из груди Коэна вырывается низкое, раздражённое рычание.

— Я могу помочь, — предлагаю я. — Мне, в общем-то, нравится бумажная работа.

— Ложись спать, Серена.

— Но…

— Сейчас же.

Он смотрит на меня с такой мрачной яростью, будто желает лишь одного, чтобы я исчезла. Не самое многообещающее начало нашего совместного проживания. Я вздыхаю, машу Йорме на прощание и удаляюсь, как нашкодивший ребёнок.

Моя ночь проходит удивительно скучно, много сна и ни грамма тошноты. Как и говорил Коэн, он бродит снаружи в обличье волка. Наши взгляды встречаются через окно, когда я крадусь в его комнату, чтобы стащить пару дополнительных подушек. И одеяло.

Эти вещи держат меня в тепле. Пахнут приятно. Мягкие, уютные. С парой дополнений моё ложе ощущается, будто я проваливаюсь в объятия, и я ни капли не жалею.

Когда утром я просыпаюсь, он уже не спит. Я вижу его сидящим на веранде с обнажённым торсом, словно он только что снова стал человеком и надел спортивные штаны лишь для того, чтобы щадить мои нежные чувства.

Поскольку благодарить мне нельзя, я решаю отплатить за гостеприимство сварив ему кофе. Когда приношу Коэну кружку, замечаю, что он не один.

— О. — Я моргаю, ошарашенно глядя на волка, свернувшегося клубком у его ног. — Привет.

Его запах говорит, что он самец, взрослый, здоровый. Интересно, стоит ли представиться… или пожать лапу? Но приглядевшись внимательнее, я замечаю его размер, густую серую шерсть, опущенный пушистый хвост и до меня доходит.

— Погоди. Ты ведь не оборотень. Ты просто… волк.

Коэн хрипло смеётся:



— Даже не совсем.



— Что ты имеешь в виду?



— Он наполовину собака.

— Правда? Можно я…?

— Конечно, можно.

Волкособ с интересом смотрит на меня, жаждет знакомства. Я ставлю кружку и позволяю ему обнюхать мою руку, потом он мягко толкает её своей мордой. Мои пальцы скользят по густой шерсти, и когда я чешу его за ушами, а он высовывает язык от удовольствия, это ощущается как чистая радость.

— Ты такой красивый. — я смеюсь, когда он облизывает мне щёку, и позволяю сделать это снова. — Да. Я тоже гибрид. Давай будем лучшими друзьями. Как тебя зовут?

— Он время от времени ошивается где-то поблизости, — говорит Коэн, явно забавляясь. — Так, время от времени.

— Как его зовут?

— Он дикое животное.

— Я знаю. Но как его зовут?

Коэн хмурится.

— У него нет имени.

— Что? Почему?

— А зачем ему имя?

— Не знаю. Чтобы ты мог о нём говорить?

— С кем?

— С ветеринаром? С продавцом, когда покупаешь для него корм? — Коэн смотрит на меня так, будто я только что предложила поселить выдр в пятизвёздочном отеле. — Ладно, очевидно, что ты этого не делаешь. Но… — внезапно волкопёс вскакивает и срывается с места. — Эй, не уходи! — кричу я ему вслед. — Мы тебя обидели?

Я надуваю губы до тех пор, пока не замечаю белку, за которой он несётся.

— Эти мелкие засранцы, — бурчит Коэн, но в его голосе слышится сочувствие. Он поворачивается ко мне, осматривает моё лицо, потом фланелевую рубашку, которую я стащила из его шкафа, чтобы спать в ней.

— Выглядишь лучше, — заявляет он. — Чуть меньше похоже, что ты вот-вот рухнешь и станешь удобрением для газона.

Трудно поверить, особенно после того, как я сегодня утром заглянула в зеркало, чего, кстати, последнее время старалась избегать.

— Это ты просто из вежливости говоришь.

— Если я дал тебе понять, что я вежливый, значит, у кого-то из нас серьёзные проблемы. Либо у меня, либо у тебя. Готова представить себя высшему обществу Северо-Западной стаи?

— Почти.

— «Почти»? — переспросил он с усмешкой. — Какие неотложные дела тебе ещё надо закончить, убийца?

Я делаю вид, что обдумываю. Потом, всё ещё сидя по-турецки у его кресла, протягиваю к нему обе сжатые в кулаки руки.

— Выбирай.

Он откидывается назад.

— У тебя же в руках ничего нет, Серена.

— Неважно. Всё у меня в голове. Выбирай одну.

— Это что вообще за цирк? — в его голосе раздражение, и немного усталости.

— Это игра, в которую мы с Мизери всегда играли, когда были маленькими. Мы не могли просто пойти и купить подарки, поэтому, если хотели сделать что-то хорошее друг для друга… — я снова показываю ему кулаки. — Ну давай, выбирай.

Он указывает на мою правую руку. Что, честно говоря, лучше для нас обоих.

— Тебе достаётся кофе, — говорю я и протягиваю ему кружку.

— Подожди. А что было бы, если бы я выбрал другую руку?

— Объятие.

Его глаза расширяются, потом прищуриваются.

— А если я хочу изменить свой ответ?

— Во-первых, мы оба знаем, что ты этого не сделаешь, — я поднимаю кружку, заставляя его принять её. — А во-вторых, так нельзя. Это как тогда, когда Мизери предпочла, чтобы я убрала у неё в комнате, вместо того чтобы поцеловать её в щёку.

Коэн хмурится.

— Я хочу поцелуй в щёку.

— Ты не можешь менять выбор после того, как сделал его, — я возмущённо вскидываю подбородок. — В этом же и смысл игры. И вообще, поцелуй даже не был для тебя вариантом.

— Чушь. Я хочу оба варианта.

— Ни за что, — фыркаю я. — Так мир не работает. Нельзя плясать на двух свадьбах сразу. Когда выбираешь одно, теряешь другое. Всё имеет цену, и в жизни, и в игре.

— Тогда это грёбаная тупая игра, — рявкает он и смотрит на свой кофе, будто в чашке не напиток, а разлагающиеся внутренности. — Откуда я знаю, что ты не поменяла местами «призы»?

Я возмущённо ахаю.

— Как ты смеешь обвинять меня в таком святотатстве?

— Ты же сама призналась, что ты патологическая лгунья.

— Но я бы никогда не нарушила священные правила игры, — я выпрямляюсь, как королева. — Наслаждайся кофе, я пойду оденусь.

Только дойдя до своей комнаты, я понимаю, что у меня вообще нет ни одной вещи.





Глава 13





Посмотри на неё. Просто посмотри.





В который уже раз я проявляю постыдное отсутствие сдержанности, когда передо мной открывается берег. Увидев изрезанные скалы, я драматично ахаю, раз пятнадцать повторяю «О, Боже мой» и прижимаю лоб к прохладному стеклу пассажирского окна, чтобы получше рассмотреть пейзаж. Куда ни глянь, всюду лишь синева и зелень, широкие пляжи, густые леса. Когда Коэн замечает, как я вытягиваю шею, пытаясь рассмотреть прибрежный утёс, он сбавляет скорость, чтобы я могла спокойно насладиться видом.

А может, здесь просто ограничение скорости, кто знает? Это место такое умиротворённое. Таинственное. Полное тихой тоски. Пейзаж напоминает мне леса вокруг моей старой хижины, только она была дальше вглубь материка. А океан придаёт всему этому пейзажу совершенно захватывающее дыхание.

В прошлой жизни я всегда мечтала путешествовать, но на это нужны деньги, а те немногие, что у меня были, уходили на другие «роскоши», например, еду. Или на то, чтобы не спать на скамейках. Или на налоги, которыми, между прочим, финансировалось и моё собственное наблюдение. Моё чудесное существование один замкнутый круг.

— Это самое красивое место, что я когда-либо видела, — торжественно объявляю я, и самодовольная улыбка Коэна заставляет меня рассмеяться. — Ты ведь понимаешь, что у тебя нет повода выглядеть таким довольным? Это не твой берег.

— Но это моя территория.

— Ладно, но ведь не ты эти скалы построил.

— Тебе это известно. И, может быть, тебе стоит перестать спорить со мной в сердце моих владений, где моё слово закон.

— Я просто говорю, что не стоит приписывать себе все лавры.

Он бросает на меня усталый взгляд.



— Зато я могу приковать тебя к наковальне и сбрасывать со скалы. И никто об этом никогда не узнает.

Я тихо смеюсь и про себя думаю, сколько таких угроз он действительно приводил в исполнение.



— Это не такое уж великое признание, каким ты пытаешься его показать. — я тянусь к заднему сиденью, чтобы стащить у него худи. Ему-то он не нужен, всё-таки у него «генетика печи». Я переоборудую его под одеяло.

— Зато тебе нравится мой больше, чем Лоу.

— Мы ведь всё ещё говорим о ваших территориях, да?

— Разумеется.

Я снова смеюсь.

Через пару минут мы въезжаем в городок, похожий на те живописные прибрежные поселения из фильмов, куда богатые люди приезжают на выходные покупать антиквариат, ходить на званые ужины и тихо изменять своим супругам.

— Где мы? — спрашиваю я.

— Неподалёку от логова. У одного моего друга здесь магазин.

— Ну надо же. У вас даже магазины есть.

Он дёргает ручник.



— И туалеты. И статистика.

— А сарказм прилагается?

— Быстро учишься. Пошли.

На улицах довольно многолюдно: кто-то ходит по магазинам, дети качаются на качелях, и, конечно, есть несколько оборотней в волчьем облике. Они лениво валяются под деревьями, сидят на ветвях, лежат возле статуи книги перед местной библиотекой. Они почтительно отмечают присутствие своего альфы, а потом с вялым, сонным любопытством разглядывают меня.

— Привет, — машу я группе, что устроилась в небольшом парке неподалёку. В ответ они моргают. Инстинктивно я воспринимаю это как дружеское приветствие. Стоять рядом с альфой, похоже, многое меняет.

— Мне представиться? — шепчу я Коэну. — Это часть парада гибридов?

Он фыркает. Его ладонь ложится мне на спину и мягко подталкивает к тротуару.

— Разве это не было бы вежливо? — искренне спрашиваю я. В юго-западной стае я, по сути, ни с кем не общалась. Пряталась у Мизери, позволяла Ане по сорок раз на дню заплетать и расплетать мои волосы, и всякий раз, когда приходил кто-то новый, уходила к себе в комнату.

— Убийца, ты живое доказательство того, что люди и оборотни могут не только спариваться, но и иметь детей. У тебя самое известное лицо на континенте. В каждую капсулу времени, которую запустят в космос в следующем веке, вложат твою фотографию. В ближайшие годы тебе точно не нужно будет никому представляться. — он открывает дверь и жестом приглашает меня войти. — Пойдём, купим тебе одежду.

Учитывая, как часто я ворую его вещи, да, видимо, это необходимо.



— Слушай, а ты не знаешь, как я могу отсюда получить доступ к своему счёту? — спрашиваю я, входя.

Его рука скользит вверх, к моим лопаткам, и мягко подталкивает меня внутрь магазина. Он не отвечает.

— У меня есть деньги, — настаиваю я.

— Да? Не стоит хвастаться, Серена.

— Я имею в виду, что просто нужно...

— Этот разговор утомителен, — отзывается он рассеянно, осматриваясь по сторонам.

— Ну, готовься устать ещё больше. Ты не будешь платить за мои вещи. Это унизительно. Я не ребёнок.

Его взгляд медленно скользит по моему телу сверху вниз. Очень медленно.



— Как будто я мог бы когда-нибудь воспринять тебя как ребёнка, — произносит он протяжно.

Щёки мои вспыхивают. Да и всё остальное тоже. Его взгляд буквально держит меня на месте. Я уже почти готова ляпнуть что-нибудь невообразимо глупое, когда вдруг раздаётся:

— Коэн, ты сегодня рано! Нечасто с тобой такое бывает.

Мы с ним одновременно оборачиваемся и видим, как появляется самый элегантный мужчина, когда-либо ступавший по этой проклятой планете. Я невольно любуюсь его отполированными до блеска ботинками, идеальным бронзовым загаром, упругим, словно живущим собственной жизнью локоном каштановых волос, который, кажется, бросает вызов самой гравитации.

Когда-то, в те времена, когда у меня ещё была работа, требующая опрятного внешнего вида, я неплохо управлялась с лаком для волос. Но, боже, мне ещё многому предстоит научиться у этого типа.

Оба мужчины пожимают друг другу руки так, что это больше похоже на короткие, но тёплые объятия.

— Серена, это Картер. Картер, это Серена, которую, как всем давно известно, не нужно представлять. Ей нужно что-то из одежды, что ей подойдёт.

— Ах да? — он оглядывает меня с ног до головы, приподнимает брови и поджимает губы. — Похоже, ей нравится твоя фланелевая рубашка.

Рычание Коэна звучит неразборчиво, почти звериным урчанием. Я пытаюсь улыбнуться, но выходит натянуто и Картер, конечно, это замечает.

— Ты ведь не боишься, правда? — спрашивает он, и это совсем не вопрос.

Я решаю сказать правду:



— Я просто немного запугана твоей элегантностью, Картер.

Не помогает и то, что я закатала штанины коэновских тренировочных штанов раз пять, и теперь выгляжу, как малыш в надувных плавательных кругах.

— Справишься, — говорит Коэн, и его рука скользит под ворот рубашки, туда, где на моей шее сходятся мышцы. Тепло, но без прикосновения кожи. Этот мягкий нажим можно было бы принять за попытку успокоить, но не исключено, что это угроза, будто он вот-вот меня придушит.

— В конце концов, ты ведь выдержала мою ослепительную внешность.

Картер и я одновременно разражаемся смехом, но быстро замолкаем, поймав недовольный взгляд Коэна. Картер смотрит на Коэна с тем выражением, будто перед ним эталон постапокалиптического шика.



— Твоя борода это отдельная история. История о том, как ты сорок дней и ночей выживал в пустыне, питаясь соком кактусов. Но если это не тот нарратив, который ты задумал, могу предложить стрижку и бритьё.

— Не критикуй мой стиль. Это ранит мои чувства.

— Твои что? — переспрашиваю я.

Коэн смотрит на меня пустым, абсолютно бесстрастным взглядом.

— Мы просто хотим для тебя лучшего, — поясняю я.

Картер кивает:



— И для нас тоже. Альфа лицо своей стаи. А сейчас это лицо выглядит довольно…

— …взъерошенным, — заканчиваю я за него.

— Мы волки, — парирует Коэн. — Мы едим добычу живьём. Мы нюхаем друг другу яйца. Мы валяемся в грязи, чтобы скрыть запах.

— Да-да, я понял, — вмешивается Картер. — Хотя некоторые могли бы возразить, что ни один волк не пал так низко, чтобы носить нерасчёсанный, явно случайный пучок на макушке.

— Картер, — рычит Коэн. — Принеси Серене одежду, иначе я сделаю пучок из твоих внутренностей.

— Уже бегу, Альфа, — отвечает Картер и, глубоко склонив голову, жестом приглашает меня пройти вглубь магазина.

— Коэн сказал, тебе нужно понемногу всего?

Не совсем. Я не собираюсь покидать хижину или общаться с кем-то, кто осудил бы меня за то, что я живу в халате.

— Не думаю, что в ближайшее время меня ждёт хоть одна коктейльная вечеринка, — говорю я. — И, честно, сейчас не лучший момент учиться нырять с маской. Так что... только самое необходимое.

— Прекрасно.

Он подбирает мне джинсы, спортивные штаны, термобельё, свитера, тёплую куртку. У Картера отличный вкус, и я не хочу быть для него обузой, поэтому покорно примеряю всё, что он приносит, хотя кожа у меня уже недели как сверхчувствительная, и ткань джинсов и шерсть трутся о неё, будто наждачная бумага. Флис вызывает у меня единственное желание, чтобы по дороге кто-нибудь наехал на меня машиной.

«Совершенно нормальный этап развития вашей болезни», — говорил доктор Хеншоу. — «Убедитесь, что одежда не усиливает вашу сенсорную перегрузку».

Когда-то я очень следила за внешностью. Большую часть первых зарплат я потратила на то, чтобы собрать себе гардероб и мне скучаю по нему. Профессиональные серые и бежевые оттенки, приглушённые синие, аккуратные цветовые акценты. Мизери называла их power-блузками. Power-брюки, power-пиджаки, power-водолазки. И ведь действительно: в них я чувствовала ту малую долю силы, которую смогла заслужить.

После лет, проведённых в поношенных секонд-хендовых вещах и школьных униформах, которые никогда не сидели на моём меняющемся подростковом теле, я впервые гордилась тем, как выгляжу. Учиться одеваться, делать прически, краситься всё это казалось актом радикального самоутверждения. Свободой. Мне это нравилось.

Казалось, я наконец стала собой. Но теперь из зеркала в примерочной на меня смотрит бледная, истощённая девушка. Её тёмные, слишком длинные волосы безжизненно свисают по обе стороны пробора. Ключицы остры, как лезвия. Её личность забрали у неё по кусочку, пока не осталось ничего.

— Всё в порядке? — спрашивает Картер из-за занавески. — Куртка сидит нормально?

Куртка сидит ужасно, потому что ужасно выгляжу я.



Я всегда думала, что даже в самых дерьмовых обстоятельствах смогу сохранить достоинство. Но, видимо, я просто жалкая оборванка — и от этой мысли мне становится смешно.

— Отлично! — весело отвечаю я. — Просто шикарно, я в восторге!

Вся процедура занимает минут двадцать. Коэн всё это время стоит в стороне, привалившись к стеклянной двери, как самый суровый вышибала в мире, и не спускает с меня глаз. Пару раз берёт трубку, говорит вполголоса. Его голос можно было бы продавать как «успокаивающий белый шум» за бешеные деньги. Каждый раз, когда наши взгляды встречаются, я ему улыбаюсь.

Он не отвечает.

— Коэн, — окликает его Картер и бросает ему пластиковый пакет. — Принеси ещё таких для неё, ладно?

Это нижнее бельё. Коэн Александр выбирает для меня трусики и платит за них. Ситуация настолько нелепа, что я не удерживаюсь от нервного смешка. Перед тем как мы уходим из магазина с полдюжиной пакетов, Картер склоняется ко мне и шепчет на ухо, что мне непременно стоит «что-то сделать с этой кошмарной растительностью на лице», а Коэн, не оборачиваясь, показывает ему средний палец.

В машине я вдруг осознаю, что на кассе мы не остановились.

— Подожди, — говорю я. — У вас тут что, безденежная посткапиталистическая утопия?



Куэн моргает, непонимающе глядя на меня:



— Что?



— Ты не заплатил, — объясняю я. — Это какое-то феодальное право альфы, да?



Он приподнимает бровь.



— Думаешь, они не знают, куда отправлять свои счета?

Следующая остановка универсам, где оборотни закупают еду, если вдруг не в настроении есть шаурму из сурков.



— Наверное, здесь северо-западная стая закупает свои стейки из единорога, — предполагаю я, и за это он щёлкает ухом.

Здесь заметно оживлённее. Большинство оборотней на парковке в человеческой форме: выходят из машин с семьями, загружают продукты в багажники. Пара прогуливается, держась за руки, совершенно голые, несмотря на холодный ветер, и скрываются за деревьями.

— Мы купим тебе еду. И прочую ерунду, которая тебе нужна.



— Например, какую?



— Если ты думаешь, что я начну смущённо хихикать, произнося слова “женские гигиенические принадлежности”, то ты плохо представляешь, сколько молодых оборотней я уже заставал в неловких позах и вынужден был читать им лекции о сексе.

Я смеюсь.



— Без обид, но… разве не должен этим заниматься кто-то, более подходящий для подобного разговора?



— Да пошла ты, — говорит он добродушно. — Я великолепно объясняю, насколько опасны паразитарные венерические болезни и почему взаимное согласие это важно.

Почему-то я ему верю.



— Но разве вы не должны пригласить для этого специалиста?



— Мы и пригласили. Сейчас. А тогда у нас не было многих людей с высшим образованием.



— Правда? — я поднимаю на него взгляд, но из этого угла плохо вижу его глаза. — И что изменилось? Стипендии появились или что-то вроде того?



Он хмыкает.



— Мы просто выросли, Серена.

Странное заявление. Я хочу уточнить, но нас то и дело провожают взглядами другие оборотни. Некоторые машут Коэну, улыбаются мне. К нам даже подходит небольшая группа, приветливая, искренняя.

— Я думала, они меня ненавидят, — говорю я, когда мы проходим через автоматические двери.



— Почему?



— Не знаю. Потому что я фрик? Потому что подвергаю всю стаю опасности? Потому что забираю всё внимание их альфы? Выбирай.

— Большинство видят в тебе символ единства, — говорит он, доставая тележку. — А те, кто не видят, достаточно умны, чтобы держать своё мнение при себе.

Я невольно вспоминаю ту цепочку. Как убеждён был Коэн, что это просто глупая шутка. Может, так члены стаи выражают протест против моего присутствия?

— Юго-запад плохо обращался с Мизери. И до сих пор обращается, — замечает он.

— Вампиров общество воспринимает гораздо острее, чем людей. А юго-запад идеальный рассадник для конфликтов: три расы, ютящиеся на одной территории? Да это же катастрофа. К тому же Лоу у власти всего несколько лет. Он унаследовал пост от безумного невротика, державшего всё десятилетиями на страхе и дезинформации. Придётся потрудиться, чтобы всё это исправить.



— А у вас? Ваш прежний альфа тоже был безумцем?

Он сжимает челюсти, будто прикусывает внутреннюю сторону щеки, и рассеянно смотрит на витрину с фруктами.



— Наш бывший альфа совершал ошибки, но не из злобы, как Роско. У нас были проблемы с соседними людскими поселениями, хотя… им мы тоже кое в чём обязаны. Этот кусок нашей истории слишком важен, чтобы его забыть.

— Что ж, для таких, как мы, наполовину людей, это удобно, — говорю я.

Он берёт сетку с апельсинами, делает шаг ко мне.



— Мы живём, чтобы служить. — на секунду мне кажется, что он хочет… обнять меня? Но нет. Он просто бросает апельсины в тележку. — Почему у тебя сердце так бьётся, убийца?

У меня переворачивается желудок. Я уже хочу выдать первое попавшееся оправдание, но нас прерывает молодая женщина:



— Альфа? Можно вас на минутку? — она держит за руку мальчика лет восьми, который таращится на меня с открытым ртом. Я машу ему, он нерешительно машет в ответ, застыв где-то между восторгом и ужасом. Может, стоит предложить ему автограф. Или заработать на внезапной славе, пока есть шанс, продавать майки, выдвинуться в парламент, заключить пару выгодных контрактов.

Отвратительная мысль.

Остальная часть похода проходит на удивление приятно. Впервые со дня похищения я оказываюсь среди людей и почти могу поверить, что моя жизнь не перевернулась с ног на голову. Могу представить, что я, Серена Пэрис, журналистка Herald. Что это обычный магазин возле дома. Здесь другие бренды, выбор фастфуда удручающе скуден, а отдел по уходу за шерстью вызывает нервный смешок. Но забавно узнать, что оборотни тоже любят крекеры “как у людей”. Только у них они в форме фаз луны.

На коробке написано Lunar Bites, я фотографирую и отправляю Мизери.



— Но там хоть с арахисовым маслом? — приходит ответ.



Я беру ингредиенты для пары привычных блюд, не от голода, а по привычке. К нам подходит ещё несколько человек, жмут мне руку, дружелюбно, но неловко. Я читаю состав витаминов “для крепких костей”, изучаю чаи, трогаю на ощупь каждое одеяло в отделе. Беру свечу, нюхаю: лаванда, ветивер, лёгкий оттенок ванили. Вдыхаю глубже. Возвращаю свечу на место. Беру подушку, хотя она мне не нужна, и утыкаюсь в неё лицом.

Вся эта банальность супермаркета тупая, чудесная, уютная. Лёгкий адреналин охоты за скидками “два по цене одного”. Полка с блестящими ободками в виде единорогов. Ана бы закричала от восторга. Коэн идёт позади, оставляя пару шагов дистанции, думает, что я хочу побыть одна.

А я ведь не нуждаюсь ни в прокладках, ни в тампонах. У меня никогда не было менструации. Меня не смущает пользоваться его шампунем, он пахнет божественно. Зубную щётку он уже дал. А увлажняющий крем… кажется, это просто лишние усилия. Раньше я фанатела от солнцезащитных средств и до сих пор уверена, что их должен использовать каждый, но… люди вроде меня (которые не проживут достаточно долго, чтобы успеть заработать рак кожи) пожалуй, могут не заморачиваться.

— Это было приятно, — говорю я Коэну в машине.



— Покупки?

Я киваю. Потому что не знаю, как объяснить, что уже давным-давно не чувствовала себя такой нормальной. Настоящей.

— Если это твоё любимое занятие, можешь продолжать делать покупки для меня. Бесплатно. — произносит он с сухой усмешкой.



— Отлично. Тогда я, пожалуй, начну с твоих…



— Стейков из единорога. Смотри-ка, как ты цепляешься за шутки, будто от них зависит твоя жизнь.

Может, так и есть. Я откидываюсь на подголовник, поднимаю подбородок, чтобы посмотреть на него.

— Спасибо за… — начинаю я, но он тут же перебивает:



— Я же говорил тебе…



— Да ладно тебе.



— …просто вытри, чёрт возьми, в доме пыль…

— Послушай, я… — я провожу ладонью по глазам. Он мгновенно замолкает.



— Как думаешь, вампиры уже знают, что я здесь?



— В этом я абсолютно уверен.

Я склоняю голову.



— Ты когда-нибудь не бываешь уверен?



— В чём именно?



— Ну… вообще. Бывает ли, что ты сомневаешься?



— Не особо. Нет.



— Это что-то вроде альфа-штуки?

Он пожимает плечами. Думаю, это значит: нет, просто его личная особенность. Что ж, прекрасно. От этого обмена репликами я тихо смеюсь, даже если этот разговор едва ли можно назвать настоящим. Какая у меня, однако, богатая фантазия.

— Ну, — говорю я, — будем надеяться, что эта уверенность на меня хоть немного перейдёт.

Он качает головой и тянется ко мне. Его тёплые, шершавые пальцы убирают выбившуюся прядь волос за ухо и мгновенно в животе вспыхивает жар, пробегает вверх по позвоночнику, бьёт током в мозг. Будто внутри загорается лампочка. Это совсем не похоже на Коэна. Похоже, он сам удивлён не меньше меня, но руку не отдёргивает. Мир будто исчезает остаёмся только мы двое.



— Вообще-то, — шепчу я, — у меня есть идея. Как выразить благодарность, которую я не могу сказать словами.



— Мы это уже обсуждали, — его голос звучит так же тихо, почти бархатно. — Можешь протереть пыль.

— Проблема в том, что в твоем доме нет пыли.



— Тогда куплю ещё бесполезного барахла, лишь бы занять тебя делом.

— Нет, я думала… а что, если… — теперь моя очередь тянуться к нему. Он явно не привык к тому, что люди, что я, прикасаюсь к нему первой. Наверное, у тех, кто стоит на вершине пищевой цепи, не так уж много поводов для спонтанности.

Но он не отстраняется, когда я прикасаюсь к локонам, вьющимся у него на шее.

— Что, если я немного приведу тебя в порядок? Сделаю тебе преображение.



— Что-что?



— Ну, ты понимаешь. То, о чём мы с Картером говорили. Ты выглядишь, как крестьянин из средневековья, который вот-вот сдохнет от чахотки. А я в этом деле профи.

Похоже, я теряю над собой контроль. Или, может, во мне поселился какой-то особенно глупый дух, потому что я провожу запястьем по его шее, по нежной коже, будто хочу… потереться о него. Оставить свой след. Каждый инстинкт во мне вопит. Ближе. Ещё! Пусть он пахнет тобой.

Но дыхание Коэна сбивается, он вздрагивает, вероятно, от отвращения и отворачивается. Я заставляю себя отдёрнуть руку. Откашливаюсь.



— Ну, по крайней мере, я опытная любительница. У Мизери ведь даже была стадия маллета. Сейчас, кажется, это называют «му́ллет».



— Ага, — его голос хриплый. — Это было до или после того, как она поковырялась в твоём мозгу своей магией?



— Наверное, где-то в процессе. — когда он успел завести мотор? Мы ведь сидим в машине, а мне уже трудно думать. Всё плывёт. — Впрочем, с тобой я тоже могла бы это сделать.

Он вздрагивает, проводит ладонью по лицу.



— Господи, ты хоть слышишь, что несёшь?



— А я могла бы тебя побрить! — выпаливаю я. — Раньше я ведь брила ноги, когда ещё старалась выглядеть прилично. Всё время. Ну, не совсем всё, только перед свиданиями. Но я ни разу себе вену не перерезала. Кажется.

— Как успокаивает, — бормочет он, опуская окно. В салон врывается прохладный воздух, мы оба глубоко вдыхаем. Голова проясняется.



— Пожалуйста. Разреши мне сделать тебя красивым.



— Я уже красив. Я, чёрт возьми, ослепителен.



Я вздыхаю.



— О, если бы только ты мог принимать лекарства, чтобы…



— …вылечить мой злобный нарциссизм?

Откуда он всегда знает, что я собираюсь сказать?



— Послушай, я просто хочу сделать тебя прилично выглядящим. Ты сам говорил, что у тебя нет времени сходить подстричься, а я всё равно всё время торчу у тебя дома, а ты моя круглосуточное нянька. Ну ведь удобно, согласись.

— Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты невыносимо занудная, убийца?



— Один парень. Один и десять раз. — я улыбаюсь. — Но могло бы быть гораздо хуже.



— Считаю это угрозой, — произносит он.

Машина останавливается. Как? Когда мы успели добраться до его хижины? Отличное внимание к обстановке, Серена.



— Мне нужно ненадолго отлучиться, — объясняет Коэн, занося пакеты в дом. — Встреча.



Я могу нести только ободок с единорогом для Аны и он уже успел рассыпать блёстки по всему трихроматическому интерьеру.

— С кем встреча?



— С другом. Это насчёт твоей цепочки.



— А, нашёл, кто её принёс?



— Нет. И это уже само по себе проблема.



— То есть это не связано… с моей матерью?



Он тяжело выдыхает.



— Пока не знаю. Вернусь через несколько часов. Если произойдёт хоть что-то странное, звони мне. И кричи, как можешь. Аманда прикрывает северо-восток, Колин юго-запад.



— А нападение сверху? — дразню я его. В кухне нет стульев, поэтому я пытаюсь забраться на столешницу, но она слишком высокая. — Нет дежурного аиста-патрульного?



— Если бы с неба спикировал орёл и унёс тебя прочь, жизнь моя стала бы гораздо проще. — его руки обхватывают мою талию, поднимают легко, будто я пушинка. — И да, ладно уж, куплю побольше мебели.

Он замирает на долю секунды, его нос у моей щеки, и я слышу, как он медленно вдыхает. И медленно выдыхает. Тёплое дыхание обжигает кожу. Моё тело рвётся к нему, лоб жаждет уткнуться в его ключицу. Но я всё же удерживаюсь, пока он не делает шаг назад, убирая соблазн. Так безопаснее.

Помнишь, как он сказал, что ты ему безразлична? Что ты избалованная девчонка? Это было меньше суток назад. Он не добрый.

— Тогда я пока всё подготовлю, — кричу я ему вслед, когда он уходит. — К нашей маленькой спа-сессии!



В ответ он поднимает руку и показывает мне средний палец. Позже, когда я разбираю пакеты, выясняется три крайне важных вещи. Первая заставляет меня покраснеть, застонать и захотеть зарыться с головой в землю. Каждое, каждое купленное им для меня нижнее бельё, красное.



Ярко-красное. Матово-красное. Винное. Кроваво-красное.



Все.



Оттенки.



Красного.

Я не в состоянии это переварить, поэтому перехожу ко второй находке, которая вызывает улыбку. Сначала я думаю, что он купил мне замену плюшевой игрушке, которую я оставила в хижине. Но потом понимаю: маленький розовый пингвин в пакете, твёрдый, пластиковый. Через пару секунд выясняется, что это перочинный нож.

Милый и, если вдуматься, очень заботливый подарок. Особенно с учётом того, что у меня больше нет когтей, чтобы защищаться. По телу разливается тёплая, глубокая волна. Я стараюсь не анализировать это чувство и переключаюсь на третью находку.

И у меня перехватывает дыхание.

Потому что всё, к чему я прикасалась в магазине, что держала, пробовала, рассматривала, даже то, мимо чего просто прошла, говоря себе, что это не нужно, всё это каким-то образом оказалось здесь, в доме Коэна.





Глава 14





Он слышит, как она разговаривает с Павлом.

— Эй, правда, что люди ставят в свои сады карликов?



— О да. Это, без сомнения, довольно популярная штука.



— Жутко.



Её смех перестраивает его атомы.





Они начинают стекаться ближе к вечеру. Я сижу несколько часов на диване, скрестив ноги, и пытаюсь восстановить по памяти, что именно писала в своих потерянных письмах, когда вдруг дверь с грохотом распахивается.

В комнату входят двое мужчин, как будто им только что вручили документы на право собственности на эту хижину. Оба высокие, мускулистые, и совершенно голые.

— О, Серена! Как дела? — спрашивает первый.

Второй ухмыляется, машет мне рукой и наклоняется вперёд, чтобы растянуть мышцы задней поверхности бедра, при этом предоставляя мне совершенно беспрепятственный вид на своё анальное отверстие.

— Я что-то неудачно повернулся прошлой ночью, — простанывает он. — Всё тело болит.



— Поэтому ты был таким медленным, да?



— Да пошёл ты. По крайней мере, у меня есть оправдание.

Я моргаю, растерянная, и всерьёз задумываюсь, не новое ли это проявление моей болезни. Яркие галлюцинации с участием обнажённых мужчин, которые препираются в гостиной Коэна.



Тут в комнату вбегает пепельно-серый волк с густой шерстью и зелёными глазами. Он встаёт между мной и этими двоими и рычит. В следующее мгновение слышится симфония треска костей, сокращающихся когтей и натягивающихся мышц. И передо мной стоит знакомая фигура. Аманда. Разумеется, тоже голая. И явно раздражённая.

— Вы пришли слишком рано. И Коэн не хочет, чтобы кто-либо, кого он не допустил лично, оставался с Сереной наедине.

— О… мы не знали… — лица обоих мужчин вытягиваются в ужасе. — Простите. Мы сейчас… — один кивает в сторону двери.

— Нет, пожалуйста, останьтесь, — быстро говорю я, пряча свои записи между страницами книги и поднимаясь на ноги. — Вы, наверное, кто?..

Аманда вздыхает и показывает на мужчину с веснушками и рыжей причёской «маллет», волосы на макушке у него торчат во все стороны.

— Колин. — потом указывает на второго, с широкой грудью, явно уделяющего избыточное внимание жиму лёжа. — Павел.

— Приятно познакомиться, — говорю я, искренне радуясь, что никто не протягивает руку для пожатия. — Нет, правда. Я рада, что вы зашли. Я даже начинаю привыкать к тому, что ваши… э… гениталии просто свободно болтаются.

Колин склоняет голову.



— А разве они не должны?



— Может, у людей обычно органы как бы… втянуты внутрь? — задумывается Павел.



— Ах да, в этих… клоаках, — кивает Колин с видом всезнайки. — Как у коал и крокодилов.



— Точно. Теперь, когда я думаю об этом, где-то читал, что люди из одного и того же отверстия и ка…



— Ребята! — взрывается Аманда. — Хотите, чтобы Коэн вернулся и застал вас тут?

Оба мгновенно бледнеют. Колин прочищает горло:



— Вообще-то, мы слегка проголодались. Пойдём поохотимся, потом вернёмся…



— Я могу вам что-нибудь приготовить, — предлагаю я.



На лбу Аманды вздувается жилка, поэтому я торопливо добавляю:



— Всё равно ведь делать нечего. И, Аманда, ты здесь, тебя Коэн допустил, так что, думаю, он не будет против.

Хотя, если честно, поведение Коэна предсказать труднее, чем крах фондового рынка.

Однако примерно через час, когда он возвращается и застает Аманду с пятью своими подчинёнными, теперь уже одетыми, за поеданием фрикаделек, салата и свежеиспечённого хлеба, никто не оказывается распорот когтями. Все торопливо вскакивают, отдают ему что-то вроде воинского приветствия, словно он строгий преподаватель в интернате, но вскоре снова усаживаются и продолжают есть и болтать.

— Ты всегда позволяешь гостям сидеть на полу? — спрашиваю я, когда он подходит, и протягиваю ему миску с остатками еды. — Можешь вынести это наружу? Для Мерцашки.

— Для кого?

— Для волкодава, которого я встретила сегодня утром. Я отправила Ане фото, и она выбрала ему имя.

Коэн скрещивает руки на груди и отказывается взять миску.



— И что в этом грязном звере навело её на имя «Мерцашка»?

— Думаю, она решила, что это давно потерянный брат Искорки, и переубедить её невозможно. Элль, не могла бы ты поставить это на террасу, раз Коэн отказывается? Спасибо тебе огромное.

— Ты приготовила еду для моих подчинённых? — голос Коэна звучит не особенно радостно.

— Да. Разве не для этого ты меня сюда привёз? Чтобы я была твоей домработницей? — выражение его лица вызывает у меня короткий смешок.

— Я пыталась её остановить, — вставляет Аманда, подходя к нам. — Но, увы, безуспешно.

Коэн бросает на неё раздражённый взгляд.



— Ты не смогла помешать гибриду, который вдвое меньше тебя, сварить целый чан домашнего соуса?

— Ну, вообще-то… — Аманда пожимает плечами. — Она чертовски хорошо готовит.



— Оу, спасибо. Хочешь добавки?



— О да, пожалуйста.



— На плите.



— Супер. Кстати, босс, что сказали люди? Что-то полезное?

Коэн качает головой. Аманда тихо ругается и исчезает за его спиной. Мы остаёмся вдвоём посреди переполненной комнаты, и я продолжаю нарезать овощи для куриной сковороды.

— Серена.



— М-м?



— Какого, чёрта, ты творишь?



— Это блюдо, которое…



— Почему?



— Ну, ты же пригласил своих подчинённых, чтобы я с ними познакомилась, без предупреждения, между прочим. Хорошо хоть Аманда была рядом.



— Я пригласил их, чтобы ты знала, кто эти придурки, если тебе что-то от них понадобится, а не чтобы вы тут играли в семейный ужин.



— Но они были голодны. А я люблю готовить. И я никогда не смогу ничего сделать для кого-то другого.



Это всегда было моей мечтой, хвастаться своими кулинарными способностями, кормить других. Раньше я получала огромное удовольствие от еды и со временем научилась готовить довольно хорошо, но так и не смогла по-настоящему применить эти навыки.

Мой идеал восхитительно невзрачного будущего, которого, конечно, никогда не будет, выглядел бы так: у меня есть работа, которую я люблю, я прихожу домой, готовлю ужин для кого-то, чье лицо весь день не выходило у меня из головы и сердца, а потом мы вместе до ночи смотрим скучные сериалы. Разумеется, этого никогда не случится.

Да и звучит это так банально, что если бы вдруг мне и выпала возможность пожить в таком «песочнице», я бы, наверное, за две недели умерла от скуки. Хотя... может, и нет?

Обыденные вещи могут казаться чем-то экзотическим, если вся твоя жизнь до этого была сплошной чередой неожиданных поворотов сюжета.

— Мне это не мешает. Честно. Хочешь тоже немного…?



— Нет, — рычит он.

Но людей становится всё больше, и он слишком занят тем, что отчитывает их:



— Серена не хочет видеть твою жалкую сморщенную мошонку, и я тем более, так что перестань быть грёбаным идиотом и надень хоть что-нибудь!



— Это всё чисто человеческое, — объясняет Колин новенькому. — У них клоаки.

Я улыбаюсь и продолжаю нарезать фрукты для салата.

— У Коэна куча помощников, — говорю я полчаса спустя на веранде Йорме. Вокруг нас толпится больше двадцати человек, и кто-то объяснил мне, что некоторые живут слишком далеко, чтобы просто заглянуть ненадолго.



— Не все здесь помощники. Некоторые привели родных. Вон та девочка партнёрша Элль. А это брат Бренны. Женщина с близнецами это семья Павла.



— Полное разочарование.



— Почему?



— Я надеялась, что младенцы тоже принадлежат к руководящему составу вашей стаи.

Йорма смотрит на меня так, будто само понятие юмора только что прокололо ему шины и насрало в клумбу с розами. Но всё равно приятно проводить время в такой дружелюбной компании. Их очевидная привязанность друг к другу напоминает мне о связи с Мизери, людях, выросших вместе и переживших кучу дерьма. Это отпечатано в их шрамах, в глубоких линиях на лбах и в мелких морщинках у глаз, когда они улыбаются.

Рядом с Коэном кто-то есть всегда. Он доверяет мне достаточно, чтобы не следить за каждым моим шагом, но каждые несколько минут я чувствую на себе его взгляд.

Всё в порядке?



Я отвечаю лёгким кивком, хотя потоки информации, которые я не успеваю переварить, всё ещё изматывают меня. В конце концов, я ускользаю за хижину, чтобы перевести дух.

— …занимается он? — слышу чей-то вопрос и замираю. Солнце уже зашло, лёгкий морской ветер шелестит в кронах деревьев.



— Та же старая песня, — узнаю я голос Соула.



— Очень сомневаюсь.



— О, да. Он по уши… — смех. — Она его убила, а теперь преследует. Но он никогда не признается. И не сделает это её проблемой.



— Она знает?



— Нет. И не узнает. Так что та же старая история.



— Жестоко. А что насчёт этой фигни с парами?



— Мы провели расследование. И это не так уж маловероятно.



— Я думал, мы стёрли все следы…



— Да, но мы были заняты.



— Верно. Помню.



— Тебе было восемь, — снова смех. — Нам всё ещё не хватает кусочков головоломки. Но он ничего ей не скажет, пока не будет уверен. Может, и тогда не скажет.



Кто-то стучит кольцом по пивной банке.



— Будь я на её месте, я бы тоже не хотел знать.



— Да. Никто не заслуживает такого. А у тебя как дела там, на севере?



— Неплохо. Я тебе рассказывал про тот случай с горными козлами?

Ветер усиливается, и я пользуюсь моментом, чтобы снова пробраться внутрь.

Мысли скачут. Безумно ли и эгоистично предполагать, что Соул говорил обо мне и Коэне?



Я пытаюсь обдумать это, но меня перехватывает стая оборотней, и вместо этого я завожу милую беседу о межвидовых инвестиционных фондах (ETF) с Карлом, очаровательным хипстером, который, правда, явно жалеет, что вообще заговорил со мной, когда я извиняюсь и ухожу за стаканом воды.

— Ты спятил? — слышу я голос Элль. — Ты всерьёз клеишь пару Коэна?



— Да ну, нет! Мы просто разговаривали!



— Ну-ну, потом объяснишь это Коэну, когда он подвесит тебя за кишки, — советует кто-то.



— Да заткнись. Он бы никогда так не сделал.



— Верно, не делал. Потому что до сих пор никто не флиртовал с его парой.

Я качаю головой, мою пару стаканов, и снова думаю о словах Соула. Когда поворачиваюсь, вижу… кажется, его зовут Боден. Брат Бренны, хотя они совсем не похожи.

— Чистые стаканы на сушилке, — улыбаюсь я.



— У тебя нет права быть здесь.



Я моргаю.



— Эм… ладно. Но чистые стаканы всё равно на сушилке.

Я опираюсь о раковину и внимательно его разглядываю. Он высокий. Примерно моего возраста, может, чуть младше. Не красавец-актёр, но вполне мог бы сыграть в сериале. И всё же в нём есть нечто… властное, подходящее слово. Это осознание бьёт меня прямо в сердце. Хотя он не такой доминантный, как Коэн или Аманда, пока что. Какой бы подливой ни поливали будущих альф, ему ещё пару половников точно не помешает. Но он явно считает, что имеет право высказываться. Я скрещиваю руки на груди, выжидательно смотрю и он не разочаровывает.

— Ты наполовину человек. И выросла с вампиршей.



— Мизери Ларк, — киваю я. — Она моя сестра.



— Она кровососка.



— Верно. Но если хочешь перечислить ещё пару биографических фактов о Мизери, пожалуйста.



— Тому, кто принадлежит к твоему виду, не место в северо-западной стае, — медленно произносит он.

Он говорит спокойно, но я вижу, как ярость бурлит в нём. И боль. И полное нежелание слушать. Нет смысла спорить, и я снова думаю: будь я как Мизери, я бы видела в его наезде лишь жалкую попытку задеть, отряхнула бы всё это с себя и осталась бы невозмутимой. Но проблема в том, что запас того дерьма, которое я готова терпеть, уже исчерпан.

— Ну, знаешь, — говорю я тихо, — люди, выросшие в привилегии своей нравственной безупречности, могли бы проявлять чуть больше признательности к остальным.

— Это не высокомерие, — отвечает он холодно. — Это элементарное приличие.

— О, высокомерие и еще какое, — отвечаю я и отталкиваюсь от стойки, делая шаг вперёд. — Добро и зло это грубые мазки, которые не передают всех тонкостей реальной жизни. Многие вампиры, люди и оборотни творили ужасные вещи, но Мизери не из их числа. И, как тебе наверняка известно, моё присутствие здесь одобрено твоим альфой. Так что, если у тебя есть жалобы, направь их ему. Я не просила рождаться гибридом и уж точно не какая-нибудь принцесска, решившая передохнуть от своей роскошной жизни. Так что свои язвительные замечания можешь засунуть себе…

Я осекаюсь. Глаза Бодена стали вдвое больше, и хоть мне бы хотелось думать, что это от силы моей речи, его взгляд устремлён куда-то за моё плечо. Я поворачиваюсь и вижу Коэна всего в нескольких шагах позади. Он выглядит смертельно скучающим.



— Ну и язык у неё, — замечает он. Вздыхает. — Никогда не думал, что мне такое может нравиться, но, видимо, это проклятие всей моей грёбаной жизни. Его взгляд скользит ко мне.

— Не останавливайся из-за меня, — говорит он с косой ухмылкой. — Обожаю смотреть, как кому-то надирают зад. Мой любимый жанр порно.

Боден заливается краской, то ли от ярости, то ли от стыда, а может, от обоих сразу.



— Если бы я был альфой этой стаи, она бы здесь не стояла, — выплёвывает он.

Мне даже немного стыдно за него. Он выглядит таким молодым. Когда-нибудь его лобная доля дозреет, и, вспомнив этот разговор, он будет мечтать провалиться сквозь землю, пока друзья прячут от него всё острое в доме. Коэн, кажется, чувствует то же самое, ему попросту неловко.

— Боден, — произносит он лениво, — Учитывая, как она только что разнесла тебе зад, думаю, мне не нужно напоминать тебе, кто здесь главный…

Он делает паузу, задумчиво поджимает губы.



— Хотя, знаешь, я люблю бессмысленные демонстрации силы. Так что слушай внимательно. Серена мой гость. И если ты ещё раз посмеешь к ней лезть, я позабочусь о том, чтобы ты об этом пожалел.

— Она не твой гость, — усмехается Боден. — Половина стаи хочет видеть её мёртвой.



— Правда?



— Да. И мы все знаем, что ты ненавидишь её не меньше остальных.



— Правда? — спокойно переспрашивает Коэн.



— Ты просто не можешь от неё избавиться, потому что она…



— Потому что она что? — тихо уточняет он, и в голосе сквозит опасное спокойствие.



Боден замолкает. Похоже, он достиг той черты, за которой уже не решается перейти.



— Ну же, — подталкивает его Коэн ровным голосом. — Скажи. Кто она?



— Твоя пара.



— Ах да, — Коэн лениво хлопает себя ладонью по виску. — Совсем забыл.



Его тон становится ледяным.

— Раз уж ты так уверен, что все здесь её ненавидят, включая меня, позволь кое-что прояснить. Если ты хоть пальцем тронешь мою пару, я убью тебя. Медленно. Так медленно, что успеют сдвинуться тектонические плиты и вырастут новые горные хребты. А когда придёт твоя семья мстить, я сделаю с ними то же самое. Потом с твоими друзьями. И не остановлюсь, даже если в итоге останемся только мы с ней, — он кивает в мою сторону. — Я превращу всю эту землю в зелёную пустошь, прежде чем позволю хоть кому-то пролить здесь хоть каплю крови. Понял?

Тёплая волна разливается по моему животу. Боден сжимает кулаки так сильно, что я уже готовлюсь к удару. Но Коэн даже не напрягается. Будто знал с самого начала, что Боден в итоге опустит голову и пробормочет:



— Да, Альфа.



— Вот и хорошо, — довольно улыбается Коэн и кладёт руку ему на плечо. — А теперь катись из моей кухни. Иди, не знаю, волосы гелем залей или чем ты там обычно занимаешься.

Потом он обнимает меня за плечи, его рука ложится так, что ладонь почти касается моей груди, и притягивает ближе. Это не жест нежности, а демонстрация. Но я не отстраняюсь, даже когда Боден уходит.

Тепло, исходящее от Коэна, словно термальные воды. Или одна из тех мягких грелок, которые так любит Мизери, в которой невозможно не утонуть.

— Это было жестоко, — тихо говорю я.



— Ага. К сожалению, я жесток, — отвечает он безразлично, будто ему всё равно, хотя внутри нет. И это почему-то чертовски трогательно. — Пока я рядом, никто тебя не тронет.



— Учту, — шепчу я. Горло сжимает, сердце колотится в груди. Коэн стоит слишком близко. Слишком. И при этом его прикосновение единственное, которое не вызывает у меня желания сброситься с обрыва. — Это было… довольно интенсивно. Я даже… польщена.



— Не обольщайся, — сухо бросает он. — Все эти угрозы были чрезмерными. Дело было не столько в тебе, сколько в том, чтобы держать придурков из стаи под контролем.



— Понимаю, — отвечаю я. Горечь во рту не совсем разочарование. Но что-то похожее. — Я так и думала.

Он отходит и моё тело, словно по инерции, тянется за ним. Не в силах удержать этот порыв, я снова пытаюсь взобраться на стойку. Он снова хватает меня за талию и легко поднимает.

На этот раз его руки остаются там.

Что-то тёплое, голодное, жалобно пульсирует где-то глубоко внутри меня.

— Боден станет следующим альфой? — спрашиваю я, чтобы хоть как-то отвлечься.



— Сомневаюсь. В стае есть ещё с десяток таких же доминантных, но куда менее тупых.

Он всё ещё стоит рядом. Не слишком близко… но и не далеко. Я поднимаю взгляд, и внутри всё плавится. Борода и длинные волосы не просто скрывают его красоту, они служат маской. С ними невозможно понять, о чём он думает и что чувствует.

Одна прядь выбилась из его знаменитого пучка, и я машинально тянусь, чтобы убрать её с его лба.

— Тебя не тревожит, что тебя могут бросить вызов? — спрашиваю. Мизери как-то очень живописно объяснила, как становятся альфой, через схватку. Часто насмерть. Может, она, как обычно, немного преувеличила, но упоминала реки крови и куски плоти, разбросанные по земле. — Что однажды появится новый альфа и отнимет у тебя всё?

Он тихо смеётся.

— Убийца, ничего из этого мне не принадлежит. Значит, и отнять нечего. Стая не принадлежит альфе, это альфа принадлежит стае. Он инструмент. И если появится новое, более эффективное орудие, я охотно уступлю место. — в его голосе нет ни капли горечи.



— Ты не ненавидишь это? — спрашиваю я.



— Что именно?



— Быть альфой.

Он склоняет голову.



— Почему ты так удивлена?



— Не знаю. Наверное, потому что Лоу, похоже, относится к своей роли… иначе.

— Лоу вообще планировал совсем другую жизнь, — говорит Коэн. — У него диплом архитектора. А я… ничего больше не умею. Быть альфой это всё, что я когда-либо делал и чем когда-либо буду. Думаю, я достаточно ясно это продемонстрировал, когда во время нашего первого и единственного похода в музей умудрился сесть на скульптуру, которая стоила дороже, чем ВВП большинства стай.



— Почему ты это сделал?



— Потому что она выглядела как чёртов стул. — я смеюсь, и на его лице появляется лёгкая улыбка, такая очаровательная, что мне хочется её запомнить. Но он добавляет, уже без тени иронии:



— Альфа это всё, чем я был и чем останусь.



— А потом? — тихо спрашиваю я.



— Очень может быть, что никакого «потом» и не будет, — говорит он спокойно. — Но если всё-таки будет… тогда, пожалуй, заведу себе хобби.



— Какое? — спрашиваю я.



— Понятия не имею. Ещё предстоит выяснить.



Мне внезапно приходит в голову глупая идея. Я вытягиваю вперёд сжатые кулаки и говорю:



— Выбирай.



— Только не это чёртово дурацкое «игрулье» снова, — ворчит он.



— Выбирай, — повторяю я настойчивее. Он вздыхает так тяжело, будто я заставила его вычищать стойло, и указывает на мою правую руку. Слава Богу. Я не уверена, как бы он отреагировал на подаренный онлайн-курс архитектуры.



— Я научу тебя играть на пианино.

Его брови хмурятся.



— Ты умеешь играть?



— Конечно. Опекаемая и её подружка по играм это всесторонне одарённые юные леди. Если честно, Мизери была настолько безнадёжна, что мне даже жалко стало нашего учителя. — я нарочно передёргиваюсь. — Я буду давать тебе уроки, и у тебя появится хобби, которое не сводится к тому, чтобы стоять, выглядеть внушительно и быть Альфой.



— А нельзя просто что-нибудь сыграть для меня?



— Но тогда ты не станешь всесторонне одарённой юной леди, — фыркаю я.

Он издаёт звук, похожий на стон.

— Кроме того, мне нужно зарабатывать на жизнь, — продолжаю я. — Не могу же я просто так размораживать тебе холодильник. Давай, я могу каждый день учить тебя одному аккорду.

Я спрыгиваю со стойки, хватаю его за два пальца и тяну за собой к его спальне. По дороге на нас обращают любопытные взгляды, но я их игнорирую. Он тоже. Я вовсе не собираюсь набрасываться на него в шкафу. Просто…

— Садись, — приказываю я, когда мы оказываемся перед пианино. Он, как обычно тяжело вздыхая, подчиняется. Дверь остаётся распахнутой настежь. Снаружи доносятся голоса, смех, жизнь.

У инструмента в доме Опекающей стояла маленькая скамейка, на которой помещались двое. У Коэна только круглый табурет, узкий и неудобный.



— Минуточку, — бормочу я, оглядываясь. Учитывая его странные отношения с мебелью, это может стать проблемой.

Но прежде чем я успеваю отыскать стул, он хватает меня за запястье и тянет к себе прямо между своих колен. Мой зад опускается не слишком мягко на его твёрдые мышцы, а его левая рука обвивает мою талию, ладонь ложится на левое бедро. Он разворачивает меня так, что мои ноги заполняют пространство между его.



— Давай просто покончим с этим, — рычит он мне в ухо. Сердце пропускает удар, потом ещё один и, чёрт возьми, он наверняка это замечает.

Ну и ладно. Всего лишь один аккорд. Он сам выбрал, честно выиграл.

— Не возражаешь против до мажора? — спрашиваю я с дрожью в голосе.



— Нет.



— Отлично. — я глотаю воздух, беру его правую руку обеими своими, мягко раздвигаю пальцы, большой, указательный, безымянный. — Вот сюда, — шепчу.



Пальцы ложатся на белые клавиши почти инстинктивно, слишком естественно. Может, кто-то уже пытался учить его? Может, это знание где-то спит в глубинах его мозга?

— Теперь просто нажми… вот так. Да. — звучит простой аккорд, обволакивая нас. — Получилось. Смотри-ка.

Я улыбаюсь во весь рот, поднимаю взгляд и встречаюсь с его глазами. Они чёрные, голодные.

— Посмотри на себя, — произносит он. Или мне кажется, что он это сказал, слишком тихо, почти рычание. Затем, уже другим тоном, легким, спрашивает: — Что дальше?

— А дальше ты можешь просто… ну, не знаю, повторять аккорд до изнеможения и играть самую скучную песню на свете.

Он поднимает бровь.



— Думаю, так и сделаю. Моя соседка по дому другого и не заслуживает.

Я фыркаю, смеюсь и наблюдаю, как он десять раз подряд нажимает на те же клавиши, сверкая на меня взглядом «так тебе и надо». От этого мне становится ещё смешнее. Я так занята тем, чтобы не расхохотаться, что не сразу замечаю его левая рука движется. По моему бедру.

Это не неприятно. Его пальцы чуть вжимаются в плоть, а тепло его кожи пробивается сквозь тонкую ткань брюк, пульсирующее, острое ощущение, заставляющее сердце биться быстрее. Почти как если бы он двигался в такт аккорду: вверх, вниз, снова вверх, медленно приближаясь к месту, где бедро переходит в живот, и…

Я резко втягиваю воздух, сжимаю ноги. Чистый инстинкт. Его пальцы оказываются зажаты между моих бёдер, в мягкой, тёплой ловушке. Я ошеломлённо поднимаю взгляд. Мне жарко. Я просто таю. Лицо Коэна камень.

— Серена, — шепчет он, и его запах становится плотным, сильным, почти осязаемым. Его голос звучит как из другого мира. Это… вопрос? Приглашение? Развилка и начало чего-то нового? Мы могли бы поцеловаться, если бы захотели. Это была бы идеальная поза. Идеальный момент.

Ты не можешь, вопит голос в моей голове. Ты с ума сошла?!

Но это неправда. Я не могу, потому что мне не позволено. Потому что он Альфа. Он решает, что будет.

— Я ведь говорил, — произносит он спокойно. Его тон ледяной. — Я не заинтересован.

Мой живот словно проваливается. Слова отдаются во мне болью, острее, чем пощёчина. И…

— Альфа?

Я поворачиваюсь к двери. На пороге стоит мужчина с проседью и добродушной улыбкой. Он рассматривает нас с лёгким удивлением. Я уже собираюсь вскочить, но пальцы Коэна вонзаются мне в бедро, удерживая на месте.

— Прости, что опоздал, — говорит мужчина. — Джон умолял меня рассказать ещё одну историю, и… — его взгляд падает на меня. Я всё ещё на коленях у Альфы. — Джон мой шестилетний сын.



Я снова пытаюсь подняться, и наконец Коэн отпускает меня. Я встаю, отступаю на шаг, не поспешно, но твёрдо.



Что, чёрт побери, я творю?

— Всё ещё самая любимая часть дня, время укладывать его спать, да? — спокойно спрашивает Коэн. Мужчина издаёт страдальческий стон, и всё вокруг будто возвращается в норму. Будто ничего не было.

И ведь правда ничего не было. Он просто сказал, что не заинтересован. И это не впервые.

— Май, это Серена. Серена, это Май, он отвечает за наши северо-восточные границы. Ты, оказывается, здорово держала его в тонусе.

— Я? — переспрашиваю я.

Май кивает.



— За последние два дня мы остановили одиннадцать вампиров, пытавшихся пересечь границу.



— Одиннадцать? — выдыхаю я, ошеломлённая. — Серьёзно?



— Хочешь взглянуть на их трупы? — спокойно спрашивает Коэн.



— Нет.



— Отлично, — его улыбка не касается глаз. — Всё равно они выглядят не лучшим образом.

Я с трудом сглатываю.



— Вам удалось выяснить, какой член Совета их прислал?



— Нет. Все они были независимыми наёмниками, охотниками за наградой, — сказал Коэн. — Они почти ничего не знали. Но держу пари, тот, кто стоит за всем этим, начинает терять терпение. Гарантированно скоро сделает что-то действительно глупое.



— Хорошо. Ну... не то чтобы хорошо, но... — я скривилась. Кажется, сердце наконец перестало колотиться, как сумасшедшее. — Спасибо, Май, что ты… заботишься о моей безопасности. И прости, что убийство вампиров в итоге свалилось на тебя.



— Это сейчас была шутка? Я это обожаю.



— Правда?



— Май — мой старший помощник, — пояснил Коэн. — Он сам выбирает себе задачи.

Мы ещё немного разговариваем. Май достаёт телефон и показывает нам фотографии Джона, очаровательного малыша, настоящего маленького разбойника, который мечтает вырасти и стать, как Коэн. Впрочем, так почти все дети в стае.

Но одна мысль не даёт мне покоя, даже спустя несколько часов, когда я уже лежу в кровати, окружённая десятком подушек.

«Май мой старший помощник», — сказал Коэн. Но Май выглядит едва ли на пару лет старше его. Значит, ему должно быть около сорока. Как-то маловато для того, чтобы называться старшим помощником.

И хотя я смертельно устала, заснуть не могу. В голове я вновь прокручиваю последние дни, каждый шаг, что я сделала с тех пор, как приехала в северо-западную стаю. Каждую встречу. Каждое лицо. И когда до меня доходит, я готова утопить собственную невнимательность в ближайшей реке. Не верится, что я поняла это только сейчас: все здесь невероятно молоды.

Это никак не может быть обычный возрастной состав стаи. Я видела большинство помощников Лоу, и треть из них выглядели так, словно могли бы быть его родителями. Не говоря уже о том, что дом Лоу всегда был проходным двором. Туда заходили оборотни всех возрастов, с самыми разными проблемами.



Значит, причина в другом. Колёсики в моей голове начинают крутиться. Я знаю о северо-западной стае кучу разрозненных фактов, но пока не понимаю, как они складываются в одно целое. Ещё нет.



Внезапно я хватаю телефон со своей тумбочки и набираю сообщение:



Серена: Не спишь?



Мизери: Я вампир. Сейчас середина ночи.



Я закатываю глаза.



Серена: Можешь спросить у Лоу, как давно Коэн стал альфой?



Ответ приходит почти мгновенно:



Мизери: Нет.



Серена: Почему?



Мизери: Потому что я и так знаю.



Я закатываю глаза ещё сильнее.



Серена: Мизери, сколько лет Коэну как альфе?



Мизери: Как мило, что ты спрашиваешь! Двадцать один год. А что?

Я кладу телефон. Коэну было пятнадцать, когда он стал альфой. Пятнадцать. И примерно в то же время произошло нечто важное, что-то, что убило семью Бренны, уничтожило все архивы стаи и стало причиной, по которой Северо-Запад объединился вновь.



Я не уверена, в каком возрасте оборотни становятся совершеннолетними, но я видела, как в стаях относятся к молодым, и сомневаюсь, что кто-то был в восторге от того, что пятнадцатилетний подросток стал альфой. Особенно сам этот подросток.

Если только...



Если только у них не было выбора.



Если не осталось ни одного старшего доминантного члена стаи, способного взять руководство на себя.

Потому что все, кто был старше подростков, исчезли. Или погибли. Какое-то несчастье? Нападение? Но как такое возможно — чтобы стаю уничтожили с такой хирургической точностью? Кто мог сделать подобное?



Я снова беру телефон.



Серена: Пожалуйста, спроси Лоу, как пятнадцатилетнему мальчику удалось объединить всю стаю.

Через несколько минут я засыпаю, всё ещё дожидаясь ответа.





Глава 15





Хижина пахнет…



Невероятно.



Он, похоже, сходит с ума.





Эта ночь открыла для него совершенно новые грани боли и унижения. Воспоминания расплывчаты, но, насколько я могу судить, всё было примерно так: спустя пару часов после того, как я легла спать, я просыпаюсь, пыхтя, как носорог с апноэ, и, с трудом двигаясь, добираюсь до ванной. Моё тело бьётся в судорогах, корчится от боли, от жара, который будто поджигает каждый слой моей кожи.

Я сижу под душем, холодная вода льётся на голову, а я умоляю своё умирающее тело, чтобы оно хоть немного угомонилось. Представляю, как Коэн входит и находит меня, выброшенный на берег скат, распластанный на кафеле, безжизненный, потому что выплюнул все свои органы.

На этом мои воспоминания обрываются. Не знаю, как я выбралась из ванной. И уж точно не помню, как забралась в кровать Коэна. Но просыпаюсь именно там. Может, это эволюционный инстинкт оборотней, искать утешение у альфы, когда смерть дышит в затылок? Возможно, я стою на пороге важного научного открытия. Надо будет спросить у Коэна... если я вообще смогу ему в глаза посмотреть после того, как загадила его постель.

А всё выглядит... довольно ужасно.

В ярком утреннем свете я смотрю на хаос, в который превратила его кровать. Поднимаюсь на дрожащих ногах, стаскиваю простыню и понимаю, что она насквозь мокрая. От пота. И не просто от пота. Это уровень «я только что час бежала на беговой дорожке». Запах… боже, он едкий, острый, и я не хочу даже осознавать, чем он мне напоминает.

И он пропитал каждый сантиметр его постели.



Это вторжение в личное пространство Коэна.



Это святотатство.

Единственное крошечное утешение, что Коэн провёл ночь снаружи. Я мысленно молюсь богу физиологически расстроенных девиц с бессонницей, чтобы он задержал его ещё хотя бы на десять минут.

Я запихиваю в стиральную машину сначала его постельное бельё, потом своё.



Режим: «Большая загрузка».

Затем начинаю яростно прибирать его комнату, отчаянно стараясь добиться запаха, который не будет напоминать ни обо мне, ни о больничном антисептике. Хрупкое равновесие, почти невозможное.

Я принимаю сверхбыстрый душ и мысленно репетирую оправдание, которое скажу Коэну, когда он заметит мою внезапную манию чистоты. Почему я постирала простыни? Потому что я замечательная гостья. Хочешь бокал лимончелло в подарок?

Надеваю свои новые вещи, но что-то кажется... неправильным. Уже на выходе меня осеняет идея, от которой любой здравомыслящий человек отмахнулся бы. Но, похоже, я уже давно не на той стороне диаграммы рассудка.

Я крадусь обратно в комнату Коэна, стаскиваю одно из его футболок и быстро натягиваю под свитер. И выдыхаю с облегчением.

Чувствую себя, как зверь, которому наконец пригладили шерсть. Не буду сейчас задумываться, почему это ощущается настолько правильно.

Я выхожу на заднюю веранду и нахожу Аманду в длинном парке и... больше ни в чём.



— О боже мой, — вырывается у меня.



Её глаза загораются, когда я протягиваю ей чашку кофе.



— Спасибо.



— Это я тебе спасибо говорю.



— За что?



— За то, что стоишь здесь и охраняешь меня.



— Ты издеваешься? — усмехается Аманда. — Я могу проводить время в волчьем облике. Прислушиваться к звукам леса. Рыть землю. Рычать на белок. Для нас это лучшая работа на свете. Ну… кроме, может, Йормы. Но только потому, что он слишком обожает таблицы.

Я сажусь и следую за её взглядом к группе волков в нескольких сотнях метров от нас. Они сидят на задних лапах и наблюдают за происходящим, что, как выясняется, представляет собой поединок. И, разумеется, один из дерущихся Коэн.



Я не могу отвести глаз от его волчьей формы: густая шерсть, мощное, гибкое тело, устрашающая пасть. Полагаю, у меня тоже есть такая, но я уже давно себя не видела. И уж точно не вонзаюсь ею в глотку другому оборотню, словно в жареную куриную ножку.

Меньшая, рыжевато-бурая волчица тихо скуля поддаётся. Когда Коэн отпускает её, она перекатывается на спину и демонстрирует мягкий живот, покорный жест. После лёгкого, почти нежного тычка носом от альфы она убегает к остальным, а на её место выходит новый противник.



Среди зрителей я замечаю Мерцашку. Он выглядит взволнованным, стоя посреди этого хаоса, хотя гораздо меньше остальных оборотней вокруг. Что ж, Ана будет рада узнать, что он наконец нашёл себе достойное занятие.

— Это… нормально? — спрашиваю я.



— Что именно?



— Это же не испытание? Ну, не то, где решают, кто станет новым альфой?

Аманда выплёвывает глоток кофе.



— Серена, да они просто играют. Это спарринг, ради удовольствия.



— Ага. Просто хотела убедиться.



— Они выпускают пар, — объясняет она, вытирая капли с парки. — Видишь, как мягко они кусаются? Уши расслаблены, хвосты опущены. Это становится очевиднее, когда сам проведёшь немного времени в волчьей форме.



Это никогда не станет очевиднее, но я всё равно улыбаюсь и киваю.



— Игровые схватки древняя волчья забава, — продолжает Аманда.



— Не у всех же колени выдержат пикубол, — парирую я.



Она смеётся.



— Я как-нибудь тебя научу. И, кстати, тренироваться с Коэном удовольствие. Он силён, но умеет сдерживаться, он ведь…

Она резко обрывает фразу, потому что вдруг поднимается шум. Мы обе оборачиваемся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Коэн со всего размаха врезается головой в бок другому волку. Несколько тяжёлых ударов и он прижимает противника к земле с такой силой, будто собирается его задушить. Останавливается только тогда, когда тот жалобно взвывает от боли.

Аманда неловко откашливается.



— Может, сейчас Коэн не лучшая компания для тренировки. У него… трудный период.



— Что-то случилось? Он из-за встречи с предводителями кланов так взбешён? — осторожно спрашиваю я.



— Нет. Ну, то есть… да. Но не только из-за этого. Возможно, это вообще не имеет значения. Мы всё ещё разбираемся… — она морщится. — Честно говоря, возможно, это связано с тобой.



— Со мной? — переспрашиваю я, удивлённая.



— Ну, вы живёте под одной крышей. Ты часто рядом. И я думаю, он… ну… чувствует это. Если понимаешь, о чём я.

Я не понимаю, пока вдруг не понимаю слишком ясно. И дыхание перехватывает.



— Он…? — я не могу закончить.



Аманда сжалится надо мной.



— Он возбуждён, — объясняет она без обиняков. — Совершенно обезумел от похоти. Наверное, дрочит каждые три часа. Полагаю, именно это ты пыталась сказать?

Не совсем. На самом деле я думала о прошлой ночи, о руках Коэна на моём теле.



Если он действительно… если он хочет меня, то почему бы и нет?



Эта мысль разгорается во мне тёплым, влажным жаром. Тягучей искрой желания, которая рождает другую идею, дерзкую, глупую, притягательную. Она пульсирует где-то глубоко, в самом нутре. Если Коэна настолько терзает воздержание, что он превращается в волка и бросается на гризли… может, я должна что-то с этим сделать?

Наверное, могла бы. В конце концов, я спала с мужчинами, которых уважала и любила куда меньше, чем его. Почти со всеми. И мне… не то чтобы это было бы противно. Сердце колотится в груди так яростно, что Аманда, наверное, уже задумывается, не схватила ли я приступ стенокардии. Ещё одно доказательство.

Так почему бы и нет?

Потому что ты едва держишься на ногах.



И потому что он не раз ясно дал понять, что не хочет тебя.



Вот почему нет.

Ты действительно поверишь Аманде больше, чем самому Коэну, когда речь идёт о нём?

Нет. Не поверю. В сущности, всё просто: возможно, он меня желает, но он не хочет желать меня.

Хотя это всё ещё не причина, чтобы ходить с синими яйцами.



— Ему это не обязательно, — говорю я Аманде, стараясь не выдать горечь, с которой слова слетают с языка.



Может, она передаст это ему. Может, зарегистрирует его на какой-нибудь волчьей версии Tinder, скажем, на Howlr. Уверена, желающие выстроятся в очередь.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Аманда.



— Ну… поскольку между мной и Коэном ничего нет, это не значит, что он должен… страдать. Не то чтобы ему нужно моё разрешение, но, живя под одной крышей, ему, наверное, сложно. Короче, я хочу сказать: я могла бы на время исчезнуть. И мне будет несложно, если он кого-нибудь приведёт, чтобы… — я глотаю ком в горле, — …удовлетворить свою неудержимую похоть.

Она смотрит на меня так долго и пристально, что я начинаю думать, будто загипнотизировала её своей болтовнёй.

— Аманда? Всё в порядке? — осторожно спрашиваю я.

Она тяжело выдыхает, проводит тыльной стороной ладони по губам и, похоже, смиряется с тем, что должна сказать мне нечто неприятное.

— Серена, — произносит она наконец. — Альфа Северо-Западной стаи с древних времён обязан давать обет воздержания. Ему запрещено вступать в интимные отношения любого рода, ни физических, ни эмоциональных.





Глава 16





Он сказал ей, что никогда не тронет её, потому что не испытывает к ней достаточного влечения; на самом деле же он никогда её не тронет, потому что желает её слишком сильно. Ложь во благо, думает он, лучше для них обоих.





Я всё ещё пытаюсь осознать весь масштаб того, что Аманда только что мне рассказала, но она ещё не закончила:

— …для него это почти ничего не изменило. Но твоё присутствие выбивает его из колеи. По крайней мере, я так думаю. Коэн ведь не тот тип, кто будет ходить и жаловаться на неудовлетворённость своими… делами. И воздержание, похоже, ему никогда не мешало. Он придерживается его уже двадцать лет, и я сомневаюсь, что это было для него обузой. Я никогда не видела, чтобы он даже взглянул на женщину, так что…



— Почему? — перебиваю я.



— Как это «почему»? — переспрашивает Аманда.



— Лоу с Мизери. Я знаю, что у Альфы стаи в Новой Англии есть пара. Этот закон действует только для Коэна?

Аманда трут глаза.



— Всё сложнее, чем кажется.



— Насколько?



— Раньше воздержание было общепринятой практикой среди волков. Идея заключалась в том, что альфа со всей властью, которую даёт ему стая, должен был гарантировать, что стая для него превыше всего. Но если каждое решение приходится принимать исключительно ради общего блага…



— …любые другие приоритеты становятся угрозой, — заканчиваю я за неё, постепенно начинаю понимать. — Например, пара. Или дети.



— Именно так, — тихо соглашается она, нахмурившись и делая глоток кофе.

— А ты с этим не согласна?



— Теоретически это логично. Но невозможно всегда контролировать, влюбишься ты или построишь отношения. Не говоря уже о том, если появляются твои биологические спутники. Только крошечный процент из нас находит свою пару, но если находит… — её взгляд снова возвращается к поляне. Коэн и серый с синим оттенком волк, почти его ростом, угрожающе рычат друг на друга. — Эта часть закона оказывалась непростой. Не говоря уже о том, что некоторые альфы давали обет, но не соблюдали его.

— Тайная семья с дефицитом витамина D в подвале?



— В самых укромных местах, на чердаке. В зависимости от пола и зоны промерзания. Но да, примерно так, — фыркает она. — Правило стало неактуальным. Некоторые стаи начали его игнорировать, другие отменять. Но случались инциденты. — она делает ещё один глоток, медленнее на этот раз. — Так что, если хочешь знать моё мнение… Ну, ты и не спрашивала, так что…



— Но я бы очень хотела его услышать, — быстро говорю я.



— В таком случае готовься к мировой серии ругани, — предупреждает она, поворачиваясь ко мне. Её колено слегка упирается в моё. — Альфы тоже люди. А люди ошибаются. Поэтому в стаях есть система взаимного контроля. У нас есть Ассамблея, которая может при необходимости оспаривать решения альфы. Правила это хорошо, но они влияют только на поведение. Они не могут контролировать что-то настолько личное и беспорядочное, как чувства, так что…



Она прерывается, возможно, осознав, что на самом деле ругается. Потом продолжает более мягко



— Семьдесят или восемьдесят лет назад правило постепенно отменяли по всей Северной Америке. Стая Среднего Запада сделала это первой. Ее Альфа использовал новую свободу. Он трахался с собственной стаей. Давал привилегии взамен на секс. Прямо-таки сделки за удовольствие.

Меня тошнит.

— Они остановили его?



— Ему бросили вызов, и теперь он удобряет самый тухлый початок кукурузы в мире. Но это было скорее предупреждением. Северо-Запад решил сохранить воздержание, и следующие десятилетия наши альфы с этим справлялись. В конце концов, не каждый хочет быть сексуально активным или в отношениях. Проблему отложили на потом, — Аманда кусает нижнюю губу. — А потом пришло «потом».



— Когда это было?



— Чуть меньше сорока лет назад, — говорит она, ставя чашку так, будто ей понадобятся все конечности для того, что она мне сейчас расскажет.

— Она была фантастическим альфой. К тому же, влюблённой и не желающей извиняться за это. Она обратилась в Ассамблею с просьбой отменить требование воздержания. По словам моей матери, Ассамблея тогда была кучкой старых костлявых придурков, чьё любимое занятие быть старыми, злым и мужиками. Или, может, они просто были осторожны. Они исследовали каждый отдельный случай проступка альфы, придумывали сотни сценариев, где отмена правила воздержания могла привести к метеоритному дождю, уничтожающему всю жизнь на Земле, и отклонили её просьбу.

— Разве поэтому стаи отделились?



— Да. Я родилась в том же году в Центре. А стаи… Даже после того как они разделились, большинство волков всё равно хотело объединиться под одним альфой. Ассамблея продолжала существовать, чтобы поддерживать хорошие отношения между стаями, которые вступили в свободный союз. И с годами, когда выбирали новых лидеров, к власти приходили более прогрессивные волки, и… ситуация изменилась. Казалось, стая вот-вот сможет воссоединиться. — её пальцы крепче сжали перила террасы. — А потом на нас напали.

— Аманда, это…



— Я знаю, что тебе жаль, — она берёт мою руку с лёгкой улыбкой. — Я это ценю, Серена.



— Я понимаю, что агрессия исходила от людей, и я…



— Что? — спрашивает она, явно удивлённая. — Кто тебе это сказал?



— Бренна.

Аманда закатывает глаза.



— Это неправда и полная, абсолютно бессмысленная искажённая версия… Да, люди были вовлечены, но настоящая ответственность лежала на волках.



— Ух ты… это мои обе расы сразу. Какое совпадение.

Аманда смеётся, ещё раз сжимает мою руку, а потом отпускает.



— Ты не несёшь за это больше вины, чем я. Или Коэн. Ему было всего пятнадцать, но он принял руководство, устранил угрозу и убедил стаи, что вместе мы сильнее. А когда Ассамблея потребовала снова ввести воздержание…



— Он согласился, — киваю я, игнорируя каменное ощущение в животе. Коэн не нуждается в моем сожалении.



— Это забавно. Я имею в виду что Коэн делает, что хочет. Не было ещё ни одного правила, которое он с радостью не нарушил бы, но воздержание… здесь он стойко держится. — она слегка пожимает плечами. — Но сейчас, похоже, ему это не по душе.

Я не понимаю, почему моё сердце так тяжело. Коэн могущественный человек с почти неисчерпаемыми ресурсами, которому достаётся безграничное обожание масс. Большой части масс. У него даже есть свой частный бойцовский клуб, а это мечта любого тридцатишестилетнего вечного подростка.

Но быть лишённым возможности строить отношения всю оставшуюся жизнь не могло быть лёгким решением, особенно в пятнадцать. И… почему он мне ничего об этом не сказал? Когда мы впервые встретились, он сказал мне, что я его пара, но о том, что ему необходимо воздерживаться никогда не упоминал.

Даже когда я неловко просила его о свидании…



«Ты можешь меня любить или нет. Это действительно не имеет для меня ни малейшего значения».



И прошлой ночью…



«Я же сказала тебе, что не заинтересован» прозвучало у него так, будто он не хочет быть со мной. Он никогда не упоминал, что ему запрещено.

— Мы тут подумали… — прерывает мои мысли мужской голос. Я поднимаю взгляд и вижу Соула и Йорму перед собой, абсолютно голых. Я сознательно держу взгляд выше их шеи и стараюсь не подавиться собственным дыханием.



— Привет, ребята.



Соул улыбается и подмигивает, как любит это делать.



— Привет. Мы с Йормой были неподалёку, чтобы…



— …позволить Коэну вас побить? — вставляет Аманда.



— Именно. И мы вспомнили, что ты вчера упомянула, как любишь готовить. Так что подумали, что ты, наверное, что-то приготовила на завтрак, а раз всегда трудно угадать порцию, возможно, что-то осталось. А мы не хотим, чтобы это испортилось.



Я сдерживаю улыбку.



— Что хотите?



— О, мы не хотим создавать хлопот. Но если есть что-то, что ты обычно бы выбросила…

Я обращаюсь к прямолинейному Йорме, который не будет выбирать выражения:



— Что он хочет?



— Французские тосты, пожалуйста, — отвечает Йорма. — С сосисками.



— Тебе правда не обязательно готовить для этих лузеров, — говорит Аманда. Потом добавляет: — Но если ты будешь готовить, помни, что я тоже ещё ничего не ела.



Я улыбаюсь.



— Заходите.

Менее чем через час моё кулинарное эго разрослось до размеров квазара. Из окна я наблюдаю, как Йорма, Соул и Аманда срываются с веранды Коэна и превращаются в величественных волков прямо в воздухе. Я следую глазами за их плавными движениями, пока они не исчезают в лесу. Вдруг звонит мой телефон. Неизвестный номер.

Раньше я бы скорее грызла стекло, запачканное микробами, чем брала трубку. Но сейчас, из-за моего крайне насыщенного социального расписания, у меня всего два контакта: Мизери сохранённый в памяти, и Коэн, тоже сохраненный. Так что я не могу просто отказаться от звонка.

— Говорит Джуно, — голос на другом конце провода, и я облегчённо оседаю. Я сейчас не в состоянии сопротивляться телефонному мошенничеству. — Люди связались со мной по поводу твоей ДНК.

Я выпрямляюсь.



— Есть новости?



— Да и нет.



— Говори.



— Как ты знаешь, чем дальше родственники, тем меньше общих цепочек ДНК, что снижает вероятность…



— Джуно, — перебиваю её с улыбкой.



— Да?



— Просто скажи мне сразу, что получилось.



Пауза.



— Я не хочу, чтобы ты подумала, будто я не доверяю тебе разбираться в научных деталях…



— Можешь говорить со мной немного снисходительно.



— Ладно. — Она глубоко вздыхает. — Семья твоей матери, похоже, происходит с запада хребта Соутуф.

Сауттуф Рейндж… Где я это уже слышала?



— Разве это не часть Скалистых гор?



— Верно.

Я представляю себе карту. Бессмысленные государственные границы, проведённые людьми, чтобы поделить территории, на которых они уже веками не были.



— Там озёра, да?



— Верно, — повторяет она.



— Граничит с владениями… стаи из Среднего Запада?

На мгновение наступает тишина.



— На самом деле это ближе к восточной границе Северо-Западной территории.

Понятно. Это только подтверждает подозрение Джуно, что мой отец тоже оттуда.



— Есть ли кто-то из человеческих родственников, с кем мы могли бы поговорить?



— Ближайшие родственники, которых нам удалось найти, — дальние кузены. И кроме того…



— Мы волки-оборотни, и может быть, что они встретят нас с автоматами?



— Звучит не так уж неправдоподобно.



— Наверное. Хм.

На посылке значилось «от твоей матери». Коэн думал, что это может быть шутка, но если моя мать действительно была оттуда… а что, если она всё ещё здесь? Она человек, и маловероятно, что она могла бы незамеченной попасть на территорию стаи Северо-Запада. Но, возможно, у неё есть друг-волк, который передал сообщение. Может, это мой отец? Может, он ещё живёт в стае? Врядтли, учитывая, сколько волков в этом возрасте могли бы подойти. И всё же…

Я отмахиваюсь от волос, закрывающих глаза. Через окно вижу, как Коэн медленно возвращается к хижине. Ветер колышет его тёмную шерсть.



— Прости, Джуно. Мне нужно уходить. Спасибо за помощь.



— Серена, могу я сказать Мизери? Я знаю, она будет спрашивать. Она очень…



— Любопытная?



— Да. Когда дело касается тебя.



— Можешь рассказать ей всё, но если эта информация дошла до тебя через компьютер, Мизери, скорее всего, уже всё знает.



— Отлично, это избавит меня от разговора, нарушающего все этические нормы.

Я смеюсь, наливаю себе кофе и отправляю сообщение:



Серена: Не могу не заметить, что ты либо не спрашивала Лоу, как пятнадцатилетний мальчик смог воссоединить целую стаю, либо держишь ответ при себе.

Мизери: Лоу сейчас на юге, решает дела стаи. Я всего лишь одинокая, брошенная невеста.



Серена: Не заходи в воду и покорми Искорку. Как там мой мальчик?



Мизери: Последний раз, когда я проверяла, его кишечник был счастлив и продуктивен. Он может и выглядит как гигантский хомяк, но какает как лев.



Серена: Отлично. Поскольку твоя интеллектуальная любознательность явно достигла пика, можешь ещё что-нибудь для меня выяснить?



Мизери: Наверное.



Серена: Мне нужно знать, что произошло ровно двадцать один год назад здесь, на Северо-Западе. Тогда умирали волки, в основном старые, и были вовлечены люди.



Мизери: Занимаюсь этим.



Мизери: Хотя ты могла бы, и эта идея, возможно, настолько «галактическая», что ты, несмотря на карьеру журналиста, ещё не додумалась до неё, просто спросить кого-то? Например, того, с кем ты живёшь? Кто активно участвовал в событиях, о которых ты говорила?



Серена: Все здесь абсолютно молчаливы по этому поводу. Это явно большое коллективное травматическое событие стаи Северо-Запада, и они с этим не справились. Как та штука, о которой вы, вампиры, постоянно ноете, с кровью и свадьбой.



Мизери: Астра?



Серена: Да. Только это произошло годы назад, а не столетия, и я почти уверена, что это оборвало родословные всех. Кажется более тактичным искать альтернативные источники.



Мизери: Ты такая внимательная и заботливая сучка. Мне бы и в голову не пришло.



Серена: Понятно. Кстати, где Ана? Лежит на тебе? Зевает тебе в лицо? Мочит слюной твою подушку?



Мизери: Ни одна из этих вещей.



Мизери: Но если бы она была здесь, она сказала бы мне поздороваться с тётей Сереной и спросить, когда ты вернёшься, чтобы покататься с ней на зиплайне.



Серена: Она хочет твой телефон, чтобы поиграть в Тетрис?



Мизери: Без комментариев. Пока.

Я наливаю кофе в чашку и оставляю её для Коэна. Как раз собираюсь убрать использованные, но удивительно чистые тарелки его помощников, как что-то привлекает моё внимание в коридоре.

Жёлтая фланелевая рубашка. Та самая рубашка, которую я украла у Коэна и в которой спала прошлой ночью. Которую, как мне казалось, я постирала вместе с постельным бельём.

— Чёрт, — пробормотала я и поспешила поднять её.

К несчастью, именно в этот момент дверь распахнулась.

Коэн вошёл в хижину в человеческом облике, подтягивая брюки. Изношенные джинсы мягко облегали его бёдра. Он даже не стал застёгивать их до конца, и… я думаю, что могла бы быстро отвести взгляд и, возможно, даже покраснеть. Но в месте, где никого не волнует нагота, это, скорее всего, выглядело бы нелепо.

К тому же я была занята тем, чтобы спрятать рубашку за спиной. Судя по дрожащим ноздрям Коэна, мои усилия почти бесполезны. Вдруг меня охватывает страх: неужели он чувствует остатки моей потной оргии?

Очевидно, нет. Потому что он стоит недвижимо, как статуя, и спрашивает:



— Что это?



Слова звучат как рык, будто исходят из глубины его тела.



— Ничего, — проглатываю я комок в горле. — Просто верх моей пижамы. Надо постирать.

Его глаза темнеют. Паника охватывает меня.



— Я сейчас вернусь. Дай мне минутку, — говорю я себе и разворачиваюсь, чтобы как можно быстрее убежать по коридору.



— Серена! — его голос настолько резок, что всё тело напрягается.

Я замираю. Через мгновение поворачиваюсь к нему.



— Ч-что?



— Не убегай.



Я тяжело глотаю.



— Я… почему?



— Иди медленно к стиральной машине и убери одежду.



Его голос словно приклеивает меня к полу. Что-то растёт внутри меня.



— Не заставляй меня гнаться за тобой.

Я не понимаю, зачем он требует этого, но делаю, как велят: медленно иду по коридору, пока не оказываюсь в подсобке, наблюдая, как рубашка погружается в тёплую воду.

Глубоко вздыхаю, прежде чем вернуться обратно, но, когда возвращаюсь, Коэн всё ещё стоит на том же месте, где я оставила его, явно не желая или не в силах пошевелиться.

Ни один из нас не упоминает о том, что только что произошло — молчаливое соглашение делать вид, что ничего не было.

Вместо этого я беру чашку с кофе с прилавка и протягиваю ему, пока он не берёт её с тихим рычанием. Его взгляд не отрывается от моего ни на секунду, пока он не откидывает голову, чтобы сделать глоток.

Я не могу не наблюдать, как его адамово яблоко движется вверх и вниз по небритой шее. Его крепкое телосложение, мышцы под покрытой шрамами, несовершенной кожей работают слаженно. Резкий контур тела. Плечи и спина напрягаются, когда он видит, что я смотрю, и не расслабляются, даже когда я улыбаюсь.

Его внешность захватывает дыхание и рассекает концентрацию. Но большинство волков-оборотней устроены так же, и моя неспособность отвести взгляд связана отнюдь не с этим, а с тем, что…

… это Коэн.

Он умеет вести целые разговоры лишь глубоким рычанием. Он видит, что я вот-вот посмеюсь над ним, ещё прежде чем мысль о шутке сформировалась в моей голове. Он вносит суматоху в пространство вокруг себя, и меня вместе с ним. Его взгляд ищет мой, запечатлевается, пытается убедиться, что со мной всё в порядке, при этом не требуя от меня ничего.

Я вспоминаю бессвязные, смутные образы из снов, которые повторяются снова и снова. Чувствую раскалённое тепло, которое собирается глубоко внутри. Спрашиваю себя, сколько законов, гражданских, уголовных, моральных, каких угодно, я нарушила бы, если бы просто подошла к нему и обвила руками. Может, прошептала бы ему на ухо: «Твои сиськи тоже весьма впечатляющие».

— Что? — спрашивает он, когда я фыркаю от смеха, и я качаю головой.



— Сколько членов стаи ты порубил этим прекрасным утром?

Он бросает на меня злой взгляд и бурчит что-то про «заплаканных маленьких ублюдков», а я пытаюсь не рассмеяться.

— Я приготовила французские тосты. Хочешь?



— Нет, спасибо.

Он тоже не ел того, что я готовила вчера вечером. Это задело меня, и я не понимаю, почему.

— Где Аманда? — спрашивает он.



— Она только что ушла. Прости, что ты её пропустил.



— Мне всё равно. Сегодня мне достаточно стаи.



— Сейчас половина девятого утра, Коэн.



— И что? — спрашивает взгляд. — Оденься, — приказывает он. — Мы идём на вылазку.

Я глубоко вдохнула. Вспомнила все те маленькие жестокие вещи, которые он говорил мне, чтобы оттолкнуть меня. Вспомнила о великой тайне, которую он утаивал, и которая одновременно является самой логичной причиной, почему он держится от меня подальше.

— Нет, не идем, — сказала я. — Мы ещё немного останемся здесь. И…

Мой взгляд невольно упал на его плечи. На бицепс. На V-образную форму его пресса.

— Для того, что я задумала, лучше, если ты не будешь одеваться.





Глава 17





Воздержание никогда не было чем-то значимым в его жизни. Он забывал о нём месяцами, иногда даже годами. Это никогда не казалось жертвой, а просто компромиссом, неотъемлемой частью того, кто он есть: Альфа северо-западной стаи.

А потом появилась она, полностью захватила его, не оставив места ничему другому, кроме себя.



— Не нервничай.



— Я не нервничаю.



— Коэн, я знаю, что твой последний раз был давным-давно.



— Давай, блять, просто покончим с этим.



— Что? Нет, так это не работает. Здесь важен сам опыт.



— Тогда сделай этот опыт быстрым.



— Почему ты весь на иголках? Я же нежная. Разве я не нежная?



— Ты «раздражающая» неправильно произнесла.



— Ай, да ладно. Я же шучу.



— Хотелось бы, чтобы я мог сказать то же самое.



—Ты устроил гораздо большее месиво, чем я думала. Хотя, наверное, это нормально, если последний раз был так давно.



— Если кто и устраивает здесь месиво, то это ты.



— Тише. Я делаю это для тебя. Вся стая думает, что ты безнадёжен, но я покажу им, что…

Дверь открылась, и мы с Коэном замолчали посреди стрижки волос. Отличный тайминг. Я почти закончила свой проект, который наверняка после моей смерти войдёт в историю как самая изысканная и выразительная художественная работа Серены Пэрис, а тут врываются две женщины и один мужчина и прерывают мой творческий процесс.

— Никто не стучит? — прохрипела я.



— Очевидно, нет. Понятия не имею, что в моём поведении кричит «Чувствуйте себя как дома». — Коэн посмотрел на свои руки, скрещенные на обнажённой груди. Потом громче спросил: — Блять, кто-то расстелил красную дорожку на моей веранде?



— Я, наверное, пропустил, — сказал мужчина. У него лысина, длинная блондинистая борода и толстая оправа очков.



— Я не уверена, что рада знать, что мой альфа позволяет какой-то девице играть с бритвой у его горла, — сказала старшая из двух женщин в том же раздражённом тоне.



Коэн пожал плечами.



— Думай что хочешь, Аннека, но не говори мне.



— Я думаю, он выглядит отлично, — сказала другая женщина, и я приняла это как долгожданный комплимент.



— Спасибо, — сказала я, прижав руку к груди. — Думаю, муза меня поцеловала.

Её смех был глубокий и мелодичный. Она гораздо меньше Аннеки и выглядит на несколько лет старше Коэна. В отличие от остальных двух новичков, она выглядит расслабленно. Она не ищет ссоры.

— Пора было что-то менять. Не то чтобы этот депрессивно-викингский косплей не был горяч, — сказала она Коэну, который вздрогнул и потер лоб.



— Есть ли в этой чертовой стае хоть один человек, которому все равно на мою бороду?



— Нет, — ответили трое хором, что придало мне нужный импульс для продолжения бритья Коэна.



— Альфа, мы пришли, потому что… — начал мужчина.



— … В новостях написано, что женщина, никто иная, как моя пара, живёт со мной. И пока мы ждём, когда спадёт новая волна убийц-психопатов, вы беспокоитесь, что я её трахну. Правильно я понял?

Аннека и мужчина обменялись удивлёнными взглядами, но старшая женщина лишь улыбнулась. Я провела рукой по волосам Коэна и оттянула его голову, обнажив горло. Он беспрекословно следовал моим указаниям, податливый в моих руках.



— Не нарушает, — сказала я рассеянно.



— Не нарушает что?



— Воздержание. Я, к несчастью, остаюсь неудовлетворенной.

Вдруг я почувствовала напряжение в его обнажённой спине, паузу в сердцебиении, которую уловила только потому, что была так близко и прикасалась к нему. Коэн дёрнул челюстью.

Ага. Значит, ты хотел, чтобы я никогда не узнала.



— Подними подбородок, Коэн!



— Идеально.



Я провела бритвой по его шее и пальцами ощупала кожу, удовлетворённая её гладкостью. У Коэна нет крема для бритья, поэтому я использую смесь мыла и кондиционера. Я на мгновение остановилась, чтобы полюбоваться результатом, затем улыбнулась Аннеке.

— И еще он не влюблен в меня. Он почти не разговаривает со мной.



— И всё же позволяет тебе размахивать бритвой у его горла.



— Это больше похоже на общественно-полезную работу, Аннека, — пробормотала старшая женщина, и мы обменялись улыбками. Я пытаюсь вспомнить её имя.



— Каролина, — сказала она с улыбкой. — А это Хавьер. Мы составляем три пятых Ассамблеи.

Ага. Понимаю.

— Я Серена. Я бы пожала вам руки, но…



— Понятно.



— Теперь, когда вы обменялись браслетами дружбы, — сказал Коэн, — можно продолжать?

Он пытался встать, но я прижала его к плечу, не давая подняться.



— Не до того, как я закончу, дружок.

Я отошла в сторону, чтобы продолжить с другой половины его лица, но замерла, заметив, как все на нас смотрят. Ну ладно, не все. Коэн как обычно, усталый и нетерпеливый. Но остальные наблюдали с шоком. Я уловила нарастающую панику. Внезапную настороженность. Настолько сжатые ягодицы, что можно было бы колоть орехи.

— Мы… нас… вампиры атакуют?

Я меняю хватку бритвы, чтобы использовать её как оружие, готовая к любой атаке. Стопроцентно готовая. Им не обязательно знать, что утром при расчёсывании я потянула мышцу.

— Это явно не доказательство того, что вы не в отношениях, — замечает Хавьер. — Она себе позволяет слишком многое. Приказывает тебе.



— Ах да? — Коэн звучит скучающе. — Вы просто явились сюда чтобы сказать мне что делать, а насколько я знаю, я ни с кем из вас не сплю.



— Перестань ёрзать, — мурлычу я, продолжая брить его, — Иначе я тебя порежу, и они подумают, что я беременна от тебя сразу тройней.

Коэн остаётся неподвижен, но уголок рта дергается.

— Она себе ничего не позволяет, я ей это позволяю. Если кто и ставит под сомнение мою власть, так это вы.



— Мы этого не делаем, — говорит Аннека. — Но мы обеспокоены. Должны ли мы напомнить тебе…



— Нет. Вы не должны мне ни о чем напоминать, черт бы вас побрал. Но если всё-таки хотите, пожалуйста. Это ваше любимое хобби.



— Коэн знает лучше всех, зачем существуют эти правила, — дипломатично вставляет Каролина. — Лучше любого другого. Он никогда не давал нам повода сомневаться в себе.



— Нет, не давал, — соглашается Хавьер. — Но до этого у него не было пары.

Коэн рычит.

— Когда стая воссоединилась, я пообещал, что сразу дам знать, когда её найду. И я сделал это. В тот же день, когда встретил её. Она единственная причина, по которой вы цепляетесь ко мне, как мухи к навозу. Но, к сожалению, она ещё и гибрид, которому нужна защита, и я не откажу ей в ней только ради того, чтобы Ассамблея успокоилась, что между нами ничего нет.



— К тому же, — говорю я, — вы бы и так это почувствовали, не так ли?

Каролина наклоняет голову.



— Что ты имеешь в виду, Серена?



— Ну, двое из помощников спят вместе, и прошлой ночью я ясно чувствовала, что они регулярно обмениваются телесными жидкостями. — я провела тёплым полотенцем по щекам Коэна и отошла, проверяя, не пропустила ли какие-то места.

Если он когда-нибудь снова обнимет меня, я буду грустить, что больше не почувствую лёгкого почесывания его бороды на коже. Это было… да. Это было горячо.

Но брить его весело. Такое веселье я давно не испытывала. Приятно быть так близко к моему Альфе. Заботиться о нём, как он заботится обо мне. Вдыхать его успокаивающий запах, готовиться к тому, что будет дальше…

Ого.



Ого, ого, ого.

Куда улетели мои мысли? Как долго меня не было?

— Думаю, я хочу сказать… — я прокашлялась, — Что ваши носы сами бы вам сказали, если бы между нами что-то было.



— Может, у них простуда, — рычит Коэн. — Или мозги из ушей вытекли.



— Коэн, учитывая твоё прошлое…



— Моё прошлое? — он встаёт, внезапно возвышаясь над всеми нами. Отрезанные волосы, ещё лежавшие на его плечах, падают на пол. Хавьер, который говорил последним, делает шаг назад.



— Расскажи мне о моём прошлом. Что я сделал, чтобы эти сомнения были оправданы?



— Твоё…



— Думай очень внимательно, прежде чем закончить предложение.



— Эй. — моя рука легла на его твёрдый живот, и я выдвинулась перед ним, не обращая внимания на ошеломлённые взгляды, которые это вызвало. — Слушайте, меня вы не знаете, но Коэн много лет ваш Альфа. Нет причин обращаться с ним как с каким-то…

— Как с чем? — спрашивает Коэн сзади.



— Факбоем. Ты знаешь, такой тип. Который спит налево и направо? Нет?



Господи, Мизери была права. Некоторые вещи оборотни просто не понимают.



— Я имею в виду, что он ещё при нашей первой встрече сказал мне, что между нами ничего не будет. И я вряд ли разрушу его железную волю своей магической… кошечкой. Поняли? — я пристально смотрю Хавьеру в глаза, пока он не кивает, и хотя он не выглядит довольным, когда уходит… он, по крайней мере, ушёл.

Аннека отворачивается чуть позже, слегка успокоившись.

— Я доверяю тебе, Коэн, — говорит она. — Я не хотела сказать, что не доверяю. Но я хочу напомнить, что ни один другой оборотень не силен настолько, чтобы держать Северо-Запад вместе, и если твои опасения по поводу Константина оправданы… Будущее стаи в твоих руках. Имей это в виду.

Она исчезает с куда менее гневным топотом, оставляя нас в долгой тишине, а я размышляю, кто же, черт возьми…

— Кто рассказал тебе о воздержании? — спрашивает меня Коэн.



Я кладу руки на бёдра и поворачиваюсь к нему.



— Мне кажется интересным, что ты ничего мне об этом не сказал, хотя для тебя правда так важна.



— Повода не было. — я замечаю вынужденное равнодушие в напряжении каждого его мускула. — Кто тебе об этом рассказал?



— У меня есть свои источники. — я дарю ему лучшую шпионскую, загадочную улыбку и отказываюсь бросать Аманду на растерзание волкам. Возможно, буквально.



— Разве не здорово, что она здесь? — говорит он Каролине и обвивает меня рукой за плечо.

Его прикосновение взрывается во мне, словно маленькая сверхновая, зажигает все мои нервные окончания. Жар стекает по моей руке, поднимается вдоль позвоночника, собирается в животе.

— Она требует много внимания. Слишком много говорит. Не может просто заниматься своими делами. Полная противоположность тому, что я хочу видеть в членах стаи.



Я фыркаю.



— Удивительно. — взгляд Каролины бегает между нами. — Ты сказал, что это не взаимно? Ты не её пара, хотя она твоя?

Коэн кивает отстранённо, словно подтверждая что-то совершенно несущественное. Да, лук-порей действительно мой любимый овощ.



— И всё же она не чувствует необходимости подчиняться тебе.



— А должна? — спрашиваю я весело.



— Не прямо. Слухи о том, что Альфа может заставлять других оборотней выполнять его приказы с помощью промывания мозгов, сильно преувеличены. Магического принуждения нет. Но мы инстинктивно избегаем сопротивления. Я не могу вспомнить, когда последний раз кто-то из оборотней давал Коэну приказ. Даже что-то вроде «Садись».

— Она лишь наполовину оборотень, — напоминает ей Коэн.



— И я не единственная. Вы трое пришли, чтобы наорать на него.



— Мы Ассамблея. Наша работа привлекать альфу к ответственности, мы обучены противостоять своей природе. — она закатывает глаза. — Хотя это был лишний тренировочный визит.



— Дай угадаю, — рычит Коэн, — Хавьеру с его гигантской палкой в заднице приснился страшный сон и он убедили Аннеку, что я всего в шаге от того, чтобы утащить Серену и стать бродячим альфой. Поэтому ты пришла сюда, чтобы убедиться, что я не положу её в батарейную кислоту.



Каролина пытается не улыбнуться. Их связь с Коэном, похоже, глубже.



— Ни подтвердить, ни опровергнуть, — говорит она.



— Остальная Ассамблея тоже будет доставать меня из-за этого?



— Конан нет, ты знаешь, как мало он уважает целибат. Возможно, Джерзи. Хотя он занят заботой о стае в Канаде.



— Он знает, что моё предложение ещё в силе, да?



— Конечно. — Каролина обращается ко мне. — Серена, я должна представиться. Я лидер Лунного кратерного отряда. Соул, которого ты, думаю, знаешь, мой младший брат.



— Приятно познакомиться.



— Что ты будешь делать, когда всё это закончится? — спрашивает она.



Гнить в тёмной дыре, желательно в костюме смерти с грибами, которые уничтожат все следы моего существования, вероятно, не приемлемый ответ, да?



— Моя сестра живёт на Юго-Западе.



— Верно. Вампиресса? Ну, если передумаешь, тебе будет место в нашей стае. Ты раньше была экономическим журналистом, да?



— Раньше, да.



— Мы всё больше ведём дела с людьми. Нам может пригодиться кто-то с твоим опытом.



— О, это здорово. Я… подумаю об этом, — говорю я, немного грустная, потому что это ложь. И стараюсь скрыть ее улыбкой. — Уверена, мне у вас понравилось бы. Я подружусь с тобой и с Соулом. Это должно быть знак.

— Это не знак, — безразлично отвечает Коэн. — Это чёртово переманивание.

Каролина смеётся, крепко обнимает Коэна и уходит, а я ещё успеваю крикнуть ей:



— Пожалуйста, напишите в новостях о моей отличной работе как личного грумера Коэна!

Я оборачиваюсь, готовая принять заслуженную вечную благодарность от Коэна, или, скорее, огромную порцию ворчливости, и…

Вдруг мне становится трудно дышать.

Я не ожидала, что он встанет так близко ко мне. Свежо выбритый, без волос, закрывающих лицо, он выглядит моложе. Менее ворчливым. Его лицо кажется таким… открытым. Прямым. Доступным. Как будто я, приложив усилия, смогу иногда понять, о чём он думает. Как будто в жизни мужчины с этим лицом есть место для меня.

— Эй, Коэн. — говорю я.



Его ноздри дергаются.



— Эй, убийца.



Я прочищаю горло.



— Теперь, когда я тебя побрила, ты выглядишь гораздо более величественно. И мило. Прямо как тот горячий парень. Из того фильма.



— Из какого фильма?



— Из всех фильмов. — я облизываю губы и смотрю на свои пальцы ног.



— Серена. — в его тоне есть что‑то такое, о чём я пока не готова думать; я быстро отталкиваю эту мысль.



— Кстати. — слова срываются визгливо и мне всё равно. — Я знаю, у тебя есть работа и всё такое. Тебе не нужно целый день со мной зависать, если у тебя есть дела.



— Боулинг‑лига может подождать. Мы идём на прогулку.



— Куда?



— У меня есть идея. — он смахивает волоски с груди. Честно говоря, я бы не возражала, если бы он что‑то накинул. — Вообще у Бренны идея была, но если все получится, я скажу, что это была моя.



— Идея для чего…?



— Увидишь.



— Мне нравится, когда ты говоришь головоломками. Рассказывай.



— Увидишь, когда мы придём. Дай мне пять минут на душ. — он направляется в свою комнату, останавливается и спрашивает: — Эй, убийца?



— Что?



— Засунь футболку в штаны. Тогда не будет так сразу видно, что она моя.





Глава 18





Он хочет показать ей каждый уголок своей земли: глубокие синие озёра и покрытые снегом вершины, мохнатые мхи на деревьях и остроконечные скалы.



Он хочет быть рядом с ней в каждое мгновение её восхищённого вздоха.





Дорога занимает около получаса, снова вдоль скалистого побережья. Коэн почти всё это время говорит по телефону, обсуждает дела стаи с десятком разных людей:



от севооборота и солнечной энергетики до уроков плавания для детей.

Я слушаю, как он убеждает группу учителей не гадить на стол директору,



и невольно задаюсь вопросом, все ли альфы настолько глубоко вовлечены в дела своей стаи. Почему меня так удивляет, что Коэн хорош в своей работе?

Мы останавливаемся перед фермой с красной крышей, точно такой, какие изображают на открытках.



— Вау, — мой нос буквально прилипает к стеклу. — Это место просто потрясающее.



— Разумеется. Это моя территория.



— Всё ещё не верю, что ты можешь приписывать себе все заслуги. — я смеюсь. — Смотри, даже коровы есть!



— Если бы я знал, что ты тащишься от коровьего дерьма, я бы…



Я его игнорирую и выхожу из машины, как раз в тот момент, когда к нам подходит молодой мужчина. Ветер растрепал его тёмные кудри, а телосложение у него хрупкое, особенно для оборотня.

— Доктор Сэм Кейн, — представляет его Коэн, обнявшись с ним по-дружески.

Желудок у меня сжимается. Он узнал? Он понял, что я скоро…

— Не волнуйся, — говорит Сэм. — Ты здесь не как пациентка.

Когда мы заходим в дом, я понимаю причину, почему мы здесь. Дед Сэма, доктор Сайлас Кейн.



— Доктор Сайлас один из старейшин стаи, — объясняет Коэн. — Он был детским врачом. Каждый ребёнок, рождённый за последние шестьдесят лет на северо-западе, хотя бы раз проходил у него осмотр.

Я сразу понимаю, куда он клонит.



— Но разве он сможет меня вспомнить?



— Не по лицу, — отвечает Сэм. — Да и неважно: он уже почти не видит. Ему за девяносто. Но, возможно, он запомнил твой запах. Пойдём.

В гостиной доктор Сайлас сидит между двумя женщинами. Одна так похожа на Сэма, что ясно, сестра. Вторая, рыжеволосая, со стеснительной улыбкой. Их пальцы переплетены, когда Сэм представляет её как свою партнёршу.

— Лайла одна из акушерок стаи, — говорит он немного смущённо. — В комнате одни врачи.



— Вы портите мне репутацию, — хрипло замечает доктор Сайлас, устроившись в кресле.



Он крепкий старик с молочно-белыми волосами и грубым голосом.



— Все в моей семье стали врачами и люди думают, что я их заставил. Даже внучка, которая ещё читать не умеет, уже говорит, что станет хирургом.



— Не переживай, дед. Мы всем скажем, что ты хотел, чтобы мы были акробатами и шахтёрами, и что мы тебя жестоко разочаровали.



— Писателем, что, быть никто не мог? Или музыкантом? Я ведь так люблю музыку… — он вздыхает и поворачивается к нам.

Когда он улыбается, лицо его покрывается тысячами мягких морщинок.



— Коэн, мальчик мой. Рад тебя видеть. И как мило с твоей стороны, привести ко мне полукровку.



Я удивлённо смотрю на Коэна.



— Полукровку?



— У нас, на Севере, свои легенды, — говорит Сайлас. — Сказания, баллады… Древние истории о детях, рождённых от оборотней и людей. И даже от оборотней и вампиров. Мы называем их полукровками.

— Полукровки, — повторяю я, смакуя слово, и улыбаюсь. — Мне нравится. Гораздо лучше, чем «гибрид». Не звучит, будто я машина.



— Подойди ближе, — просит Сайлас. — Ты же не против, если я не буду вставать? Верно, Серена?



Я киваю и делаю шаг к нему, но потом вспоминаю, что Сэм говорил о его плохом зрении, и добавляю:



— Это имя мне дали в человеческом приюте. Если мы встречались раньше, вы, возможно, знали меня под другим именем.



— Понимаю, понимаю. Присядь, пожалуйста.

Я устраиваюсь у его ног, скрестив ноги по-турецки.



— Эти легенды о полукровках… Вы думаете, в них есть доля правды?



— В большинстве историй есть. Хотя правда, которую мы ищем, редко совпадает с той, которую находим. Но если ты спрашиваешь, первая ли ты в своём роде… Нет, не думаю.



Юна говорила то же самое: сто тысяч лет назад оборотни, люди и вампиры были одной расой. Существует множество теорий о том, как они разделились, и я уверена, что прямо сейчас как минимум два антрополога спорят об этом на каком-нибудь скучном научном форуме до хрипоты. Единственное, в чём все согласны, некоторые группы отделились и пошли своими путями. А когда они попытались вновь соединиться, они уже слишком изменились.





— Но репродуктивная совместимость гибкая, — говорила Юна. — Наша ДНК достаточно похожа, и иногда достаточно пары мутаций, чтобы случилась беременность. Кто-то назовёт тебя вестницей конца цивилизации, но на самом деле ты не нечто новое. Просто…



— Возвращение?



— Если хочешь, назови это так.



— Значит, я винтаж?



— Я бы не…



— Тогда пусть мой новый ник будет «Девушка-Ренессанс».



— Нет, я не то имел в виду…



— Договорились.





— Сколько тебе лет? — спрашивает доктор Сайлас, наклоняясь вперёд.



— Двадцать пять. Насколько нам известно. — я замолкаю и бросаю взгляд на Коэна. Потому что мне всё время нужно убеждаться, что он действительно существует. И действительно здесь, рядом со мной. Он едва заметно кивает, и я уже не чувствую себя выброшенной кошачьей подстилкой.

Мне не должно быть так тревожно. Я прожила всю жизнь, не зная, кто мои родители, и прекрасно справлялась. Я никогда не позволяла происхождению определять меня, потому что, если бы позволила, так и осталась бы никем. Может, я и Серена Никто, но я всё равно Серена. Прошлое не обязано диктовать будущее. Хотя, к чёрту, у меня ведь и будущего-то нет.

И всё же я сижу на иголках, когда Сайлас глубоко вдыхает. Если он меня не узнает, что это будет значить? А если узнает? Что, если мои родители живы и здоровы? Что, если мне придётся встретиться с ними, выслушать их оправдания, может быть, даже простить? Ведь, по идее, я должна быть великодушной, понимающей, выше этого…

Доктор Сайлас медленно качает головой, и облегчение мягко разворачивается внутри меня, словно оригами. А Коэн, не сводящий с меня взгляда ни на секунду, очевидно, это замечает.

На мгновение воцаряется тишина.



Доктор Сайлас говорит, что это может ничего не значить. Возможно, он просто забыл. Возможно, мой запах изменился; ведь о биологической эволюции полукровок известно так мало. Сэм с ним соглашается и начинает перечислять прочие возможные причины. На лице Коэна тревога, будто он вот-вот спросит, всё ли со мной в порядке. Меня удерживает на ногах только одна мысль: если меня вырвет ему на ботинки, он, гад, никогда не даст мне этого забыть.



— Эээ, ничего, если я… мне нужно немного свежего воздуха.



— Конечно, — улыбается Лайла. — Задняя дверь через кухню, потом налево. Можешь пройтись вдоль побережья. Здесь, кроме нас, в радиусе десяти миль никто не живёт.



— Великолепно, — отвечаю я вместо того, чтобы сказать: как мило с твоей стороны принимать меня за нормального оборотня, способного спокойно гулять по десяти милям побережья.

Я разворачиваюсь к выходу и встречаю взгляд Коэна. Вижу, как напрягаются его мышцы, готовые пойти за мной, и едва заметно качаю головой, надеясь, что он поймёт: я — эмоциональная развалина, и мне нужно побыть одной. На случай, если я вдруг разревусь или вытошню тот французский тост, который даже не съела.

Ему это не нравится, но он остаётся на месте.

Ферма семьи Кейн стоит на травянистом утёсе у моря, словно прямо сошла с полотна импрессиониста. До океана метров сто, и когда я закрываю глаза и запрокидываю голову, морской ветер касается меня так мягко, будто это вода.

Как же, должно быть, чудесно расти здесь, окружённой морем, в бескрайней синеве, где нет ни границ, ни...

Я замираю. По коже пробегает ледяная дрожь. я больше не одна. Кто-то здесь есть. Кто-то, кого не было в доме.

Моя рука сжимает нож с ручкой в форме пингвина, спрятанный в кармане. Я улавливаю запахи. Оборотень. Мужчина. Молодой. В человеческой форме. Босиком. Он приближается сзади. Либо он беспечен, либо просто меня недооценивает. Похоже, он не понимает, что я уже почувствовала его.

Он хочет напасть, и моё единственное преимущество эффект неожиданности. Я заставляю сердце биться ровнее и жду, пока он не окажется достаточно близко, чтобы я успела ударить. Но за несколько метров до меня он останавливается.

Что-то падает на землю. Я чувствую запах раздавленной травы. Слышу глубокий вдох. А затем приглушённый голос, едва различимый сквозь шум ветра:

— Ева.

Я резко оборачиваюсь, выдёргиваю нож и держу его на уровне живота. Но кончик лезвия даже не касается его кожи, потому что он… Стоит на коленях?

Я меняю стойку, готовая нанести удар, но обнажённый мужчина не двигается. Он остаётся на коленях, голову поднял, горло открыто.

С жаром шепчет:



— Как предсказал Пророк. Как повелел Пророк.



— Кто ты? — спрашиваю я.

Он нервно улыбается и опускает лоб к земле, будто в мольбе.





Глава 19





Хотя бы раз в жизни он хотел бы ошибиться.





— Ты живёшь здесь? — спрашиваю я.



Слепящее солнце заставляет меня щуриться, чтобы разглядеть его получше. Он кажется братом Сэма, чуть моложе, с теми же тёмными волосами. Худощав, с юным лицом. Он не выглядит враждебным. Но и не похож на того, кто принадлежит этому месту, где пахнет мхом и солёной водой.

Я не опускаю нож.



— Кто ты?



Он медленно поднимает на меня взгляд, и я вижу на его лбу и щеке пятна влажной земли.



— О, твои глаза… Они такие знакомые.

Я отступаю на шаг. Быстро оглядываюсь, прикидываю стоит ли позвать Коэна. Но… убьёт ли он этого молодого оборотня? Скорее всего, да.

— Ты должен сказать, кто ты, — требую я.



— Какая радость — говорить с тобой. Быть в твоём присутствии.



Что за чёрт?



— Ну, вообще-то, да, тебе, безусловно, стоит чувствовать себя польщённым, но… мы знакомы?

Он медленно выпрямляется и шепчет что-то, что теряется в шуме ветра и прибоя.



Потом встаёт и протягивает руку. Даже когда я меняю стойку ножа с оборонительной на явно угрожающую, он не отступает.

— Пойдём со мной, — говорит он просто.

Его голос тёплый. А улыбка… безумная, я бы сказала. Но этот парень не выглядит сумасшедшим. Он в своём уме. Добродушен. Смотрит на меня так, словно мы когда-то вместе играли в детстве, а кто-то сказал ему, что мои козявки изумруды. С таким наивным, неприкрытым благоговением, что я сжимаю нож ещё крепче.

— Не бойся. Мы знали, что он приведёт тебя.



— Мы это кто?



— Ты, наверное, чувствовала себя такой одинокой.



— Если подойдёшь ближе я ударю, — говорю я и намеренно смотрю вниз, на его член, болтающийся между ног, как самый сморщенный рождественский орнамент в мире. — Туда, куда попадёт лучше всего.

Его улыбка становится мягче.



— Я понимаю твоё недоверие. Но я не боюсь. И тебе тоже нечего бояться. Настал момент. Ты была создана и всё началось. Его царство расцветёт, и…



— Прекрати это библейское бормотание, — цежу я сквозь зубы. — Почему ты назвал меня Евой?



— Под этим именем я знал тебя всегда, — отвечает он спокойно.



— «Всегда»? Ты знал меня в детстве?



— Всегда. Я постиг кровь и слово. И через них тебя.

У меня замирает сердце. Он выглядит моложе меня. Слишком молодым.



— Мы выросли вместе?



— Не совсем, — говорит он.



— Тогда откуда ты меня знаешь?



Он снова протягивает руку, быстро, почти порывисто.



— Пойдём, и я всё расскажу. Она расскажет тебе. Ты должна узнать о чуде, которым являешься.



— Хорошая попытка, но я никуда с тобой не пойду. Более того, я уверена, что не хочу оставаться с тобой даже здесь. — меня уже раздражает этот таинственный тон и блаженная улыбка. Страх постепенно растворяется в раздражении. — Ты из Северо-Западной стаи?



— Нет ни Севера, ни Запада. Нет стай, нет видов, нет границ.

— Отлично… Если ты сейчас же не скажешь, кто ты, я закричу. И тогда сюда придёт кто-то гораздо менее добрый и терпеливый…



— Да я, блять, умею быть добрым, — говорит Коэн, появившись словно из ниоткуда и встав позади меня.

Моё напряжение спадает.



— Но не терпеливым, — добавляет он. — Тут она права.



Я чувствую жар его тела у себя за спиной.



— Он с северо-запада? — шепчу я ему.



— Нет, — отвечает Коэн, обхватывая мою талию рукой.



Жест обманчиво расслабленный, защитный, почти интимный, как у любовника. Когда он притягивает меня к себе, я затылком касаюсь его груди. Тревога и страх обычно пахнут кислотой, но от него не исходит ничего подобного.



— А значит, я вполне могу убить тебя за то, что ты вторгся на мою территорию. Ты этого хочешь? — он шутит. Кажется.



— Он пришёл один, — шепчу я. — Не думаю, что он представляет опасность.



— Ты права, — громче говорит Коэн, чтобы тот другой оборотень его услышал. — Но почему тогда он пересёк нашу границу? Мне остаётся предположить, что он пришёл причинить тебе вред.

Молодой парень яростно трясёт головой, так что его и без того взлохмаченные волосы превращаются в настоящий хаос.



— Я скорее умру, чем причиню боль одной из нас, Ева.



Я чувствую в его словах правду. Коэн тоже. Но всё равно держит меня крепче.

— Как ты её сейчас назвал? — слышу, как в его голосе проступает хмурое удивление и как оно углубляется, когда парень не отвечает.

Молодой оборотень пристально смотрит на пальцы Коэна, лежащие у меня на животе. Его улыбка впервые дрогнула.



— Не прикасайся к ней, — предупреждает он.

Это, без сомнения, самое странное, что можно сказать Альфе, на чьей территории ты только что появился. И вдобавок настолько глупое, что даже у меня это вызывает раздражение.

— Что, прости? — спокойно спрашивает Коэн.



И бедняга, наконец-то проявив хоть каплю здравого смысла, вот-вот обмочится от страха. Но, несмотря на дрожь, не отступает.



— Ты её хочешь, но ты её не достоин.



— Парень, ты же меня даже не знаешь, — ухмыляется Коэн. — У меня есть что ей предложить.



— Например, парочка заплесневелых яиц единорога, — бормочу я.

В ответ он шутливо барабанит кончиками пальцев по моему животу.

— Он не может тебя тут держать, Ева, — говорит молодой оборотень. — Я сказал им, что тебя не нужно забирать силой. Что не нужно крови. Я пообещал, что ты придёшь сама, если узнаешь, что мы ждём тебя.



— Приятель, она никуда не идёт, — отвечает Коэн.



— Она превосходит тебя во всём. Ты не можешь говорить за неё, Коэн Александр.



— Но ведь он прав, — говорю я. — Я не пойду с тобой.



— Но не всё потеряно, — спокойно говорит Коэн и внезапно отталкивает меня чуть за себя. Его поза меняется от защитной к боевой. — Серена под защитой, но, возможно, тебе повезёт поиграть со мной.

— Ева, — произносит парень, не сводя с меня взгляда. — Ты что, не помнишь нас? Тебе не рассказывали истории? Если это так, тебе причинили страшную боль. Не присоединишься ко мне?



— Понятия не имею, кто ты. И, раз уж ты называешь меня чужим именем, полагаю, ты тоже ошибаешься.

Он оседает, словно я перерезала невидимые нити, что держали его на ногах.



— Если ты не пойдёшь со мной, значит, я ошибся. А если я ошибся, я должен заплатить цену, прежде чем уйти.



— Тебе повезло, никуда ты не уйдёшь, — отвечает Коэн.

— Было приятно быть рядом с тобой, Ева. Чувствовать тот же ветер, ту же траву под ногами. Плоть возродится вновь. — парень склоняет голову передо мной. Потом обращается к Коэну:



— Коэн Александр. В другой вселенной, не такой совершенной, как эта, я бы назвал тебя Альфой.



— Какая жуткая угроза, — спокойно говорит Коэн и делает шаг вперёд. Когда парень отступает, Коэн вздыхает.



— Нас много. И мы извлекли уроки из своих ошибок.



— Конечно.



— А ты, Коэн Александр? Ты сын своих родителей?

Коэн застывает. Его плечи каменеют.



— Парень, я быстрее тебя и в разы сильнее. Если ты побежишь, я догоню тебя за двадцать метров. И, скорее всего, тебе это дорого обойдётся.



— Ты заплатишь за то, что сделал. Скоро ты снова увидишь Константина.

Я ничего не понимаю, но чувствую, как вонь гнева расползается от Коэна, заполняя всё вокруг. Я заставляю себя не отступить.

— Константин мёртв, — рычит он.



— Да. Мёртв, — с широкой, почти счастливой улыбкой соглашается юный оборотень. И тут я понимаю, что, возможно, ошибалась насчёт его рассудка.

А потом всё происходит так быстро, что мой ошеломлённый мозг не успевает уловить последовательность событий. Коэн был прав, он действительно гораздо быстрее. Он мог бы догнать его за два десятка метров. Но у него нет этих двух десятков метров. Потому что парень не бежит к лесу. Он мчится в противоположную сторону и я не понимаю, почему.

Крик Коэна — «Чёрт!» — тонет в шуме прибоя, когда волны с грохотом разбиваются о берег.



— Куда он… — Коэн бросается за ним, пытаясь его остановить.



— Он ведь не оттуда пришёл…



Или хочет убить.



— Не туда, не туда!..



Он уже у самого края утёса. Он ведь не может…



— Внизу же…



Он прыгает.

Без колебания. Просто бросается вниз с обрыва. Идеальная, симметричная фигура, грациозный силуэт на фоне солнца. Даже ветер будто замирает, задерживая дыхание. Коэн останавливается, скользя по земле. Рвёт на себе волосы. Смотрит, как тело молодого оборотня летит вниз.

И тишина. Долгая, вязкая тишина.

Пока её не разрывает глухой треск костей о камни внизу.





Глава 20





Он хочет сбежать с ней. К чёрту весь остальной мир, ведь никто вокруг не способен дать ей ту безопасность, которую она, чёрт возьми, так очевидно заслуживает. Он всё исправит. Он возместит ей всё, что она пережила.





— Это не твоя вина, Серена.



— Он явно был болен. Очень болен. Словно на какой-то безумной миссии.

Не твоя вина.

Толпа людей уже долго повторяет это в разных вариациях, и я уже долго киваю, повторяя:



— Да, я знаю. Спасибо, со мной всё хорошо. Не нужно здесь оставаться, если у вас есть дела.

Солнце скоро сядет. Возле домика Коэна припарковано с десяток машин, и вокруг суетится куда больше оборотней, чем вчера вечером. Я стараюсь запомнить их имена, но это не имеет значения. Они здесь не из-за меня. Кроме тех, кто выполняет роль моих нянек. Потому что совершенно ясно, Коэн попросил не оставлять меня одну.

Я делаю вид, будто не замечаю, как они по очереди садятся рядом со мной на вторую сверху ступень террасы, меняясь каждые десять минут.

Я делаю вид, будто мне всё равно, что единственный, с кем я хочу поговорить, это Коэн. Но в животе лежит тяжёлый свинцовый камень. Он был там. Он знает, была ли это моя вина.

— Хочешь что-нибудь тёплое попить? — спрашиваю я Соула, когда он подходит.



— Спасибо, милая, но мы скоро уезжаем.



— Может, я могу чем-то помочь?



— Ты уже помогаешь.

Я опускаю взгляд на себя, на украденный худи, который, возможно, единственное, что ещё удерживает мою психику от распада. Если Соул считает, что я «что-то делаю», то у нас, пожалуй, совершенно разные представления о значении слова делать. Он видит моё недоумение и качает головой.

— Уже то, что ты сохраняешь хладнокровие, помогает К … всем нам.



— Отлично. Значит, орать в подушку я оставлю на потом.



Соул смеётся.



— Отличная стратегия вытеснения.



— Спасибо. — я откидываю волосы. — Многое узнаёшь, если в детстве получаешь хорошую травму.



Соул захлёбывается собственной слюной, и в этот момент Коэн появляется вовремя, чтобы хлопнуть его по спине.



— Дай мне минуту поговорить с Сереной, — говорит он. — Наедине.

В отличие от всех остальных, он не садится. Вместо этого опускается передо мной на корточки, глаза в глаза.



— Ну? — спрашиваю я. Что будет, если я просто попрошу обнять меня, как мне отчаянно хочется? Но, раз уж я не в силах это сделать, может, просто спрошу… думает ли он, что…



— Нет, — говорит он просто.



Я моргаю, ошеломлённо глядя на него.



— Что?



— Нет. Ты ничего не могла сделать, чтобы остановить его. Нет, это не твоя вина. Нет, ты не должна была соглашаться пойти с ним.

Боже. Именно это я так отчаянно хотела услышать. От него.

— За три дня уже второй человек умирает у меня на глазах, Коэн.



— Знаю. Мне начинает казаться, что ты приносишь несчастья, убийца.

Я смеюсь. И смеюсь. А потом заставляю себя остановиться, потому что ком в горле становится таким плотным, что я едва могу дышать, а глаза вот-вот наполнятся слезами.

— Боб был достаточно ужасен, — шепчу я. — Но этот парень… он не хотел мне зла. Он был таким молодым, и всё это кажется такой бессмысленной тратой жизни, и… — я глубоко вздыхаю. — Это просто слишком. Слишком за такое короткое время. Если бы жизнь была сериалом, сейчас самое время для рекламной вставки, понимаешь?



— Понятия не имею, о чём ты, — хмурится он.

Я снова смеюсь. На этот раз он улыбается тоже. Пока я не добавляю:



— Сначала он казался абсолютно в себе. А потом вдруг начал нести какой-то бред, странный, непонятный… и говорил так, будто… будто он уже не человек.

Коэн поднимает руку и проводит длинными пальцами по моим волосам, слегка надавливая на кожу головы. Его прикосновение такое тёплое, что глаза сами собой закрываются.

— Это и не было нормальным, — подтверждает он. — Но я не стану оскорблять твой ум, утверждая, что он просто говорил чушь. Это серьёзно, Серена.

Конечно, серьёзно.

— Из-за Константина?



— В том числе. — он вздыхает. Кончиками пальцев мягко массирует кожу у основания моего черепа.



— Ты можешь сказать мне, кто он?



— Он был оборотнем. Лет двадцать назад стал причиной смерти тысяч оборотней и людей на северо-западе.

Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.



— И теперь он вернулся.



— Он мёртв.



— А если слухи о его смерти были преувеличены?



— Я вырвал ему сердце, пожевал его полминуты и сплюнул в море.

Я медленно киваю.



— Простого «нет» было бы достаточно.

Краешки его губ дёргаются.

— Константин мёртв. В этом нет ни малейшего сомнения. Но он был лидером одной крайне разрушительной группы.



— Ещё один альфа?



— Не совсем. Но некоторые видели в нём пророка.

Я кусаю губу, обдумывая сказанное.



— Я не знала, что у оборотней тоже бывают секты.



— Они есть везде. Секты это сорняки цивилизации. А та, которую создал Константин, была худшей, потому что… — он качает головой, переводя взгляд на своих помощников, которые ждут поблизости. Он теряет драгоценное время, чтобы объяснить мне всё это дерьмо.



— Константин мёртв. Но его последователи… возможно, наше представление об их иерархии было неполным.



— Тот парень, что покончил с собой?..



— Ему не было и двадцати. Слишком молод, чтобы принадлежать к изначальному культу. Сомневаюсь, что он вообще встречал Константина.



— Может, он был мне родственником?

Коэн вздыхает, будто сам задавал себе тот же вопрос.

— У нас есть его тело, — говорит он спокойно. — Много ДНК, которую можно сравнить с твоей. Мы уже этим занимаемся.



— А Константин?



— Я… — он качает головой, не находя слов. И в этот миг, когда он выглядит таким же растерянным, как я себя чувствую, когда он решает разделить со мной свои сомнения и неуверенность, я понимаю, что люблю его. Пусть немного, но всё же.

— Ладно, — тяжело глотаю я. Смотрю вдаль на волны, разбивающиеся о берег, на последние лучи солнца.



— Похоже, они считают, что ты каким-то образом с ними связана. Вероятно, ты родственница одного из бывших членов их культа. У тебя громкое имя, и если они действительно пытаются возродить свою секту, они захотят вернуть тебя.



— Значит, я и вправду могу быть той самой Евой, о которой он говорил. — эта мысль сбивает с толку и вызывает тошноту.

Коэн кладёт ладонь мне на щёку.



— Посмотри на меня.

Я подчиняюсь. Его глаза тёмные, спокойные, убаюкивающие. Они заставляют забыть, что нас сюда привело и что нас ждёт впереди.



— Твоё имя вообще не имеет, блядь, никакого значения. Ты моя убийца. Поняла?

Я смеюсь судорожно, с всхлипом, немного сквозь слёзы.



— Поняла.



— Хорошо. Мне нужно встретиться с Ассамблеей. — его большой палец скользит по моей скуле. — Хочешь пойти со мной?

Да. Каждой клеткой своего тела да.



— А зачем мне туда идти?



— Потому что одна мысль о том, что я оставлю тебя без присмотра, вызывает у меня дикое желание раскидать эти машины одну за другой.

Я с трудом удерживаюсь, чтобы не рассмеяться.



— Ассамблея и так переживает, что ты нарушишь обет воздержания. Сомневаюсь, что моё присутствие добавит тебе авторитета.



— Сильный аргумент. — он делает паузу, обдумывая. — Хотя… к чёрту.

Я фыркаю и наблюдаю, как он поднимается. Сердце становится тяжёлым, когда он уходит. Но уже через несколько шагов он останавливается и поворачивается ко мне.



— Убийца?



— Да?



Он медлит. Словно слова, которые он собирается сказать, слишком чужие, чтобы их просто произнести.



— Думаю, прежде чем я уйду, мне нужно хоть на минуту обнять тебя.

Я оказываюсь в его объятиях, прежде чем успеваю понять, как туда попала. Он наклоняется, притягивает меня к себе, и мой лоб идеально ложится в ямку у его шершавого горла. Такое совпадение не может быть случайным, будто эта объятие было предрешено. Он поднимает меня так, что мои ноги отрываются от земли, и зарывает лицо в изгиб моей шеи.

Долгий, глубокий вдох. Мой пульс начинает танцевать. Я… я этого не планировала. Мне не положено чувствовать к нему такое, но я не помню, когда в последний раз была к кому-то так близка. Коэн тёплый, надёжный, как сама земля под ногами.



Да пусть люди думают, что мы трахаемся. Какая разница? Пусть ему будет больно, когда я умру через несколько недель. Пусть сейчас под сомнением его авторитет, когда стая стоит на грани насилия и политических раздоров.

Нет. Нет.

— Я справлюсь, — заставляю себя сказать и осторожно высвобождаюсь, вынуждая его отпустить. Прячу ложь под прикрытием правды. — Я устала. Наверное, пойду спать. Но… передай Каролине привет от меня.

Он выглядит расстроенным, чувствует, что я что-то скрываю. Его ладонь всё ещё лежит на моём плече, и я ощущаю, как он сдерживает порыв снова прижать меня к себе. Но мышцы поддаются, и момент уходит.

— Я вернусь утром, — говорит он. — Если со мной что-то случится, что ты сделаешь?



— Куплю чёрную вуаль, притворюсь вдовой и постараюсь получить выгоду из твоей страховки.



— Ты позвонишь Лоу и попросишь, чтобы он приехал за тобой.



— А как же твои помощники?

Челюсть Коэна напрягается. Он, кажется, приходит к горькому выводу.



— Я бы доверил им свою жизнь, но, похоже, не твою. Никто не защитит тебя лучше, чем Лоу. — его рука поднимается к моей щеке, но опускается, так и не коснувшись. — Ну, кроме меня. Сегодня ночью ты в безопасности. Я оставлю своих людей патрулировать вокруг хижины…

— Со всех направлений, откуда может прийти угроза, я поняла.



— У меня двенадцать охранников.



— Это… — я замолкаю. Наверное, он может позволить себе такую роскошь.

Короче говоря, большой мужчина отчаянно нуждается в душевном спокойствии. — Наверное, немного перебор. Может, кто-то из них будет следить ещё и за белоголовыми орланами?



— Один человек дежурит и на крыше, — кивает он. — Ладно. — и уже разворачивается.



Но я не могу отпустить его, не сказав:



— Мне жаль.



Он нахмуривается.



— Ни в чём что происходит нет твоей вины.



— Я знаю. Но тебе ведь тоже нелегко. А тот парень… он втянул твоих родителей во всё это. Даже не представляю, каково тебе. — я сглатываю. — Мне просто жаль, что тебе приходится через это проходить.

Его челюсть замирает в напряжении. По лицу проходит тень. Выражение, которое я не могу разгадать.



— Если я вернусь и узнаю, что с тобой что-то случилось, Серена, я буду так, сука, зол.



Я прикусываю губу.



— Звучит как твоя личная проблема.



— О да. Так и есть.

Я поворачиваюсь и иду к хижине. Не смотрю ему вслед, не слушаю, как звук мотора исчезает вдали. Просто захожу в свою комнату, забираюсь под груду одеял и подушек, что каким-то образом оказались на кровати, и с телефоном в руке делаю единственное, что сейчас кажется логичным.

Серена: Ты бы меньше любила меня, если бы узналп, что моё имя Ева?



Мизери: Да.



Мизери: Но не сильно.

Я зарываюсь лицом в подушку, смеюсь, одновременно плача.





***





Спустя несколько часов я просыпаюсь оттого, что всё тело горит.



Я насквозь пропитана потом.



Дрожу.



И испытываю такую боль, что готова на всё, абсолютно на всё, лишь бы перестать это чувствовать. Даже если ради этого придётся умереть.

Я сползаю с кровати и почти ползу в ванную. Из груди вырывается стон, и я прижимаю ладонь ко рту, пока не вспоминаю, что Коэн вернётся только утром. Если воспользуюсь его ванной, он всё равно не узнает. Не то чтобы его это вообще волновало.

Я пошатываюсь, проходя по коридору, трижды останавливаясь: дважды, чтобы проблеваться, и один раз просто лечь на пол. Ничего особенного, говорю себе. Всё нормально. Здесь не на что смотреть.

Голова кружится, но я заставляю себя подняться. Помогает то, что мои когти, по какой-то странной причине, выдвинуты, и я вцепляюсь ими в деревянные стены, чтобы подняться в вертикальное положение.

Ты справляешься отлично, Серена. Ева. Убийца. Кто бы ты ни была.

Моё сердце бешено колотится, сильнее, чем когда-либо. Даже после убийства, даже после бега. Я вспоминаю, как доктор Хеншоу перечислял возможные причины, почему эти приступы могут меня убить: септический шок, воспаления, поражение мозга, гибель клеток, обезвоживание, перегрузка сердца. Я всегда страдала от метаболических сбоев, но неужели именно это меня убьёт? Как бы то ни было, сообщаю телу, всё закончится холодной водой. Без вариантов.

Из последних сил добираюсь до ванной Коэна. Моё нижнее бельё и заимствованная фланелевая рубашка насквозь пропитаны потом, снимать их больно, кожа будто горит.

Я открываю кран, проверяю, чтобы вода была ледяной, но когда желудок сводит от спазма, я отшатываюсь обратно к раковине. И тогда вижу свои глаза.

Я замираю. Что-то новое. Или, может быть, во время всех этих лихорадок я просто ни разу не смотрела в зеркало. Мои зрачки крошечные. Похоже, будто моя радужка это яйцо, которое кто-то проткнул иглой. Темно-коричневое расплывается наружу, заполняя белок, словно густая, вязкая жидкость, похожая на кровь…

— Серена.

Я оборачиваюсь. Сердце проваливается куда-то вниз. Коэн в тех же самых вещах, что и вчера, должно быть, он только что вернулся. Он делает глубокий вдох, его взгляд замирает на моем обнажённом теле, скользит по тяжелым каплям пота, стекающим между грудей, по моим раскрасневшимся щекам, по глазам, которые все еще полны слёз.



— Прости, — сиплю я, голос осипший, слабый. — Мне срочно нужна холодная вода.



Сейчас я не могу разбираться с Коэном. Я обхватываю себя руками, забывая про собственные острые когти, не обращая внимания на то, как они впиваются в кожу над рёбрами.

— Лучше… тебе уйти.

Под его глазами темные тени. Он делает шаг ко мне, принося с собой волнующую волну своего запаха, такого чистого, уверенного, живого, — и…

Это. О, Боже. Запах секса.

Такой вкусный, беззастенчивый, первобытно эротичный, что я хочу его даже больше, чем холодной воды. Хотя вода единственное, что мне нужно, чтобы выжить.

— Пожалуйста, Коэн. Просто уйди.



— Где болит? — он приближается, очевидно, не понимая, насколько я сейчас опасна и непредсказуема.



Его жар должен раздражать меня, но по какому-то биологическому чуду он не усиливает мою лихорадку.



— Насколько сильно?



— Всё нормально. Мне просто нужно… — я не могу выдержать его взгляда, отворачиваюсь и снова встречаю свои глаза в зеркале. Они выглядят ещё хуже: поглощённые надвигающейся тёмно-зелёной волной.

— О, Боже… — шепчу я, поднимая руку, чтобы коснуться их, но Коэн перехватывает мои запястья, прижимая их к пояснице. Другой рукой он обвивает мою грудь и притягивает к себе.



— У тебя когти выдвинулись. И ты себя уже поранила. Замри.



— Мои глаза…



— Всё в порядке.



— Но они…



— Серена, — его голос чистая альфа-команда. — Успокойся.

Я подчиняюсь. Примерно на секунду. А потом паника вспыхивает с новой силой, хлещет по мне жаркой волной.

— Это ненормально.



— Перестань смотреть на себя. Глубоко дыши.



— Не могу. Что со мной происходит?



— Не смотри.

Слёзы катятся по щекам. Я вот-вот разорвусь.



— Но почему они…

Кулак Коэна резко взмывает вверх и врезается в зеркало. Моё отражение разлетается на тысячи осколков.



— Вот. Теперь ты себя не видишь. — его ладонь ложится мне на лоб. — Ты просто горишь. Это ведь не первый раз, да?

Да. Нет. Я не знаю.

— Отвечай.



— Н-нет.



— Умница. У тебя жар?

Я киваю и от движения у меня темнеет в глазах. Я оседаю глубже в его объятия.



Его одежда раздражает. Хочется избавиться от неё.

— Холодная вода помогает сбить температуру?



— Да.

Он бросает взгляд на почти полную ванну.



Через секунду я уже в воде.



Где-то в глубине сознания я осознаю собственное удивление, ведь Коэн заходит в ванну целиком, в одежде, и притягивает меня между своих ног.

Резкая холодная волна обрушивается на тело и ощущается так, будто единороги и котята строят одеяльный замок на розовом облаке и лакомятся из огромного ведра глазурью.

— Лучше? — спрашивает Коэн.

Я киваю. Его мягкие губы прижимаются к моему виску.

— Ты ещё что-то делаешь, когда это случается?

Я качаю головой.

Открываю рот, чтобы сказать, что холодный шок вот-вот вырубит меня, что я проснусь через несколько часов вся дрожащая, что ему стоит отпустить меня, потому что люди вроде меня могут навредить другим, если окажутся слишком близко.

Но его ладонь с широко расставленными пальцами лежит у меня на животе, а другая на внутренней стороне бедра. И хотя это, наверное, самый неловкий момент в моей жизни, я слишком устала и мне слишком хорошо, чтобы сделать хоть что-то другое. Я засыпаю.





Глава 21





Нет.





Я просыпаюсь под самую прекрасную музыку, какую когда-либо слышала.



Фортепиано.

Что, учитывая мою патологическую неспособность слушать что-либо без технобита, само по себе уже достижение.



Но это… это нечто особенное. Великолепное. Знакомое в какой-то смутной, интуитивной манере. Наверное, классика. Элегантная, но интимная. Обычно просыпаться от любого громкого звука в верхней строчке моего личного списка ненавистных вещей, но эта мелодия настолько мягкая, настолько ненавязчивая, что я готова сделать её своим будильником навсегда.

Мои глаза открываются сами собой, и я понимаю, что снова в спальне Коэна. Что опять заняла его кровать. Что снова не имею ни малейшего понятия, как сюда попала.

Последние воспоминания расплывчаты. Я писала письмо. Зевала, продолжая работать, пока глаза не заслезились. Потом забралась под одеяло. Похоже, заснула, потому что в окно льётся яркий дневной свет.



Так что пробуждение вполне объяснимо.

Коэн сидит за пианино, на стуле, спиной ко мне. Его обнажённая спина, широкая, гладкая, прерывается только линией пояса джинсов. Он выглядит одновременно расслабленным и сосредоточенным, мышцы под кожей время от времени перекатываются в такт мелодии. Интересно, каково было бы почувствовать эти движения щекой… или ладонью?

Попытка сесть оказывается мучительно трудной. Тело ощущается как размятый стейк.



— Это…?



— Всё ещё не Бах, убийца, — отвечает он, не сбиваясь с ритма. Его длинные пальцы не пропускают ни одной ноты.

Мне бы стоило всерьёз расширить свой музыкальный кругозор.



— Как прошла встреча с Ассамблеей?

Коэн кажется отстранённым, что удивляет после того, как он вчера обнял меня на веранде. Он ведь не из тех, кто подвержен перепадам настроения, его мрачность обычно постоянна. Я что-то упустила?

— Все признали угрозу. Мы пришли к согласию, — коротко говорит он. — Это уже больше, чем можно было ожидать от нашей первой встречи.

Последний, резкий аккорд и он оборачивается ко мне. Наклоняется вперёд, упирается локтями в колени. Его взгляд впивается в меня так, что я начинаю нервно ёрзать.

— Что-то… — я провожу рукой по волосам. — Ты…

Почему мои волосы мокрые?



Откуда на мне эта футболка?



И следы когтей на руках…

Воспоминания о прошлой ночи обрушиваются на меня, как удар молота.

Чёрт.



Чёрт!

Я откидываю одеяло, пытаясь вскочить и добежать до зеркала в ванной, но мышцы бедер отказываются держать, и я снова валюсь на матрас.



— Мои глаза…



— В полном порядке, — спокойно отвечает он.

Я тру лицо ладонями. Чёрт. Это было плохо. По-настоящему плохо.



— Как давно ты так болеешь? — спрашивает Коэн, прерывая поток паники, накативший на меня.

Я вижу по его взгляду он готов вытащить правду из меня любой ценой.



Но я ведь профессиональная лгунья, правда? Хотя бы попробую.

— Я не больна. Просто…



— Серена. — он смотрит так, словно я оскорбила не только его интеллект, но и уровень IQ всей стаи разом.

Ладно. Без игр.



— Я не знаю.



— Ты не знаешь.



— Четыре месяца. Или двенадцать лет.

Его взгляд становится ледяным.



— Прекрасный диапазон. Очень информативно.

— Я правда не знаю. Всё это ненормально, Коэн. Всё ужасно, и… — я осекаюсь, делаю глубокий вдох, вбирая запахи комнаты тёплого чая на прикроватной тумбочке и самого Коэна. Через пару глотков мне уже не хочется выплёскивать всю свою жалкую историю. Маленький, но всё же прогресс.



— Лихорадка началась четыре или пять месяцев назад. Но доктор Хеншоу сказал, что это дегенеративное заболевание, которое развивается задолго до появления симптомов. — Коэн смотрит на меня так, будто я впустую трачу его время, не рассказывая всего подробно, поэтому я продолжаю.



— Это оборотническая болезнь, человеческих аналогов ей нет. Встречается довольно часто у старших оборотней, но иногда и у молодых. Она называется синдром нарушения кортизола.

— Нарушение уровня кортизола, — уточняет он.



— Ты знаешь об этом? Отлично. — по выражению его лица ясно, что ничего отличного в этом нет. Я отвожу взгляд.



— Лихорадка вызвана… проще говоря, хронический стресс нарушил воспалительные процессы в организме. Что, в общем-то, не редкость.



— Но болезнь можно лечить.



— Да. У оборотней. Иногда. Но моя гибридная физиология не реагирует на лекарства. Гормональный дисбаланс только усиливается, и доктор Хеншоу сказал… — я прикусываю губу. — «Несовместимо с жизнью». Именно так он это сформулировал.

Коэн не отвечает. Только веки слегка дрожат, опускаются, поднимаются снова.



— Сколько тебе осталось? — спокойно спрашивает он.



— Максимум шесть месяцев. Но это было… два месяца назад.



— Понятно. — он выглядит странно спокойным. Возможно, это альфийская черта выключить эмоции, сосредоточиться на фактах. Полезное качество в кризисных ситуациях.



Но сейчас его холодное, отстранённое «допросное» спокойствие пугает.



— Какие методы лечения он пробовал?



— Все. Он консультировался с коллегами, искал любые варианты. Поверь, он не упустил ни одной возможности. Но побочные эффекты были ужасные, и становилось всё хуже. Сначала постепенно, потом стремительно.



— Всё ещё ухудшается? — спросил Коэн.

После короткой паузы я киваю.



— В последнее время у меня такие приступы почти каждую ночь. Но то, что случилось с глазами… когти, которые выдвинулись… это новое. Я не знаю, что это значит.



— Превращение начинается с рук и глаз, — объясняет он. — Их моторные белки активируются первыми.



— Правда? Так вот почему…?



— Возможно, лихорадка запускает процесс, но твой организм не способен завершить превращение. Или наоборот. Я не знаю. Я вообще-то почти не изучал естественные науки.



— Серьёзно? — я с интересом смотрю на него. — Почему?



— Потому что был слишком занят защитой своей стаи от переворота, чтобы закончить школу. Вампирша об этом знает?



— Мизери? Нет. Когда я начала ходить к доктору Хеншоу, я сказала ей что-то про мигрени и…

Коэн фыркает.



— Что?



— Просто поражаюсь, что вампирша до сих пор верит твоему вранью.

Я нахмуриваюсь.



— Каждая ложь, которую я говорила Мизери, была ради её защиты…



— Я уверен, твоя милая маленькая головка придумала миллион благородных причин и приукрасила их вишенкой на формальдегиде. — его голос язвителен. — Но всё равно не верится, что она позволяет тебе делать, что вздумается.



— Никто не позволяет мне ничего делать и никуда идти, — сухо отвечаю я. — Это не так работает, Коэн.



— Если бы ты была моей, — рявкает он, — всё бы именно так и работало. И, черт возьми, именно моей тебе и следовало бы быть.

Я не могу понять, угроза это или обещание. Внезапно его глаза наполняются такой яростью, что по моей коже пробегает дрожь.

— Поэтому ты два месяца одна в лесу? Поэтому ты здесь? Это какая-то грёбаная идея избавить сестру от знания, что тот, кого она любит больше всего на свете, умирает?

Вина сжимает мне горло. Это часть истории, за которую мне стыдно больше всего, но я заставляю себя рассказать.



— Однажды ночью я очнулась в комнате Аны. И не имела ни малейшего понятия, как туда попала.

Коэн резко втягивает воздух, будто уже догадывается, к чему я веду.

— Ты не причинила ей вреда, Серена.



— Нет, но могла. Я была в горячечном бреду, а у больных бывают агрессивные эпизоды, и… — я качаю головой. — Так лучше. Если бы я рассказала Мизери, она не отходила бы от меня ни на шаг. Но Ане она нужна больше, чем я. Поэтому…



Что-то падает на одеяло. Я ошеломлённо вдыхаю.



— Это мои…



— Письма. Для Аны и вампирши.



— Где ты их нашёл? У тебя не было права…



— На твоей кровати. Развернутыми.



— Это не оправдывает…



— Серена, — говорит он почти шёпотом. Но всё в нём от голоса до напряжённого изгиба бицепсов ясно даёт понять: он не позволит мне выместить праведный гнев за вторжение в личное.

Спокойно, ровно, слишком тихо он продолжает:



— Прошлой ночью я не знал, проснёшься ли ты вообще.

От осознания этого у меня сжимается сердце. Я ведь привыкла к своим приступам, знала, чего ждать. Но у него не было ни малейшего контекста, только страх, беспомощность, ужас перед тем, что он видел.

Потому что он боялся. По-настоящему. Возможно, впервые в жизни. При этой мысли мой желудок сводит судорогой, глаза наполняются слезами.

— Мне так жаль, — шепчу я, вытирая щеку тыльной стороной ладони. — Я писала их ещё в хижине, но потом переписала. Они в основном для Мизери. И для Аны, от кого-то, кто похож на неё. Я написала и Лоу, но там в основном инструкции, как заботиться о Мизери, когда меня не станет… То есть, он и так прекрасно справляется. Но есть мелочи, которые узнаешь только, прожив с кем-то десять лет: её привычка читать то, что ненавидит; её ужасный вкус в одежде, если дать волю; то, как она иногда бросается умными словами, не до конца понимая их смысл. Она может снова начать носить разноцветные носки, и…

Почему ты плачешь?



Я всхлипываю.



— Не знаю. Можешь, пожалуйста, просто сделать вид, что не заметил? Я не хочу…



— Это больше не вариант, — перебивает он. Его голос мягкий, но стальной. — Я твой Альфа. И ты должна быть со мной честна.

Я делаю глубокий, дрожащий вдох, собираясь с духом.



— У доктора Хеншоу есть все мои анализы, данные. Он смог проследить ход болезни. Я не уверена, связано ли ухудшение с тем, что я гибрид, но если да и если с Аной случится то же… доктор должен сообщить Лоу после… ну, после этого. Я надеюсь, это поможет, и…



— После чего, Серена?



— …Я не цепляюсь за жизнь. Просто не хочу, чтобы они сошли с ума от горя или почувствовали, что обязаны…



— После чего? — повторяет он.

Он уже не сидит на пианино. Теперь он стоит надо мной, опершись руками по обе стороны моих обнажённых бёдер. Наклоняется ближе. Так близко, что его запах заполняет весь мой мир. Так близко, что я вижу крошечные веснушки на его коже, могу сосчитать шрамы, пересекающие его грудь.

Он смотрит на меня безжалостно, глаза чернее ночи.

— Скажи это. После чего?



Мне приходится произнести это вслух. Впервые. Сделать реальным.



— После того, как я умру.

Слова повисают в воздухе между нами тяжёлые, неумолимые. И Коэн… улыбается. Он наклоняется ещё ближе, и в его лице нет ни тени сомнения. Он неподвижен, как скала, неумолим, как прилив.

И медленно, чётко говорит:



— Если ты думаешь, что я позволю тебе умереть, Серена, то ты, блять, меня вообще не знаешь.





***





— Что, что?



— Ну… — я качаю головой. — Что бы ты там ни хотел сказать, можешь сказать это при мне. Никаких сцен не будет.

Сэм прочищает горло:



— Можно поговорить с ним?



— Да, — говорю я в тот же миг, что и Коэн. Конечно, вопрос был адресован ему, не законной владелице тела, которой осталось недолго до гниения.



— Ладно, — Сэм глубоко вздыхает. — Честно говоря, если смотреть на твои анализы, Серена, меня удивляет, что ты вообще ещё жива. Диагноз и прогноз доктора Хеншоу, похоже, верны.

Я, конечно, это знала. Но всё равно чувствую, будто меня полоснули ножом.



Я не вижу лица Коэна, но его недовольство ощущаю каждой клеткой. Оно настолько яростное, что я всерьёз подумываю подойти и… ну, и что? Похлопать его по спине? Обнять? Смешно.

— А что, если гибриды просто такие? — спрашивает Коэн. — У нас ведь нет с чем сравнивать.



— Теоретически возможно, — отвечает Сэм. — Но её организм явно в беде. Потеря веса, недостаток питательных веществ, метаболический и сердечный стресс. Я удивляюсь, как она вообще ещё функционирует.



— Несовместимо с жизнью, — бормочу я.

Сэм нахмуривается сильнее, но мне всегда нравилась эта фраза. Я заслужила право её произносить.



— А лекарства? — нетерпеливо спрашивает Коэн.



— Доктор Хеншоу сделал всё, чтобы облегчить страдания Серены, — тихо отвечает Сэм.

Достаточно громко, чтобы это было слышно. Но Коэн не понимает. Подходит ближе, кладёт руку мне на плечо.



— Ей больно. Она почти не ест, не спит. Почти каждую ночь эти чёртовы приступы жары.



— Я могу ставить капельницы и рекомендовать щадящую еду, но холодные ванны самое надёжное средство…



— ЕЙ. БОЛЬНО. — рычит Коэн, нависая над столом Сэма.

Я жду, что врач отпрянет или подчинённо склонит голову, но в его глазах лишь глубокая печаль.



— Я знаю, Коэн. Мне жаль.



— Не извиняйся. Жалеть не твоя чёртова работа. Твоя работа лечить. Почему ты не знаешь, как это сделать?!



— Коэн, — мягко одёргиваю я, чувствуя, как сердце сжимается. Касаюсь его предплечья. Под кожей пульсируют вены. — Это было невежливо.



— Мы уже выяснили, что я не отличаюсь вежливостью. — он выпрямляется. — Найди способ это… — делает жест в мою сторону, — исправить. Понял?

Сэм кивает с мрачным видом.

Когда мы выходим из здания, Коэн вдруг останавливается. Его горло дёргается, губы сжаты, язык скользит по зубам, он сдерживается. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки. Никогда ещё я не чувствовала себя такой беспомощной.



Прости, — хочется сказать. — Я знаю, что тебе не всё равно. Я знаю, как тяжело это слышать.



Но он недосягаем, огромная, молчаливая сила рядом со мной. Его шаги в два раза длиннее моих, и мне приходится почти бежать, чтобы поспевать.

— Можешь идти чуть медленнее?



— Нет. — он кивает в сторону стаи, машет кому-то, потом идёт ещё быстрее.



— Послушай меня хоть минуту.



— Я слушаю.



— Нет, не слушаешь.



— Я умею ходить и слушать одновременно, — отвечает он, не глядя. — Наверное, одно из этих таинственных альфа-умений.



— Можешь просто… — я обгоняю его и встаю перед ним. Когда он пытается обойти, хватаю за край фланелевой рубашки. — Я знаю, что ты чувствуешь.

Он наконец смотрит на меня. И выглядит совсем не счастливым.



— Ты имеешь в виду ярость?



— Нет. Ну… да. Но дело не в этом. Я знаю, каково это узнать, что человек, кото… кто тебе дорог, умирает. — я глотаю ком, пытаюсь улыбнуться. — Я тоже это пережила.

Коэн сжимает челюсти, потом снова их разжимает. Я боюсь, что он сейчас развернётся и просто уйдёт, или, что ещё хуже, переедет меня, выезжая с парковки.



Но он говорит:



— Так вот почему ты не хотела жить со мной.



Я колеблюсь.



— Я… просто так безопаснее, наверное. Я себя не контролирую. Что, если я кого-то из твоей стаи раню? Или тебя?



Он смотрит на меня с жалостью, будто на муравья, который пытается засунуть наковальню в розовый рюкзачок.



— Знаешь что? Пошёл ты. Считать, что я не смогу тебя прижать это сексизм чистой воды.



— Есть список женщин, которые могут со мной подраться. Но в нынешнем состоянии ты в него не входишь.



— А если я случайно нападy на кого-то слабее?



— Тогда мне придётся тебе надрать задницу, — отвечает он без малейшего беспокойства. — Меня больше тревожит, что ты начнёшь бродить во сне и свалишься с утёса. Но не бойся, я этого не допущу.

Его улыбка как угроза. Я горжусь собой, что не вздрагиваю.

Он снова пытается пройти мимо, и я хватаю его за руку.



— Я знаю, ты злишься на судьбу…



— Я злюсь на тебя, убийца.



— …но я уже смирилась. Я бы хотела иметь больше времени. С… с теми, кого люблю. С этой Вселенной. С… — я машу рукой в сторону деревьев, моря, — С этим всем. Я так люблю эти земли. Но для меня это привилегия знать, что даже если я не проживу долго, Мизери в безопасности. И Ана тоже.

Это первый раз, когда я сказала это вслух. И сердце моё в тот же миг становится и лёгким, и тяжёлым, как свинец.

— Когда я умру…



— Не под моим чёртовым присмотром.



— Ладно. Но если я умру…

Вдруг его пальцы вплетаются в мои волосы, заставляя поднять голову.



— Серена, — его глаза всего в нескольких сантиметрах от моих, тёмные, как бездна. В ярости он величественен, и мне не страшно. — Если ты ещё хоть раз скажешь такое я сам тебя убью. Поняла?



Наверное, это многое говорит о моей вменяемости, потому что я смеюсь.



— Поняла.

Он рычит, чуть успокаиваясь. Я думаю, он всерьёз верит, что может прогнать мою болезнь одной силой воли. Может, двадцать лет в роли Альфы приучили его считать, что всё в мире обязано ему подчиняться. Но, в конце концов, он отпускает меня, и я отступаю, почти налетая на припаркованную машину. Зарываюсь руками в его худи и думаю, чёрт, эта шопинг-терапия была совершенно лишней.

— Понимаешь… — начинаю я. — Может, так даже лучше.

Он смотрит на меня с таким возмущением, что я опять хихикаю совершенно неуместно в этой сцене.

— Я просто… ну, мы всё равно не могли бы быть вместе. У тебя обет. А я… не подхожу для долгосрочных отношений. — я выдавливаю неловкую улыбку. — Это не только из-за меня, и не только из-за тебя. Между нами просто не должно быть «неразделённого чувства». Разве так не лучше?

Я почти ожидаю презрительное фырканье, приказ «садись в машину». Но Коэн долго смотрит на меня. Взгляд непроницаемый, глубокий.



— Если бы я не был Альфой, — произносит он наконец, — И ты не была больна. Что тогда?



— Что, если бы Земля была в форме гигантского листа петрушки? А люди писали бы лунной пылью? Что, если бы…



Его пальцы обхватывают мой подбородок. Заставляют снова поднять взгляд. Дышать становится тяжело.



— Что тогда, Серена?

Я не произношу этого, но он, похоже, и так слышит: мы оба знаем, что тогда. Он едва заметно кивает. И когда за глазами нарастает привычное давление, я больше не сдерживаю слёзы. Они падают на ключицу, на волосы.

— Что бы с тобой ни случилось, — шепчет он, тихо, искренне, сквозь шум ветра, — Это произойдёт только через мой труп.

Я смеюсь, потому что что ещё остаётся делать? Слежу за ним, когда он открывает передо мной дверцу. И, пользуясь моментом, может быть последним в жизни, обнимаю его за талию, вцепляюсь пальцами в фланель, прижимаюсь лицом к его груди, вдыхаю его запах и думаю, существовало ли когда-нибудь что-то настолько прекрасное.

— Можно я скажу кое-что очень, очень эгоистичное? — шепчу.

Он молчит, но я чувствую его согласие. Мне кажется, он хотел бы знать каждую мою мысль. Кажется, он мог бы разбирать мой разум по кусочкам и не устать за годы. В мире в форме листа петрушки мы бы, наверное, смеялись.

— Если бы сегодня был мой последний день, — говорю я, — Я была бы счастлива, что провела его с тобой.

Коэн кладёт ладонь мне на затылок. Я прижимаюсь сильнее, и его губы мягко касаются моего лба. Он не говорит ни слова. Почти не дышит. Но держит меня очень, очень долго.





Глава 22





Он уже смирился с жизнью без нее.



Но…



Он просто не готов представить себе вселенную, в которой её больше не существует.





В ту ночь Коэн устраивает собрание стаи у себя дома.

После душа я натягиваю легинсы и одну из его футболок (которую добрую минуту вдыхаю с абсолютно неуместным энтузиазмом) и уже собираюсь выйти в гостиную и заняться чем-то неважным, когда звонит телефон. Звонок от человека, который обычно предпочитает за минуту отправить двенадцать сообщений, чем позвонить.

— Что случилось, альфа? — спрашиваю я, охваченная паникой: вдруг Мизери звонит потому, что Коэн за моей спиной рассказал ей о моём состоянии. Клянусь, я его прирежу. Разрублю на куски и продам на фермерском рынке. За пару центов.

— Ничего особенного, — говорит она после короткой паузы. — Первый вопрос: ты одна?



— В каком смысле? В экзистенциальном или…



— Сейчас кто-то рядом с тобой?



— Нет. А что?



— Второй вопрос: ты в состоянии услышать информацию, которая, возможно, причинит тебе боль?



У меня тяжелеет сердце.



— Мизери, если…



— Нет, я серьёзно. Я говорила с Лоу о том, что случилось тогда, на северо-западе, и всё плохо.



— Насколько плохо?



— Очень плохо. Ну, настолько, насколько плохо может быть наша жизнь.



— Вау.



— Ага. С тех пор, как я узнала обо всей этой травме, я чувствую себя куда менее особенной.

Я сажусь на край матраса.



— Это про тот культ, с которым я, возможно, связана родственными узами?



— Коэн тебе рассказал? — она звучит удивлённо. — Лоу сказал, что он, скорее всего, этого не сделает.



— Часть рассказал. Вчера случилось кое-что странное, — говорю я. Самое мягкое выражение недели. — Какой-то тип напал на меня и кричал пророчества, будто вытащенные из словаря синонимов.



— Подожди, я думала, эту секту уничтожили двадцать лет назад?



— Они тоже так думали. Сюрприз!

Следует долгая пауза.

— Круто.



— Ага, — я падаю обратно на подушки. — Просто шикарно.



— Серена, а мы плохие люди?



— Эм… Морально? Духовно? Финансово? Всё-таки я каждый год заполняла твою налоговую декларацию и пользовалась всеми лазейками этого средневекового налогового кодекса, так что…



— Я имею в виду, что, наверное, мы что-то сделали, чтобы заслужить весь этот кошмар.



— Ну… — я тру живот, размышляя, не новое ли это проявление моих бесконечных симптомов. — Мы же притворялись, будто ты обезумела от кровожадности, когда мистер Барка порезал палец.



— И он обмочился от страха. Знаешь что? Оно того стоило.



— Возможно. Но не уверена, что наша жизнь нуждалась ещё и в сюжетной линии про культ.



— Полностью согласна. Может, бросим всё и проведём остаток дня, глядя вместе эту документалку про милф?



— Да, пожалуйста.



— А вот и хрен. Я всё равно расскажу тебе о секте, до мельчайших деталей, хочешь ты этого или нет. Что ты уже знаешь?

Я глубоко вдыхаю.

— Что Константин был чем-то вроде оборотничьего аналога Распутина.



— Понятия не имею, кто это.



История никогда не была её сильной стороной.



— Ты знаешь, чего Распутин добивался? Что он обещал своим последователям?



— Откуда ты знаешь, что он что-то им обещал?



— Разве не в этом смысл любой секты? Я ваш лидер, вы делаете, что я скажу, а я дарую вам бессмертие, неиссякаемое богатство, перерождение в мире, где всё пахнет ананасом…



— А что насчёт «я превращу вас в оборотней»?

Я резко сажусь, настолько быстро, что сама удивляюсь своим мышцам пресса.



— Ты шутишь?



— Ни капли. Совершенно безумная история. Эта секта существовала уже семь поколений. Её основатель был одним из тех чокнутых «оборотни это высшая раса», убеждённых, что все остальные виды должны посвятить жизнь благородной миссии, массировать им ступни. Оборотни должны владеть средствами производства и всё такое.



— Звучит знакомо.

— Абсолютно. Роско, бывший альфа Юго-Западной стаи, был из того же теста. Его жена Эмери, тётка Коэна. И я уверена, что некоторые стаи на восточном побережье не позволят тебе закончить начальную школу, если ты не знаешь хотя бы десяти ругательств в адрес вампиров. Мир полон ублюдков, и эти навозные жуки в нём процветают. К несчастью, основатель культа оказался слишком безумен даже для большинства оборотней. Он родом из юго-запада, но там его вежливо попросили убраться. Лоу использовал выражение «отправили в изгнание» не знаю, был ли он просто драматичен или это у них реально официальная процедура.

— Почему его изгнали?

— Может, от него шли слишком хреновые вайбы? Неясно. Но он забрал семью и друзей и поселился на границе между юго-западом, северо-западом и самыми глухими человеческими землями. Там они коротали время, записывая свои «священные тексты» на внутренней стороне коробок от хлопьев. Сначала это было крошечное поселение, меньше двадцати оборотней. Другие стаи следили за ними, даже поддерживали связь, но десятилетиями ничего примечательного не происходило. Пока дочь основателя или дочь его сына, Лоу пытался нарисовать схему, но у него не вышло, не встретила своего истинного спутника на торговой ярмарке с северо-западной стаей.

— Константина?

— Нет, какого-то парня по имени Йохем. Сначала они собирались жить в его стае. Но сюрприз! Йохем решил, что у секты есть несколько здравых идей, и что другие виды действительно должны подставить мягкий живот и позволить оборотням их сожрать. Так что парочка переселилась к секте. Привела друзей. Завела детей.

— Среди них был и Константин.

— Знаешь, ты чертовски умна для гибридки.

Я с трудом сдерживаю смех, пока не начинают болеть щёки. Иногда я так скучаю по Мизери, что боль будто рвёт меня изнутри.

— Так вот, фишка с Константином была в том, что он тоже был абсолютно безумен, но гораздо умнее. Он рано понял, что, если хочет выйти на продвинутый уровень семейного культа, ему нужны последователи. Но большинство оборотней, даже самые законченные засранцы, не хотели бросать уютные стаи ради костра, у которого можно рассуждать о своей бесконечном превосходстве. Тогда он обратился к человеческим соседям. Но им нужно было что-то взамен. И что может быть ценнее, чем стать быстрее, сильнее, жить дольше и иметь пушистую вторую форму?..

— Чёрт побери, что он им рассказал о том, как превращать людей в оборотней?

— Похоже, его план сводился в основном к укусам, взаимному питью крови и обильным сексуальным ритуалам.

Я стону. Это слишком глупо, даже для меня.

— А как насчёт того, что они разные виды? А наука?

— Ты такая циничная. Немного науки никогда не должно стоять между братством и его страстью к ежемесячной вой-безумине.

— Это же бессмыслица. Мы оба жили среди людей. Ты когда-нибудь встречала кого-то, кто хотел бы быть оборотнем?

— Нет. Но я никогда не встречала никого с фетишем на пупок, а такие бывают.

— Серьёзно?

— Альвинофилия. Можешь загуглить. В общем, примерно через десять лет у Константина появляются сотни последователей. Многие из них люди из окрестных деревень, но некоторые приезжают и из города. Они по сути слуги и бесплатная рабочая сила, что в свою очередь привлекает новых последователей из числа оборотней. Руководящий состав состоит исключительно из оборотней. Карьера Константина как харизматичного лидера набирает обороты. Когда мужчины делают то, что он говорит, они становятся настолько сильными, что могут поднимать женщин на пляже одним мизинцем. А когда женщины делают то, что он говорит… — она замедляет речь. Вдруг горло сжимается, потому что я понимаю, что она вот-вот скажет. — … их дети могут родиться оборотнями.

Я закрываю глаза. Жду, пока комната перестанет кружиться. Этот сценарий сидит на мне, как будто сшитый по фигуре.

— Как я.

— Ну, ты гибрид не потому, что твоя мама пила кровь оборотней. Но… да.

— Вот почему они хотят заполучить меня. Дело не в том, кто мне родственник. Они думают, что я раньше была человеком, а Константин превратил меня в оборотня.

— Да. И если тебе интересно, почему Лоу и Коэн не предположили, что ты ребёнок культа, когда узнали о твоём существовании. Ответ: предположили. Они провели расследование, но были уверены, что всех детей уже нашли. В этом моменте… этот чёртов сюжет в жизни Коэна параллелен нашему, потому что весь финальный конфликт, который привёл его к роли Альфы…

— Стоп. Не говори.



— Не хочешь знать?



— Нет… хотя да. Я думаю, это стоит услышать от Коэна.



— Ааа. Вы уже вместе спите?



— Что? Нет!



— Ну, раз это, вероятно, рано или поздно случится, хочешь заранее узнать кое-что биологическое?



— Биологическое?



— Его… член. Он…



— Этого не произойдёт, Мизери. Это было бы противозаконно. Он дал обет воздержания.



— Ладно, приняла к сведению. — она звучит так, словно раньше не знала. — Но как его пара ты должна знать, что при сексе внизу у члена…



— Хватит. У чего? Мне больше нравилось, когда ты была девственницей.



— Ну, Лоу не нравилось, так что…

Я кладу трубку и массирую глаза, пока не сотру картинку из головы, стараясь игнорировать, что мой живот будто наполнен свинцом. Потом понимаю: возможно, это был мой последний разговор с Мизери. Последний раз, когда я слышала её голос. Последний раз, когда она слышала мой.

Сразу начинаю писать:



Серена: Теперь, когда я об этом думаю… наша чёртова жизнь? Я бы ничего не стала менять.



Мизери: Серьёзно? Ничего? Даже ту часть, когда антивампирские экстремисты перепутали наши комнаты и напичкали тебя угарным газом, не стала бы пропускать?



Серена: Я имею в виду что благодарна, что наше несчастье свело нас вместе.



Мизери: О боже. Ты умираешь? Чёрт.



Серена: Это единственная разумная причина, по которой я говорю тебе хорошие вещи?



Мизери: Это единственная разумная причина, по которой я их слушаю.

Я закатываю глаза и бросаю телефон на кровать. Когда я иду в гостиную, помощники всё ещё там. Я машу им рукой и немного подслушиваю, включая чайник.

— …проверили все известные укрытия. Нет признаков недавней активности, — говорит Соул.



— Насколько нам известно, — добавляет Элль. — Но наши следопыты расширили поиск и всё равно не нашли ни одной зацепки. И секта доставляла проблемы не только на северо-западе. Её ненавидят все в округе. Мы спрашивали в соседних населённых пунктах, слышали ли они о возвращении секты, и они были в ужасе.



— Вы следовали за следом человека из дома доктора Сайласа?



— Насколько возможно, — отвечает Бренна. — Но он знал, что делает, скрывал запах с помощью моря.



— Совпадений между его ДНК и ДНК Серены нет?



— Нет, они не родственники. Он был чистокровным оборотнем. По словам эксперта, большую часть жизни он провёл в форме оборотня.

Я выдыхаю, продолжаю возиться на кухне.



— Есть какие-то маркеры Северо-Запада в его ДНК?



— Нет.



Коэн медленно кивает.



— Хорошо, что их не так много, иначе мы бы уже их нашли.

— Может, мы могли бы их выманить, — думаю я вслух, расставляя на журнальный столик чашки с горячей водой и пакетики чая для всех.

Вдруг становится так тихо, что звон посуды звучит громче бензопилы. Но я не сдаюсь.

— Они считают меня своим личным чудом Франкенштейна, созданным специально для них, и готовы пойти на многое, чтобы заполучить меня. Если бы я была на их месте, я бы подумала, что именно меня нужно использовать для вербовки новых последователей.

Я усаживаюсь между Коэном и подлокотником дивана, стараясь не обращать внимания на то, как мой бедро касается его. Напряжение в комнате густое и неприятное, но я не обращаю внимания и мягко прижимаю колено к массивному квадрицепсу Коэна, чтобы он не сидел так широко.

Он не двигается, так что я прижимаю сильнее.



Он игнорирует меня.



Пока Соул не говорит мне:



— Мы не уверены, действительно ли ты ребёнок культа, дорогая. И чтобы было ясно, мы никогда не будем плохо о тебе думать из-за обстоятельств твоей…



— Я знаю. — я улыбаюсь. Успокаивающе, надеюсь. — Но чем быстрее мы устраним эту угрозу, тем лучше для стаи. А так как мы не можем найти культ, возможно, лучшим решением будет использовать меня как приманку…

Вдруг все помощники одновременно вскакивают, как будто получили одно и то же сообщение от чужеродной матери. Я наблюдаю, как они жестко кивают Коэну и потом поспешно исчезают. Когда я поворачиваюсь к нему, вижу, с каким выражением лица он смотрит, и понимаю, что их спугнуло.

— Итак… — я смотрю на чашки. — Похоже, что я зря приложила все эти усилия.



— Ты переживёшь.



— По мнению нескольких врачей, нет.

Его лицо становится ещё более мрачным.

— Извини. Я только что разговаривала с Мизери по телефону. Видимо, я всё ещё в режиме «чёрного юмора».



Было бы логично, если бы теперь, когда освободилось больше мест, кто-то из нас пересел куда-нибудь. Но мы этого не делаем, и Коэн продолжает смотреть на меня сурово, воплощая саму суть злого взгляда.

— Ты можешь в любой момент прекратить пренебрежительно относиться к своей жизни.



— Ааа. Спасибо. Есть ещё что-то, что ты великодушно разрешаешь мне, Альфа?

Он хватает меня за подбородок.



— Можешь хоть раз быть послушной?



— Я попробую. — я улыбаюсь. Нижняя губа касается его большого пальца. — Почему ты сразу не сказал мне, что подозреваешь, что я могу быть ребёнком культа?

Он медленно отпускает меня, не отводя взгляд с моих губ.

— Дай угадаю. Ты не хотел меня лишний раз тревожить, если это окажется неправдой. — я расслабленно откидываюсь на спинку дивана. — Скрываешь информацию, чтобы никого не ранить… Напоминает что-то, за что недавно кого-то сильно критиковали…

Его рука скользит к моей шее, сжимаясь почти угрожающе вокруг неё.

Я смеюсь, не обращая внимания.

— Всё в порядке, Коэн. Я прощаю тебе.



— Ааа. Спасибо, — насмешливо повторяет он, но лицо остаётся серьёзным. — Ты помнишь интервью, которое давала? Людей перед телестудией?



— Не совсем. Что… — я вздрагиваю. — Мужчина с плакатом. Кричал что-то про… возрожденное мясо?

Он кивает.

— То, что он выкрикивал, слишком точно совпадало с реальностью. Я поручил Амандe следить за ним, но это было на территории людей, среди толпы. Она не могла превратиться и потеряла его из виду.



— Понятно. Сколько детей было в культе?



Коэн сжимает губы, явно обеспокоен, и всё моё тело наполняется нежностью к нему. Я бы отдала целый год своей жизни, которой у меня и так почти нет, чтобы поцеловать его в уголок рта. Глубже, где растёт щетина. Я бы сделала нелегальные, возможно, неэтичные вещи, лишь бы зарыть нос в изгиб его шеи, где запах сильнее всего.

— Несколько. Пара оборотней, которых взяли семьи из Северо-Западной стаи. Но людям легче скрываться, и более двух десятков несовершеннолетних пережили конец культа. Мы сотрудничали с человеческими организациями, следили за ними, насколько могли, но не имели доступа к их документам.

Так вот как это было. Десятки сирот, точно как я. Интересно, помнят ли они что-то. Были ли мы когда-то друзьями. Где они теперь? Это слишком много для одной ночи. Я не могу это осознать.

— Мне пора спать, — говорю я.



— Хорошо. Какая комната?



— Эмм… моя?



— Ладно. Тогда мы спим там.



— Мы?



— Мы.



Я поднимаю бровь.



— Ой-ой. Воздержание под угрозой.



Его взгляд уничтожает меня и всё остальное на этом континенте.



— Я останусь в человеческой форме и буду следить за твоей температурой. Так мы заметим лихорадку раньше, и она не повторится так сильно, как вчера.

Я приоткрываю рот, чтобы сказать: «Я не хочу доставлять тебе неудобства. Я справлюсь сама. Всё хорошо.» Но, возможно, это не так. Возможно, я справляюсь сама, но всё равно хочу помощи. Может, он хочет, чтобы я создавала ему трудности. Может, он делает это ради себя так же, как и ради меня. Поэтому я просто говорю:



— Спасибо.



Я опускаю голову на подушку дивана, прижимаюсь к его плечу. Не стараюсь скрыть, как зарываю нос в мягкий, изношенный фланель. Он, кажется, не возражает: я чувствую его удовлетворение и облегчение, что ему не придётся спорить со мной. Сладкий, радостный вкус во рту.

— Знаешь что? Может, твоя комната всё-таки лучше.



— Почему?



— Удобнее кровать. Ванна. — я моргаю несколько раз, закрываю глаза. — Пахнет тобой.

Он тихо ворчит что-то, непонятное мне. Прежде чем я успеваю попросить повторить, я уже крепко сплю.





Глава 23





Эмм… чёрт.





Когда кто-то будит меня посреди ночи, первой мыслью приходит: Коэн был прав.



Что обычно я признавать не люблю.

— Давай же, убийца. — большая, мозолистая рука откидывает с лица мои влажные волосы. Прикосновение тёплое и уверенное, должно бы быть слишком сильным для меня, но мне это нисколько не мешает. Точнее, когда он отпускает меня, с моих губ вырывается тихий стон.

— Твоя ванна готова.

Я бормочу что-то непонятное, наполовину от усталости, наполовину от благодарности. Открыть глаза стоит усилий больше, чем написать докторскую диссертацию. Скоро моё тело скажет мне, что мы, согласно обычной программе, чувствуем себя так, будто по нам проехал газонокосильщик. Но этого не происходит.

Да. Коэн был прав. И я скорее утону в ванне, чем признаю это. Я медленно сажусь и стираю сон с глаз.

— Иди сюда, — говорит Коэн.

Его руки обнимают меня, и он несёт меня в ванную. На нём серые спортивные штаны и больше ничего. Я готова купаться нагишом. Осторожно он ставит меня у раковины и стягивает с меня леггинсы, умудряясь не прикоснуться ко мне в неприличных местах. Футболку я оставляю на себе. Затем он снова поднимает меня и медленно опускает в ванну. Мой палец задевает гладкую поверхность, и…

— Нет, — говорю я.

Это тихая команда, но Коэн без колебаний останавливается.

— Слишком холодно, — спокойно объясняю я. И правда спокойна. Почему меня обычно так мучают сомнения? Я ведь точно знаю, что мне нужно. Я знаю, как это получить. Я знала это всегда. — Я не хочу замёрзнуть.

Коэн меня не понимает. Он осторожно ставит меня обратно у раковины.

— Дай мне добавить больше тёплой воды…



— Нет, — повторяю и подпрыгиваю. — Я чувствую себя странно. Как будто говорю и одновременно наблюдаю за собой. Бодрствую, но сплю.

Самое удивительное боли нет. Я… я чувствую себя… я чертовски великолепно. И я думаю, что…

Притянутая его теплом, кожей, феноменальным запахом, я подхожу ближе к Коэну. Мне не нужна холодная вода, он есть у меня. Я не знала, что кто-то может быть настолько совершенен, но вот мы здесь. Я хочу его коснуться, желаю этого так сильно, что не уверена, дозволено ли. Должно быть ограничение, насколько сильно можно желать. Если желание стремится к бесконечности, оно растягивает нас слишком сильно.

Я приближаюсь. Хлопок футболки ощущается на моих стоячих сосках совершенно неуместно, и я рву её с себя, швыряю в сторону. Футболка падает в ванну и я сдерживаю улыбку.

— Вот так лучше, — говорю я.

Коэн застывает. Его и без того подозрительные глаза сужаются. Но он — смотри, Коэн — даже не взглянул — Давай, Коэн — на моё голое тело — Я хочу, чтобы ты смотрел. Он не задаёт дурацких вопросов — «Что ты делаешь? Всё в порядке? Что здесь происходит?» и за это я благодарна. Он просто позволяет мне обхватить его талию руками и прижаться губами к груди.

Его дыхание замирает. Он такой сильный. И я… я просто так его люблю. Его характер. То, как он портит мне шутки. Как счастливой и наполненой я чувствую себя, когда он рядом. Почему мы ещё этого не сделали? Конечно, есть причины, но они кажутся мне неважными, когда эта жаждущая жара пульсирует во мне. Он тверд, как камень. Он хочет меня. Большую часть времени он даже не пытается это скрывать.

— Серена.

С кем-то вроде него я ещё не встречалась. Я могла бы жить тысячу лет, и такого больше не будет.

— Ты должна сказать мне, что с тобой происходит.

Прижимаясь губами к щели между его грудными мышцами, я тихо жужжу. Открываю рот и провожу языком по этой области, игнорируя его тихое, хриплое ругательство. Как он проводит рукой по волосам на моей шее, прижимает голову к себе, а потом отталкивает.

Его глаза одни только зрачки.



— Тебе тепло?



Я думаю и киваю.



— Прекрасно. — я глубоко вдыхаю. — Ты так хорошо пахнешь.



— Что ещё? — он берёт моё запястье и прижимает к лицу, глубоко вдыхает, как будто ищет потерянный след. Его нос скользит по моей коже, ощущение лучше любого секса в моей жизни.



— Голова? Тошнота? Головокружение?



Я тихо смеюсь.



— Нет, я не ощущаю побочных эффектов всех рецептурных лекарств. Хотя грудь болит.



Я тянусь к его груди, и не знаю, как это выглядит, но ощущения великолепные. Трение. Рык глубоко в горле.



— Может, мы могли бы…

Ладно. Тут речь о сексе. О мне, о Коэне и о сексе. Я трусь бедрами друг о друга, потому что низ живота натянут, как тетива, всё сильнее и горячее, пронизано сладкой жарой…

Коэн бормочет что-то вроде «чёрт», и вертит меня.

Мои руки оказываются на столешнице по обе стороны раковины.

Я смотрю вверх. В зеркале вижу своё раскрасневшееся лицо и стеклянные глаза. Я пытаюсь прижать ягодицы к его бёдрам. Если бы я была выше, я бы смогла…

— Ты можешь… — мне не хватает слов. Даже охваченная возбуждением, такой влажной, я не могу сказать это. Попробую ещё раз.



— Мы можем делать что угодно, все что ты хочешь, я… выполню всё, о чём ты попросишь. Ради тебя. Не веришь? Попробуй. Научи меня справляться с этим.

Но Коэн приказывает:



— Замри, — и делает нечто странное.

Проводит рукой по моей шее.



Наклоняет мою голову чуть вперёд.

Наклоняется и обводит языком верхний шейный позвонок.



И я умираю.

— О, Боже. — звук, что я издаю, неприличен. Такой откровенно беззастенчивый, что приходится закрывать глаза и притворяться, будто это не я. Но ничто никогда не ощущалось так хорошо, как быть облизываемой Коэном именно здесь. Хотя по логике это не должно быть соблазнительно. На самом деле это похоже на то, как он пробует еду на соль при готовке.

Но вкус явно неправильный. Он тихо, хрипло, от сердца бормочет:



— Чёрт.

Тон пробивает меня, как разрушительный шар. Он вырывает меня из транса, возвращает в ясность, и… что, чёрт возьми, я здесь делаю? Почему я бросаюсь на Коэна? Я сошла с ума? Похоже, да.



— Уже пора? Я умираю?

Он выпускает беззвучный смех, который звучит как самое чёткое «нет» на свете. Я поворачиваюсь в его объятиях. Вижу, как кровь поднимается к его щекам.



— И что теперь? — спрашиваю я.



— Пройдёт, — обещает он, почти так же задыхаясь, как и я. — Пройдёт. Болит?

Я уже за гранью всех лжи.

Смотрю ему в глаза и говорю:



— Нет, но боюсь, если ты не… не прикоснёшься ко мне прямо сейчас, я расплачусь. А если это не сработает, буду умолять. А если и это не сработает, я… разлечусь на миллион кусочков и ещё немного буду просить тебя, и я сделаю всё, если…

Он стонет и обнимает меня. Короткий, чудесный момент, он крепко прижимает меня к себе. Но жара в моём теле быстро нарастает, и когда я начинаю тереться о твёрдую часть его тела, вонзающуюся в мой живот.

Он отстраняется и спокойно говорит:

— Мне нужно идти, Серена.



— Что?



— Ты не представляешь, что здесь происходит.



Паника охватывает меня.



— А ты уже знаешь?



— Да, убийца. Я знаю. — он пытается протиснуться мимо меня, но жара в моём животе бурлит, и… я не могу это позволить.



— Я не причиню тебе боль. — его рука лежит на моей талии. Так близко к месту, где я хочу её видеть. На пару сантиметров вбок. Чуть ниже.

Но он не двигает рукой. Слезы вот-вот выступят.

— Если ты не хочешь меня, будь хотя бы честен.



Он закрывает глаза.



— Серена… — звучит так, будто ему больно.



— Потому что я хочу…



— Это не имеет никакого отношения к «хочу». Ты сейчас не в состоянии…



— Это решать не тебе, и… — яркость, что накрыла меня ранее, быстро растворяется.

Что-то тёплое, вязкое скапливается у меня в животе и почти вырывает меня из кожи. Всё слишком тесно. Слишком пусто.

— Что бы это ни было, становится хуже. И я постоянно вижу сны о тебе, и… — я смотрю ему в глаза, беру его руку и протаскиваю её между своими ногами, ведь я уверена: если он почувствует там меня, эту возню, моё непрекращающееся, насквозь мокрое возбуждение, он поймёт. Но мои движения неловки и несогласованны.

Что я, чёрт возьми, делаю здесь? Я окончательно сошла с ума? Я не могу заставить Коэна прикоснуться ко мне. Я не хочу заставлять никого прикасаться к себе.

Однако, я знаю это с бездной уверенности, мне нужно, чтобы кто-то прикоснулся.

— Понимаю. Тебе не нужно… Есть кто-то другой, кто мог бы помочь…?

Это глупый вопрос, и как только я его произношу, понимаю: одна лишь мысль о том, чтобы кто-то другой, кроме Коэна, коснулся меня, разжигает во мне желание рвать мясо с костей. Судя по глубокому, хриплому, неудержимому рыку Коэна, он этого не знает.

— Ты не будешь… чёрт с ним. — он несёт меня к кровати, садится на край матраса и сажает меня между своих расставленных ног, лицом от себя. Почти на колени. Когда я пытаюсь тереться о него, следуя за его эрекцией, он крепко прижимает мои руки к бокам. Его захват похож на фиксацию в стальной мышечной рубашке с этим навязчивым запахом. Именно то, что мне нужно. Я с тобой, говорит он мне. Мне больше не нужно контролировать себя, он делает это за меня. У меня есть разрешение умолять и корчиться в его объятиях.

— Это, — рычит он мне в ухо, — не то, что стоит проверять с Альфой. Не когда ты на пороге своей жары.



— Прости, — я на грани слёз. Чувство вины ощущается, как тысяча иголок в груди. — Я бы никогда так не сделала. Это просто…



— Я знаю. — Он целует меня в плечо, совсем лёгким прикосновением губ. — Я помогу тебе. Но ты должна делать то, что я говорю. Понятно?

Я киваю судорожно.



— Пока ты меня трогаешь. Пока ты…



Он слегка кусает место, куда только что приложил губы. Предупреждение.



— Так это не работает, убийца. Ты делаешь, что я говорю без условий.

Ясно. Ладно. Я слишком отчаянна, чтобы спорить с ним. Внутри меня нет ничего, кроме желания достичь оргазма.

Я нисколько не стыжусь, когда он спрашивает:

— Что именно ты делаешь сама?



— Я не… уже несколько месяцев. — у меня были более насущные проблемы, хотя сейчас я не могу вспомнить, какими именно. Какое ещё дело было важнее? — Прости, я…



— Шшш. Всё в порядке. — он облизывает впадину на моей шее, посылая разряды по позвоночнику. — Я же сказал, что помогу, помнишь?

Помощь заключается в том, что он наклоняет меня через кровать и нажимает на матрас, и я тихо стону, когда он берёт мою руку, переплетает свои пальцы с моими и ведёт её к нижней части живота, где мои трусики прилипают к коже. Кажется неправильным, что это всё, что на мне осталось, учитывая, что Коэн явно полон решимости не касаться меня больше нигде.

И тут моё сердце становится тяжёлым. Я вдруг понимаю, что он даже там не прикоснётся.

— Ты будешь использовать свои пальцы, — приказывает он, отпуская мою руку. Его губы горячие у моего уха. — И будешь делать это сама.



— Что? Но я…

Его зубы сжимают нежную часть моей шеи, почти слишком сильно. Мне хорошо. Я извиваюсь на его груди. Стону от фрустрации. Безмолвно умоляю.

— Скажи мне, убийца, — он опускает нос в изгиб моей шеи, — Как тебе пришло в голову, что это можно обсуждать?



— Пожалуйста, используй пальцы. Почему ты не хочешь…



— Не рассказывай мне, что ты думаешь, что я хочу. Это твоя проверка и ты не можешь выдвигать условия. Ты пообещала делать, что я скажу. — поцелуй в щёку. — Ты хочешь быть той, кто нарушает обещания?

Я трясу головой, задыхаясь.



— Хорошая девочка. Пальцы. — приказывает он. — Быстро.



Без всякого стеснения я засовываю руку в своё бельё.



— О, Боже. Это… слишком. Слишком много. Почему я такая влажная?



— Это нормально, — говорит он. — Тебе понадобится.



— Д-для чего?



Он выдыхает на моё плечо.



— Не думай об этом. Просто ласкай себя.



Я немного теряюсь, пальцы скользят между половыми губами. Я делала это достаточно часто, чтобы было легко. Но ощущение такое, будто внутри надувается шар, который не лопается. Бёдра дергаются нетерпеливо, я кругами тру клитор, дергаюсь, изо всех сил, и… почти плачу.

— Медленно, — рычит Коэн. — Можешь помедленнее?



Я могу. Боже, да, могу. И сразу становится намного лучше. Его запах доволен мной, и я погружаюсь в это ощущение. Откладываю голову на его плечо.

— Тебе нужно что-то внутри, чтобы кончить?

Я качаю головой. Обычно нет. Но сейчас хочу.



— Ладно. — он глубоко вдыхает, словно я для него так же хороша, как он для меня. — Ты отлично справляешься, убийца.



— Да? — стону я.



— Да, милая, — его смех мягкий, возбуждённый. — Я пытаюсь составить в голове список того, чего бы не стал делать, чтобы получить разрешение прямо сейчас лизать твою киску… но ничего не приходит в голову.



— Так почему же ты этого не делаешь?



— Потому что ты никогда меня об этом не просила. И нет, сейчас это не считается. Раздвинь ноги немного шире. Ещё чуть-чуть. Да. — последнее слово он выдыхает с трудом, почти задыхаясь. Как будто получает удовольствие, как будто сохраняет этот вид в своей визуальной библиотеке.

— У меня нет права, но черт, я хочу увидеть достаточно, чтобы представить, что будет дальше. — его язык скользит по чувствительной точке на моей шее, и через мгновение я уже почти кончаю.

— П-почему это так хорошо? — спрашиваю я.



— Что?



— Когда ты касаешься меня… там.



— Где? — он отпускает меня на мгновение. Снова проводит рукой по моим волосам через плечо и обнажает мой спину.



— Здесь? — на этот раз он чуть касается зубами кожи между лопатками, и моя голова разрывается на тысячи кусочков.

Я изгибаюсь, как парус, без дыхания, без слов. Киваю судорожно, пока мои пальцы всё быстрее скользят под влажной тканью моего белья, и…

— Я не говорил, что можно ускоряться, — упрекает он меня и слегка шлёпает по руке.

Я сжимаю зубы и останавливаюсь. Продолжаю медленно, круговыми движениями, которых одновременно слишком много и недостаточно. Всё моё тело пылает.

— Это твои железы, Серена. Никто тебе не показывал?



— Нет.



— Возможно, так даже лучше. Я бы убил этого человека на месте. — ещё лёгкое царапание зубами. Все мышцы напрягаются, и я боюсь, что вот-вот потеряю сознание. — На твоей коже есть пять мест, где твой запах сильнее, и где ты реагируешь гормонально наиболее сильно.



— Пять?



— Внутренние стороны запястий. — он поднимает мою левую руку к своим губам и слегка кусает ладонь снизу, вызывая дрожь. — По обе стороны шеи. — он сосёт правую сторону дольше, чем нужно для простой демонстрации. В конце я трясусь так сильно, что едва могу держать пальцы на клиторе. — И сзади на шее. — ещё одно медленное, наслаждающееся лизание. Мои глаза закатываются.

— Так… хорошо, — выдавливаю я невнятно. — Это… хорошо.

Его смех делает меня ещё более дрожащей.



— Это место особенное. Там я бы укусил тебя, Серена. Сверху, где одежда не скрыла бы следа. И каждый день я бы лизал укус, чтобы ты помнила. — он сосёт, и удовольствие охватывает меня так сильно, что я отдёргиваюсь. — Если бы ты знала, что крутится у меня в голове каждый раз, когда твоя шея открыта, ты бы ходила в каком-нибудь гребаном плаще.



— Я… хочу знать. Скажи мне.



— Было бы глупо, убийца. На самом деле тебе не стоит подпускать меня так близко. К себе.

Ещё один поцелуй. Потом он накрывает мою спину занавеской моих волос и снова слегка касаясь моей руки, даёт молчаливый приказ продолжать. В тот же миг я снова почти кончаю. На самом деле я думаю, что на этот раз пересеку черту, но что-то удерживает меня.

— А что с… а что с тобой?



— Хм?



— Где мне нужно укусить тебя, чтобы показать, что ты мой?

На этот вопрос Коэн замирает. А потом, слишком долго думая, тихо, взрывным шепотом ругается у моего ключицы:

— Я ненавижу…



— Что?



— Как ты совершенна. Последние двадцать лет я молился, что если где-то ходит моя пара, чтобы я с ней не пересекся. А потом я встретил тебя, и, Серена… нет ни одной вещи, которую я хотел бы изменить в тебе. Я никогда не жалел, что познакомился с тобой.

Вдруг слёзы хлынули по моим щекам.



— Ты не ответил на мой вопрос, — говорю я, ускоряя движение пальцев.



— Думаю, я хотел бы, чтобы ты укусила меня прямо под челюстью. Люди посмотрели бы на укус и сочли его непристойным. Но они сразу поняли, кому я принадлежу.

Его слова добивают меня, и всё начинается. Я почти кончаю. Руки Коэна охватывают мою талию, большие ладони, длинные пальцы, которые без усилий обхватывают меня от бедра к бедру теплом — игра его твёрдых мышц на моей спине — его щетина, что так сладко раздражает железы на моей шее — и это невыносимое напряжение, тянущее меня во все стороны одновременно…

Я остаюсь там. На краю пропасти, шатаясь, в вечном равновесии. Я всхлипываю. Чем сильнее трусь, тем больнее.

— Я не могу… Почему я не могу кончить, Коэн? Почему я чувствую себя такой…



— Пустой?

Я киваю. Откуда он это знает?



— Ладно. Всё нормально. Засунь пальцы внутрь.



— Нет, они недостаточно большие. Твои пальцы.

Он стонет.



— Тише. Делай, что я говорю, иначе я… да. Вот так. Я знаю, что тебе нужно. Давай. — он заставляет меня запрокинуть голову. Одна из его больших рук охватывает затылок и прижимает мои губы к своей коже.

— Продолжай ласкать себя и облизывать мою шею.



Я делаю это осторожно. И… Он громко стонет. Я замираю. Потому что…

— О, Боже, — стону я у его шеи, но это выходит как невнятный, бесформенный звук.

Постепенно я понимаю эту штуку: проводить языком там всё равно что пробовать запах Коэна на вкус. Самый эффективный наркотик, который взрывается прямо в моей крови.

И мне кажется, ему это тоже нравится. Он подбадривает тихими, похотливыми словами, говорит, какая я красивая, как совершенна, какая честь для него быть здесь со мной, что он не хотел бы иначе, что он готов на невыразимые вещи, чтобы повторить это. Я сосу, беру ещё, даже когда чувствую, как его мышцы начинают вибрировать и запах крепче окутывает меня.

— Чёрт, ты так хорошо пахнешь. — он звучит так же потрясённо, как я себя чувствую. — К чёрту обет воздержания. Я хочу быть так глубоко в тебе, что могу едва дышать…

Этого достаточно. Одна мысль о том, чтобы чувствовать его глубоко внутри. Из мира, где мы с ним. Возможно. Моё тело напрягается, взгляд мутнеет, и оргазм, что приходит, такой сильный и внезапный, что я не могу отличить удовольствие от боли.

Возможно, после этого ничего не будет, ничто не сможет продолжить этот момент. И честно, меня это не волнует. Я забываю всё, свои пальцы, гордость, стучащее сердце, и вдыхаю только его.

Коэн.

Я не замечаю, как меня укладывают на кровать, прижимают к себе. Мои нервные окончания какое-то время отключены, но как только я снова способна, я поворачиваюсь, наслаждаюсь чувством своей обнажённой груди у его груди, кожа к коже, почти достаточно близко, чтобы…

Туман в моей голове рассеивается. То, что только что произошло, бьёт меня, как удар в желудок. Мне дурно. Голова кружится.

Я буквально заставила Коэна…

Он Альфа Северо-Западной стаи, и он не должен…

Он не может… но я…

— Всё в порядке. — он целует меня в лоб. Я пытаюсь оттолкнуть его, но захват слишком крепкий. — Серена. Всё хорошо.

— Но я…



— Нет, не ты.



— Но я…



— Нет.



— Ты даже не знаешь, что я…



— Я могу читать твои мысли, забыла?

Он не может. И не делает этого. Но я расслабляюсь в его объятиях, слишком устала, чтобы сопротивляться.

И раз мы так близко, и, похоже, ему это не мешает, я позволяю своей ноге скользнуть по его бедру, не думая об эрекции между своими ногами. Моя нога прижимается к его горячему члену. Впервые в жизни я по-настоящему понимаю значение слова «пульсировать».

Я хочу предложить ему свою помощь. Но… разве это не только ухудшит ситуацию?

— Прости, — говорю я искренне. — Всё это мне так жаль.



— Всё в порядке. — он вздыхает. Каким-то образом притягивает меня ещё ближе. — Мне никогда ничего не было менее жаль. — Коэн целует меня в лоб. Его захват ни на секунду не ослабляется, и вскоре мы оба засыпаем.





Глава 24





Он и представить не мог, что она может быть ещё совершеннее.



А потом она предложила ему свой укус.





Телефон Коэна звонит, и когда я, моргая, открываю глаза, он лежит рядом, голова на подушке, шея залита золотым утренним светом. Щетина на его щеках уже готова снова превратиться в бороду. Его черты лица, волосы, профиль: всё в нём я полюбила так безоглядно, что мне хочется уткнуться лицом в его грудь и кричать до хрипоты, пока не сорвутся голосовые связки. Его губы приоткрываются.



— Всё в порядке? — спрашивает он.



Он звучит бодро, хотя глаза по-прежнему закрыты.

— Да. — я не успеваю спросить, как он сам себя чувствует. Свободной рукой, той, что не обнимает меня за талию, он тянется к телефону, принимает звонок и включает громкую связь.

Глаза у него всё ещё закрыты.



— Сэм, — говорит он.

Откуда он знает…

— Прости, что звоню так рано, — доносится голос Сэма. — Кажется, у меня есть новости о состоянии Серены.

— Да ну, — бормочет Коэн.

— Что? Я тебя плохо…

— Увидимся у тебя в кабинете. Через двадцать минут. — он сбрасывает звонок, устало потирает лицо и наконец поворачивается ко мне.

— О чём речь? — спрашиваю я.

— О тебе. — мягко высвобождаясь из моих объятий, он садится. Его движения, эта лёгкость и контроль над каждым мускулом живота раздражают и восхищают одновременно.

— Что Сэм мог узнать меньше чем за сутки?

— Ничего. Но его напарница акушерка. — он перекатывает плечами, потягивается, а я стараюсь не смотреть на архитектурное совершенство его спины. Помню, что он слышит, как у меня учащается сердцебиение, и чувствует… всё. — Думаю, он поговорил с ней о твоей ситуации, и она поняла, в чём дело.

— В каком смысле?

Он меня игнорирует и направляется в ванную.



— Одевайся. Через десять минут выходим.

— Куда?

Он оглядывается через плечо, на губах мелькает едва заметная улыбка.



— На урок биологии.



***

Коэн прерывает Сэма спустя секунд тридцать после начала его нарочито официального объяснения, почему он решил привлечь ещё одного специалиста:

— Просто позови Лайлу. Мы оба понимаем, что Серену стоит передать в её руки.

Смущённый Сэм выходит, и спустя пару минут в кабинет входит Лайла, садится за стол. Сэм не возвращается.

— Коэн, — говорит она, — думаю, нам лучше поговорить наедине.

Коэн хмурится.



— Разве речь не о Серене?

Она колеблется, потом кивает.

— Тогда скажи это при Серене.

— Это… щекотливая тема.

— И касается её тела. Я, может, и не кадровик стаи, но готов поспорить, что она должна узнать раньше меня.

— Альфа, я…

Между его бровями пролегает глубокая складка. Лайла мгновенно замолкает.

— Слушай как будет, — спокойно говорит он. — Я выйду, а ты расскажешь мисс Пэрис всё, что нужно. Потом, если она захочет, сама перескажет мне.

— Всё нормально, — перебиваю я. — Мне бы хотелось, чтобы Коэн остался.

— Коэн, — говорит Лайла, и в её голосе теперь меньше покорности члена стаи и больше мягкости старой подруги, той, что знала его ещё юным. — Тебе это не понравится.

Он пожимает плечами легко и беззаботно.



— Что ж, значит, придётся быть взрослым мальчиком, да?

— Такое ощущение, будто я не понимаю какой-то старой шутки, — вмешиваюсь я. — Или сама в ней участвую. Что я упускаю?

Лайла улыбается примиряюще.



— Скорее, не ты что-то не поняла, а твои врачи. Они так сосредоточились на повышенном уровне кортизола, что вполне логично связали с ним твои самые острые симптомы, но не заметили более крупную картину.

— Картину чего?

Она делает паузу, подбирая слова. А Коэн в это время выглядит так, будто смотрит сериал в десятый раз. Что бы ни прозвучало дальше, его это не удивит. Он, кажется, и сам мог бы всё объяснить.

Что, чёрт возьми, происходит?

— Дело в том, — говорит наконец Лайла, — Что у тебя также значительно повышен уровень эстрогена. Но из-за подозрения на другую болезнь доктора Хеншоу и Сэм решили, что сложное взаимодействие между эстрадиолом и…

— Лайла. — я смягчаю перебивание улыбкой. — Очень мило с твоей стороны, что ты стараешься их оправдать, и я обещаю, что не буду их винить. Ну, не за неправильную интерпретацию моих анализов. Но ты говоришь слишком много непонятного, а напряжение убьёт меня быстрее, чем кортизол, так что…

— Эструс, — вырывается у неё. — Ты входишь в эструс.

— Ага. — я киваю, откидываюсь на спинку стула и потираю виски.



Пытаюсь вспомнить хоть что-то об «эструсе» и «эструсах», но в голове пусто, как в выжженной пустыне.



— Неподготовленные люди назвали бы это «течкой», — спокойно добавляет Коэн, и осознание обрушивается на меня, как колонна бронированных грузовиков.

Моё поведение прошлой ночью.



Сны.



И всё, что делал Коэн.

— Медики тоже называют это так, — тихо добавляет Лайла. — Просто этот термин может звучать… не очень приятно. Я не хотела тебя напугать.

— Ты не напугала, — отвечаю я совершенно напуганная. — Это… что-то, что бывает у оборотней?

— Да. Обычно в волчьем обличье.

— Но я… — я показываю на себя. — Очевидно, не в волчьем.

— Даже внезапная течка в человеческой форме не является чем-то неслыханным. Я работаю уже десять лет и видела несколько подобных случаев.

— Из-за чего это может произойти?

— Стресс. Лекарства. Но чаще всего из-за близкого контакта с сексуально совместимым партнёром.



Она произносит последние слова с такой безупречной нейтральностью, что почти можно поверить, будто речь о чисто теоретических вещах. Но я вижу, как под столом она переплетает пальцы, как нога нервно подрагивает.

Меня саму накрывает волна беспокойства, будто невидимая петля затягивается у горла, и держит её конец. Коэн. Желание повернуться к нему сильнее, чем потребность дышать.

Но если я это сделаю, мы оба вспомним, как я к нему прижималась прошлой ночью. А бедной Лайле не заслужено придётся стать свидетелем этого безумия.

— Серена, у тебя в последнее время были трудности с превращением? — спрашивает Лайла.



Я киваю и она улыбается с оттенком торжества.



— Прости. Я не рада, что… ну, ты понимаешь. Просто… есть биологическое объяснение, я могу объяснить…

— Не нужно, — поспешно говорю я.

— …и ни одна из моих пациенток не могла обратиться, пока их цикл не завершался.

— Почему приступы жара усиливаются именно ночью? — спрашивает Коэн.

— Простые суточные колебания. Они учащаются, потому что приближается эструс. Учитывая, что Серена наполовину оборотень, трудно точно предсказать, когда он начнётся. Но я бы сказала… скоро.

К сожалению, дальше я не могу откладывать самое главное. Вопрос. Закрываю глаза. Мысленно вырезаю из мозга часть, отвечающую за стыд.

— Что со мной будет, когда всё это начнётся? — спрашиваю я.

Может, стоило бы попросить Коэна выйти. Но после прошлой ночи он имеет право знать, во что именно мы с ним вляпались. И пусть Лайла говорит сразу при нас обоих. Это всё равно менее неловко, чем потом объяснять всё ему самой.

— Ну… — Лайла прочищает горло и с тоской смотрит на настенный календарь, будто мечтает повернуть время вспять и стать графическим дизайнером. — Тут нужно кое-что учитывать, когда речь идёт о…

— Просто скажи ей, — спокойно велит Коэн.



Вчера, в этом же кабинете, он звучал так яростно, что я всерьёз задумалась, не стоит ли отправить семье Кейн корзину с гортензиями и извинениями.



Сегодня я вообще не понимаю, что у него на уме.

Лайла кашляет и очевидно, тянет время.



— Некоторые симптомы уже проявились. Потеря аппетита. Непонятные боли. В ближайшие дни, скорее всего, появится выраженный инстинкт гнездования.

— Только не говори, что я начну собирать веточки и плести из них корзины.

— Скорее, ты начнёшь окружать себя запахами, текстурами и предметами, которые действуют успокаивающе. Цель создать пространство, где тебе будет комфортно во время непростого периода.



— Что значит предметы? — спрашиваю я, уже опасаясь, что она сейчас выдаст список вибраторов.

Но ответ оказывается даже хуже.

— Точного перечня нет. Это может быть что угодно: мягкая ткань, вещь человека, рядом с которым ты чувствуешь себя в безопасности. Некоторые собирают особенные предметы и раскладывают их определённым образом. Комбинируют материалы.

— Почему все звучит так, будто мне понадобится диплом магистра?

— Совсем нет, — мягко говорит она. — Здесь нет правильного или неправильного способа. Это инстинкт. Нечто глубоко первобытное. — она чешет нос. — Возможно, ты уже начала, просто не осознаёшь.

Её взгляд скользит к красной фланелевой рубашке оверсайз, которую я украла у Коэна, и я чувствую, как сердце стучит где-то в щеках.

— О, — выдыхаю я, вспоминая свою комнату в хижине Коэна: как я наполнила её пледами с «той самой» фактурой и подушками с «той самой» степенью мягкости. Если бы человеческие учёные работали с таким же рвением, с каким я устраивала своё ложе, вирус герпеса давно был бы побеждён.

Я уувствую себя так, будто мне только что сказали, что «детские морковки» это просто очищенные обычные. Давно нужно было догадаться, но я не догадалась. И теперь чувствую себя идиоткой.

Коэн рядом не подаёт виду, что его хоть как-то трогает мысль о том, чтобы помочь мне… мой бог… строить гнездо.

— Ты также испытаешь временные физиологические изменения, — продолжает Лайла. — Например, твой запах станет более привлекательным для потенциальных партнёров.

— То есть, в версии для оборотней «мой запах зовёт всех мальчиков во двор»?

— Ну, я не подходила достаточно близко, чтобы убедиться, начался ли процесс…



— Начался, — спокойно перебивает Коэн.

И всё.



Мы все трое застываем, словно варимся в этих двух словах. Достаточно долго, чтобы мне захотелось, чтобы меня просто проглотил вулкан.

— Это… мне стоит беспокоиться? — спрашиваю я, глядя на Коэна. Он, кажется, не понимает, к чему я клоню.



— Насколько привлекательным станет мой запах? Может, заказать себе электрошокер?

Он моргает.



— У тебя уже есть нож. Но уверяю тебя: любой оборотень, который посмеет прикоснуться к тебе без твоего согласия, испытает такие муки, что будет молить о смерти.

— Приму это за «нет». — я слабо улыбаюсь. Но его губы остаются неподвижными. Он злится? Должен бы. Я заставила его нарушить клятву. А он даже не… Хотя, какая разница? Где вообще проходит наша граница? Почувствует ли он теперь обязанность… повторить это?

— Коэн, — тихо говорю я. — Думаю, тебе стоит уйти.

Он не спорит.



— Я подожду снаружи. Позови, когда можно будет вернуться.

Как только дверь щёлкает за ним, Лайла спрашивает:



— Ты знаешь, какие обязательства есть у Альфы Северо-Западной стаи?

Я киваю.

Она выдыхает с облегчением.



А когда продолжает, напряжение в её голосе почти исчезает, и я понимаю, что весь предыдущий дискомфорт исходил от осознания того, что Коэн по закону не имеет права ко мне приближаться.

Теперь она говорит прямо, спокойно:

— Главное проявление эструса это желание секса. Сильное. Почти непреодолимое. Настолько, что будет сложно думать о чём-то другом. Некоторые сравнивают это состояние с опьянением, но это не совсем верно. Врачи не любят это слово. Эструс - особое состояние. Ты всё ещё сможешь принимать решения, но затуманенность сознания и постоянное возбуждение усложнят размышления о последствиях и отсрочку удовлетворения. Всё это продлится от двух до пяти дней. Эти дни ты проведёшь наедине с партнёром, партнёршей, или партнёрами, в зависимости от предпочтений.



Мысль о том, что кто-то, кроме Коэна, может ко мне прикоснуться, кажется абсурдной. Но я всё же киваю.

— Во время эструса обычно усиливается сексуальное поведение. Например, ты можешь сильнее, чем обычно, хотеть доставить удовольствие партнёру. В ответ партнёр, особенно оборотень, испытывает мощный инстинкт защитить самку в течке. Любая угроза воспринимается крайне остро, даже если это просто курьер с доставкой. Поэтому изоляция обычно лучший вариант.

— А если у оборотницы нет партнёра? — спрашиваю я тихо. — Это вообще возможно… пережить в одиночку?

Меня совсем не удивляет, как быстро Лайла качает головой.

— Я настоятельно не советую тебе этого делать. Скажу прямо: без партнёра ты не сможешь достичь оргазма, и всё это станет для тебя крайне мучительным опытом.

Погладь себя дальше и лизни мою шею.

Ага. К несчастью, я могу это представить чуть слишком живо.

— Но, — продолжает она, — Уверяю тебя, найти партнёра тебе будет совсем несложно. Я читала, что у людей сексуальные отношения нередко считаются чем-то постыдным или табуированным. У оборотней отношение к сексу куда более практичное, и я уверена, многие с готовностью откликнутся. И хотя я понимаю, насколько сбивающей с толку тебе кажется эта ситуация, всё же должна заметить, что большинство оборотниц переживают течку как довольно приятный опыт, который сближает их с партнёрами. Кроме того, учитывая, как непросто нам порой завести потомство, многие воспринимают усиленную фертильность как благословение.

Я закрываю лицо рукой.

— Боже, какая же я дура.

— Почему?

— Беременность ведь и есть биологическая причина всего этого, верно?

— Ну да. А ты бы этого хотела?

Раньше да. Забавно. Когда я ещё думала, что я просто человеческая сирота, идея иметь ребёнка казалась мне совершенно волшебной. Кто-то, кто будет носить мою ДНК. Кто-то, о ком я смогу заботиться. Я видела в этом некое искупление: мой ребенок точно не будет так травмирован, чтобы забыть первые шесть лет своей жизни. Мой ребенок не переживёт ни одного покушения до восемнадцати лет, и после тоже. Он не узнает, что такое настоящий страх или голод, а его счастье впитает всю печаль, которой я отравляла этот мир.

Когда Мизери ловила меня в колледже за тем, что я играла с соседскими детьми, целовала их пухлые щёки и называла сладкими, она так закатывала глаза, что у неё чуть не вываливались линзы.





— Я слышала, они какают повсюду. И съедают всю твою арахисовую пасту.



— Это ведь и про тебя верно?



—Вот именно. Нужны ли тебе две таких, как я?





Так что да. Раньше я этого хотела. Но теперь…

— Неизвестно, возможно ли это вообще, — говорю я. — Из-за моей генетической особенности.

— Понимаю. Ну, если это всё же окажется возможно, хочу, чтобы ты знала, что никто не заставит тебя делать с телом то, чего ты не хочешь. Моя задача помочь тебе сделать то, что для тебя правильно.

Я искренне ей улыбаюсь.

— В таком случае, Лайла, мне действительно кое-что нужно от тебя.

— Конечно. Что я могу для тебя сделать?

— Мне нужно, чтобы я не вошла в течку.





Глава 25





Он никогда не думал, что мир справедлив.



И всё же жестокость судьбы поражает его до глубины души. Показать ему эту женщину, всё то, что могло быть его, если бы он однажды сделал другой выбор.



— Теоретически, — говорит Лайла задумчиво, — Подавить течку можно с помощью высокой дозы прогестерона.

— Прекрасно. Тогда…

— Но мы не имеем ни малейшего представления, как подобная инъекция может взаимодействовать с твоей особой физиологией. — её взгляд падает на лабораторные анализы на столе, и она начинает перечислять



— Твоя течка началась намного раньше, чем у всех остальных пациенток, гормональный фон до сих пор в полном хаосе, и твой организм почти не реагирует на лекарства. Когда доктор Хеншоу вводил тебе стероидные ингибиторы, они не подействовали. Как и жаропонижающие. Вполне возможно, ты даже покажешь обратную реакцию.

— Но мы ведь можем хотя бы попробовать, да?

Она на мгновение замолкает.

— Серена, я с радостью помогу тебе найти подходящего партнёра…

— Дело не в этом.

— А в чём тогда?

— А если… — я закрываю глаза. — Если моё тело выбрало Коэна? Если это не только тело, а душа? Если одна только мысль о том, чтобы пройти через это с кем-то другим, вызывает во мне отвращение, и сердце сжимается так, будто его кто-то сдавил?



Из всего, что я сказала, именно это, кажется, поражает её сильнее всего. Её глаза округляются, она подаётся вперёд, будто хочет убедить меня ещё настойчивее.

— Я понимаю, что между тобой и Коэном есть связь. Течка бурное время, и естественно провести ее с тем, кому доверяешь. Мы ведь не люди, мы общаемся жестами, прикосновениями, запахами. И вполне логично, что тебе хочется быть рядом с тем, кто способен тебя понять без слов. Но ты всё равно можешь найти кого-то другого, кто подойдёт…

— Может, дело не в том, кто подойдёт, — тихо говорю я. — А в том, кто нужен.

Честно говоря, я уже не уверена, есть ли между этими словами хоть какая-то разница.

Её губы сжимаются в узкую линию.



— Серена, это запрещено. Чтобы помочь тебе пройти течку, Коэн должен будет сложить с себя полномочия, а это неизбежно приведёт к войне за его место. Хуже того, Совет может решить…



— …отделиться снова, — заканчиваю я за неё. — Я понимаю. И именно поэтому я не позволю, чтобы Коэн или Северо-Западная стая оказались в такой ситуации. Поэтому ты должна помочь мне не войти в течку.



Что-то мелькает в её глазах: решимость, понимание, возможно, и то и другое. И я знаю, она сделает то, о чём я прошу.



Когда я выхожу из кабинета Сэма, Коэна уже нет, а Бренна закатывает глаза при виде меня.



— Знаешь, чем я люблю заниматься больше всего? — спрашивает она тоном, от которого хочется испариться.



— Эм… нет. — отвечаю я неуверенно.



— Вставать в сраньё-раньё, потому что мой Альфа решил, что я должна нянчить гибридку, которая не способна позаботиться о себе сама, и ловить её плохо скрытое, уничтожающее разочарование, когда она меня видит. Просто чертовски приятно, знаешь ли.



Я краснею.



— Извини. Я просто… не ожидала увидеть тебя, вот и всё. Но рада. Правда.



— Ага, конечно. Бла-бла-бла. Пошли, — она поднимается с мягкого кресла в приёмной. — Коэн хочет, чтобы я отвезла тебя домой.



Я выдерживаю примерно четыре секунды, прежде чем спрашиваю:



— Где он?



— На границе был инцидент, — отвечает она скучным голосом.



— С сектой?



— Нет. Но всё равно связано с тобой.



— Кто это был?



— Не забивай себе голову.



— Бренна. Кто это был?



Я ненавижу, что мне приходится выпрашивать у неё крохи информации. Почти так же сильно, как она обожает тянуть, заставляя меня мучиться, пока мы идём к её машине.



Наконец, садясь за руль, она бросает через плечо:



— Вампиры. Две крупные группы пытались пробраться к тебе с севера. Их план был отвлечь наши патрули первой волной, а второй вломиться на территорию и похитить тебя. Не сработало.



— Кто их послал?



— Тут творится какая-то подлая херня. Вампиры из первой группы, которых мы должны были взять живыми, носили украшения, связывающие их с одним из членов Совета, тем, кто известен как сторонник альянсов с другими видами, что…



— …было бы просто безумно глупо.



— Именно. А про кровососов можно сказать многое, но уж глупыми они точно не бывают. Или всё-таки бывают, если решили, что мы купимся на такой дешёвый трюк. Короче, есть над чем подумать. Вторую группу было сложнее опознать, так что…



— Ваши люди связались с Оуэном?



— Ага. Он кое-кого из них узнал. Считает, что это указывает на то, будто советница Селамио назначила награду за твою голову. Но ему нужны неопровержимые доказательства. Лучше всего признание. А для этого нужен кто-то очень… убедительный. Иными словами Коэн.



Кто умеет быть убедительным.



— И вы собираетесь отправить их обратно живыми?



Она бросает на меня взгляд, полный притворного сочувствия:



— Для большинства из них этот поезд уже ушёл.



— Понятно, — хрипло отвечаю. — А ты знаешь, зачем советнице Селамио я понадобилась?



— Изучить тебя. Провести пару тестов на твоих лимфоузлах. Порезать тебя на кубики и засунуть под микроскоп. Такое вот весёлое занятие, — ухмыляется она.



И на миг её обычно угрюмое лицо становится настолько поразительно красивым, что я мгновенно понимаю, почему пятнадцатилетний Коэн когда-то был в неё влюблён.



Вспоминаю прошлую ночь. То, что он сделал со мной. Как это было.



Он не казался ни неумелым, ни неловким, ни тем более «отвыкшим».



А ведь когда-то между ним и Бренной…



— Всё в порядке? — спрашивает она, бросив на меня короткий взгляд.



— Да. Просто задумалась.



— Нет, я серьёзно. Ты же утром ходила к Сэму. Ты не умираешь, случайно?



Я моргаю. И вдруг… не знаю, как дышать. Как говорить. Как вообще существовать в этом мире.



Будто я провела месяцы взаперти, а теперь дверь распахнулась и в лицо ударил солнечный свет.



Воздух снова есть.



Есть будущее.



Я не болею.



А значит я не умру через несколько месяцев.



Я могу жить. Принимать решения. Вернуться на юго-запад, увидеть, как растёт Ана, наблюдать, как Мизери становится худшей матерью в истории.



Могу снова работать журналисткой. Или финансовым консультантом. Или провести следующие десять лет, решая только кроссворды.



Могу взять кредит, купить дом у моря и по утрам гулять по берегу.



И до конца времён выводить Коэна из себя.



Радость разливается по венам так сильно, что в машине становится тесно. Я стараюсь удержать её внутри, выпуская понемногу с каждым вдохом.



— Нет, — наконец говорю я. И впервые за многие месяцы могу произнести это по-настоящему. — Как выяснилось, я не умираю.



— Окей. Хорошо, — отвечает она коротко.



— Бренна, — говорю я после паузы, — Мы можем заехать в магазин?



— Конечно. А зачем?



— Я просто… — по щеке катится слеза, а я прикрываю улыбку рукой. — Только что поняла, что мне нужен солнцезащитный крем.





***





Остаток дня я провожу одна в хижине.



Периодически мимо проходят патрулирующие оборотни. Кто-то из знакомых, кто-то впервые представляется. Все до единого голые.



Кажется, я начинаю привыкать к образу жизни Северо-Западной стаи, потому что почти не замечаю этого.



Они проверяют, всё ли у меня в порядке, не нужно ли чего-то. Задают одни и те же вопросы, в одном и том же порядке, одними и теми же словами. Так что ясно, чьи уши за ними стоят. Того самого мужчины, который их послал.



Я звоню Ане. Потом Ане и Мизери. Потом только Мизери.



И с трудом сдерживаюсь, чтобы не рассказать им, что мне больше не нужен костюм-гриб для захоронения.



Но нельзя делиться продолжением истории, если они ещё не посмотрели первую часть.



Я хлопочу по дому: застилаю постель, открываю холодильник, просто чтобы ещё раз с любовью взглянуть на эскимо в форме единорога, что всё ещё гордо лежат на полке.



Играю на пианино, убеждённая, что бедный инструмент втайне смущён моей игрой. Ведь в сравнении с тем, как играет его хозяин, я звучy как ребёнок с кастрюлей.



Стараюсь не думать о его руках.



Затем засыпаю и молюсь, чтобы не проснуться снова в пламени. Или в жаре, которую невозможно унять.



«Приливы», — сказала Лайла. — «Эти вспышки случаются перед самой течкой. Обычно они кратковременны, но очень интенсивны. Полагаю, твои прежние приступы лихорадки могли быть именно ими».



Коэн возвращается незадолго до заката, когда я ломаю голову над старым, наполовину заполненным кроссвордом, найденным под его кроватью.



У меня была готова целая речь о том, что случилось прошлой ночью, о том, как внезапно продлилась моя жизнь. О том, что я не хотела, чтобы он нарушал клятву. Что мне жаль, что ему пришлось разбираться с вампирскими отрядами, охотившимися на меня. И что я, конечно, собиралась отчитать его за то, что он почти десять лет не мог вспомнить ответ на «пять букв, горизонтально: убывающий предел».



Но когда он входит с тёмными кругами под глазами, с растрёпанными волосами, открытый, усталый, настоящий.. всё, что я могу вымолвить



— Я приготовила нам ужин.



Он оборачивается. Смотрит прямо на меня.



— Да? — его голос насторожен.



— Ага.



— Соул сказал, что ты последние четыре часа спала.



— Я соврала, — говорю я. — В этом я хороша, ты же знаешь. И когда в дверь постучал уже четвёртый человек с вопросом, не нужно ли мне чего-нибудь, я поняла что хватит. Что с тобой случилось?



На его серой рубашке с длинным рукавом расплылось большое тёмное пятно. Он бросает на него рассеянный взгляд, будто совсем о нём забыл.



— Пойду переоденусь.



Чем ближе я подхожу, тем отчётливее чувствую запах медный, резкий оттенок свежей крови оборотня, такой непохожий на железо в моей.



— Ага, конечно. Просто царапина, — бормочу я. — Ты доказал свою альфа-несокрушимость. У тебя такой высокий болевой порог, что он, наверное, сам удивляется, видим ли мы с тобой одно и то же. Я впечатлена. Теперь снимай рубашку.



— А если я смертельно ранен? — Его бровь чуть поднимается. — Что ты тогда будешь делать, доктор?



Я театрально вздыхаю, изображая ужас:



— Разве не очевидно? Я притворюсь, будто прекрасно разбираюсь в анатомии оборотней, начну громко рассуждать, стоит ли зашивать рану, приду к выводу, что не стоит, потому что вообще не представляю, как швы работают. Затем ваткой обработаю место вокруг, старательно игнорируя самые мерзкие части. И, что самое важное, не уйду, пока не получу диплом помощника врача. Возражения?



Он прячет улыбку, но я всё равно её замечаю, даже когда он заносит руки за спину, хватается за край рубашки и снимает её.



Рана не просто царапина, но и не такая страшная, как можно было бы подумать, глядя на кровь.



— Мы заживаем быстро, — тихо говорит он.



Но прошлой ночью на его коже не было ни единого пореза. Та часть под рёбрами была гладкой и невредимой. Хотя что я понимаю? Мне ведь нельзя было его касаться. Я сама себя трогала, пока никто не заботился о нём. Несправедливо до боли, до крика.



— Что произошло? — спрашиваю я.



— Вампиры.



— Я думала, они все…



— Мертвы? — подсказывает он.



Я киваю.



— Мы оставили нескольких в живых, чтобы допросить. Но у одного верёвки оказались слишком слабо затянуты.



— И потом?



— Потом он уже не был жив. Ничего особенного.



Он скрывается в спальне, а я вздрагиваю, глядя на кровь, того же густого цвета, что и у Мизери. Отвлекаюсь. Ставлю ужин разогреваться, накрываю на стол то немногое, что есть из посуды, начинаю мыть…



Коэн появляется за моей спиной. Его ладони ложатся мне на бёдра с двух сторон. Я вздрагиваю, стакан выскальзывает из руки, падает в раковину, но, к счастью, не разбивается. Он почти не прикасается ко мне, и всё же в этом жесте такая тихая, до боли обыденная интимность, что сердце сжимается.



А когда он нежно касается носом моих волос, я просто рассыпаюсь в прах. Его голос хриплый, как растёртый в порошок кофе:



— Почему мне кажется, что ты снова играешь в «папу и маму», убийца?



Потому что именно этим я и занимаюсь. Играю.



— Прости, — говорю я, чувствуя сухость во рту. — Я не хотела…



— Да ладно тебе. Я же не сказал, чтобы ты переставала.



Я выключаю воду и оборачиваюсь. Он уже смыл кровь и надел джинсы и фланелевую рубашку, расстёгнутую на груди. Взгляд, которым мы встречаемся, говорит больше любых слов. Его можно свести к нескольким коротким: Это неправильно. Но мы всё равно это сделаем.



Я тянусь к нему и начинаю застёгивать рубашку. Каждая пуговица как новое решение, как будто я вырезаю из реальности всё лишнее, оставляя только нас и этот момент. Только нас двоих.



А потом, когда он пробует первый кусок ужина, его лицо бесценно.



— Блять!



Я сияю.



— Ты куда лучше Мизери. Мне всё равно, что вампиры не едят. Я до конца жизни буду принимать ее отказ от моей еды как личное оскорбление.



— Святой пиздец, — бормочет он, набивая рот пастой с мясным соусом.



И я подумываю, не сделать ли фото и не приклеить ли в скрапбук. Да, я писала статьи, получала награды, разоблачала махинации и судебные аферы, но…



Ладно. Возможно, я до сих пор этим горжусь. Но наблюдать, как он ест то, что приготовила я не менее приятно.



Почему меня вообще волнует мнение какого-то мужика?



Потому что он не какой-то мужик.



— В убежище нам не разрешали готовить самим, — говорю я. — Так что для меня кулинария почти акт бунта. И при этом даже не надо одеваться и выходить из дома.



— Пожалуйста, продолжай бунтовать, — отвечает он, жуя, и я решаю просто насладиться этим моментом.



Я спрашиваю, умеет ли он готовить. Он говорит, что нет, но я не верю. Не после того, как он играл на пианино. Он качает головой, это его способ смеяться, когда не хочет показывать, как сильно я его забавляю.



— Не верю, что ты дал мне сыграть аккорд до мажор. Почему ты вообще так хорошо играешь?



— Отец преподавал музыку.



— А соврал потому, что…?



— Ты спросила не «умею ли я», а «играю ли». А до этой недели я не играл много лет.



— Господи, ненавижу тебя.



— Конечно.



Потом я снова усаживаюсь на кухонный стол, пока Коэн моет посуду.



— У меня, между прочим, есть мебель, — замечает он, кивая на два стула, занесённые с веранды.



— А мне здесь нравится больше, — отвечаю я, постукивая пальцами по каменной столешнице.



— Люди вообще не умеют нормально сидеть?



— А оборотни не могут не лезть в чужие дела?



Он брызгает в меня мыльной пеной, я смеюсь и прикрываюсь руками.



Потом я завариваю нам чай. Он требует добавить побольше сахара, и мы пьём из одной кружки, сидя на ступеньках террасы, уже после заката. Его губы касаются тех же капель воды, что и мои.



— Не верю, что ты пьёшь черный кофе и сладкий чай. — говорю я.



— Я не пью чёрный кофе.



— Что? С каких пор?



— С тех пор, как вообще начал пить кофе.



— Но… я же всегда делала тебе чёрный.



— И он был отвратителен.



Я хмурюсь.



— Ты уверен, что тебе не нравится чёрный? Как настоящему мужчине?



Он приподнимает бровь.



— Не знал, что есть научно доказанная связь между мужественностью и тем, какой ты пьёшь кофе.

— Её и нет. Но ты ведь должен быть настолько пропитан токсичной маскулинностью, что этого не знал. А я та, кто тебя просвещает.

Его взгляд ощущается, как поцелуй. Сильнее любого поцелуя, который я когда-либо испытывала.

— Ты правда умеешь действовать на нервы, да? — произносит он.



Я улыбаюсь так широко, что у меня болят щёки.



— А чем ты вообще занимаешься, когда меня нет рядом?



— Хороший вопрос. Когда тебя нет, вся стая просто сидит и крутит пальцами…



— Да ладно тебе, — я толкаю его локтем в бицепс. — Ты же знаешь, о чём я. В чём состоит твоя миссия? Как выглядит типичный день Альфы? Ты просыпаешься, и первое, что делаешь это…?



— Преследую белку, о которой уже упоминал.



— Коэн. Не заставляй меня тайком читать твой дневник.



Он пожимает плечами, делает ещё глоток, словно обдумывая.



— Зависит от дня. Хорошо слаженная стая как смазанная машина. У каждого своя роль, своя компетенция, своя работа. Многое можно делегировать, но на Альфе всё равно остаётся основная часть. Каждый раз, когда что-то идёт не так, когда нужно принять решение, я должен быть там.



Я смотрю на него. На его прямой нос, на форму глаз. Как возможно, что он кажется мне ещё привлекательнее, чем в день нашей первой встречи?



— А ты когда-нибудь задумывался… ну, сам знаешь…



— Нет. Не задумывался.



Я придвигаюсь ближе, почти шепотом:



— Никогда не думал стать настоящим диктатором? Ну, по полной. Десятиметровая бронзовая статуя Коэна, почтовые марки с твоим лицом, второе имя каждого ребёнка Коэн, девиз каждого выпускного бала: «Коэн». Еженедельные обязательные парады с надувными Коэнами…



— Ты закончила?



Я вздыхаю.



— У кого есть власть, у того нет воображения. Хочешь печеньку?



Я нашла в его шкафу огромные овсяные печенья, очередной сувенир от Аны. Немного подсохшие, но съедобные. Съедаю почти всё, потом, сделав жалобное лицо, протягиваю ему оставшийся кусочек. Его губы касаются моих пальцев, и я навсегда запоминаю это ощущение. Лёгкое прикосновение губ, тёплое дыхание.



Я убираю руку. Слушаю, как он перечисляет места на своей территории, которые хочет мне показать, и сжимаю кулак, будто пытаюсь удержать в ладони тепло его касания. Уже поздно, морской бриз заставляет меня зябко поёжиться, но я не хочу идти внутрь. Боюсь, что тогда всё закончится, он уйдёт в свою комнату, две двери и коридор между нами.



Я поднимаю кулаки:



— Выбирай.



— Нет.



— Ну пожааалуйста. — он выбирает правую руку.



— Поздравляю, — говорю я. — Мы будем вместе разгадывать кроссворд.



Он стонет.



— А что было во втором кулаке?



— Экскурсия по твоему магазину.



— Почему я всегда выбираю неправильно? — вздыхает он, но мы идем в дом, садимся на диван и я беру новый кроссворд.



— Должно быть, тебе ужасно стыдно, — говорю я и утешительно хлопаю его по спине.



— Что я вообще буду делать без этого жизненно важного навыка?



Я упираюсь пальцами ног в его крепкие бёдра, кладу голову ему на плечо, вписываю в клеточки «двенадцать по вертикали: розенкрейцеры», и представляю, как это иметь такое всегда. В двадцати экземплярах. В ста. В десяти тысячах.



Когда двое влюбляются, сколько вечеров они проводят, ничего не делая, прежде чем им становится достаточно? Сколько тишины, кроссвордов и чашек чая делят они между собой? Что могут сделать Коэн и я, чтобы таких вечеров было как можно больше…



— Не надо, — бормочет он мне в волосы, даже не делая вид, что читает подсказки. Его слова возвращают меня к нашей договорённости.



Мгновение вне времени.



Ни «до». Ни «после». Только «во время».



— Не хвастаться своим потрясающим словарным запасом? — уточняю я.



— Именно, — он обнимает меня, вдыхает у основания моей шеи. Ещё раз. Пока я вывожу на странице новые слова: «процесс», «бульвар», «палуба», «Йоркшир».



Он прикасается ко мне, но не совсем. Настолько близко, насколько позволяет наша единственная граница.



Это прекрасно.



Я бы отдала всё за миллион таких ночей. Или хотя бы за одну.



Но постепенно я засыпаю.



И он тоже.



А потом приходит жара.





Глава 26





Он будет помнить этот момент всякий раз, когда снова возьмётся за свой член.

Я ухожу в свою комнату и мы оба знаем зачем. Так же оба знаем, что значит, когда я возвращаюсь раскрасневшаяся, вспотевшая, в одной его футболке и больше ни в чём.



— Не помогло, да? — произносит он.



Вчера я не видела этого. Сегодня физическое доказательство того, что он хочет меня так же сильно, как и я его, слишком очевидно. Выпуклость в его джинсах выглядит болезненной. Мне и в голову не приходит отвернуться.



— Я пыталась… — так стыдно. Я бы никогда не подумала, что скажу такое даже под пытками, но вот я здесь. И признаюсь сама. — Я… лизнула одну из твоих ношеных футболок. У воротника.



Я заставляю себя выдержать его взгляд, жду, что он рассмеётся, что станет подшучивать, но его глаза становятся только темнее.



Это невыносимая смесь стыда, растерянности, отчаяния и желания. Хотеть кого-то до боли, но не знать, как попросить. И передо мной человек, который инстинктивно понимает, что мне нужно, но не может этого дать.



Как вообще об этом говорить?



Дорогой Коэн,



Розы — красные,



Фиалки — синие,



Я скоро вступлю в фазу повышенной половой восприимчивости и нуждаюсь в помощи совместимого партнёра.



Не мог бы ты стать им?



Как романтично.



— Завтра утром Лайла сделает мне инъекцию прогестерона, — говорю я. — Это должно… — я делаю жест в сторону себя, как ассистент фокусника, — …помочь.



Коэн воспринимает это как приглашение и медленно осматривает меня с головы до ног, следя за каждым движением, за тем, как я переминаюсь с пятки на носок.



— Она сказала, что после этого всё должно пройти. Но инъекции у неё не было в клинике, так что…



Он не пытается скрыть хмурый взгляд, но, наконец, кивает.



— Это тебя не раздражает? — спрашиваю я, потирая чувствительную и распухшую шею. — Если у тебя есть возражения…



Его взгляд как прикосновение, горячее и тягучее, будто сам воздух между нами искрится.



— Ни одного рационального, — выдыхает он с кривой улыбкой. — Я буду в любом случае тебя поддерживать. Неважно, сделаешь ты инъекцию или решишь пройти жару с кем-то другим.



Я наклоняю голову



— Ты же говорил, что никогда не лжешь.



— Говорил? — он отводит взгляд, улыбаясь самому себе. — Значит, ошибся. Или, может быть, всё просто изменилось.



Он выдыхает, и на его лице проступает усталость.



— Должен признать, убийца, появление тебя в моей жизни… Я думал, что знаю себя. Но… — он тихо смеётся, проводит ладонью по губам. — Правда в том, что если ты решишь пережить жару с кем-то другим, меня придётся приковать к дну колодца и залить еще сверху бетоном.



При этих словах моя железа на спине сладко пульсирует, откликаясь на каждый его звук, будто сама просит внимания.



— От одной только мысли, что меня может коснуться кто-то другой, — говорю я тихо, — Мне становится плохо. Так что…



Я пытаюсь улыбнуться. Он тоже. И в этом мгновении мы оба понимаем, насколько это больно.



— Я слышу, как бьётся твоё сердце, — шепчу я.



— Да? — он вскидывает взгляд.



— Оно… быстрое. — мой голос дрожит. Я чувствую этот ритм, словно удары барабана под кожей, в такт моему дыханию.



— Наверное, из-за чая, — отвечает он небрежно.



— Это был травяной чай. Без кофеина.



— Тогда, видимо, всё началось ещё раньше. Я просто… был занят.



— Я видела, как ты бегал, как тренировался. Даже тогда оно не билось так громко.



Он хмурится.



— Серена. Если не хочешь услышать чушь в ответ просто перестань задавать вопрос.



Я смеюсь, а он нет. Но то жадное, тихое чувство внутри меня заставляет всё вокруг расплываться. И прежде чем я успеваю подумать, я уже подхожу к нему.



Мой шаг не шаг, а движение неизбежности. Мир сужается до дыхания, до жара кожи, до него. И вот я уже на его коленях.



Его руки осторожно поднимаются, будто боятся обжечься. Замирают на моей талии… и снова опускаются. Пальцы сжимаются в кулаки.



Мои ноги широко раздвинуты, и я чувствую лёгкое натяжение на внутренней стороне бёдер. Он крупнее меня, сильнее, и теперь мы смотрим друг другу прямо в глаза.



Дыхание смешивается. Лицо к лицу. Бесконечно близко. Хотя единственная точка соприкосновения между нами это мои лоб, аккуратно прижимающийся к его.



— Хочешь, чтобы я остановилась? — бормочу я.



Он ничего не говорит, так что я делаю движение, чтобы встать, но его рука ложится на мою ногу.



Ты же знаешь, что нет. Останься со мной.



— Окей.



Я позволяю себе больше, сажусь и пытаюсь сильнее надавить на свой клитор. Я держусь за спинку дивана, прямо над его правым плечом и аккуратно трусь об его эрекцию, чувствуя грубое трение ткани его джинсов.



Удовольствие мгновенно пробегает искрами вдоль моего позвоночника. Трение так



приятно, что оно меняет жизнь и у меня вырывается хриплый стон.



Медленно прижимаюсь к Коэну, пряча своё покрасневшее лицо в его шейной впадине и провожу носом по его железе.



Его реакция - тихая дрожь, едва заметное содрогание, будто он сдерживает нечто сильное.



Я больше не могу. Нетерпение и разочарование скручиваются внутри. Я спрашиваю себя, каково это чувствовать его член в себе. Горячий и большой. Огромный. Он бы меня разорвал на части.



Может быть, ты бы тебе не понравилось, говорю я себе. Ты ведь не любишь таких мужчин.



Но нет. Это уже неважно. Неважно, что те, с кем я раньше спала, всегда оставляли выбор за мной, уважали моё право сказать «нет». Они никогда не пытались решать за меня. Но Коэн… С ним всё иначе. Я слишком ясно представляю, как бы он поступил.



Спокойно, уверенно, неумолимо. Как сила, которую невозможно остановить. И я бы наслаждалась каждой секундой.



— О чём бы ты сейчас ни думала, — шепчет он мне на ухо, — Не прекращай.



— Да?



Он кивает, его голос низкий, хрипловатый.



— Ты пахнешь так… будто вся готова, чтобы я держал тебя несколько месяцев и трахал. Как будто ты нуждаешься в этом.



Я тихо стону. Моё тело само откликается, бедра начинают двигаться и прижиматься к его члену. Мы оба резко вдыхаем воздух, будто мир на мгновение остановился.



Наши мысли замирают. Всё исчезает, кроме тепла и дыхания.



— Ты можешь держать меня здесь сколько угодно, — шепчу я, чувствуя, как его член дергается подо мной. — Мне всё равно, что будет потом…



Он отвечает лишь коротким:



— Ещё.



Я подчиняюсь. Двигаюсь на нем медленно, наслаждаясь каждым маленьким трением. Его кровь пульсирует у моего уха. Мне хочется большего, хочется лизать его железу, но я боюсь, что сразу кончу и все закончится. А я не хочу, чтобы это закончилось. Ещё нет.



— Прошлой ночью, — бормочет он у моей скулы, — Ты заснула, и я не мог перестать думать о твоих пальцах между ног. Что я мог бы их облизать.



Я закрываю глаза и представляю, как должно быть для него тяжело.



— Что именно ... воздержание ... что именно под этим подразумевается?



Он смотрит на меня. Его щеки пылают.



— Я подарю тебе на день рождения словарь.



— Коэн, где граница?



— Граница везде, Серена.



Он улыбается, а его рука гладит мою спину снизу вверх и обхватывает шею. Наши губы ближе, чем когда-либо, однако никогда не встречаются.



— Вся моя жизнь состоит из этих чертовых границ. И ты рвешь их все.



Не похоже. Я уувствую, как-будто стою на месте во время бушующего шторма.



— Что насчёт этого?



Ещё больше трения, и мой клитор натыкается на что-то, что заставляет мои бёдра дрожать.



— Что, если я сделаю всю работу? Что, если ты просто мой... просто мой?



— Остановись, — говорит он.



Я подчиняюсь. Глубоко вдыхаю.



— Хочешь, чтобы я ушла?



— Нет. Ты просто так… мне нужна минута.



Он зажмуривается. Его голова откидывается назад.



— Я не должен кончать, Серена.



— Почему?



Он дышит медленно. Собирается.



— Думаешь, если ты не кончаешь, мы можем сделать вид, будто это не нечто сексуальное? Как будто ты только... делаешь одолжение подруге?



Он фыркает. Открывает глаза. Они смоляно-чёрные.



— Все это сексуально, с тех пор как я впервые тебя увидел. И ... у меня есть друзья, Серена, и ты не одна из них. Но да. Мне будет легче простить себя, если мы это сделаем ради тебя.



Я кусаю свою губу и хочу возражать. Как все это нечестно. Но затем в ужасе останавливаюсь. Я не хочу, чтобы он себя за что-то прощал. Он мне ничего не должен.



— Мне жаль. Я ...



Он качает головой. Кладет свою руку на мою щеку.



— Тише, — шепчет он мне в ухо. — Ты такая горячая. И влажная. Всего лишь в нескольких днях от пика своей жары.



Его зубы скользят по моей челюсти.



— Всё нормально. Я знаю, как это тяжело. Я позабочусь о тебе, хорошо?



Я соглашаюсь. Желание в моей крови продолжает подниматься. Мне это так нужно.



Без этого я умру.



— Я собираюсь заставить тебя кончить столько раз, сколько тебе нужно. А потом я пойду в другое место, что кончить самому.



— Я могу ...



— Нет, Серена. Ты не можешь, но я могу. Я хочу, чтобы ты сказала мне, что тебе нужно и я дам тебе это. Используй меня. Если ты думаешь, что есть что-то, чего я хотел бы больше, чем видеть свою пару во время ее жары, то ты чертовски ошибаешься. Давай извлечем из этого максимум пользы, хорошо?



Я киваю, что открывает Коэну путь к моему горлу. Его рот смыкается на моей железе и это так невероятно, что я вскрикиваю.



— Коэн! — выдыхаю я, снова двигая бедрами. — Это так приятно…



Кривая улыбка



— Мне приятнее, чем тебе



— Невозможно, Я… я пыталась, я трогала свои железы. Но не это было не так приятно, как когда к ним прикасаешься ты.



— Милая, — он прикусывает губу.



Я содрогаюсь всем телом.



— Получается это ты, Коэн. Мы как… замок и ключ? Это должны быть мы.



Я раскачиваюсь у него на коленях, требуя оргазма. Ближе и ближе, неуклюже и неуклюже.



— Ты моя пара, но я не твоя. Для тебя будут другие ключи. И я сделаю все возможное, чтобы не убить их. Ничего не обещаю.



— Я не хочу других. — я всхлипываю от разочарования, прижимаюсь сильнее. Нижнее белье все мокрое, липкое прижимается сильнее к твердым выступам. — Я не хочу никого, кроме…



Первый оргазм накрывает меня с такой силой, что я впиваюсь когтями в его плечи. Коэн тянет еще дольше, выжимая из меня столько, сколько возможно. Не прикасаясь ко мне, а просто скользя бедрами там, где я в этом больше всего нуждаюсь. Я дрожу в его объятьях и позволяю ему разбирать меня на части, пока он говорит мне, какая я красивая, какая хорошая и какой потерянный он.



Всё кончается слишком быстро. Мне ещё недостаточно.



— Всё в порядке? — спрашивает он, а я качаю головой.



— Я уже никогда не буду в порядке.



— Да. — его голос хриплый, отчаянный и немного веселый. — Мы оба в заднице.



Желание медленно спускается вниз по моему позвоночнику. Я сжимаю пальцы на руке Коэна и пытаюсь притянуть их к внутренней стороне своего бедра. Он останавливает меня на полпути.



— Почему? — хнычу я.



— Я не могу, Серена. Если я прикоснусь к тебе там, всё кончено.



Он нежно целует меня в щёку.



— Внутренний голос кричит на меня, чтобы я держал тебя, трахнул и впился в твою железу, пока у тебя не останется шрам в форме моих зубов… И я изо всех сил пытаюсь его не слушать.



— Значит, я могу прикасаться к тебе. Но ты не можешь прикасаться ко мне?



— Верно. Серена… — осторожно говорит он, когда я беру его другую руку, но замолкает, когда я раздвигаю его пальцы. — Что ты делаешь?



Я хватаю его за запястье и прижимаю раскрытую ладонь к своей левой груди.



— Блять, — вырывается у него сквозь стиснутые зубы.



— Строго говоря, — замечаю я, сбивчиво дыша, пока трусь о его руку, — Это не ты меня трогаешь. Всю работу делаю я, но если это слишком…



— Нет.



Он качает головой и меняет положение, чтобы видеть, как я двигаюсь на нём. Это непристойно. Дико. Сексуально. За что мне позже будет стыдно. Но он приказывает мне:



— Только, блять, не останавливайся, — и я могу почувствовать, насколько он меня хочет. Его желание такое сильно, что я не понимаю, как он сдерживает себя. И когда я наклоняюсь и слегка посасываю его железу. Он лишь издаёт низкое, грохочущее рычание и говорит со мной, как будто я единственный человек во всей вселенной.



— Когда я впервые увидел тебя, то подумал, конечно, вселенная шлёт мне женщину с самой красивой грудью, какую я когда-либо видел, и тут же вырывает её у меня.



Я сильнее прижимаюсь к его руке. Он стонет.



— Тяжело убрать с тебя руки, убийца. Ты ничего не носишь под моими рубашками.



— Я ненавижу лифчики.



— Я их тоже ненавижу. Моя загробная жизнь будет заключаться в том, чтобы наблюдать, как ты ходишь по моему дому только в моей одежде. Знать, что тебе тепло, о тебе заботятся, ты в безопасности и такая чертовски мягкая.



— Пожалуйста. Мне нужно снова кончить.



Я нахожу место сбоку на его шее, провожу по нему языком, наслаждаюсь дрожью, которая пробегает по нему каждый раз, когда я наклоняю бедра к его члену. Иногда, когда я скольжу по нему, он дёргается вверх. Один раз мне кажется, что он вот-вот кончит. Ему, видимо, тоже. И он так резко вдыхает, что я почти думаю, он сейчас сбросит меня. Но я недооценила его самообладание.



Он мягко, терпеливо дает понять, чтобы я продолжала. Говорит мне брать то, что мне нужно. Его дыхание обжигает мою щеку. Кожа над его железами насыщает чем-то взрывоопасным, и именно поэтому моего первого оргазма было недостаточно. То, что мне нужно, так это его присутствие в моей крови. Ключ и замок.



— Коэн, — шепчу я почти у цели. — Ты думаешь, это в последний раз? Ты думаешь, мы больше н-никогда этого не сделаем?



Он не отвечает. Но прямо перед тем, как я кончаю, я слышу, как он говорит:



— Если бы это был последний раз, я бы не отвечал.



И добавляет:



— Если бы это был последний раз, я бы ни о чём не сожалел.



Именно в этот момент у меня темнеет в глазах, и моё тело вспыхивает в огне.



После этого я жду, что нахлынет стыд, но ничего подобного не происходит. Я упиваюсь липкой тканью, следами от зубов, его носом у моего виска, его колючей щетиной и слегка зеленоватыми венами на его предплечье, пока он снова берёт себя под контроль.



— Я могу постирать твою одежду и…



Его рука сжимает мою голову. Нечто среднее между мягкой угрозой и просьбой оставить всё как есть.



— Я уткнусь в неё лицом, как только ты ляжешь спать, убийца.



То, как сильно он хочет меня опьяняет.



Пронзительный запах смешивается с остатками возбуждения. Покрывает внутренность моего носа и вкусовые рецепторы восхитительными невысказанными намёками. Мысль о том, чтобы отказать ему, просто отвратительна.



— Я так хочу дать тебе то, что тебе нужно, — говорю я.



Его большая рука поглаживает мои волосы, успокаивая и меня и его самого. Я прижимаюсь к нему и чувствую, как он в ответ вздрагивает.



— Я знаю, что ты дал обет, но… Коэн. Есть очень мало вещей, которые я бы не сделала, если бы ты попросил меня.



— Серена.



Я вижу краешек его улыбки.



Тихий вздох.



— Я бросил бы свою стаю, свою жизнь, свой чёртов мир ради тебя. И именно поэтому я не могу получить тебя.





Глава 27





Его маленькая напасть. Вот кто она.





Когда я утром поднимаюсь, Аманда и Соул уже сидят за кухонным столом и смотрят на меня с выражением полной готовности. На рабочей поверхности аккуратно выстроены все ингредиенты, которые только могут понадобиться для приготовления блинов. И ещё несколько тех, которые точно не нужны.

— Просто из любопытства, — говорю я. — На каком этапе, по-вашему, в дело вступает кетчуп?

Соул пожимает плечами:



— Может, для начинки?

— А, ну да. Легендарная начинка для блинов. Для этого же и каперсы, да?

Он кивает так энергично, что я опасаюсь челюсть сейчас оторвётся от остального лица.

— И просто к сведению, уксус…

— Послушай, — говорит Аманда без обиняков, — Как бы сильно мы ни любили вставать на час раньше, чтобы проведать маму с папой, если бы мы знали, как делать блины, нас бы тут не было.

Я делаю задумчивое лицо:



— То есть я в этом сценарии мама?



— Или папа, — предлагает Соул. — Тебе первой выбирать, ты же нас блинами кормишь.

— Отлично. Тогда я папа.

Двадцать минут спустя, когда «мама» выходит из своей комнаты, свежевыбритый и после душа, между ними уже кипит яростный спор.

— Моё мнение, а оно, между прочим, единственно верное, — говорит Аманда, не утруждая себя тем, чтобы прожевать кусок. Это всё равно что впрыснуть себе в вены чистейший, незамутнённый лунный свет. Суперсолдат. Левиафан, только в космосе. И на стероидах.

— Малышка… нет. Там, наверху, нет атмосферы. Ты бы стала живым ёжиком для радиации.

— Оборотни на Луне? — спрашивает Коэн, подходя ко мне. Выглядит он так, будто спал совсем немного.

Я протягиваю ему чашку кофе.



— Ага.

— Они уже обсудили планеты без лун?

— Уже.

— И то, что там нельзя выть, потому что в космосе нет звуковых волн?

— Да.

— Пять спутников Плутона?

— Тоже прошли.

— Опасность задохнуться?

— Только что обсудили.

— Великолепно. Значит, почти закончили.

Он тянется к сахару, но я хватаю его за запястье.

— Уже добавила.

Проходит несколько секунд, прежде чем я отпускаю, и ещё немного пока он отводит взгляд от наших рук.



Он облокачивается на столешницу рядом, хотя мог бы выбрать любое другое место. Мог бы сесть к своим помощникам, тем, кто был с ним ещё тогда, когда он считал шутки про туалет верхом остроумия, и кто не раз спасал ему жизнь. Но он остаётся рядом со мной. Смотрит. Отпивает кофе, пока Аманда и Соул продолжают препираться.

— «Два дома, затаивших старую вражду, вновь к битве готовы», — говорю я. — Хочешь блинчиков?

Он качает головой:



— Они уже несколько лет планируют написать книгу про оборотней в космосе. Разногласия, правда, возникли ещё на этапе концепции.

— А я и не знала, что они вообще пишут.

— Потому что они не пишут.

Я улыбаюсь. Он тоже, только глазами. Спор наконец стихает, и Аманда, и Соул уставились на нас, будто увидели что-то, чего сами не понимают.

— Доброе утро, — говорит Коэн, поднимая чашку в их сторону. — Я в восторге от того, что вы решили обсудить столь насущный вопрос именно у меня дома.

Аманда машет в его сторону вилкой:



— Можешь сколько угодно выражать неодобрение, Альфа, но вопрос остаётся открытым.

— Тем не менее, давайте двигаться дальше. Если, конечно, никто не хочет добавить ещё одну крайне важную, сугубо теоретическую тему в повестку дня?

— Ну… — я складываю пальцы, будто в молитве. — Есть кое-что, что давно не даёт мне покоя. Мы ведь оборотни, да?

Все кивают.

— Но почему именно волки? Почему не, скажем, оборотни-бабочки или оборотни-крабы? Что в волках такого особенного?

Три пары глаз мигают, уставившись на меня, потом Соул мотает головой:



— Это… просто странно, Серена.

— Чем это страннее всей вашей истории с Луной?

Аманда поднимается, морщась так, будто её желудок и душа возмутились одновременно:



— Даже не начинай. Просто… не надо.

— Постойте. Объясните мне, почему оборотень на Луне правдоподобнее, чем…

Но их уже и след простыл.

Я поворачиваюсь к Коэну. Он ставит чашку, качает головой и в его лице что-то среднее между насмешкой и настоящим разочарованием. Потом молча следует за своими помощниками.





***





Коэн должен вернуться к границе чтобы проследить за передачей одного из вампиров из команды Оуэна, но решает по дороге высадить меня у Лейлы. Соул едет следом на своей машине и слушает дабстеп так громко, что Коэн бормочет:



— Если так пойдёт дальше, у него на слуховой коре скоро начнут расти опухоли.

Мне, пожалуй, стоит познакомить Соула с Мизери. Встретить кого-то с таким же ужасным музыкальным вкусом могло бы стать зеркалом, в которое она наконец заглянет и переосмыслит пару своих жизненных решений.

— Мне нужно поговорить с тобой, прежде чем ты войдёшь, — говорит Коэн, когда мы останавливаемся у клиники Сэма.



Мне не нравится, как серьёзно и мрачно он звучит. Без своей обычной грубоватой, вспыльчивой маски он кажется почти уязвимым.



Хотя, с другой стороны, действительно есть многое, о чём нам стоит поговорить. И желательно, когда я не сижу у него на коленях.



Прошлой ночью мы будто выпали из времени, но теперь оно снова нас догнало.

— Я тоже хотела… — начинаю я.

— Не здесь.

— Да? — я прикусываю ноготь большого пальца.

— Здесь слишком тесно, Серена. И ты… твой запах мешает мне сосредоточиться. Лучше, если мы не будем совсем одни.

Он ведёт меня за здание, к небольшой зелёной лужайке, мимо детской площадки. Её, наверное, построили для самых маленьких пациентов Сэма.



Тёплый ветер приятно треплет мои волосы. Я заставляю себя просто дышать и наслаждаться свежестью воздуха, лёгким ароматом соли и мха, и не думать о том, что после этого разговора я не смогу выйти победительницей.

Коэн молчит рядом.



Я сажусь на белую скамейку, всё ещё покрытую каплями росы, и указываю на место рядом, но он не садится. Стоит, повернувшись к востоку, и восходящее солнце очерчивает вокруг его головы золотой ореол.

Он так красив, что мне приходится закрыть глаза. И я так сильно его люблю, что, похоже, мне придётся закрыть и своё сердце. Но не сейчас.

— Можно… я начну? — спрашиваю я. — Я не хочу, чтобы это звучало неловко, но мне важно сказать.

Он не отвечает. Просто опускается на корточки передо мной так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

И… я окончательно пропала.



Безвозвратно.

— Две ночи назад… и, наверное, прошлой тоже… — я вздыхаю. — Мне кажется, я на тебя давила. Загнала тебя в ситуацию, где ты должен был заботиться обо мне. Заставила нарушить обещание, которое ты дал своей стае. И…

— Серена, — он вздыхает. — Ты думаешь, я этого не хотел?

— Просто… — я нервно сглатываю. — Я выросла в мире, где у меня было очень мало контроля. Ни над своей жизнью, ни над выбором, ни над собственным телом. Наверное, поэтому я столько думаю о согласии. О праве выбирать самой. И…

— А я вырос с уверенностью, что однажды стану Альфой, — перебивает он мягко, — Окружённый теми, кто тоже это знал. Я тоже много думал о согласии и свободе выбора. Ты понимаешь, что это значило для меня? Знать, что дети, с которыми я играл, чувствовали себя обязанными слушаться. Что любая девушка, которую я пригласил бы на свидание, испытывала бы почти физическую потребность сказать «да» просто чтобы меня не расстроить?

Я киваю. Он продолжает:

— Я понимаю, почему ты переживаешь, Серена. Но мы оборотни. Другая раса. С другими законами, другими инстинктами. Взаимное согласие для нас священно, но ты моя пара. И ты приближаешься к состоянию, которому у людей нет аналогов. Это биология. Это сложнее, многослойнее любого человеческого сценария. Так что не кори себя слишком строго.

Уголок его губ дрогнул.



— Иначе мне, может, стоит брать с тебя пример.

— Но ты ничего плохого не сделал. — я качаю головой. — Я хотела тебя. Я… нуждалась в тебе.



— И я мог уйти в любую секунду, — отвечает он тихо. — Но остался. И, ну… давай честно, убийца, — усмехается он. — Многое из того, что я делал, было вовсе не обязательно. Я выбрал это сам.

Я опускаю голову. Хочу закрыть глаза, стереть из памяти всё, что он сказал вчера, сделать вид, что не помню. Но оставить его одного с этим было бы жестоко. Эта ноша должна лежать на нас обоих.

— Это так несправедливо, — шепчу я. — Что тебе не позволено… Полюбить. Завести семью. Получить шанс на счастье. Шанс со мной. Это бесчеловечно.

— Может быть, — говорит он спокойно. Его губы едва заметно кривятся, словно он уже смирился. — Но ведь мы не люди.

Он выпрямляется. Теперь я вижу его лицо не так ясно и, наверное, именно этого он и добивался.



После короткой паузы, не отводя взгляда, он произносит:

— Моя мать была прежней Альфой Северо-Западной стаи. А мой отец её пара.

Сердце стучит где-то в горле.



Вот почему он хотел поговорить. Вот что собирался рассказать.

Я вцепляюсь в край скамейки и молчу.

— Они были очень молоды, когда встретились, — продолжает он. — Подростками. Говорили, что поняли всё сразу, с первой секунды. Я всегда относился к этому скептически. Не мог представить, что можно встретить кого-то и вдруг этот человек станет для тебя всем. Что твоё сердце наполнится до краёв, не оставив места ни для сомнений, ни для страха.



— Хотя теперь… — он пожимает плечами, вытягивает руку и осторожно убирает прядь волос, прилипшую к моим губам. — Теперь я думаю иначе.

Он замолкает на секунду, потом продолжает:

— Их связь была взаимной. Они были вместе, строили жизнь… пока прежний Альфа, который десятилетиями был отличным лидером, не принял вызов от какого-то двадцатилетнего придурка и не проиграл. Сильные оборотни обычно обладают не только физической мощью, но и другими качествами: хладнокровием, честью, эмпатией. Новый Альфа не имел ничего из этого. И вдруг у руля стаи оказался идиот, которому нельзя было доверить даже разделку жаркого, не говоря уже о распределении ресурсов. Все боялись. Так что через две недели после начала его катастрофического правления моя мать бросила ему вызов и победила. Спасла всех. Только вот… она уже была беременна. Мной.

Я стискиваю зубы.



— Ей… позволили оставить ребёнка?

Он качает головой.

— Это называлось обетом воздержания, но название вводит в заблуждение. Речь идет не только о сексе. Альфам запрещено заводить привязанности, которые могут помешать служить стае. Все решения Альфы должны приниматься ради блага Северо-Запада.



А семья… семью можно использовать, чтобы влиять, давить, шантажировать. Поэтому у Альфы её быть не должно.

— Но ведь есть братья, сёстры, родители, друзья, — возражаю я. — Такие связи тоже могут быть сильными. А платонические отношения? Или просто… забота?

— Поверь, я знаю, — тихо отвечает он. — Это старый дурацкий закон. Большинство стай давно его отменили.



Но Северо-Запад не видел в этом проблемы десятилетиями. Пока не настало время моей матери. Тогда ответвления стаи взбунтовались. Объявили себя независимыми. Мы не закрыли границы, остались одним сообществом, но каждый лидер ответвления стал принимать решения сам. Информацией больше не делились. И начались разногласия. Что считать угрозой, как защищаться. Так всё и покатилось вниз. Я родился. Примерно через пять лет на свет появилась моя сестра Анки. Сейчас она живёт со своей парой на юге.



Его губы дрогнули в еле заметной улыбке.



— Родители думали, что если кто из нас и унаследует альфа-черты, то это будет она. Но Анки пошла в отца музыканта, у которого не было ни малейшего интереса к управлению стаей. И когда стало ясно, что, скорее всего, Альфой стану я, они испытали облегчение. Моя мать пользовалась огромной любовью, и я должен был занять её место, когда она решит отойти. Без всяких испытаний, без борьбы. Весь тот кошмар, через который Лоу прошёл с Роско, меня это не ждал. По крайней мере, пока не появилась секта.

Он фыркнул, коротко, с горечью.



— Потом на сцене оказался Константин. Устраивал шоу, морочил людям головы, обещал им, что они будут бегать волками по лесам, и… — он усмехнулся безрадостно. — Только люди могли в такую чушь поверить. Без обид.

— Я не обижаюсь. Ну… может, чуть-чуть.

Он не улыбнулся.



— Константин был умен. И жаден. Когда секта начала расти, а он всё раздавал обещания, которые не собирался выполнять, то решил, что им нужен враг. И, может быть, ещё королевство, которое якобы принадлежало им по праву, но было отнято. Так он внушил своим последователям, будто они станут всемогущими, бессмертными оборотнями, стоит им лишь вернуть своё наследие.

Меня передёрнуло.



— Это королевство… Северо-Запад?

— А врагом была моя мать. — он провёл рукой по волосам, и при этом движении повернулся ко мне ровно настолько, чтобы я увидела его лицо. Я ожидала увидеть гнев, и он там был. Но вместе с ним… столько печали. — Подробности не так уж важны. Главное, что Константин и его последователи воспользовались тем, что между центральными стаями и отдалёнными районами не было связи. Они убили мою мать и заставили остальных поверить, что стае грозит опасность. Когда взрослые собрались, чтобы обсудить, как поступить, Константин начал серию скоординированных атак, уничтоживших всё руководство и большую часть взрослых членов стаи. Погибли тысячи.

Он тяжело вдохнул.



— Мы не могли просто сидеть и смотреть. Аманда, Соул, Йорма, Бренна, я… сотни нас. Мы даже не успели оплакать своих близких. В стае образовался вакуум власти, и секта попыталась занять его. Нам пришлось действовать быстро. Это оставило у нас, подростков, изуродованные воспоминания, которые мы будем носить с собой всю жизнь. И всё же… — он сглотнул, — Не об этом я думаю, когда ложусь спать.

— О чём же? — спросила я, хотя, честно говоря, боялась услышать ответ.

Он поднял взгляд.



— О том, что сделала моя мать.

Я сжала пальцы.



— Она пошла к ним… из-за отца?

Он кивнул, и моё сердце сжалось.



— Они использовали моего отца, чтобы выманить её. И хотя все твердили, что это ловушка, хотя её соратники уже разрабатывали план, мысль о том, что отец страдает, была для неё невыносима. Она отказалась ждать. И знаешь что? — он присел передо мной, глядя прямо в глаза, чтобы не осталось ни малейших сомнений. — Теперь, когда я сам в её положении, я не уверен, что поступил бы иначе.

И всё наконец сложилось. Вот она суть. Теперь я понимаю.



Для Коэна обет воздержания не навязанное сверху правило, не несправедливое ограничение. Для него это гарантия, что история не повторится. И сейчас, когда секта снова угрожает Северо-Западу, эта гарантия важнее, чем когда-либо.

А я… я не могу требовать от него выбора, который невозможно сделать.

Я протянула руку, провела пальцами по его волосам, стараясь не вздохнуть, когда он едва заметно склонился к моей ладони, словно моя кожа была для него северной звездой.



— Ты знаешь меня как лгунью, но… — я хрипло рассмеялась. — Можно, на этот раз, я попробую сказать правду?

Он кивнул, спокойно, открыто, терпеливо, как умеет только он. Что делало это ещё труднее.

— Я люблю тебя сильнее, чем кого-либо после Мизери. Когда я рядом с тобой, я чувствую себя не половиной чего-то, а целым. И когда ты прикасаешься ко мне, всё кажется правильным. Таким правильным, что я забываю что ты сердце этой стаи. Что тысячи людей зависят от тебя, и что с каждой минутой, которую я провожу рядом, я отнимаю у них твою силу. — я сглотнула, чувствуя, как першит горло. — Поэтому вот что мы сделаем. Сейчас я пойду к Лайле и приму лекарства, которые она приготовила. Жара не начнётся. А когда совет вампиров официально решит все вопросы и Ана будет в безопасности, я вернусь на Юго-Запад. Туда, где не буду мешать тебе быть тем, кем ты должен. И мы… мы просто будем жить, избегая друг друга. Следующие десятилетия. Хорошо?

Коэн не кивнул, но я почувствовала согласие в его молчании. Он опустил голову, задержался в этой тишине, а когда снова поднял взгляд, в его глазах не осталось ничего. Только пустота, как пространство между океаном и скалами.

Единственное, что он сказал:



— Лайла ждёт тебя. Тебе пора идти.





Глава 28





Странно, что творит с ним её отсутствие. Её нет рядом, а она всё равно наполняет и пронизывает каждый уголок его жизни.





Я даю себе пару минут, чтобы выплакаться, потом иду на приём.



Соул прислонился к своей машине и смеётся с какой-то молодой блондинкой, с которой я ещё не знакома. Когда она замечает меня, её глаза расширяются. Этот взгляд «неужели это тот самый полуоборотень?», к которому я уже привыкла.



— Дай мне минутку, Джесс, — говорит он и подбегает ко мне.



— Коэн уехал, — сообщаю я. — Я зайду к Лайле.



— Ладно. — вокруг его глаз собираются морщины беспокойства. Зеркало не нужно, чтобы понять: у меня заплаканные глаза и Соул видел, как мы с Коэном скрылись за зданием. У него достаточно пазлов, чтобы составить весьма чёткую картину. — Ты знаешь, сколько это займёт?



— Точно не знаю.



— Хорошо. Я подожду здесь. И, может быть, мы потом… — он наклоняется, подмигивает мне заговорщицки, и я готовлюсь к его следующим словам. Я не уверена, справлюсь ли в этот момент с его сочувствием, его добротой и его отвратительной музыкой. Где же Бренна, когда мне нужен кто-то, кто отдёрнет меня от эксперта и вернёт в реальность?



— Всё в порядке, Соул, я…



— Может, потом обсудим эту тему с рванокрабами? — вдруг предлагает он.



Я хмурюсь.



— Полчаса назад ты ещё как-то скептически отнёсся.



— Ну да, пришлось. Ты же знаешь, какие Аманда и Коэн.



— Какие они?



— Скучные. Без фантазии. Но идея с рванокрабами имеет потенциал. И я думаю написать книгу, так что…



Я отмахиваюсь от него, бросаю женщине своё наименее человеческое приветствие и ухожу в клинику.

Зал ожидания пуст. Я постучу в дверь кабинета, где была вчера. Через пару секунд слышу слабое «Заходи» от Лайлы.



Странно, думаю я, хватаю за дверную ручку и отпускаю её. Шаг назад. Что мне кажется странным? Инстинкт шепчет, что здесь что-то не так. И в моей жизни слишком много жуткого произошло, чтобы пренебрегать инстинктом.

Я шарю в кармане, пальцы находят нож-пингвин. Другой рукой разблокирую телефон и ищу в контактах номер Коэна, чтобы… Резкая, острая боль пронзает руку. Телефон вырывается у меня из рук и летит в воздух.



— Не стоит, — раздаётся чей-то голос за моей спиной.

Я резко оборачиваюсь. Это блондинка Джесс. И она только что так сильно наступила мне на руку, что, возможно, сломала её.



В панике осматриваюсь: телефон свалился за ресепшн, вне досягаемости, он оказался так же далеко, как рванокрабы на Луне. Я сжимаю нож и кричу во всё горло:



— Соул!

— Соул дремлет. Дай парню немного отдохнуть, — отвечает кто-то.



И правда он дремлет, а Джесс, похоже ожидала, что я сдамся легко. Это даёт мне шанс броситься в атаку: правый бок, корпус и нож.

—Ты, чёртова… — она пытается вывернуть мне запястье, я отбиваюсь ногой, вонзаю нож ещё раз и бегу к выходу. Дверь в кабинет Лайлы распахивается, из неё выходит ещё один оборотень, и в ту же секунду до меня доходит, Джесс не одна и мне конец.

Я раскидываю всё доступное мне оружие самообороны, прежде чем меня загоняют в угол. Я пинаюсь, кусаю, кричу о помощи, но меня быстро затыкают потные руки и тащат в кабинет Лайлы.

Кроме Джесс и меня в комнате присутствуют ещё три оборотня. Тот, кто помог Джесс, моего возраста. Второй, заметно старше, держит возле шеи какой-то острый скальпель направленный на Лайлу.



Лайла лежит. Сначала я пытаюсь понять, почему она не превращается. С волчицей мы всё ещё имели бы шанс. Но затем замечаю её тяжёлые веки и вялую руку. Голова постоянно клонится в сторону.

— Что вы с ней сделали? — кричу я, вцепившись в руку молодого мужчины. Слова не очень разборчивы, но суть он и так должен понимать.



— Успокойся, — приказывает он. — Ей ввели мощное успокоительное, про запас. Значит, вот твои варианты, Ева. Либо ты с нами, либо молчишь. Старик машет скальпелем, давая понять, что он имеет в виду. — Что выберешь? Первое?

Я гневно киваю головой.



— Так и думал, — говорит он. — Джесс, всё в порядке?



— Переживу, — бормочет она. Её кровь перекрывает все остальные запахи в комнате.

— Ладно. Ева, — мужской голос становится мягче, — Я сейчас медленно уберу руку с твоего рта. Но прежде, чем делать глупости, помни, любая глупая реакция имеет последствия.



Я киваю. Вид Лайлы вызывает у меня приступ тошноты.



— Что вы ей ввели? Она…



— Она придёт в себя, если ты будешь молчать, — говорит мужчина за моей спиной, его дыхание влажно у моего уха. — Мы знаем, как всё это ужасно, но ты не оставила нам выбора.

Я глотаю нервный смех.



— Кто вы такие?



Те же, кто и ты, Ева, — отвечает Джесс. — Нас лишили родных. И теперь мы идём домой.

Я пытаюсь что-то возразить, но не успеваю закончить фразу. Мужчина позади меня прижимает ко рту ткань с приторно-химическим запахом и это последнее, что я помню.



* * *



Я-то уж точно не новичок в похищениях, но всё, что я узнала из прежнего опыта, в этот раз, похоже, мне не особенно поможет.



Эта мысль приходит ко мне, когда я, всё ещё одурманенная, просыпаюсь где-то ближе к полудню и чувствую себя так, будто меня переехала телега, запряжённая быками. Желудок отчаянно пытается напомнить, что в нашу привычную рутину, после того как нас накачивают наркотиками и избивают, обычно входит рвота. Но я игнорирую его.



Голова гудит, но, по крайней мере, у меня всё ещё есть все конечности. Тело болит, но ран, угрожающих жизни, вроде бы нет.

Снаружи непрерывный дождь смывает все остальные звуки.

Мышцы ноют, когда я приподнимаюсь на кровати, чтобы оглядеться. Я нахожусь в домике, двухэтажном, уютном, стоящем где-то между прудом и сосновым лесом. В окно льётся мягкий утренний свет и оно, что характерно, без решёток. Это уже само по себе настораживает. Но куда большее беспокойство вызывает открытая настежь дверь из моей спальни.

Никакой охраны.

Я задумываюсь, не вылезти ли через окно. Могла бы бежать на юг, недели четыре-пять, пока не доберусь до территории Юго-Западной стаи, где Мизери встретит меня одним из своих знаменитых холодных, костяных объятий. Проблема лишь в том, что бегут пленники. А я, возможно, вовсе не пленница.

Так что я просто спускаюсь по скрипучей, но крепкой лестнице.

— Ева, — говорит тихий женский голос. Из-за книги на меня смотрит хрупкая женщина и тепло улыбается. У неё длинные, прямые волосы с серебристыми прядями, но по гладкой коже лица видно, что ей едва ли сорок. Когда она поднимается, её простое струящееся платье мягкими волнами ложится вокруг ног. Всё в ней дышит атмосферой ведьминого коттеджа. «Держу пари, у неё за домом травяной сад», — язвительно шепчет голос в моей голове.



— Доброе утро, дорогая. Что ты хочешь выпить? — она подходит ближе, и от неё веет таким умиротворением, что я даже не отталкиваю её, когда она ненадолго меня обнимает. — Может, поешь?

— Эм… нет, спасибо.

— Ты уверена?

Она это серьезно?



— Вы уже накачали меня наркотиками. Так что я просто предположу, что всё, что вы мне предлагаете, отравлено, если вы не против.

Женщина тяжело вздыхает и смотрит на меня с виноватым выражением дица.



— Прости нас. Обычно у нас куда больше воспитания. И, пожалуйста, поверь, ты не пленница. Если не хочешь оставаться, к твоим услугам машины, можешь уехать в любую минуту. Всё, чего мы хотели, возможность спокойно поговорить. Мы пытались пригласить тебя без лишнего шума, но Альфа Северо-Западной стаи… слишком ревностно тебя охраняет. Надеюсь, те печальные меры, к которым нам пришлось прибегнуть, не зададут тон нашей будущей дружбе?

Я не уверена, насколько эта дама воспринимает сарказм, поэтому сдерживаюсь и не говорю: «Пустяки. Всё в прошлом». Но замечаю, как часто она говорит «мы», и начинаю озираться.

В кухне нас двое, но через открытую дверь я вижу гостиную на бархатном диване сидят три человеческие женщины. С первого взгляда лет от двадцати до пятидесяти. Маленькие носы, рыжевато-каштановые волосы, наверное, родственницы. Они возбуждённо шепчутся, наблюдая за мной, и их улыбки полны восторга и трепета. Похоже, эти фанатички охотно проглотили весь этот бред.



Мне стоит огромных усилий не сказать: «Я - гибрид, и ваш кровожадный пророк не имел ни малейшего отношения к случайным генетическим мутациям, сделавшим межвидовое размножение возможным».



— В таком случае я, пожалуй, пойду домой.

— Конечно можешь, — мягко отвечает женщина.

Я разворачиваюсь, но она добавляет:

— …но, может быть, ты всё-таки останешься? Я думала, ты захочешь навестить меня. Ведь я единственная семья, что у тебя осталась.

Это настолько откровенно манипулятивно, что я раздражаюсь на себя за то, как легко на это клюю. Но всё равно замираю. Хотя та часть моего мозга, что ещё не сгнила, отчаянно орёт: «Иди, Серена. Иди. Чёрт тебя побери, иди!»

Когда я снова оборачиваюсь, женщина и не пытается скрыть довольную ухмылку.

— Моя мать была человеком, — выпаливаю я, лишь бы перехватить инициативу и не дать ей нести этот бред дальше.

— Разумеется. Фиона была человеком, — спокойно отвечает она и достаёт со стола лист бумаги.

Меня будто обливают ледяной водой.



— Я не буду рыдать из-за дешёвого стокового снимка или ИИ-подделки, — начинаю я, но слова застревают в горле, как только я вижу фото.

Оно старое. Настоящая фотография, не цифровая, напечатана на блестящей бумаге. Такую уже почти не встретишь, ведь теперь всё хранят в телефонах. Углы слегка помяты. Видно, снимок часто передавали из рук в руки. Но главное он чёткий. И...

На нём я. Или нет? Или да?



Черты поразительно похожи: наклон головы, тёмные глаза, ещё более тёмные волосы, прямые, длинные, лишь чуть волнистые. Улыбка, полные губы, ровная линия носа. Но есть и различия: она выше, скулы резче, кожа смуглая. И всё же я узнаю в ней себя, ту, какой была раньше, до того как жара измотала мое тело. На шее у неё ожерелье, серебряная луна, перечёркнутая следами когтей. До боли знакомое.

Я поднимаю взгляд на женщину, на ведьму из коттеджа, которая прекрасно знает, что моё внимание теперь принадлежит ей целиком.

— У меня целая коробка таких фотографий, — говорит она мягко. — Я всегда была к Фионе неравнодушна. Из всех девушек… мне казалось, будто часть меня знала, из неё выйдет кто-то особенный. Если хочешь увидеть остальные, я бы с радостью показала. Она улыбается.



— Не волнуйся, ты ничем не обязана, просто выслушай меня. Я знаю, твои друзья выставляют нас как опасную террористическую организацию. Но правда в том, что мы весьма разумны. Именно поэтому они и старались держать тебя от нас подальше. Мы не пытаемся обратить тебя в свою веру или потребовать дань. Это не Ад, и я не стану кормить тебя гранатами.

Я не верю ни единому слову, но руки сами тянутся к снимку. Наверное, поэтому я через минуту уже сижу во главе стола.

— Айрин, — говорит женщина, присаживаясь рядом, — Так меня зовут. Забыла упомянуть, ведь твоё я уже знала.

— Которое, между прочим, неверное.

— Прости, сила привычки. Ты предпочитаешь Серену? — её голос звучит так спокойно и рассудительно, что я на мгновение чувствую себя виноватой за свою грубость. Потом вспоминаю, что меня похитили, и клянусь, если выберусь отсюда живой, снова пойду на терапию и, наконец, научусь не угождать людям.

— Не думай, будто ты была нам безразлична, — добавляет Айрин. — Мы бы никогда не прекращали поиски, если бы знали, что ты выжила.



— А как именно мы с вами связаны?



— Ах да. Константин, лидер Избранных, был моим старшим братом. Что делает меня твоей тётей. — её улыбка кажется искренней. Это должен быть трогательный момент, но я лишь вздрагиваю. — Я знаю, что ты потеряла память, и даже если бы это было не так, ты бы всё равно не могла помнить. Но я держала тебя на руках в день твоего рождения и с самого начала любила. И буду любить всегда, вне зависимости от того, как ты поступишь. Добро пожаловать в семью, Ева.

Такое вот использование моего настоящего имени.

— Значит, Константин был моим отцом?

— Да, конечно. Ты была его чудом. Его «маленьким лучиком солнца». Так он тебя называл.

Холодный озноб пробегает по спине. Я жду ужаса, который, без сомнения, должен заполнить меня, когда до меня дойдёт смысл откровения Айрин, но ничего не происходит. Учитывая, как заинтересована в мне секта, моя связь с ними была почти очевидна. Но что Константин мой отец… ну, это просто наихудший сценарий.

— Конечно, так и случилось, — бормочу я.

— Что?

— Ничего. Я просто рада узнать, что этот сумасшедший, шовинистический идиот, которого все ненавидят, был моим отцом.

— Они рассказывали тебе о нём? — она пристально смотрит на меня. — Что ещё? Что он был безумен? Жесток? Жаждал власти? Я могу рассказать тебе всё.

Я уверена, что могу справиться с этим, но не ведусь.



— Я предпочла бы поговорить о… Фионе. — называть её моей матерью пока кажется неправильным, хотя руки всё ещё тянутся к фотографии.



— Почему она принадлежала к сек… простите, к этой полностью легитимной социальной организации?

Айрин тихо смеётся.



— Твой отец полюбил бы тебя. Эту колкую манеру шутить ты унаследовала с нашей стороны семьи.

— На самом деле я, пожалуй, унаследовала её потому, что мне приходится прорабатывать ошеломляющее количество неразрешённых травм. Давай лучше вернёмся к Фионе.

— Конечно. Твоя мать родилась у нас. Её семья была верна Избранным. Они стремились однажды сами стать оборотнями. Они были бы так горды тем, чего достигла их внучка.

— Ты имеешь в виду мой университетский диплом? Или что я пробежала полумарафон?



Я начинаю терять терпение. Виски пульсируют, кажется, что у меня температура. Мне нужна та коробка с фотографиями, я хочу уйти, я хочу ответы.



— Если ты имеешь в виду, что они гордились бы мной за то, что я гибрид… это не моё достижение. В раннем эмбриональном состоянии я только крутила свои ещё не существовавшие пальчики.

Айрин, похоже, устала от семейного юмора, губы её сжались, но она продолжает:



— Интересная история. Когда Фиона забеременела, она упорно утверждала, что Константин отец. В то время в его жизни было много женщин. Он много работал, нуждался в отдыхе и заботе. Фиона была одной из тех, кто заботился о его потребностях, а Константин был разумным лидером, не требовавшим эксклюзивности. Но Фиона была верна. Никто не мог представить, что она делила постель с другим, и никто не признался бы, что её трогал.



Она подтягивает к себе коробку, всё ещё вне досягаемости для меня, и перебирает фотографии, пока не находит маленькую квадратную. Когда показывает её мне, я не наклоняюсь, а жду, пока она положит её передо мной. Улыбка на её лице говорит о том, что она раскусила мою игру «кто дальше плюнет», но не против поддерживать меня в напряжении.

На фотографии та же женщина, что и раньше, но теперь она смотрит на привлекательного взрослого мужчину, который занят своими делами и смотрит вдаль.

— Это Константин. Твой отец.

Мой интерес к нему нулевой. Он мог бы быть в ярко-оранжевом костюме омара, мой взгляд всё равно застрял бы на животе Фионы, явно видном под её платьем. Она держит его обеими руками, жест выглядит намеренным, а не просто «не знаю, что делать с руками».

И её профиль!



Несколько месяцев назад Ана попросила Лоу нарисовать нас, девушек: Мизери, Ану и меня. И по какой-то причине Искорку. Он решил нарисовать меня в три четверти, и результат, кажется, совпадает с этой фотографией. Возможно, поэтому у меня странное ощущение, будто я — она, а она — я.

Я ей ничем не обязана. То, что она родила меня, не дает ей ни мою любовь, ни благодарность, ни сочувствие. Но проблема в том…

— Сколько ей было лет?

— Когда она родила тебя? Точно не скажу. Примерно двадцать.

Вот и проблема. Она была моложе меня. Беременная ребёнком лидера секты, чьё воздержание, должно быть, было на уровне оргий Калигулы. Как такая же потерянная девчонка, я не могу не задаться вопросом: не было ли ей одиноко? Переполняло ли её чувство? Был ли страх? Проецирую ли я на неё свои чувства? Потому что у нас одинаковые скулы?

Соберись, неудачница. Она не любила тебя только потому, что держит свой живот. Множество людей теоретически любят детей, но не в реальной жизни.

— Не делай такого лица, — мягко, но с упрёком говорит Айрин. — Она была очень счастлива стать твоей матерью, Ева.

Ещё несколько фотографий подсовываются мне под нос. Улыбка, прижимающая щёку к щеке. Крошечный ножка новорождённого, гораздо меньше руки матери. Снимок кормления грудью. На лужайке, улыбающаяся в камеру, пока малышка держит стебель хризантемы маленьким кулачком.

Я вижу слёзы на столе из махагони, прежде чем понимаю, что плачу.

— У нее был аналитический склад ума. Как мне рассказывали, у тебя тоже. И она любила море. Хотя редко там бывала.

Я поднимаю взгляд, не зная, как справиться со всеми этими… чувствами.



Айрин искренне сочувствует.



— Она вела дневник, где отмечала все твои маленькие достижения: первый шаг, первое слово, любимую еду. Думаю, он был уничтожен, я не смогла его найти. Мы должны были быть очень осторожны с записями. Один из минусов, если тебя постоянно исключают и преследуют. Но эта осторожность оказалась мудрой. Неспособность Северо-Западной стаи узнать точное количество наших членов, единственная причина, почему мы смогли восстановить сообщество. Но могу тебе сказать, что Фиона любила тебя всем сердцем. И ты её тоже. Ты была маленьким ангелом. Очень хорошо воспитанным.



Я пытаюсь сдержать всхлип. Не получается. Жалко. Плечи дрожат, слёзы текут по лицу, тело трясёт от рыданий. Из-за женщины, которую я никогда не встречала. Что мне до трагедии её жизни? И почему я позволяю Айрин класть руку на мою?



— Тебе, наверное, неприятно вспоминать о Избранных. Но ты наверняка помнишь, каково это быть одной. Отделённой от своих. Могу тебя уверить, Фиона не отказалась от тебя. Нас отняли у тебя, когда Северо-Западная стая решила охотиться на нас, уничтожить…

— Почему они это сделали? — я отстраняю руку. Позволяю себе последний вздох перед тем, как задать вопрос прямо. — В чём был смысл?

— Ты слишком мала, чтобы помнить…

— Но мне рассказывали. Это ложь, что Константин возглавил Северо-Западную стаю и убил тысячи?

На её лице появляется неодобрение.



— А тебе сказали почему? Объяснили, что Константин выиграл вызов против их Альфы, но Северо-Запад не позволил ему занять место, которое ему по праву принадлежало?

Я наклоняюсь вперёд.



— А как насчёт отца Коэна, Айрин? Вы что, не использовали его, чтобы выманить его мать?

— Коэн Александр незаконный лидер, — её тёмный взгляд обостряется. — Твой отец… возможно, он использовал пару Альфы, чтобы заманить их к себе. Но потом он выиграл честным боем.

— Так вызов не работает.

— И кто это решает? Кто устанавливает правила? Альфа. Стая. Система была подстроена в их пользу, но Константин их перехитрил. Он должен был стать лидером Северо-Запада, вместо этого его гоняли, словно дикое животное, заставляли прятаться в самых глухих местах, а в конце концов хладнокровно убили.



Она закрывает глаза, собирается с мыслями.



— Я не понимаю, как тебе может быть непонятно, что Коэн твой враг. Но, возможно, твоё нарастающее возбуждение выдаёт тебя.

Я отдёргиваюсь.



— Откуда ты это знаешь?

— О, дорогая. Джесс очень нам помогла, правда. Она была среди Избранных, разве ты не знала? Ее родителей убили, а Джесс отдали в семью оборотней. Но в отличие от тебя, она сохранила воспоминания. Она получила доступ к твоей карте пациента и сообщила нам, что ты больше не можешь превращаться. И, конечно, рассказала о твоём возбуждении. — Лицо Айрин смягчается. — Насколько я слышала, ты на грани.



Чёрт! Я хочу назад.

— Ах да. Эта инъекция. Зачем она вообще нужна? У нас есть несколько оборотней, которые с радостью будут тебе служить. Можешь выбрать кого угодно. И кто знает, может из этого возбуждения родится даже ребёнок. Наследие Константина. Он творил и более великие чудеса. Ведь скоро юбилей его рождения.

— Я думаю, что… — меня подташнивает. — Я откажусь. Я справлюсь сама.

— Нет, не справишься. Испытать жару в человеческой форме ужасно. Должна сказать, меня удивило, что нынешний Альфа готов позволить тебе избегать его. С другой стороны… — она вздыхает. — Коэн Александр всегда был непредсказуем. Нам никогда не удавалось его удивить. Пока не появилась ты. Мы очень благодарны тебе за то, как он стал похож на свою мать под твоим влиянием. С его матерью мы разобрались.



Я сжимаю зубы.



— Если вы думаете, что сможете использовать меня, чтобы заманить его в ловушку, забудьте. Он не придёт. Он слишком умен. Он знает, как вы разрушили его семью, и…



— Ева. В любви нет мудрости. Ты ещё не поняла этого?



— Приоритет Коэна стая. Он не рискнёт ею.



— Посмотрим, — пронзительный взгляд Айрин вызывает у меня мурашки. — Спроси его, когда он войдёт. Он не заставит себя долго ждать, дорогая. Но у тебя будет всё время, которое тебе нужно.

— Время для чего? — фыркаю я.



— Чтобы прочитать последнее письмо твоей матери.





Глава 29





Он боится не только того, что с ней может случиться, но и того, что он сделает миру из мести.





Как бы ясно мне ни было, что Айрин всеми силами пытается держать меня на краю света, я всё равно позволяю ей, и не могу не задаваться вопросом: зачем?



Это был бы отличный кейс для исследования. Интересное погружение в поведение гибридов.

К сожалению, моя температура стремительно растёт и я чувствую себя слишком паршиво, чтобы размышлять об этом.

— Тебе стоит что-нибудь выпить, — говорит Неле, протягивая мне стакан. Она самая младшая из женщин, которых я видела внизу. Когда я вернулась в свою комнату, Айрин велела ей следовать за мной. Я думала, что Неле моя надзирательница, но она совсем не выглядит такой.

Может быть, дело в её джинсовых шортах с не слишком аккуратным краем или в длинной косе, которая почти доходит до ягодиц. Она выглядит слишком милой и невинной, чтобы быть причастной к этому кошмару.

— Никаких наркотиков, обещаю, — добавляет она, садясь напротив и демонстративно делая большой глоток из стакана, чтобы убедить меня.

Но у меня нет ни жажды, ни голода. Лайла упомянула, что чем ближе жара, тем труднее будет удерживать пищу. Она не говорила о гремящей голове и пылающем желании грызть мясо с костей, но, возможно, это просто побочный эффект того, что Айрин заставляет меня оставаться здесь, шантажируя письмом Фионы.

— Ты читала его? — спрашиваю я у Неле.

— Эм… что?

— Письмо.

— А! — она качает головой. — Я даже не знала, что Фиона существовала, пока ты не дала своё интервью. Сотни людей погибли во время Великого Ужаса, а меня ещё не было на свете, так что…

— Во время чего?

Она прикусывает губу, явно озадаченная. Мне кажется, что в своей жизни она мало сталкивалась с людьми вне культа.

— Ну… во время Великого Ужаса. Когда оборотни с Северо-Запада охотились на Избранных и убили Константина.

— Знаешь, почему они это сделали? — спрашиваю я ровным тоном.

— Потому что культ становился всё больше и мощнее, — цитирует она. — Они чувствовали угрозу. А Константин выиграл вызов против их Альфы.

Эта девочка такая же жертва Айрин, как и я. Её поведение тревожно знакомо, напоминает мне того молодого парня на скалах. Я стараюсь оставаться терпимой, когда спрашиваю:



— Почему стая из десятков тысяч оборотней могла почувствовать угрозу со стороны секты с несколькими сотнями участников, без политического влияния и абсолютно без союзников?

Она заправляет прядь волос за ухо.

— Люди не всегда действуют рационально. — слова даются ей немного натянуто. — Неосведомлённый человек действует не на основе фактов. Его поведение продукт его желаний и иллюзий.

Она кажется настолько убеждённой, что я почти начинаю сомневаться в себе.

— Ты правда веришь, что тебя могут превратить в оборотня? — спрашиваю я.

— Ой… — она краснеет. — Я бы не посмела утверждать, чего Он хочет от меня. Не каждый пересечёт этот поток. Некоторые из нас здесь только для того, чтобы помогать самим Избранным. Как тебе.

— Ладно. Скажем иначе. Ты веришь, что человек может превратиться в оборотня? Тебе никто не объяснял, что мы разные виды? В школе у вас не было естественных наук?

— Я… — она осматривается и снижает голос до шёпота. — Я когда-то читала книгу.

Я понимаю это как «нет».

— Кто тебе её дал?

— Она была в одном из наших тайников. Мы не должны читать, но мне было скучно, и…

— И теперь ты знаешь, что это невозможно.

Она опускает голову, а потом поднимает её, чтобы зачитать текст, который ей вбили в голову:

— Есть много вещей, которые наука пока не понимает. И среди людей всегда существовали легенды, истории о том, как кого-то кусают при полной луне, и он превращается в оборотня. И вот ты. Ты доказательство.

— Я родилась полу-человеком, полу-оборотнем. Я гибрид.

Она наклоняется ко мне ближе. Мне так её жаль, что я не могу на неё злиться.

— Если бы гибриды были возможны, их бы уже было тысячи, — говорит она.

— Генетические мутации так не работают.



Мне нужна Джуно. Сейчас. Чтобы её докторская степень и строгий взгляд придали мне убедительности.

— Это был Константин, — говорит Неле с той же снисходительностью, с которой я сама пыталась справиться ранее. — Он проявил себя через тебя.

— Ты здесь ради этого? Потому что думаешь, что с тобой тоже случится то же самое?

— Я здесь, потому что мои бабушка и дедушка присоединились к отцу Константина, и я выросла среди Избранных. Но… я понимаю, что наша вера может казаться нетрадиционной.



Я не указываю ей, что этот термин совершенно абсурден.



— У каждой общины есть свои странности. Мои родители рассказывали, что люди постоянно делают странные, непонятные вещи. Они копят ресурсы, которые нужны другим для выживания. Иногда убивают членов своей собственной общины. Разрушают место, где живут. — она смотрит на меня вопросительно. — Ты жила среди них. Это правда?

— О да. Ещё как.

— Видишь? И я слышала, что другие виды ничем не лучше. Оборотни убивают своих детёнышей просто так, запирают женщин и жестоко обращаются с слабыми. — видимо, она не замечает моего озадаченного выражения, потому что продолжает. — Я мало знаю о вампирах, но уверена, у них тоже есть проблемы. Что я хочу сказать, чем дольше ты будешь с нами, тем лучше поймёшь нашу веру.



— Быть с вами… Сколько вас ещё осталось? — при её радостной улыбке меня охватывает укол совести, но я не могу упустить шанс узнать больше.

— Примерно пятьдесят.

— Все живёте здесь?

— Нет. Этот тайник находится так близко к северной границе территории Северо-Западной стае и к Канадской стае, что мы его почти не используем. Но у нас есть и другие. В основном мы живём разрозненно, переезжаем от одного тайника к другому. Мы часто встречаемся, но больше не можем жить все вместе, как раньше.

— Почему?

— Из-за Великого Ужаса. Если Северо-Западная стая узнает, они нападут на нас. Отнимут нас у наших семей. Мой дед десятилетиями провёл в человеческой тюрьме. Я никогда не могла его обнять. — в её глазах блестят слёзы. — Но мы станем сильнее. Число наших снова увеличится. Айрин говорит, что ты принесёшь нам славу.

Моё горло пересохло.



— Это её план? Держать меня здесь как символ Избранных?

— Плана нет, — уверяет меня Неле, её милое лицо невинно.

— Ну же, Неле. Ты слышала её раньше? Она использует меня, чтобы заманить Коэна и причинить ему боль.

— О нет. Ты её не знаешь. — она быстро подходит, становится на колени рядом с моим стулом и берёт мою руку. Мне становится плохо на желудке.

— Что она с ним задумала?

— Ничего! Мы не такие. Мы просто хотим жить в мире, Ева. Мы ненавидим насилие.

— Вы ненавидите… Неле, меня привезли против моей воли. Меня похитили, оглушили и…

— Это другое! — её хватка усиливается. — Нам пришлось привезти тебя, чтобы ты могла решить, хочешь ли ты быть с нами.

— Я не хочу, — резко отвечаю я.

— Но у тебя нет всей информации.

— Мне нечего…

— Ты не можешь быть уверена. Ты слышала только версию Коэна. Есть и другие. И когда Айрин их откроет, ты, возможно, изменишь своё мнение. Поймёшь, что он и его помощники бесчеловечны.

Мои колени. Именно это мне и нужно. Коэн, здесь. Рядом со мной.

— Я не хотела тебя злить. Я просто хотела сказать, что ты одна из нас. Ты всегда будешь такой. — её улыбка робкая. Такая юная. — Айрин прислала меня, чтобы помочь тебе подготовиться к твоей жаре.

— Подготовиться? — переспросила я.

— Она сказала, что скоро придёт время.

Мой желудок сжимается от боли. Мысли скачут, в голове мелькает масса ужасных вариантов.



— Как мне подготовиться?

— Церемониальные отметины. — она достаёт небольшой флакон с густой чёрной жидкостью. Когда она подносит его ближе, я замечаю, что на самом деле это скорее тёмный синий. Или зелёный.



— Не переживай, когда нанесёшь, цвет станет ярче.

— Нанести… на что?

— На твою кожу. Ты не знаешь эту традицию?

— Я была оборотнем всего минут двадцать.

— Ах… ну… — она смотрит на дверь, явно думая, стоит ли позвать Айрин.

— Мне… мне всё равно на традиции. — я кусаю язык. — Эти отметины не нужны.

— Но обычаи оборотней важны. И если ты не… Айрин может рассердиться. — в лёгкой дрожи её голоса я слышу то, чего Неле не произносит. На меня. А этого я точно не хочу.



Айрин действительно потрясающая женщина, к слову.



— Ева…

— Это не моё, чёрт возьми… — я резко прерываю её. Глубоко вздыхаю. Похищение в сочетании с жарой сказывается на настроении не лучшим образом.



— Неле, не могла бы ты называть меня Сереной?

— Ты хочешь носить имя, которое тебе дали люди? — на её лице появляется недоумение.



Серена имя, которым меня называет сестра. Имя в моём аттестате. Имя, которое Коэн шепнул мне на ухо прошлой ночью. Ева имя, которое Фиона выбрала для меня, когда я была ребёнком, но оно принадлежит той, кто была во власти чужой милости и не существует даже в своих воспоминаниях. Серена была спонтанным выбором медсестры, но оно стало моим, потому что я сделала его своим. Всё, что я построила, связано с этим именем.

— Да. Именно так. — я смотрю на флакон в её руке. — Как мне быть уверенной, что это не яд?

— Это не яд! — она намазывает большую порцию густой субстанции на внутреннюю сторону своего запястья. Когда она убирает излишки, остаётся тёмный, сияющий зелёный цвет. Он напоминает мне лес ночью. Он напоминает мне кровь оборотня.

— Можно мне? Айрин научила меня только ради тебя. Я хорошо умею это делать.

Я киваю и позволяю ей провести меня в ванную.





***





Четыре часа спустя дождь всё ещё не прекращается, и Айрин вручает мне письмо Фионы.

Она зовёт меня с нижнего этажа и просит выпить с ней чашку чая, снова обращаясь ко мне «дорогая». Я надеваю худи, который Неле приготовила для меня, и выхожу из комнаты, на мгновение задерживаюсь у окна в коридоре, прижимая пылающий лоб к холодному стеклу.

Эта температура ужасна. Живот сводит судорогой. Мне срочно нужна новая одежда. Мысли ускользают, их трудно удержать и невозможно поймать. Иногда мне удаётся ухватить одну мысль, и я поражаюсь, насколько она далека от безумной тёти, которая хочет использовать меня, чтобы доказать, что оргии с оборотнями на самом деле прекрасны.



Чаще всего в голове всплывает лишь большая грубая рука, обхватывающая мои бёдра. Шероховатое ощущение щетины на шее. Нежный поцелуй на плече. Моё гнездо в хижине Коэна.

Появились новые люди, в том числе три мужских оборотня, что увеличивает их число до чертовски многого. Все они пахнут испорченным. Мне нужно принять душ. Мне нужно зарыться лицом в футболку, которую я ношу, и ощутить запах Коэна. Мне нужна гормональная инъекция, и немедленно!



— Представить тебя? — спрашивает Айрин, когда я сажусь за стол. — Скоро тебе придётся принять решение.

Жадные взгляды мужчин невозможно игнорировать. Они толпятся у входа, явно нервничают, зрачки расширены. Возможно, я сделала все правильно, когда я разбила керамический дозатор мыла в ванной и положила острый осколок в карман.

— Нет. Я хочу прочитать письмо и уйти.

Она удивляет меня, сразу вручая письмо.

— И фотографии тоже, — говорю я.

— Ты их уже видела.

— Но я хочу посмотреть ещё раз.

— Ладно.

— Как мне знать, что письмо подлинное?

— Никак. Придётся решать самой, но благодаря твоим родителям ты умная девушка. Уверена, ты справишься.



Письмо не адресовано мне.



Первое, что бросается в глаза, обращение «Дорогая Айрин» написано красивым, аккуратным почерком. Мой собственный почерк косой и корявый, трудночитаемый. Выглядит как ЭКГ-кривая, как всегда говорит Мизери. Но этот почерк живой. Девчачий. Почерк моей матери.



Дорогая Айрин,

Я не знаю, получишь ли ты это письмо и когда. Я даже не знаю, жива ли ты ещё. Прошло около трёх недель с тех пор, как наши пути разошлись. Как мы договорились, я буду говорить расплывчато о именах и местах, на случай если Северо-Западная стая перехватит письмо. Не вдаваясь в подробности, я искренне надеюсь, что время разлуки для вас было менее тревожным, чем для нас.

Сначала путешествовали только К., П., Е. и я. Через несколько дней мы встретили ещё троих Избранных в бегах и объединились. Большая группа даёт нам возможность устраивать ночные дежурства, чтобы убедиться, что нас не окружат и не нападут. Сейчас нам нужно как минимум еще два человека, чтобы оставаться на страже. К счастью, только Е., Х. и я люди. С нашими слабо развитыми чувствами мы мало что можем сделать. Х. иногда помогает мне заботиться о Е., хотя она всё ещё недоверчива к мужчинам.

Мы обосновались в одном из наших старых тайников, самом удалённом, который только могли достичь. Ты, наверное, помнишь, что наша подруга Г. несколько лет назад родила там ребёнка. Какое чудесное воспоминание, когда мы смотрим в лицо этой суровой зиме.

Ты, наверное, хочешь узнать о любимой Е. Честно говоря, я жалею, что привела её. Она глубоко несчастна, настолько, что, возможно, даже регрессирует. Ест мало, почти не обращает на нас внимания, а иногда вообще не говорит, даже если её о чем-то спрашивают. В первые дни после побега она часто спрашивала о друзьях, но теперь перестала. Она так замкнута, что другие порой дразнят её и называют «неуклюжей». Говорят, что ей нельзя доверять выполнение приказов, опасаются, что она может раскрыть наше местоположение и не справиться с опасностью.

Помнишь битву при Глейсир, прямо перед тем, как мы ушли? Так много крови, так много смерти. Я пыталась защитить Е., но с тех пор она уже не та. Я просто хотела, чтобы она росла с отцом. Истинное величие К. постоянная часть моей жизни, и Е. тоже заслуживает быть вдохновлённой им. Но в последние дни у него почти нет времени для неё. Я стараюсь каждый день проводить хотя бы немного времени с ней, играть, рисовать, обниматься. Но достаточно ли этого? Возможно, ей было бы лучше в другом месте? Моя любовь к ней безгранична и сильнее моей гордости.

Как ты, наверное, уже догадалась, поэтому я пишу тебе. У тебя и Е. особая связь, и когда ты находишься в безопасном месте, я не могу не думать, что она тоже должна быть там.

Есть и другой вариант. Мы получили известие, что новый Альфа Северо-Западной стаи предложил выслушать всех добровольно сдающихся Избранных и пощадить жизнь тех, кто не участвовал в нападении. К. говорит, что он незаконный Альфа и ему нельзя доверять. Но я слышала слухи от людей, которые успешно приняли это предложение. Неужели он проявил бы милость и к Е.? Было бы глупо ожидать, что он сдержит слово?

Сообщи мне, что ты думаешь об этом. И что бы ты ни решила, не позволяй тону этого письма обескуражить тебя. Времена трудные, но если мы будем следовать указаниям К., мы всё переживём.



С любовью, Фиона



Я дочитываю письмо, и, похоже, мой тайминг идеален. Ведь я кладу письмо на стол как раз в тот момент, когда Айрин говорит:

— Ах, вот и он. Добро пожаловать.

В комнате больше полдюжины людей, но его взгляд сразу падает на меня, словно я центр его вселенной. Сила его облегчения так ощутима, что мне кажется, её чувствуют все присутствующие. Даже Айрин отступает, прежде чем взять себя в руки и добавить:

— Мы уже сегодня утром отправили наше местоположение. Ты задержался дольше, чем ожидалось.

Входит Коэн.



Он промокший насквозь от дождя, руки связаны впереди, предплечья и шея покрыты зелёной кровью, смешанной с красной. Так же кровь стекает медленно к виску, прилипая к густым волосам. Прямо под виском идёт глубокий порез по правой скуле. На нём чёрная футболка и чёрные штаны, так что невозможно понять, насколько серьёзны его раны.

Я не могу поверить, что он пришёл один. После всего, что он рассказал мне о своей матери, он совершил ту же ошибку. Он явно в меньшинстве и сам не сможет выбраться из этой ловушки.

И всё же его улыбка и небрежное: «Спасибо за приглашение» на мгновение вселяют в меня уверенность, даже когда за ним входят ещё три оборотня.



Джесс и её двое друзей, явно чрезвычайно гордых тем, что они могут выдать Альфу Северо-Западной стаи. Они кланяются перед Айрин. Когда она даёт знак Коэну сесть, младший из них толкает его, и он спотыкается вперёд.

Младший радуется примерно три секунды. Затем Коэн резко разворачивается, использует связанные руки, чтобы ударить его в подбородок, и сбивает его с ног ногой.

Каждый оборотень в комнате занимает боевую позицию, готовый вмешаться, но Коэн почти не обращает на это внимания.

— Скажи своим друзьям держаться подальше, — приказывает он Айрин, даже не запыхавшись.

— Альфа… — щёлкает языком Айрин. — Ты что, в положении выдвигать требования?

Единственный ответ Коэна взгляд на молодого оборотня, сжавшегося на полу и державшегося за кровавую челюсть.

— Поняла. — Айрин тихо смеётся и подставляет Коэну стул. Она как паук, который ждёт правильного момента, чтобы схватить свою сочную добычу, и я хочу его предупредить, но рот не открывается.

— Как я вижу, твои мальчишки совсем не прочь взять дело в свои руки, — говорит он, оглядывая явное возбуждение мужских оборотней.

— Они готовы служить, да. Хочешь чай, Альфа?

— С удовольствием. Чай, два кусочка сахара.

— Неле? У нас… нет? К сожалению, чая нет. Можем предложить что-то другое?



Коэн откидывается на спинку стула.

— Леди, к черту тебя и твой чай.

— Ох, такой враждебности не нужно, — укоризненно отвечает Айрин. — Мне очень понравилось проводить время с твоей парой.

— Поздравляю. Но моя пара, похоже, не ценит твоё общество. Она плачет и пахнет так, будто в беде.

Я поднимаю руку к щеке. Она промокла от слёз.

— Вы со мной никогда не встречались, верно? — спрашивает Айрин, оценивающе глядя на него, возвращаясь на своё место.



— Мы оба знаем, что в противном случае кто-то из нас сейчас здесь не был бы.

— Верно. Наши семьи вряд ли одобрили бы дружбу между нами. Ох, как невежливо с моей стороны, я даже не представилась. Меня зовут Айрин. Думаю, ты знал моего брата, Константина.



Её улыбка высокомерная, даже дружелюбная. Слишком дружелюбная. С моего места я вижу, как она сжимает правую руку на коленях так сильно, что белеют костяшки пальцев. Она едва сдерживает ненависть.



— Ах, по выражению твоего лица вижу, что ты ничего не знал.

— У нас был список его братьев и сестер, но тебя там не было. Если бы я знал, что здесь ещё есть родственники Константина, мы встретились бы раньше.

— Да. Сейчас мне не избежать роли лидера, но раньше я оставалась незаметной. Я была очень молода и не любила находиться в центре внимания. Но потом… Ты знаешь, что произошло. — она поворачивается ко мне. Прежде чем я успеваю отступить, она кладёт руку на мою. — Но как я могу жаловаться, если наконец воссоединилась со своей племянницей? Семья должна держаться вместе, верно? Так хотел бы её отец.



Коэн вошёл в эту комнату, связанный и избитый, но теперь я впервые вижу настоящую напряжённость в нём. И внезапно я больше не могу игнорировать правду, которая впилась в мой мозг за последние часы.

Мой отец убил мать Кона.



Мой отец убил отца Кона.



Мой отец убил тысячи оборотней, включая семьи Бренны, Аманды, Соула и Йормы.



Мой отец причина, по которой Коэну пришлось стать альфой в пятнадцать лет.



Мой отец.



— Коэн, я…



Я не знаю, что делать. Не знаю, что сказать. Мне так жаль. Я всё исправлю. Нет хороших слов закончить это предложение. Поэтому я просто смотрю на него, молю, чтобы он встретил мой взгляд.

Когда он это делает, его тёмные глаза абсолютно пусты.



Скажи что-нибудь. Скажи что-нибудь. Пожалуйста, Коэн, скажи хоть что-нибудь.

Его лицо остаётся закрытым. Челюсть сжата, грудь поднимается и опускается с каждым глубоким вдохом.



Внезапно накатывает волна тошноты, сжимает горло. Мне так жаль. Мне так жаль.



— Нет причин плакать, дорогая, — Айрин похлопывает меня по плечу. — Мы просто разговариваем. Дай угадаю, ты чувствуешь вину за то, что произошло между твоим отцом и стаей Коэна. Возможно, думаешь, что должна ему что-то. Но ты знаешь лишь маленькую часть истории. Письмо, которое ты только что прочитала… Хочешь, я расскажу, что произошло после того, как оно было отправлено?

Я киваю, глубоко пристыженная. Она пытается снова втянуть меня в свои игры, и я позволяю. Потому что мне нужно знать.

— Письмо попало к другу, из соображений безопасности. Я прочитала его только через несколько месяцев после написания. Но Фиона… она умерла менее чем через двадцать четыре часа после отправки. — Айрин наклоняет голову набок. Она и Коэн смотрят друг на друга так, что я не могу понять. Двое людей, которые сделали невозможный выбор. Двое людей, на которых повлиял прошлый опыт.

Затем Айрин улыбается мило и спрашивает:

— Просто из любопытства, Альфа. Как долго ты знаешь, что убил её мать?





Глава 30





Она предназначена для него, но их совместная жизнь едва ли могла быть более невозможной.





Я задерживаю дыхание. Стараюсь не двигаться. Мышцы напрягаются так, будто должны удержать моё тело, чтобы оно не развалилось, и чтобы внутренности с кровью не вылились на пол.

Затем Коэн говорит:

— Я догадывался об этом уже несколько дней.

И это рвёт меня изнутри.

— Что? — мой голос звучит пронзительно. Возможно, поэтому Коэн игнорирует мой вопрос. Он не смотрит на меня, продолжает разговор с Айрин спокойно, безразлично, словно тема едва ли стоит обсуждения.



Сломанные котлы отопления.



Погода.



То, что он убил мою мать.

— И всё же ты ей ничего не сказал. Какой же ты эгоист, — произносит Айрин с издевкой.

— Я хотел быть полностью уверен, прежде чем сообщу ей, что один или несколько её родственников были высокопоставленными членами культа с бесчисленным количеством жертв.

Айрин ухмыляется.

— Теперь ты можешь быть уверен. Скажи ей, что произошло той ночью. Избранные тоже хотят знать, не так ли, друзья мои? Наш единственный ориентир это разлагающиеся трупы.

— Ладно. — Коэн глубоко вздыхает. Поворачивается ко мне. Кладёт связанные руки на стол, опирается локтями и спокойно смотрит мне в глаза.

И начинает рассказывать.

— Каждое нападение на секту, каждая попытка найти тех, кто участвовал в рейдах на Северо-Запад, были под моим руководством. И да, именно я убил Константина. Но это ты уже знала, Серена. — он приближается ещё чуть ближе. — Мы нашли его в заброшенной хижине на севере. Он знал, что мы его окружили, и отправил своих женщин вперед, чтобы выиграть время. Мы пробивались к нему сквозь их сопротивление. Когда я нашел Константина, он был в облике волка. Я заставил его снова принять человеческий облик и позже забрал его тело в нашу территорию. Я вырезал его сердце и оставил остальное на утёсе для стервятников и других падальщиков. Вот и вся история. Не больше, не меньше.

Моё зрение расплывчатое, из-за слёз или жары, я не могу сказать.

— Мне всё равно на него. Он это заслужил. Но что насчёт… — я не могу мыслить, шум в ушах гудит так сильно. Я ненавижу себя за то, что благодарна Айрин за то, что она задаёт вопрос, на который я не могу решиться.

— Что насчёт Фионы, её матери? Ты тоже её убил?

На самом деле я замечаю лёгкую паузу. Челюсть Коэна сжимается. Через мгновение он говорит:

— Я не буду тебя обманывать. Возможно.

Айрин фыркает с пренебрежением:

— Ты убил так много людей, что уже не можешь вспомнить их всех?

— Не знаю. Вы отдали Константину так много человеческих женщин, что я мог потерять счёт.

— Что… что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня. Взгляд лишён всякой ярости, которую он проявлял, рассказывая о Константине.

— Когда я сказал, что он отправил своих женщин, чтобы выиграть время, Серена, я говорил это всерьёз. Если ты уверена, что твоя мать той ночью была с Константином…

— Мы уверены, — говорит Айрин.

— Тогда да. Тогда я убил её. — Коэн сожалеет, но не раскаивается. В его глазах я ясно читаю, он снова сделал бы всё так же. И что это снова принесло бы ему печаль.

Айрин кивает, и её губы искривляются в горькой, довольной улыбке.

— Это был ты? — спрашиваю я дрожащим голосом. — Или Йорма? Или Аманда? Или…

— Это был я, Серена. — его голос точен. Пронизывающе ясен. — Я Альфа северо-запада. Каждый ход, каждое нападение, каждая смерть одобрены мной. Мои помощники всего лишь продолжение моих рук. Неважно, порезал ли я горло твоей матери лично или нет, я убил её. Разве мне нужно это объяснять? Ты так мало знаешь о своих людях? Что я тебе говорил?

Мы не люди.

Всё внутри меня сжимается.

— А что со мной? Почему ты меня не убил?



— Ты не стояла между мной и Константином, Серена. — его глаза на мгновение напряжены. Как будто он сканирует черты моего лица, каталогизирует их, сравнивает с образом в голове. Его голос теряет часть холодности. Он что-то вспоминает.



— Ты пряталась.

— Что?



— В шкафу. Там была человеческая девочка с тёмными волосами. Она была измождённая до костей и отказывалась говорить. — он ищет в моём лице, стирает годы с моего лица.

— Ч-что с ней случилось?

Он глотает:

— Я отдал её в руки человеческой опеки.

— Это была… я? — шепчу я.



Задержка.



— Когда Лоу мне рассказал, что есть гибриды, мы сразу обратились в службу по делам детей, чтобы найти детей культа. Нам сказали, что ни один из них не подходит.

— Как…

— Ложь. Вероятно, кто-то тебя обследовал, узнал, что ты гибрид, и сообщил губернатору Дэвенпорту. А потом… ты появилась в Париже примерно в шесть лет. Но девочка, которую я отправил в службу по делам детей, была на несколько лет младше.

— Тогда… если это была я… где я была все эти годы?

Его челюсть скользит из стороны в сторону.

— Я не знаю, — говорит он.

Мои губы дрожат. Слова даются с трудом.

— Как… как ты можешь не помнить, убил ли ты мою мать? Встречался ли со мной, когда я была маленькой?

— Серена. — он смеётся с фырканьем, но выглядит так же потрясённым, как и я. — Я убил так много людей. Я сделал много детей сиротами.

Кажется, будто он убивает меня. Как будто вырезает моё сердце из груди.

— Ты когда-нибудь задумывалась, — резко спрашивает Айрин, — не было бы им лучше с нами, чем с людьми, которые никогда не заботились бы о них так, как мы?

Тишина. А он? Возможно, он тоже уже не помнит.

— Значит, ты убил моих родителей. А потом нашёл меня. А потом… оставил меня одну.

Он не отступает, не отвлекается. Просто кивает. Признаёт.

— Да, Серена, я это сделал.

Я качаю головой. Пытаюсь вытереть слёзы со щёк, но не получается. Слишком много слёз льётся по лицу.

— Как ты себя чувствуешь, Ева? — отвратительно дружелюбно спрашивает Айрин.

— Я не знаю. Я… я… — я не могу взглянуть на Коэна. Не хочу.



— Мне грустно. И я… я так злюсь, и ты даже не… Она была моей матерью, единственным человеком, которому я когда-либо была нужна, а ты даже не можешь вспомнить, убил ли ты её…

Я замираю, когда слышу, как что-то передают через стол. Мелькаю сквозь слезы. Вижу это, совершенно неуместное, розовое и милое, лежит на письме моей матери.

Нож. Мой нож. Тот самый, который дал мне Коэн, чтобы я могла защитить себя. Которым я отбивалась от Джесс. Как он здесь оказался?

— Насколько ты злишься, Серена? — спрашивает Айрин. — На этого мужчину, который хладнокровно убил твою семью? Он украл у тебя детство и дом, и даже не остался достаточно долго, чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке. Если бы он не убил Фиону, мы могли бы быть вместе. Не было бы сиротского приюта. Ни вампиров. Ни Северо-Западной стаи. Ты могла бы быть счастлива. Но Коэн забрал у тебя всё это. Так что позволь мне спросить снова… Насколько ты злишься?



— Я не… — начинаю я, качая головой, и вдруг замолкаю.



Медленно поднимаю взгляд на Коэна. Его лицо не выдаёт бурю эмоций, что бушует во мне. Насколько я злюсь?

Очень. Очень сильно.

— Вот. — нож каким-то образом оказывается в моей руке, уже разложенный. — Этот человек был зол и причинил боль тебе и твоей семье. Теперь, когда ты злишься, Ева, что ты будешь делать?

Это сон. Кошмар. Я не могу быть в реальности, когда сжимаю пластиковую рукоять и шагаю вокруг стула Айрин, ошеломлённая, но решительная.



Но я знаю, что должна сделать.

Я знаю, что это правильно.

Кто-то отодвигает стул Коэна в сторону, чтобы я могла лучше дотянуться. Четыре руки удерживают его на стуле, но это совсем не нужно. Коэн не защищается, не пытается вырваться. Он ни на что не реагирует, не пытается убедить меня, что я преувеличиваю. Он просто сидит и смотрит на меня, будто я королева. Его жизнь в моих руках. Ему даже в голову не придёт сопротивляться. Если я решу вырезать его сердце, он просто разорвёт грудную клетку и ляжет передо мной.

Мои руки дрожат, но не слишком сильно. Я могу сделать то, что нужно.

— Это твоё законное право, — напоминает Айрин. — Он тебе это должен.

Я киваю. Это правильно.

— Прости, — шепчу я Коэну, позволяя кончику лезвия скользнуть по мягкой стороне его шеи. Я целовала это место. Лизала. Лицом зарывалась туда.

Я крепче сжимаю нож. Мне жаль, думаю я.

Одним резким движением разрезаю веревки, связывающие его запястья.





Глава 31





Девочка была крошечной. Он оценил её возраст примерно в три года, но люди говорили, что она старше. В то время он мало что понимал в детях и ничего в людях, поэтому верил им.



Она вцепилась в него, маленькие тощие ручки обвили ему шею. От неё шёл резкий химический запах, словно ей дали что-то, чтобы успокоить.



— С другими детьми так же поступали, — мрачно пояснил ему человек из службы опеки.



Девочка дремала у него на руках, и, когда он передавал её дальше, то подумал: «Неужели это ошибка?»



Когда мужчина принял малышку, он заметил, что его руки оставляют на её футболке ярко-зелёные пятна.



Прошло много лет, он всю жизнь имел дело с решениями своих родителей, и потому Коэн не мог повторить их ошибок. Жар и возбуждение, должно быть, помешали мне понять это раньше, но вдруг всё стало ясно, когда в комнату ввалились несколько больших волков.

Через окна.

Через закрытые окна.

Я насчитала четверых, а потом всё превратилось в хаос. Дожди осколков бьющего стекла. Падающая мебель. Крики, рёвы и треск ломающихся костей. Всё происходило так быстро, что моя первая реакция, когда сильная рука обхватила меня за талию, ударить в ответ.

Только потом я поняла, кого ударила, и выдавила.



— Прости

— Чёртов острый локоть, — проворчал Коэн.



Джесс и ещё одна охранница, которая его привела, лежали у его ног. Третья охранница была снаружи и её преследовал рыжий волк Йорма.



— Где Айрин? — спросил он единственного из секты, кто не превратился в волка. — Я не хочу повторяться. Где, чёрт возьми…?



— Я не знаю! Я не знаю! — завопил тот.

Коэн пробормотал что-то про пустую трату времени и швырнул меня за собой.



— Соул! Сюда! — коронная команда. Коричневый волк быстро уложил своего серого противника и повернулся к нам, перепрыгнул через бесчувственное тело Джесс, встал рядом со мной, оголив зубы. — Оставайся с ней.

— Что? Коэн? — схватив его за запястье, спросила я. — Куда ты идёшь?

— Искать Айрин.

— Если найдёшь людей, пожалуйста… — словами объяснить не успела.

— Серена. — на мгновение он прижал лоб к моему. — Мы людям не причиняем вреда, если это можно избежать.



Наши взгляды встретились. Я кивнула, и он тоже. Я почувствовала, как он берёт мою руку и что-то туда кладёт, розовый нож.

Через секунду его чёрная, блестящая шерсть погрузилась в самое пекло сражения. Его пасть сомкнулась на бедняге, что пытался его удержать, затем он уловил запах Айрин и бросился за ней. Я не сводила с него глаз, пока не услышала рыдание позади.

С какой скоростью могла, бросилась в гостиную, где нашла Неле и её семью, прижавшихся в угол с двумя человеческими детьми. Когда я подбежала и опустилась перед ними на колени, все вскрикнули от ужаса.

— Это я, — заговорила я, — Неле, мы раньше встречались. Я никогда не причиню тебе вреда, ты же знаешь? — демонстративно отложила нож и подняла руки. — Всё в порядке. Они не из-за вас здесь. Соул, не смотри так, будто ты жаждешь стейк, окей?



У меня разрывалось сердце, когда Неле, с глазами, полными слёз и паники, подняла на меня взгляд. Неужели и тогда, в шкафу, я так же смотрела на нее? Разве Фиона не сунула меня в тот шкаф и не сказала, что всё будет хорошо?



— Неле, я клянусь, тебе и твоей семье ничего не угрожает. — часть напряжения покинула её тело. — Но держитесь подальше от волков.

— Они убьют нас, — сказала её мать. — Они пришли, чтобы…

— Они пришли, чтобы вернуть меня, — перебила я.

— Откуда ты так уверена? Ты же слышала, что он говорил? Он убил твою мать.

Я стиснула зубы.



— Разве я не дочь Константина? — все округлили глаза, и я продолжила, — Доверьтесь мне.



Похоже, это помогло. Они перестали ждать, что им сейчас же вырвут печень.

— А Айрин? — спросила Неле тихо.

— Её нет, — ответила я. — Она убежала.



— Навредят ли они ей? — её голос сдулся.



— Не знаю. — Соул издал короткое предупреждающее рычание. — Возможно.



— Но она твоя единственная семья.

Я фыркнула.



— Ты видел того большого парня? — она кивнула. — Он гораздо ближе к моей семье, чем…

— Серена! — Аманда ворвалась в комнату, совершенно голая, в брызгах крови и других непристойных субстанций, которые вообще не должны были оказаться вне какого-либо тела.

— С тобой всё в порядке? — я судорожно осмотрела её конечности.

— Да. — она улыбнулась. Соул толкнул её носом в бок и выглядел так же встревоженно. — Давайте, ребята. Все это не мое. Ты в порядке, Серена?



— Бой там, он…? — в хижине повисла тишина. — Они…?



— Да. И других преследуют. Айрин и другой волк, что сбежал. Серена, мы так за тебя боялись. Чёрт, у тебя кровь. Похоже, только царапина. Давайте проверим, не сломано ли у тебя что-нибудь. — она осторожно ощупала мой скуловой отросток и тут же отдернула руку.

— Серена.

— Что?

Её рука коснулась моего лба. Внезапно меня охватило такое сильное желание сломать ей запястье.



— Что они тебе дали? У тебя ведь жар.

— Я в порядке.

— Совсем не в порядке.

— Нет. Но, пожалуйста, не трогай меня. — она уставилась на моё лицо. Мне действительно очень жарко.

— Что за херня? — по её лицу читается растерянность.

— Просто не хочу, чтобы меня касались…

— Серена! Серена!

И вот, как говорят, всё кончено.





***





Когда я вновь открываю глаза, вокруг темно. Та слабая, но настойчивая головная боль, которая в последнее время верно следовала за мной, как золотистый ретривер, исчезла. На ее месте разразилась драконья мигрень, бьющая по вискам. Ясное доказательство того, что я мертва и что моё тело продали в иниверситет для студентов-медиков, жаждущих сверлить черепа.

Но всё же.

Если бы я очнулась в каком-нибудь другом углу вселенной, мне бы немедленно пришлось свалиться с кровати и побрести в туалет, чтобы выплюнуть слизистую желудка. Но тот, кто привёз меня сюда, оказался предусмотрителен и оставил меня в единственном месте, где мои враги не смогут вызвать рвотный рефлекс.

В комнате Коэна.

Его запах для меня как морфий. Я зарываю лицо в его подушку, глубоко вдыхаю несколько раз, а потом иду в ванную. По дороге к гостиной останавливаюсь у кровати, вдыхаю ещё, и, спускаясь по коридору, ощущаю себя заново рожденной.



Я жду, нет, я хочу, чтобы Коэн был один. Но вместо этого все возможные места для сидения заняты шестью людьми. Трое ближайших помощников Коэна и Сэм, Лайла и Каролина.

Я застываю в дверях, и ясная, хрустальная мысль пронзает меня всей сущностью: как они смеют быть здесь?

Мгновенно за ней следует: я их убью.

Что? Нет. Я так не сделаю.



На всякий случай отступаю на шаг, прислоняюсь к стене и напоминаю себе, что не хочу убивать этих людей. Напротив, мне важно, чтобы они остались живы. Тем не менее инстинкт шепчет: пусть исчезнут, не лезут в моё пространство, не распространяют здесь свои запахи, не шумят своими слишком громкими голосами и не занимают наши…

Ладно. Наверное, это очередная штука из-за жары.

Я отталкиваю эту мысль обратно туда, откуда она пришла, и прерываю разговор:



— Вы нашли Айрин?



Вмиг все семь пар глаз обращаются на меня. Шесть пар ног вскакивают, подходят, окружают меня вихрем. Все хотят знать, как я, говорят, что я была без сознания часами, пытаются потрогать мой лоб.



Мой отец напрямую ответственен за смерть их друзей и семей, и всё равно они здесь… и не желают мне зла. От этой мысли у меня в горле образуется ком.

Я игнорирую его и сосредоточиваюсь на Коэне. Я не вызываю у него никаких чувств. Он сидит на табурете, который кто-то принес с террасы, с широко расставленными ногами, локти опёрты на бёдра, и говорит остальным монотонным тоном:



— Отвали́те, оставьте её в покое, чёрт возьми.

Пара вздохов.



О, да.



Аманда указывает на место на диване, которое она освободила.



— Я совсем забыла про, эээ, про гиперчувствительность.



Я сажусь, и все смотрят на меня так, будто я могла забыть, как правильно выполнять сложное движение под названием «присесть». Их удивляет, что мой зад касается обивки дивана. Обидно. Только Коэн выглядит слегка раздражённым.

— Со мной всё в порядке, ребята.

— Тем не менее я бы хотела тебя осмотреть, — говорит Лайла. — Я взяла с собой инструменты.

Слава богу, настало время укола. Я не могу дождаться, когда наконец избавлюсь от всех этих симптомов жары.



— Да. Но сначала…

— Нет, мы не нашли Айрин, — прерывает меня Коэн. — Несколько миль мы прослеживали её запах, но дождь стёр след. В хижине было восемь волков. Четверо из них мертвы. Джесс ранена и всё ещё без сознания. Один волк сбежал, других мы захватили и допрашивали, но похоже, они ничего не знают. Мы опросили всех, кто контактировал с семьёй, где она выросла, и все шокированы её связью с сектой. Шестеро людей сейчас на территории севера-запада и находятся под наблюдением, потому что… — он замечает моё нахмуренное лицо и продолжает — …потому что Айрин пропала. Неясно, насколько она им близка. Или что ещё хуже, не решит ли Айрин, что люди слишком много знают, и не прикажет ли их убить. Мы также связались с органами опеки. Пока что они не наши пленники, а гости. Они боятся, но им не причинят вред. Это суть, но если хочешь знать больше, есть отчёт… — он смотрит на Йорму, который выглядит крайне самодовольно, — который меня просили составить. И это ещё не все. Я имею в виду сектантов. Они были не все в хижине. Мне сказали, что там…

— Свышe пятидесяти, да.



— Мы тратим значительные ресурсы, чтобы разыскать остальных. Хочешь ещё что-нибудь узнать, прежде чем разрешишь Лайле убедиться, что ты не умираешь? — последние слова звучат напряжённо.



Я правда не хочу чтобы у него началась истерика, но…

— Вы не могли бы… Кто-нибудь присмотреть за ними? За людьми, я имею в виду.

— Я, — отвечает Аманда.

— Могла бы ты проследить, чтобы Неле могла связаться со мной, если понадобится?

— Кто?

— Самая младшая из всех девушек. Длинные рыжеватые волосы, веснушки. На случай, если ей что-то понадобится.



Аманда смотрит на Коэна, он кивает.



— Сделаю, — отвечает она.

— Спасибо, Аманда, я очень это ценю. Кстати, с тобой всё в порядке? Было ли…

— Серена, — рыкнул Коэн. — Клянусь на чёртовом…

— Я уже иду, я иду.





***





— Мне очень жаль из-за того, что произошло в клинике, — говорит Лайла, как только мы попадаем в комнату Коэна.

— Не кори себя. Нам не стоит обвинять друг друга за то, что мы сделали в условиях абсолютной необходимости.



Она улыбается, но в её глазах блеск влаги.



— Я была в таком состоянии, что даже не могла нажать на кнопку вызова, и…

— Поверь, ты сделала всё, что могла. Я бы обняла тебя, чтобы показать своё отношение к ситуации, но мысль коснуться кого-то, кто не… Ну, лучше не надо. Обсудим это после укола.

Лайла кусает нижнюю губу.



— У меня для тебя не очень хорошие новости, Серена.

Мое настоящее имя звучит так чертовски приятно, что я сначала не в полной мере осознаю, что она сказала. Когда понимаю, мне становится холодно.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты слишком близко, Серена.

— Слишком близко к чему?

— Слишком близко к тому, чтобы войти в пик жары.

Это должно быть шутка, да?



— Прошло меньше 24 часов с той минуты, как мы собирались сделать инъекцию.

— Я знаю. Но, честно говоря, учитывая, как у тебя всё быстро развивается, мне кажется, что утренняя инъекция вряд ли бы уже подействовала.

— Но ты ведь даже меня не осмотрела. Откуда такая уверенность?

— По твоему запаху. Твои зрачки постоянно расширены. Твой пульс в покое заметно быстрее, чем вчера, дыхание… и когда ты в последний раз что-то ела или пила?

— Не знаю. Наверное…



Сегодня утром? Нет. Вчера? Должно быть, я что-то ела и пила, но…

— Ты хочешь пить? Ты голодна? Принести тебе что-нибудь?

Я торопливо качаю головой.



— Нет, спасибо.



Чёрт.



Чёрт!



— Это нормально?

— Для волчицы на почти пике жары? Абсолютно. Когда она действительно начинается, тебе нужно пить как можно больше, иначе у тебя быстро наступит обезвоживание, а это превращает последующие дни в ад. Мы привезли запасы…

— Мы? — волна ужаса тянет за внутренности. — Все в курсе?

Она наклоняет голову.



— В данный момент не найдется ни одного оборотня взрослого возраста, который бы этого не заметил.



Я падаю на матрас. Может, я бы могла украсть вилку на кухне, упасть на неё, и быстро и милосердно умереть.



— Это не страшно, Серена. Сейчас твой запах для оборотней очень привлекательный.

Вероятно, было бы проще закупиться пираньями и надеяться, что они меня сожрут.



— Это свидетельство доверия Альфы к свои помощникам и членам стаи, — начинает Лайла, — Что он позволяет им находиться в хижине так близко перед твоей жарой и в присутствии своей па… — она поправляется, — в твоём присутствии. И это доказательство того, как сильно они уважают его и тебя.

— А что, если ты всё-таки сделаешь мне укол? — сажусь я. — Почему бы хотя бы не попробовать?

— Это может продлить твою жару или сделать её болезненнее. Хуже того, это может повредить твою репродуктивную систему.

— А если я готова рискнуть?

— Серена. — она смотрит мне прямо в глаза. В её взгляде звучит: слушай внимательно. Здесь решаю я. По-своему она так же пугающа, как Коэн. Даже более пугающая. — Ни один порядочный врач не сделает тебе укол сейчас. Все что я могу тебе дать. — она поворачивается к сумке и вытаскивает маленькую пачку, — Вот это.

Пачка так легка, что я подумываю, не шутка ли это. Подношу к свету.



— Что это?

— Противозачаточные таблетки.

Я моргаю.



— Что? Я же не могу даже…

— Мы не уверены на сто процентов. Эти таблетки предотвращают беременность. Если ты захочешь этого, принимай их после того, как жара пройдёт.

— Как мне узнать… Когда жара закончится?

— Ты почувствуешь это, поверь мне.

Мне не хочется ей верить. И не хочется это знать.



— Лайла, зачем мне противозачаточные? Существует ли вообще какой-то «асексуальный» способ размножения… я не могу же просто забеременеть от того, что впаду в жару, правда?

Она встаёт, кладёт на тумбочку Коэна карточку.



— У тебя есть мой номер. Если появятся вопросы звони. В любое время.

— Лайла, я ничего из этого не понимаю.

— Если я не подниму трубку, это сделает Сэм. Но обычно процесс идёт интуитивно.

— Лайла!

Наконец она останавливается, смотрит к двери и тихо говорит:



— Я никому не скажу. И ни один из помощников не будет говорить об этом.

— Я… почему это звучит так, будто вы уже говорили об этом?

Она глотает.



— Я знаю, тебе стыдно, но в этом нет ничего постыдного… Мы не люди, Серена.

Мы не люди.

— Мы иначе относимся к своему телу. Я знаю всех в комнате рядом. Я знаю Коэна. И… это последнее, чего бы я ему пожелала.

От чьих слов это ещё звучало? Ах да. Бренна. Конечно.



— Похоже, это распространённое мнение, — говорю я тихо.

— Я не о тебе. Очевидно, что он с тобой так счастлив… — Лайла замолкает.

— Счастлив? — во мне поднимается смех. — Этот парень, который постоянно выглядит так, будто вот-вот лопнет от напряжения?



Лайла качает головой.



— Когда я услышала, что он нашёл свою партнёршу и что его чувства не взаимны, я сначала подумала, что это, может, счастливый случай. Я знала с самого начала, что для Коэна стая стоит превыше всего. Она всегда была для него в приоритете. И выбор между тем, чтобы отказаться от стаи ради пары, или отказать паре ради стаи… Для любого Альфы выбор ужасен. Но если бы он в вашей ситуации выбрал стаю, ты бы от этого не пострадала. Он ведь тебе все равно не нравился. Это облегчало ему принятие решения.

Она глотает.



— Но это, жара, всё, что теперь тебя ждёт… это меняет правила. Теперь у Коэна есть выбор: либо уважать обет, либо позаботиться о благополучии своей пары. И если ты ему важна, он никогда не скажет «нет».

— Но я никогда не просила его об этом. Я не…

— Ты правда думаешь, тебе нужно просить его об этом, Серена?

Я забираю своё одеяло и сжимаю зубы.

— Дело в том… он нам тоже нужен. Северо-Запад нуждается в Коэне по тем причинам, которые я тебе только что описала. И потому я никому не скажу.

Вдруг я замечаю, как её губы дрожат.



— Никто никогда не узнает, где он проведёт ближайшие дни. Некоторое время он будет твоим, Серена. Но потом ты отпустишь его и вернёшь нам обратно. Воспринимай это как временную сделку.

Её последняя, печальная улыбка.



— Я всегда говорю дочери, что ложь рано или поздно всплывёт. Надеюсь, я не права.

Через несколько минут в хижине стихает.



Все расходятся — кроме Коэна.





Глава 32




Неприлично. Пошло. Возмутительно. Неприлично в самом лучшем смысле. Именно эти слова пришли ему в голову.



Душ ощущается так, будто тысяча перьев скребут меня с головы до ног, но пахнуть кровью, грязью и чаем, который сварила моя безумная тётка, куда хуже этой боли, так что я сжимаю зубы и продолжаю.



Жара, пожалуй, не самое плохое слово, чтобы описать моё состояние. Я надеваю майку без рукавов и шорты, и всё равно потею в прохладном ноябрьском воздухе. Когда вхожу в гостиную, Коэн стоит ко мне спиной и говорит по телефону о том, как заводить друзей и влиять на людей. Самые обычные альфа-разговоры.



Я облокачиваюсь на дверной косяк и какое-то время просто наслаждаюсь видом, пока он не замечает меня. Видимое напряжение в его широких плечах сжимает мне грудь. Но, должно быть, он чувствует мой запах, потому что резко оборачивается, и кажется, будто его чувства переворачивают сам воздух в комнате, вынуждая его двигаться ко мне…



Телефон выскальзывает у него из руки, падает на деревянный пол с глухим стуком. Несколько деталей отлетает в стороны, но он даже не смотрит на них.



— Кажется, ты уронил телефон, — замечаю я, указывая на пол.



Он продолжает смотреть только на меня. И вдруг я остро осознаю собственное тело. Как ткань одежды липнет к коже. Как обнажённые участки дышат холодом. И как темнеют и сверкают глаза Коэна.



Без малейшего колебания он пересекает комнату и поворачивает мою голову, чтобы рассмотреть шею. И тут я вспоминаю.



— Пятна? — я провожу пальцем по зелёной, словно нарисованной ленте у основания ладони. — Это не кровь. Просто краска.



— Кто это сделал?



— Неле.



— Человеческая девушка тебя пометила?



— Айрин приказала. Ну, знаешь, что бывает, когда тебя незаконно держат и начинают требовать всякую чушь… Ты бы и рад послать их к чёрту, но потом думаешь: «Стоит ли?» Может, проще пойти им навстречу в чём-то мелком, чтобы потом, когда ты откажешься, скажем, грабить с ними банк, они не восприняли это слишком лично…



Коэн?



Проходит несколько секунд, видимо, стоящих ему немалых усилий, прежде чем он отводит взгляд от моей шеи. Его кадык вздрагивает, дергается вверх-вниз.



— Я просто не пойму, ты из-за этого злишься или…



Он делает шаг назад, откашливается, прячет руки в карманы.



— Не злюсь, — отвечает хрипло.



— Отлично. Значит, я не стою перед тобой как ходячее оскорбление. А что вообще значат эти пятна?



— Это метки твоих желез. — он облизывает губы. — Их используют во время брачных церемоний.



— Верно. У Айрин были большие планы насчёт моей течки. Я приняла душ, но метки не смылись.



Я переминаюсь с ноги на ногу. Взгляд Коэна становится диким, хищным. Как будто он зверь, выжидающий малейшее движение добычи.



— Коэн? Ты как-то странно реагируешь на эти метки.



— Верно, — говорит он и, хотя вроде бы отступает, оказывается ещё ближе. — Они сделали такую метку на твоей спине?



— Да. Но, может, она уже смылась. — я поднимаю волосы. — Можешь проверить…



— Не делай этого.



Я замираю.



Он тихо выдыхает.

— Эти метки… — он проводит рукой по волосам. Несколько раз открывает рот, прежде чем наконец выдавливает. — Они красивые.



— Красивые? — моё лицо вспыхивает. — Это ведь не то слово, которое ты хотел сказать.



— Нет. — его челюсть напрягается.



— Я могу потереть сильнее. Или заклеить.



— Абсолютно, блядь, нет.



Но в уголках его рта появляется сдержанная, растерянная и обезоруживающая улыбка, которую я, наверное, унесу с собой в могилу. Всё это сплошное безумие. Чтобы отвлечься, я приседаю и поднимаю телефон. Экран треснул.



— Вот. Хочешь перезвонить?



— Это был Лоу. Я напишу ему позже. Скажу, что ты на меня напала.



— Очень правдоподобно. Ты сказал ему, что я исчезла?



— Да. И сразу пожалел. Вампирша требовала новостей каждые десять минут.



— Ты дал ей свой номер или она сама узнала?



— Второе.



Неудивительно. Я смотрю на свои пальцы ног. Несколько секунд изучаю их.

— Можешь, пожалуйста, не рассказывать ей об этом? — я делаю неопределённый жест, подразумевая весь этот… нейрохимический сдвиг. — Она потом мне мозг вынесет.



Коэн скрещивает руки и делает суровое лицо.

— Сомневаюсь, что кто-то, кто регулярно занимается межвидовым сексом, может строить из себя моралиста. И вообще, ей редко нужно что-то спрашивать, чтобы всё понять.



Он прав. Но я чувствую себя… как под лупой. Без защиты.



— Почему тебе стыдно, Серена? — спрашивает он, искренне недоумевая.



— Не знаю. — пытаюсь рассмеяться, но выходит что-то вроде фырканья. — Наверное, проще переживать о том, что подумают другие, чем о… настоящем дерьме.



— Например, о каком?



— Например, о том, что мой отец убил твоих родителей. А ты моих.

Не могу поверить, что всё это умещается ровно в десять слов.

Наше прошлое переплетено навеки. И ещё есть дополнительные причины, почему у нас с ним никогда ничего не получится. Будто нам нужны были ещё какие-то. Но всё это часть запутанного клубка вопросов, который я даже не начинала распутывать.



Сержусь ли я на него за то, что он сделал?



Ненавидит ли он меня?



Злюсь ли я?



Что из всего этого этого вина?



Должна ли я расплачиваться за грехи своих родителей?



Могу ли я простить?



Может ли он?

И есть ли вообще, что прощать?



Он так же растерян, как и я. Не знает, что делать со всеми этими невозможными мыслями. Смотрит на меня беспомощно, с какой-то усталой обречённостью и произносит:



— Ну и парочка, правда?



Я смеюсь.



Глухой, низкий звук, вырывающийся из его груди, тоже можно принять за смех. Мы смотрим друг на друга без осуждения, без страха быть осуждёнными. В этом странном подвешенном состоянии я могла бы провести целое столетие.



— Я бы сделал всё то же самое снова, — бормочет он, не отводя от меня взгляда. — Даже теперь, зная, что причинил тебе боль. И жалею об этом сильнее, чем о чём-либо в своей жизни.



Мы не люди.



Его боль тяжким грузом ложится мне на грудь.

— Я не хочу, чтобы ты… если, глядя на меня, ты видишь Константина, я не хочу, чтобы ты…



— Серена, — он качает головой. — Когда я говорю, что сделал бы всё то же самое, я имею в виду, что через всё я бы прошёл снова, если бы это вновь привело меня к тебе.



Прекрасная мысль, что ошибки наших родителей имеют на нас не больше влияния, чем взмах крыла бабочки.



Что у нас есть выбор.



Что, возможно, у нас ещё не кончилось время.



Слишком красивая мысль, чтобы быть правдой.



Я поднимаю кулаки.

— Правая или левая?



Он фыркает.

— Чёрт с этой дурацкой игрой.



— Ты правда хочешь отказаться от возможности выбрать один из двух призов, каждый из которых имеет неоценимую… эмоциональную ценность…



Он берёт мою левую руку, осторожно разгибает пальцы и, удерживая мой взгляд, подносит ладонь к своим губам и…



— Ай!



— Вот что ты получаешь, — шепчет он, и его губы едва касаются нежного следа укуса, который он оставил. Я стараюсь сдержать дрожь, когда они скользят ниже, к отметке на внутренней стороне запястья. Его глаза становятся странными, когда он делает глубокий вдох.



— Убийца, — пробормотал он. — Ты пахнешь…



— Хорошо? Плохо? Как мокрая собака? Или как жареное тесто?



Он отпускает мою руку, проводит языком по губам.



— Близость. Ты на вкус… как близость.



И я тоже чувствую эту близость.



— Ты выбрал левую. Значит, получаешь премиум-приз…



— Хватит этой ерунды.



— Ладно. Тогда я тебе кое-что покажу. Пойдём.



Он следует за мной в спальню, но когда я тянусь к дверной ручке, он хватает меня за запястье.



— Подожди секунду, — просит он. Голос хриплый, будто в тумане.



— Почему?



— Твой запах здесь… слишком сильный. — ему нужно больше секунды, но всё же он справляется, возвращая себе контроль.



Вести его в свою комнату кажется чем-то грандиозным, почти судьбоносным. Наверное, это глупо. Это ведь не ипотека, оформленная на двоих. Я даже не прошу его быть моим экстренным контактом на занятия спиннингом. Так что то, что я снова задерживаю дыхание, не имеет никакого смысла.



Задерживать дыхание совершенно нелогично.



И всё же я делаю именно это.



Я нервно переплетаю пальцы, пока он осматривает странное, почти крепостное сооружение из подушек, вязаных пледов и стёганых одеял. Всё вокруг мягкое, уютное, плюшевое. Вчера вечером я передвинула кровать в нишу у окна и повесила над ней гирлянду. Ту самую, что, кажется, ещё когда-то оставила Ана. Свет от лампочек тёплый, мягкий, гораздо приятнее беспощадного света потолочной люстры. И, к тому же, в нём не так заметны многочисленные вещи, которые я стащила у Коэна.



— Помнишь, Лайла говорила что-то про инстинкт гнездования? — мой голос дрожит. — Так вот, я, похоже, в полном разгаре. Честно, я даже рада, что это новое стремление всё складировать всего лишь временная фаза. И… — я замечаю, что лавандовая бархатная подушка лежит не на своём месте. — Прости, тут немного… — я подхожу ближе и переставляю её несколько раз, пока всё не выглядит идеально. За этим, как домино, следуют ещё десятки мелочей, которые тоже нужно срочно исправить. Минуту, или, может быть, семнадцать минут спустя на меня накатывает момент прозрения. Я поднимаю взгляд на Коэна.



— Я совсем поехала, да?



— Я… думаю, это совершенно нормально, — отвечает он. Необычно дипломатично для него.



— Боже. А тебе… тебе нравится?



Он без выражения смотрит на кровать, и мой единственный ещё живой мозговой нейрон тут же решает, что это неодобрение.



— Я могу всё поменять. Прямо сейчас, если ты…



— Не трогай. — он вздыхает. — Уверен, всё выглядит прекрасно. Просто… мои инстинкты сейчас не совсем про красоту и архитектурное совершенство.

Я хмурюсь.

— А про что тогда?



— Про вещи, куда менее благопристойные. — его смешок звучит как полустон. — Меньше о строительстве гнёзд и больше… о том, чтобы их разрушать.



В сущности, в этом и суть любого гнезда, не так ли? Я построила его будто во сне, в каком-то отрешённом трансе, как робот на автопилоте. Пока я одержимо перекладывала каждую подушку, разглаживала каждый плед, внутри всё это время звучал один и тот же вопрос зачем? Что должно произойти, когда оно будет закончено?



И вот теперь становится очевидно: я строила всё это для Коэна. Чтобы он…



— Да, — вырывается у меня.



Я, пожалуй, не должна быть так удивлена.



— Что было у тебя в правой руке? — спрашивает Коэн хриплым голосом. Он стоит прямо за моей спиной. Ещё ближе, чем минуту назад.



— Что?



— Если бы я выбрал правую руку, что бы я получил?



— Ничего настолько захватывающего, как куча одеял.



— Позволь мне самому решить, — говорит он.



Я поворачиваюсь к нему.

— Я бы тебе что-то сказала.



— Что именно?



— Не могу сказать. Иначе ты получишь оба приза.



— И что, это плохо?



— Нереалистично. Я же говорила, настоящая жизнь требует выбора.



Он раздражённо рычит и опирается на стол.

Боль со всех сторон пронизывает тело. Уют, голод, сердечная рана, любовь и непреодолимое желание… всё это бурлит внутри, смешивается, превращаясь в сплошной хаос под сердцем.



Возможно, этот вечер исключение. Может быть, сегодня не будет ничего страшного в том, чтобы обойти правила реальной жизни.



— Я бы сказала тебе, что… что ты не должен делать то, что собираешься сделать. — моё сердце бьётся медленно, тяжело. Лихорадочно. — Если ты поможешь мне выдержать жару, это будет стоить тебе слишком дорого. Если когда-нибудь Ассамблея узнает, это станет катастрофой. Поэтому я бы сказала, спасибо, я ценю твоё предложение, но не могу просить тебя об этом.



— Тебе не нужно…



— …просить меня. Ага. Именно это ты бы и сказал. А я бы немного поспорила. Сказала бы, что готова пройти через это сама, потому что не хочу, чтобы ты потом сожалел.



— Ты не можешь…



— Но ты бы всё равно меня раскусил. И тогда я бы спросила, не поручил ли ты кому-нибудь заменить тебя на время твоего отсутствия. А ты бы ответил… Аманда?



Он кивает, недовольно, по-своему очаровательно.



— И тогда я бы сказала тебе, как… — я делаю глубокий, дрожащий вдох. — Я бы сказала тебе, какой беззащитной я себя чувствовала весь этот год. Как будто у меня больше нет жизни. Нет личности. Лишённая своих целей, своей силы, даже своего тела. А теперь ещё и самого личного. Через несколько часов я слечу с катушек. Я стану существом, которое живёт только инстинктами. А ты, как всегда, будешь заботиться обо мне. Ты… ты поцелуешь меня, будешь касаться меня, будешь меня трахать, потому что это то, что мне нужно. И я пронесу эти воспоминания через всю жизнь. Тебя, исполняющего мои желания. Но я бы попыталась объяснить тебе, что… я хочу большего. Я хочу настоящих воспоминаний о нас. Не потому, что нас загнали в угол биология или обстоятельства, а потому что мы действительно хотим быть вместе. Поэтому я, пока ещё в состоянии себя контролировать, попросила бы тебя поцеловать меня и…



Коэн не подходит ко мне. Он лишь протягивает руку и, схватив меня за запястье, притягивает к себе. Я не сопротивляюсь и падаю прямо в его объятия.



— Да? — шепчет он.



Я киваю. Он наклоняется ко мне, берёт моё лицо в ладони, большим пальцем приподнимает подбородок и его губы касаются моих.



Потом пауза.



И ещё.



Мы застываем на пороге чего-то огромного. Я чувствую его повсюду. Его запах, ровное тепло его кожи, его пальцы, скользящие к моим рёбрам.



— Хочу кое-что прояснить, Серена, — его голос хриплый, почти срывается. — Я ни о чём из этого не пожалею. Поняла?



— Поняла.



Наши губы соединяются. И у меня возникает ощущение, будто мы сделаны из одного вещества. Я и он отдельные от остальной материи вселенной.



— Думаю… будет больно, Коэн.



— Потом да. Но сейчас нет.



— Сейчас нет.



Наш первый поцелуй примерно такой же «романтичный», как и наше первое знакомство, первая ночь, проведённая вместе, мой первый выход к морю с ним. У нас вообще всё либо сомнительное, либо вовсе катастрофическое. Но, пожалуй, в этот раз вина моя. Нетерпение. Несогласованность. Надо было обдумать всё лучше, но всё заканчивается тем, что мои зубы задевают уголок его рта, а щетина приятно колет кожу.



Мы делим одно дыхание. Моя верхняя губа скользит по его нижней, выше я не осмеливаюсь. Он не отвечает на поцелуй, но из его груди вырывается низкий, едва слышный стон.



— Серена, — выдыхает он и делает всё лучше. Я оказываюсь сидящей на столе, а он стоит между моими ногами. И дальше остаются только шершавое прикосновение его языка, горячее дыхание, жар наших разомкнутых ртов. Его пальцы запутываются в моих волосах, он меняет угол, его язык ласкает мой. На вкус он как чистая, выжатая до капли версия его запаха. Я смеюсь ему в губы, одурманенная, а он рычит:



— Что?



— Просто… — но он не даёт договорить. Углубляет поцелуй, его рука скользит под мою майку, и волна желания заставляет меня вскрикнуть. Я хватаю его за предплечья. Когда он присасывается к железе на моей шее, я резко выдыхаю:



— Для человека, который двадцать лет никого не целовал, ты не так уж плох, как… ух!



Он швыряет меня в гнездо так, что из меня выбивает дыхание. Я лежу на животе, ноги раскинуты, смеюсь без воздуха:



— Это было компли…



Мои шорты и трусики сдёргиваются решительным движением. Матрас прогибается между моих бёдер.



— Я же пошутила!



— Я тоже, — говорит он мрачно и целует меня в поясницу.



Я дрожу. Хочу вдохнуть, но горло не слушается.



— Я заметил их ещё тогда, когда увидел тебя впервые. И с тех пор не мог забыть.



Он просто смотрит. Я извиваюсь, когда он упирает большие пальцы по обе стороны от позвоночника.



— Ямочки. Такие милые. Просятся, чтобы их укусили. — он склоняется и проводит языком по правой ямочке. — Давай, Серена.



— Ч-что?



— Ты же сказала, что шутишь. Шути дальше.



Я бы написала ему целую комедию, если бы его руки не сжимали мой зад так, что в голове звенит, как…



— Телефон, — вырывается у меня.



Коэн рычит, будто слышит, но не останавливается. Я оборачиваюсь. Его веки полуприкрыты, дыхание тяжёлое, руки напряжены, готовые, сдерживаемые. Его пальцы скользят к моим ягодицам.



— Коэн, — выдыхаю я, — это твой…



— К чёрту телефон, — отрезает он, раздражённо наклоняясь, чтобы облизать вторую ямочку, и…



— Это может быть Неле! А может они нашли Айрин, или…



Он стонет у меня на коже. Потом вцепляется зубами, прямо в левую ягодицу, как будто это спелый плод.



— Коэн!



— Прости, — говорит он. И делает это снова.



— Коэн!



— Я же сказал прости.



Я переворачиваюсь, как раз в тот момент, когда он выходит из комнаты, и успеваю заметить его маленькую, едва заметную улыбку.



Звонит Лоу. Хочет узнать, не взорвался ли у Коэна тостер и не убил ли его.



— Всё в порядке. Серена на меня напала, — слышу я его голос. Пауза. — Я же говорил, она выбила у меня телефон из рук. Что тут непонятного?



Я зарываюсь лицом в подушку, давлю в себе смех. И вот в этом гнезде, пахнущем Коэном, слушая разговор о волчьих законах и человеческих ведомствах, я засыпаю.



Глубоко. Спокойно.





Глава 33





Значит, вот оно. То, для чего он был рожден.





Я просыпаюсь, когда еще темно. Чувствую себя отвратительно. Моя кожа зудит. Я выгибаюсь на матрасе и прижимаю ладонь к животу. Что-то горячее пульсирует внутри меня, и если я позволю этому разорвать меня на части, возможно, оно перестанет терзать мои внутренности. Я мокрая. Вся в поту. Пряди волос прилипли к горлу.



Внутренняя поверхность моих бедер такая влажная, что я не хочу думать об этом. Это не может быть нормально, даже при течке. Должно быть, это моя облажавшаяся биология. Лайла, мне нужно позвонить ей. Может быть, у нее есть что-нибудь от боли.



Ты действительно собираешься позвонить ей посреди ночи? Разбудить женщину с маленьким ребенком, у которого, вполне возможно, режутся зубки, только потому, что у тебя бу-бу? Ты такая эгоистка?



Судорога во всем теле разрывает меня надвое, и... Да, я собираюсь, черт возьми.

Номер Лайлы на тумбочке через коридор. Я могу добраться туда. Я могу подняться на Скалистые горы. Я могу доплыть до открытого космоса. Возможно, я даже смогу делать все это и вести себя достаточно тихо, чтобы дать Коэну поспать. Он обнимает меня, прижимаясь грудью к моей спине, и я осторожно проскальзываю под рукой, которой он обвил мои бедра. Я замираю, когда его хватка на мне усиливается, но это рефлекторно, и мгновение спустя я свободна.



Сидеть сложно. Не хватает воздуха. У меня кружится голова, поэтому я немного отдыхаю и умоляю свое бешено колотящееся сердце успокоиться.



Ты можешь дышать, Серена.



Потом я слышу:



— Серена.



Черт. Разбудила Коэна.



— Я просто иду в ванную, — вру я. Получается невнятно, цепная реакция из гласных и мягких согласных, поэтому я добавляю:



— Иди обратно спать, — прилагая усилия, чтобы лучше выговаривать слова.



— С тобой все в порядке?



Его голос скатывается по моей коже. Заставляет то, что пульсирует внутри меня, сладко мурлыкать. На секунду это кажется почти приятным.



— Ага. Не волнуйся.



Плохая идея отвечать Коэну и одновременно пытаться встать. Я не в состоянии это сделать. У меня от этого только подгибаются колени и еще сильнее стучит в голове.



Я помню, как когда-то давно я могла ходить и жевать резинку. Ах, былая слава.



— Серена.



Шорох за моей спиной. Матрас прогибается, когда вес перераспределяется. Коэн, всегда готовый мне помочь, с легкостью садится рядом. Его рука обхватывает мое предплечье, чтобы притянуть меня обратно к нему, и его прикосновение, чистый экстаз. Все мое тело сжимается.



— Что...



Он затихает. Становится так тихо, что я задаюсь вопросом, не чувствует ли он себя тоже плохо. Я поворачиваюсь, чтобы вглядеться в его лицо в полутьме, и после долгой паузы слышу, как он говорит: “Черт”.



— Прости, — выпаливаю я. — Я не хотела...



Устроить беспорядок на кровати.



Превратить все в месиво.



— Я пойду... приму душ, позвоню Лайле, разберусь с этим и...



— Серена, иди сюда.



Он снова притягивает меня к себе, целуя губами висок. Я на грани слез, сама не знаю почему.



— Может, ты поможешь мне дойти до ванной...



— Тише, убийца. Я держу тебя.



Он обнимает меня. Я чувствую себя грязной, потной, скольской и не хочу опираться на него, но каждый дюйм контакта чистый рай.



— Koэн?



— Расслабься.



— Я действительно неважно себя чувствую.



— Я знаю.



Он утыкается носом мне за ухо. Мое сердце готово взорваться от радости.



— С тобой все будет в порядке. Я сделаю так, чтобы с тобой все было в порядке.



— Мне нужно позвонить Лайле...



— Милая.



— Просто мне нужно...



— Ты должна делать то, что я тебе говорю.



Его голос нежный и твердый одновременно, командующий именно так, как мне нужно. Это успокаивает мою тревогу. Ослабляет мое беспокойство. Аромат Коэна такой приятный, что мое тело расцветает в его объятиях.



— Видишь, убийца, мы можем это исправить.



Он облизывает железу на моей шее, и я прижимаюсь к нему. Это блаженство.



— Тебе не нужно звонить Лайле. И тебе определенно не нужно держаться подальше. Ты знаешь, что тебе нужно?



Я качаю головой. Его прохладные губы прижимаются к моей разгоряченной, покрытой пятнами щеке.



— Тебя нужно трахнуть, Серена.



О.



В этом столько смысла, что я наконец-то могу осознать последние несколько минут. Конечно. У меня начинается течка. Все, что мне нужно, здесь, в этой постели. Как я не поняла этого раньше?



— Я ... я забыла?



— Я не думаю, что в пике твоей жары ты будешь в самом ясном сознании.



Его смех мягко отдается у меня в горле.



— Значит, мне просто нужно ... ?



— Будь я проклят, да. Я позабочусь об этом. Хорошо?



— Пожалуйста.



Я киваю в отчаянии, напрягая весь мозг. Это все, чего я хочу. Я опустошена, и он собирается заполнить меня до краев. Перспектива радует меня. Перед глазами все меркнет.



Мысль о воде, плещущейся о мое тело, вызывает у меня желание выколоть глаза, но:



— Могу я ... принять душ?



Коэн глубоко вдыхает. Переворачивает нас, пока не оказывается надо мной, бормоча что-то о том, как “чертовски невероятно” я пахну. Покусывает меня за челюсть, зубы слишком сжаты, это немного опасно. Он мог бы причинить мне боль, но никогда этого не сделает.



— Подожди. Прежде чем мы... Я пойду в душ.



Коэн приподнимается на руках и озадаченно смотрит на меня сверху вниз.



— Что?



Ты раздражаешь свою пару, шепчет мне на ухо назойливый голос. В твоем гнезде, не меньше. Что с тобой не так? Я пожимаю плечами и снова говорю:



— Тебе бы больше понравилось, если бы я помылась.



Тихое фырканье.



— Я бы не сильно этого хотел.



Я понятия не имею, как объяснить то, что со мной происходит, и сохранить свое достоинство.



— Просто я потная и немного отвратительная, а еще ... Ты мог бы сказать, что я горю желанием, но это не передает всей глубины моего ...



Я крепко зажмурилась и почувствовала, как от стыда одинокая слеза скатывается из уголка глаза.



— Серена, хочешь принять душ? — его голос звучит озадаченно. — Или ты думаешь, что я нахожу твое тело отвратительным?



— Последнее.



Коэн выдыхает. Возможно, возмущенный.



— Открой глаза, - приказывает он.



Я не могу. Не хочу. Но я понимаю, что это не выход, когда он задирает мой топ, облизывает один из моих сосков, а затем прикусывает его достаточно сильно, чтобы у меня задрожала спина.



— Серена, открой свои чертовы глаза.



Хорошо. Долгое мгновение мы рассматриваем друг друга. Затем он объясняет ровным тоном:



— Причина, по которой ты такая мокрая, заключается в том, что твое тело готовилось к тому, что вот-вот произойдет. Поверь мне, тебе понадобится все, что у тебя есть в запасе.



Скользкая.



— Мне кажется, что от меня пахнет ...



— Сексом. Ты пахнешь готовностью. Ты пахнешь невероятно, грязно и восхитительно. От тебя пахнет так, будто ты так близка, чтобы сойти с ума, как будто ты можешь причинить мне боль, если я не позабочусь о тебе. И ты знаешь, что это делает со мной, зная, что я нужен своей паре? Ты ведь понимаешь, для чего это нужно?



Я киваю, извиваясь под ним. Возможно, я лгу.



— Ты всегда пахнешь так, словно создана специально для меня. Трахаться. Быть рядом. Поклоняться. Но прямо сейчас ты пахнешь так, будто отдала бы мне все, что я попрошу. Если ты планируешь смыть этот аромат ... не делай этого из-за меня.



Он наклоняется, чтобы пососать мою железу на шее, затем отпускает ее с жутким хлопающим звуком. Я вздрагиваю. Смотрю, как он снимает рубашку. Не отрывая от меня взгляда, он раздвигает мои ноги коленями. Когда он вот так смотрит на меня сверху вниз, я чувствую, что могла бы ...



Он глубоко вдыхает и закрывает глаза. Как будто ему нужна минута.



— Черт.



Я смотрю, как он гладит себя через ткань спортивных штанов. Я много общалась с Коэном на прошлой неделе, и я не настолько ненаблюдательна, чтобы не заметить его эрекцию, но бугорок его члена всегда заставляет меня задуматься. Он... большой. Идеальный. Я хочу прикоснуться к нему. Я хочу делать с ним все. Он может получить все, что попросит.



— Тебя это беспокоит? - спрашивает он. — То, что ты слишком мокрая?



Я киваю. Не могу заставить себя что-либо сказать.



— Ты действительно понятия не имеешь, не так ли?



Мгновение спустя его лицо оказывается в моей вагине. Он ласкает, сосет, лижет, покрывая её поцелуями. Я не могу сказать, делает ли он это для меня или для себя, но я выгибаюсь в порыве удовольствия и дрожу, задыхаюсь, умоляю о большем. Он теребит мой клитор, поглаживает языком каждую складочку и покусывает внутреннюю поверхность бедра. Звуки, которые он издает, устрашающие. Животные. Они должны были бы заставить меня вздрогнуть, но…



— Пожалуйста, — прошу я. Запускаю руки в его волосы. Сильнее прижимаю его. Но моя задница в его руках, и он контролирует каждое свое движение.



Пожалуйста.



— Хотела смыть это, да? - рычит он в мою сторону.



— Я... Да.



—Хорошо. Я помогу тебе, убийца.



Я киваю, затаив дыхание, и сжимаю в кулаке простыни, пока он ест меня по-волчьи, с зубами, дико. Шершавый плоский язык трется об меня снова и снова, дразня трепещущий край моей дырочки, пока я не становлюсь пухлой, розовой и напряженной, как струна, просящая, чтобы ее порвали. Я чувствую, как внутри меня нарастает давление, и ...



— Почему я не могу — я извиваюсь, отчаявшись, разочарованная. Он губит меня. Я чувствую, как его большой палец скользит по моей щели палец медленно вдавливается в мой вход.



— Туго, — бормочет он. Но он толкает палец глубже, затем слегка сгибает, и наслаждение достигает такой высоты, что я знаю, я должна быть там.



— Почему я не могу, Коэн? — хнычу я.



— Я знаю. Я знаю. — он пьет из меня все больше. Я дрожу, прямо на краю.



— Ты не можешь кончить от этого, убийца. Не тогда, когда ты так близка к пику жары.



— Тогда почему ты... Пожалуйста, мне нужно, чтобы ты...



Последний укус, достаточно сильный, чтобы я успокоилась. Предупреждение. Будь послушной.



— Ты просто хочешь, чтобы тебя трахнули, не так ли?



ДА. Пожалуйста!



— Это мы еще посмотрим.



Я облегченно выдыхаю, когда он спускает штаны. Он опускается на меня сверху и от его запаха захватывает дух. Но когда я смотрю вниз, на пространство между нами, я вижу его член и у меня перехватывает дыхание.



Он слегка пугает. Он прижимается ко мне, но вместо того, чтобы проскользнуть внутрь, уходит в никуда. Я наклоняю бедра, чтобы помочь, но ничего не происходит. Из меня вырывается мяукающий звук.



— Это нормально? Я что, все испортила?



— Дело не в тебе, — успокаивает он, наклоняясь на бок вдоль моего тела и опирается на свое предплечье.



— Я надеялся, что это поможет, у тебя почти пик течки, но... — его рука скользит по моему животу вниз. Он погружает в меня один палец, и он намного больше, чем один из моих. Когда движение прекращается, он нежно раздвигает меня. Лижет мою железу, языком проводит по шее, и, может быть, на полдюйма уступает. Один шаг по лестнице в Мачу-Пикчу.



— Больно, — вздыхаю я.



— Правда? — он целует меня в щеку. — Ты слишком полная? Или слишком пустая?



— Я хочу большего.



Я пытаюсь взять больше, приподнимая таз. Коэн останавливает меня так легко, что мне становится неловко.



— Серена, — говорит он успокаивающе. — Я очень, очень сильно хочу тебя трахнуть. Ты ведь знаешь это, да?



Я киваю.



— Хорошо. Я не могу торопить события, убийца, потому что, если у тебя что-то заболит или, не дай бог, порвется, у тебя не будет пары дней на восстановление. Как только твой тик разовьется всерьез, ты захочешь, чтобы я был внутри тебя, больно это или нет. Поэтому я буду двигаться медленно. И мне нужно, чтобы ты делала то, что я говорю. Хорошо?



Еще один, более сдержанный кивок.



— Моя хорошая девочка.



Коэн медленно вводит другой палец, расположенный рядом с первым. Я сжимаюсь вокруг них достаточно сильно, чтобы заставить его замычать. Растяжение обжигает так приятно, что я не могу не извиваться. Мои ногти впиваются в его руку, в запястье, в поисках опоры и контакта. Мои бедра не стоят на месте, все мое тело дергается, мне все еще нужно больше, но я веду себя хорошо. Я делаю то, что он говорит.



— Да, все правильно. — его смех грубый и дрожащий. Еще один любящий, нежный поцелуй, на этот раз в уголок моих губ.



— Еще немного?



Реальность расплывается. Я дрожу с головы до ног, сжимаю пальцы, которые слишком толстые и недостаточно толстые. Я на грани, а финишная черта отодвигается все дальше и дальше, и…



— Не можешь так кончить, милая? Все в порядке, почти получилось. Возьми их немного глубже, и мы сможем попробовать снова.



Несколько тихих поощрений — да, хорошо, посмотри на себя, еще немного— и затем он снова на мне, прикусывает мою нижнюю губу, входя внутрь.



— Да, — отвечаю я, подтягивая колено, которое он не прижимает к матрасу.



Да, да, да.



Он морщится и улыбается одновременно, и в этом есть что-то юношеское, что-то свежее на лице Коэна.



— Видишь, мы приближаемся к цели, — зубы смыкаются на мочке моего уха. — Тебе просто нужно быть терпеливой. Не так ли?



ДА.



— Я так и думал.



Он обхватывает рукой мое горло, большим и указательным пальцами по обе стороны от моей челюсти. Он не давит, но это предупреждение, напоминание о том, кто здесь главный. Я задаюсь вопросом, что со мной не так, что я испытываю за это такую огромную благодарность, что слезы текут по моему лицу.



Мы не Люди.



Мы на самом деле не такие. Я такой не являюсь. Я никогда не чувствовала этого так сильно, как сейчас, когда Коэн слизывает слезы с моего виска.



— Тихо, — шепчет он мне на ухо. — Не заставляй себя кончать слишком рано. Позволь помочь тебе привыкнуть к этому.



Я по-прежнему держу нижнюю часть тела послушной. Или нет. Когда я наклоняю голову набок и царапаю зубами железу у него на горле ...



— Черт возьми.



Его самообладание исчезает. Наши взгляды встречаются. Его хватка на моей шее перемещается вверх, пальцы разжимаются, надавливая на мой подбородок. Указательный и средний пальцы погружаются в мой рот, скользят по языку, захват достаточно крепкий, чтобы помешать мне снова повернуть голову. Затем он вытаскивает пальцы и его член проникает в меня, устойчивый, неумолимый, длинный, толстый и слишком сильный. Я умоляю о большем. Мои пятки упираются в простыни. Я пытаюсь освободить место, которого не существует.



— Дыши, — говорит он мне. — Просто дыши, Серена.



Я пытаюсь, я не могу заставить себя сказать слово. Я хочу всего. Ничего. Нет всего. Я бормочу бессмыслицу, вцепляясь в мышцы его предплечий, держась за широкую верхнюю часть спины, пока мои ладони не начинают скользить от пота. Коэн делает именно то, что мне нужно. Мы расстались со словами. Мы расстались со способностью лгать. Мы оборотни и общаемся с помощью запахов.



Он понимает, чего я хочу.



— Все в порядке, Серена. Почти все. Спокойно. Еще немного. Еще немного.



Одно прикосновение к моему соску, один поцелуй к моей железе, один щелчок по моему клитору.



— Думаю, мне это нравится, — натянуто говорит он. Его взгляд затуманен.



— Ты д- думаешь? — слова заглушаются его пальцами. Мои внутренние мышцы перенапряжены. — Э- это лестно.



Его смех похож на сдавленный хрип.



— Я имел в виду иметь тебя такой. Обнаженной. Возбужденной.



Его рука скользит, чтобы обхватить мою голову. Он нежно целует меня в губы.



— Через несколько дней ты уйдешь, и я проведу остаток своей жизни в качестве твоего гребаного слуги. Все, о чем ты попросишь меня, ты получишь. Но вот ты со мной и беззащитная, на короткое время.



Он почти выходит. Толкается снова. Мой стон встречает воздух, вырывающийся из него. Он повторяет то же движение с дикими глазами, губы кривятся в ошеломленной, недоверчивой улыбке. Я чувствую, как он перестраивает мою вагину, мою душу, всю мою чертову жизнь, и теряю контроль над своим телом. Моя голова откидывается назад. Мои бедра дрожат. Его толчки медленные. Неглубокие.



— Это хорошо, — говорю я, имея в виду, что это лучшее, что я когда-либо чувствовала в своей жизни. Без исключения.



— Это хорошо, — соглашается он, выглядя так, словно имеет в виду то же самое.



Еще одно поглаживание. Еще одно, медленное, как будто он хочет, чтобы оно длилось как можно дольше. Он наслаждается. Наслаждается каждой секундой трения.



— Серена, — выдыхает он мне в скулу. — Думаю, для меня это может быть всё.



Его руки скользят мне под спину, прежде чем я успеваю спросить, что он имеет в виду. Сжимает меня в крепких объятиях. Прикосновение наших тел. Влажные звуки. Ужасный, всепоглощающий жар. Его глаза, не отрывающиеся от моих. Все это сливается воедино и сводится к тому месту, где Коэн трахает меня.



— Я собираюсь кончить, — выдыхаю я и извиваюсь вокруг него в конвульсиях еще до того, как заканчиваю объявлять об этом, отчаянно хватая его за плечо. Он остается неподвижным, пока я это делаю, пережидает, прижимаясь ко всему моему телу.



Когда я кончаю, он целует меня в щеку, говорит, какая я красивая и безжалостно приказывает:



— Еще раз.



Я хочу посмеяться над ним, но он заставляет меня кончить меньше чем за минуту медленными движениями бедер и наблюдает, как я каждую секунду распадаюсь на части.



— Серена, — произносит он, но из моего горла вырывается лишь хныканье. — Еще раз.



— Я не могу, — говорю я ему, но я ошибаюсь. Его темп размеренный, терпеливый. Неумолимый ритм. И на этот раз мой оргазм такой сильный, что я забываю дышать.



— Абсурд, — говорит он, и я знаю, что он собирается просить меня о большем. Мне приходит в голову, насколько это должно быть ужасно для Альфы, чье существование основано на контроле, распутывание, которое приходит с таким удовольствием, как это. Интересно, знает ли он? Интересно, видел ли кто-нибудь его таким уязвимым за последние два десятилетия.



Я тянусь, чтобы обхватить его лицо руками. Целую его горячие губы. Говорю:



— Коэн. В следующий раз я хочу, чтобы ты тоже кончил.



Он не может сказать мне "нет". Ровные, контролируемые движения становятся неистовыми, пульсирующими, его толстый член наполняет меня снова и снова, слова обожания и непристойности шепчутся мне на ухо. На меня обрушивается еще один оргазм. Его член становится еще больше и полнее, и... У меня перехватывает дыхание. — Что это, Коэн?



Он целует меня, глубоко. Прекрасно. На самом деле он больше не двигается, просто втирается в меня, пытаясь найти идеальное местечко, и чувство наполненности становится невыносимым. Я чувствую укол тревоги. Стоп, я бы сказала. Остановка. Это ненормально. Это уже слишком. Но это не так. И Коэн это знает.



— Возьми это. — он проталкивается глубже. — Будь умницей, возьми мой узел.



— Я ... я не...



— Ты делаешь. Ты была создана для этого. Как я мог когда-либо думать о том, чтобы трахнуть кого-то еще, когда ты так хорошо его принимаешь?



Его член начинает дергаться, и он прижимает меня крепче, бормоча что-то о своей “идеальной паре” и ее "идеальной, тугой вагине“, что звучит почти как поэзия, и его оргазм длится ... я думаю, несколько минут.



— Вот и всё, - выдавливает он сквозь зубы. — Вот к чему приводит мой оргазм.



Это идеально. Я провожу рукой по его волосам и обнимаю, чувствуя, как его тяжелое дыхание и звуки его удовольствия отдаются во мне эхом. Наполняюсь, наблюдаю, как он отпускает. Все это так хорошо. На меня обрушивается еще один оргазм, такой сильный, что все расплывается по краям.



Я остаюсь там, бьюсь в судорогах, крепко держась. Так долго. Так долго, что я вздрагиваю, когда он говорит:



— Я сжимаю тебя. — он перекатывает меня на себя, мои сиськи прижимаются к его груди, и он все еще внутри, все такой же твердый, как когда мы начинали. На самом деле ... Я извиваюсь. Покачиваю бедрами. Хватаюсь за то, что происходит там, внизу, за то, что заставляет нас пока не разделяться. Как будто он поселился внутри меня.



Я заперта.



Я проверяю соединение и обнаруживаю, что оно надежно. Рациональная часть меня говорит, что я должна паниковать, но в данный момент за все отвечают мои инстинкты и я совершенно не против того, что происходит. Я сжимаю свои внутренние мышцы, чтобы убедиться, что соединение не поддается.



— Черт, — ругается Коэн и кончает снова, коротким взрывом, который заставляет его двигать бедрами вверх, входя в меня, и он бормочет в меня, что “в этом нет необходимости”, что он “уже, блядь, кончил” из-за меня, что я “такая хорошая”, что это “уничтожит” его.



Поэтому я делаю это снова, просто чтобы понаблюдать, как удовольствие преображает его лицо, как рельефно проступают сухожилия на его сильной шее, когда он выгибает спину, как напрягаются и расслабляются его мышцы.



И еще раз, потому что он сходит с ума, и мне это нравится. Я бы могла продолжать. Вместо этого я спрашиваю:



— Коэн?



Он слишком запыхался, чтобы ответить, но в знак признательности целует меня в макушку.



— Пожалуйста, не воспринимай это как нытье.



Его рука скользит по моей спине, но останавливается.



— Я причинил тебе боль?



— Ничего подобного. Но я думаю, мне понадобится урок анатомии оборотня, прежде чем мы ... На самом деле, я думаю, что он мне понадобится прямо сейчас.



Его подбородок опускается. Он изучает меня, чтобы понять, шучу я или нет.



— Черт. — говорит он наконец.





Глава 34





Одно украденное мгновение. И еще одно. И еще.





— Не могу поверить, что Лайла этого не упомянула!

— Вероятно, она думала, что ты уже знаешь. — Коэн слегка улыбается и продолжает барабанить пальцами по моему бедру. — Я, по крайней мере, так и считал.



— Это сумасшествие. А у Лоу тоже такое есть?



Он делает мрачное лицо.



— Лично я этого не могу подтвердить, но…



— Я не это имела в виду… Я ни в коем случае не интересуюсь членом мужа своей лучшей подруги. Или может быть интересовалась бы, но только если она, понимаешь, хотела поговорить об этом из-за каких-то проблем. Например, если бы у него были проблемы с эрекцией, и Мизери доверилась бы мне, я бы не сказала: «Мне всё равно, заткнись». Однако в этом случае я тоже не стала бы просить её прислать голые фото Лоу…



— Серена.



Я прочищаю горло.



— Возможно, Мизери хотела меня предупредить. Об «узле». Я решила, что она несет свою обычную чушь, поэтому просто игнорировала её.

— Понимаю.



— У людей есть современная легенда о том, что у оборотней надувные члены, хотя в это мало кто верит. Наверное, это можно сравнить со слухом, что солнце превращает вампиров в пыль. Но вот, мы наконец нашли теорию заговора, которая основана на фактах. И, конечно же, это теория о гениталиях.



Коэн не отвечает, поэтому я чуть приподнимаюсь и рассматриваю его. Узел. И вот, я использую новое слово, и к тому же в полном предложении. Но я всё ещё лежу наполовину на Коэне, хотя уже с ясной головой.



Он играет с моими волосами, изучает каждый сантиметр моей кожи, щупает здесь и там все тело, перемещается от мягких изгибов к твёрдым костям, как будто не может остановиться, даже если бы захотел. Я думаю, что он запоминает каждое прикосновение на потом. Если он вообще понимает, что делает. Он смотрит на меня с лёгкой полуулыбкой, которая кажется… такой влюблённой.



Происходящее давит мне на желудок, как каменная гора. Мы лишь одно мгновение. Мы не вечны. Мы обречены на гибель. Коэн заслуживает чего-то лучшего.



— Итак, — говорю я с легким пренебрежением, — Значит, тебе всё-таки нравится секс.



— Я когда-нибудь это отрицал?



— Нет. Только… — я покусываю нижнюю губу. — Аманда как-то сказала, ты не выглядишь как человек, которому не хватает секса.



— Потому что так оно и было.



Я глотаю.



— Ты думаешь… будет ли тебе труднее обходиться без секса после того, что мы сделали?



— Серена, — говорит он вдумчиво, спокойно. — Здесь не о сексе речь.



— О чём же тогда?



— О тебе. Всё здесь исключительно о тебе.



Я сажусь, отчаянно пытаясь подобрать нужные слова. Простыня скользит вниз, а Коэн даже не делает вид, что смотрит куда-то ещё, только не на мою грудь.



— Всё ещё впечатляет? — пытаюсь пошутить, сражаясь с импульсом снова быстро укрыться.



Мне немного неловко сидеть вот так, даже после всего, что только что между нами произошло.



— Надеюсь, ты никогда не узнаешь, что я делал, думая о твоих сиськах, — говорит он.



Я заливаюсь румянцем.



— Я так долго чувствовала себя неуверенно из-за своего тела. Очень долго.



— Почему?



Я подтягиваю колени к груди и прикрываюсь.



— Очевидно, это побочный эффект того, что ты невысокая, пышногрудая подружка на заднем фоне у высокой, утончённой, похожей на кипарис принцессы, — мои щёки горят. — В общем, это даже приятно… что ты не разочарован тем, как я выгляжу, я имею в виду.



— Разочарован?



— Ну да. Ведь могло быть и по-другому… Почему ты смотришь на меня так, будто я только что сказала, что ангельские крылья делают из овсянки?



Он долго выдыхает, ошеломлённый.



— Знаешь что? Ты никогда этого не поймёшь.



— Почему?



— Забудь.



— Нет, я хочу знать.



— Просто… — он прикусывает губу, подбирая слова. — Ты моя пара. Моя спутница. Я бы всё равно хотел тебя. Я всегда буду хотеть тебя, что бы ни случилось. Но помимо этого ты ещё и… — он проводит языком по губам. — Если бы мне дали лист бумаги и сказали: «Перечисли всё, что ты любишь, всё, о чём мечтал, всё, что сделает тебя счастливым», ты была бы результатом этого списка.



Моё сердце громко стучит в груди. Отличный подкат, хочу я ему сказать, просто чтобы ослабить укол в груди. Но не трать на меня слова, я ведь уже твоя. Но, очевидно, он не воспринимает это как флирт. Он пытается мне что-то объяснить. Что-то, что подсказывает ему инстинкт. А я…



Наверное, просто не слушаю как следует.



— Разочарования не может быть, — говорит он, — Потому что никогда не было сравнений. Не было ожиданий, представлений или стандартов, которым нужно было соответствовать. Есть только… — он оглядывает комнату, словно ищет нужные слова, и наконец останавливает взгляд на мне. — Есть только ты, Серена.



То, как он на меня смотрит, восхищённо, с такой глубиной чувства… невыносимо. Я прячу пылающее лицо между коленями, пытаясь что-то сказать, хоть что-то, но в голове пусто, и…



— Эй, — он притягивает меня к себе, обратно в свои объятия. — Это всё из-за жары. В такие моменты нормально чувствовать неуверенность. Но я рядом, ладно?



Я киваю. Он переплетает свои пальцы с моими, поднимает мою руку и вдыхает запах моей кожи в сгибе локтя, там, где мой аромат сильнее всего.



— Я мог бы жить здесь, — шепчет он. — В этой складке.



Его губы касаются моей кожи. Мягкий, нежный поцелуй.



— А я-то думала, мои локти для твоего «утончённого вкуса» слишком, цитирую, чертовски острые, — бурчу я.



Он улыбается, слегка прикусывает мою кожу.

— Скоро всё станет сильнее. Очень скоро. Ты начнёшь терять контроль всё больше и больше.



— Ещё больше, чем только что?



— Да.



— Откуда ты это знаешь?



— Я Альфа этой стаи. Я знаю всё.



Я прищуриваюсь.

— Хорошо. Тогда скажи, чему равен квадратный корень из π?



— Ноль целых девять десятых.



— Отлично, надо было задать вопрос, на который я знаю правильный ответ. Просто удивительно, что ты так уверен, ведь тебе самому никогда не приходилось переживать жару с кем бы то ни было…



— Я изучил вопрос, когда ты начала пахнуть так, будто скоро пройдёшь через эту «кризисную ситуацию», — он обнимает меня сзади, — просто поверь мне, чёрт возьми.



— Хм.



— Отдохни, пока можешь, — приказывает он.



Почему бы и нет? Лежать с ним вот так приятно. Даже идеально. Я засыпаю, устроившись под его подбородком. И всё ещё думаю: ещё сильнее, чем сейчас?



Наверное, он просто преувеличивает. Я справлюсь.



Это вовсе не было преувеличением. Но я справляюсь.

Больше того.

Это приходит ко мне в середине первого дня, в предвечернем свете, короткий миг ясности, когда я смотрю на широкие плечи Коэна, поблескивающие над головой. Он медленно раскачивается внутри меня, в томном, размеренном ритме. Я только что кончила. Пару раз. Он еще не кончил. Он старается, чтобы это длилось как можно дольше, каждый раз. И это лучшее, что я могу припомнить за последние годы. Мой мир, когда он сужается до Коэна и нашего гнезда, светел, добр и полон чистого наслаждения.

Я откидываюсь назад. Изучаю его приоткрытый рот. Его закрытые глаза сжимаются сильнее с каждым толчком. Как будто он должен собраться с силами, чтобы не дать своему оргазму выплеснуться наружу. Удовольствие написано на всех его чертах.

Я провожу ладонью по его влажным волосам и говорю:



— Коэн.

Его веки распахиваются. Он утыкается носом в мою руку, как большой, наполовину прирученный зверь. Впивается жгучим поцелуем в плоть прямо под большим пальцем, приглашая к продолжению. У меня внутри все сжимается.

— Спасибо тебе, — говорю я ему. — За это.

— Я же просил тебя не ...

Я выгибаюсь, чтобы заткнуть его поцелуем, и с тихим проклятием он просовывает руку между моей спиной и матрасом, чтобы поднять меня.



— Не за что. К счастью для тебя, я такой охуенный, — удар сильнее, — и самоотверженный.

Я резко вдыхаю, дрожа вдоль его члена. Мой оргазм нарастает быстро, неистово, теплым порывом, от которого мои бедра сжимаются вокруг него.



— Нет, я... Спасибо тебе. За то, что ты сделал это таким...

Прежде чем я успеваю сказать ему, как мне хорошо, ощущения сбивают с толку, узел становится все плотнее, и он слишком занят, подтягивая одну из моих ног к груди, чтобы услышать, что я хочу сказать.



Я думаю, так и должно быть. Всегда.



После недельного отсутствия ко мне, как назло, возвращается аппетит. В самый неподходящий момент.



Я решаю проигнорировать его и сосредоточиться на том, что за короткое время стало моим любимым занятием на свете: позволять Коэну делать со мной что угодно. Смотреть, как он двигается, как действует… Неважно, что именно, лишь бы быть рядом, лишь бы чувствовать его.



К несчастью, он действительно тщательно изучил всё, что касается течки. Не просто выучил наизусть брошюру из клиники. Он воспринял её чересчур всерьёз.



— Когда ты съешь клубнику, можем продолжить, — объясняет он.

— Ещё глоток сока. Вот так. Молодец. И ещё один.

— Открой рот. Нет, не потом, сейчас.



— Ты должна пить. — его губы касаются моего шеи, где кожа горит от жара. — Девочки в лихорадке получают желаемое только тогда, когда выпьют всю воду.



— Ты ведь понимаешь, что к тебе не заглянет никакой «инспектор по жару», — произношу я между маленькими глотками электролитного напитка. — Тебе не дадут наклейку с поднятым вверх большим пальцем за то, что ты так строго следуешь инструкциям.



Он берёт меня за подбородок, большим пальцем легко касается моих губ, надавливает и я вынуждена открыть рот.



— Раз уж твой рот, очевидно, без дела, убийца, — говорит он с со смехом, — Выпей ещё один стакан, прежде чем мы продолжим.



Еда настоящее благословение. Впервые за многие месяцы я не чувствую усталости, головокружения или слабости. Голова не болит. Наоборот. Я ощущаю удивительную лёгкость, особенно когда прижимаюсь к Коэну, стараясь привлечь его внимание.



Рациональный уголок моего сознания понимает: с того самого дня, как мы встретились, Коэн не взглянул ни на кого другого. Но чем сильнее накатывает жара, тем глубже я вдыхаю его запах и тем неукротимее становится моё желание.



Коэн совершенен. Силен. Невыносимо красив. И он мой. Мой до последней жилки, до последнего вдоха. Я хочу его. Хочу то, что принадлежит мне.



В лучшем случае я влюблена в каждый миллиметр его тела, в каждое слово, что он рычит мне на ухо. В худшем я превращаюсь в дикое, нетерпеливое существо, не способное делить, не желающее уступать. Ревнивая. Безрассудная.



— Ты избалована, — шепчет он, его губы касаются моих, но в уголках глаз мелькает мягкая складка, намёк на улыбку. — И ужасно упрямая.



Поэтому он раздвигает меня и насаживает на свой член и пока я пытаюсь заново научиться дышать с ним внутри, он кормит меня кусочками фруктов, шепча: «Милая, это действительно чертовски вкусно.»



Он трет большим пальцем мой клитор, и я крепко сжимаю его. Мой разум пустеет. Я не думаю о том дне, когда приехала сюда, о вафлях с единорогом и слишком малом количестве стульев, и утыкаюсь лицом в его горло, пытаясь закончить жевать, чтобы он мог проникнуть глубже, чтобы мы могли двигаться.



— Чертова заноза, — повторяет он, когда мои бедра сжимаются вокруг его талии, вырывая стон из его груди. Я хватаю ртом воздух, и он кричит от удовольствия, когда я сосу его железу так сильно, как только могу.



К концу первого дня мы оба слегка потеряли голову. Взрыв гормонов, разорвавшийся внутри меня, не пощадил и Коэна. Его накрыло не меньше.



— Всё в порядке? — спрашивает он, прежде чем вновь начать двигаться во мне, как только предыдущий оргазм отступает.



— Я просто… не могу… — шепчу я, не находя слов.



Он кивает, словно понимает без объяснений. Его губы скользят по моей коже, поцелуи горячие, жадные, будто он хочет впитать меня всю до последней капли. Он целует мою грудь, ласкает, прикусывает, поклоняется ей, как чему-то священному. Боготворит.



— Чёрт, она чертовски эффектна, — снова выдыхает он, и я не могу сдержать улыбку.



Тем временем он погружается в меня так легко, словно это сон, и мне приходится заново опредить для себя, что такое секс: это уже не акт с началом и концом, а непрерывный обмен ощущениями и шёпотом слов. Рационально я понимаю, что Коэн и я - два отдельных существа. Но ощущается это совсем иначе.



Я часто кончаю. Коэн тоже. Мои бывшие парние остались лишь бледными серыми воспоминаниями, совершенно неспособными прорваться сквозь розовый туман, который меня окружает. И всё же, зная, что секс для меня никогда не был таким, я не могу не задаваться вопросами. В чём причина? В биологии жары? Или в том, что я с Коэном?



Я никогда этого не узнаю. Таково наше соглашение: после этого мы оба пойдем своими путями.



Я провожу пальцами по его волосам, притягиваю его к себе, чтобы поцеловать. Наши взгляды встречаются, и его лицо озаряется улыбкой.



— Привет, — говорит он.



— Привет, — отвечаю я, заставляя себя улыбнуться, и забываю обо всём, что будет потом.



На второй день всё становится по-настоящему реальным. Я думала, что всё это уже происходило раньше, но… мне следует принять, что я ничего не знаю, и просто плыть по течению. Да, именно это я и буду делать.



Мы не спим всю ночь, и лишь под утро я засыпаю, пока Коэн всё ещё держит меня в своих объятиях, в то время как узел Коэна внутри меня и он подёргивается от удовольствия. Последнее, что я помню, это как он кончает и шепчет мне на ухо: «Невероятно… как чертовски нереально ты ощущаешься, мягкая, тёплая, нежная… все самое лучшее в мире, детка».



Когда я снова открываю глаза, оранжевый солнечный свет льётся через окно. Птицы щебечут на высоких деревьях вокруг хижины, а Коэн держит меня крепко, прижимая мою спину к себе, руки лежат на моей груди.



И вот он уже двигается внутри меня, резкие, прерывистые толчки, совсем другие, не такие как обычно. Я подталкиваю его своими ягодицами, и его резкое дыхание подсказывает мне, что он ещё не совсем проснулся.



— Чёрт. — он прячет лицо в моих волосах. — Прости.



Мой запах, похоже, даёт ему понять, как мало меня это волнует, ведь он не останавливается. Его длинные пальцы скользят по моему животу, прижимаются к моим бедрам. Он двигает меня к себе маленькими кругами, как будто я кукла, как будто мое тело самый драгоценный предмет, которым он когда-либо владел. Он выбирает спокойный ритм, напевает что-то, что заставляет меня усомниться в том, что он все еще частично спит.



Именно так. Так я хочу просыпаться всю оставшуюся жизнь.



Наверняка я тоже ещё сплю. Я отвечаю:



— Да, да, пожалуйста.



Но в мыслях появляется вопрос. А что, если он просто оставит меня здесь? Что, если я буду жить в этом гнезде, скрытая от других глаз? Что, если вся моя жизнь будет состоять лишь в том, чтобы быть здесь и делать его счастливым? Что тогда?

Это сводит его с ума. Он толкается во мне. Резким движением он раздвигает мои бедра и вдавливает меня в матрас. Его член глубже, чем когда-либо. Тыльная сторона ладони давит мне между лопаток, расплющивает меня, и это великолепно.

— Хорошо. Давай, убийца, ты сможешь. Просто принимай… хорошо.



Огонь скользит по моей спине. Бьёт в живот. Я стараюсь прижаться к нему, когда он отводит волосы с моего затылка и замечает на верхней части спины зелёный знак. Сдерживаемые ругательства вибрируют по всему телу словно застывшие восхищённые возгласы. Его язык касается тонкой, чувствительной кожи моего плеча.



Там он никогда не прикасался ко мне с тех пор, как все началось.



Рука скользит под грудь, поднимая меня. Лёгкий намёк когтей скользит по моему боку, как будто он теряет контроль над превращением, и границы между мужчиной и зверем стираются.



Это лучшее, что я когда-либо чувствовала.

— Пожалуйста, — умоляю я, не уверенная, о чем. Но он знает. Низкий стон. Он наполняет меня так сильно, что я вскрикиваю от того, как это приятно и больно. Горячее дыхание касается моих волос, и он снова оставляет горячие поцелуи на моей железе. Я кончаю мгновенно. Его зубы царапают, затем касаются, затем сжимаются. Он готов проткнуть мою кожу. Погрузить их в меня.

Как будто мир перестает вращаться. Каждая клеточка моего тела срастается в верхней части спины, где находится моя железа. Я готова к появлению шрама Коэна. Я жду его. Я чувствую, как его узел начинает набухать, и внезапно понимаю, о чем прошу.

— Сделай это, — говорю я. — Пожалуйста.



Он стонет.



— Пожалуйста.



— Гребаный бог.

Коэн вырывается. Он вырывается и переворачивает меня, кладя на спину. Его рука обхватывает мое колено, раздвигает меня и сжимает. Я кончаю снова. Так сильно, что мне кажется, я вижу край вселенной.



— Не позволяй мне думать это снова, — приказывает он, переводя дыхание.



Я всматриваюсь в него, пытаясь оценить его тон. Я никогда не видела его таким серьезным.



— Что?

— Ты же не хочешь, чтобы я прямо сейчас приблизился к твоему затылку.

— Почему?

— От тебя невероятно пахнет. И... — он прикрывает глаза ладонью. — Я не знаю своих границ. Я могу не сдержаться и просто укусить тебя.



Это именно то, чего я от него хочу.



Я этого не говорю, но он все равно слышит.



— Нет. — он прижимает меня ближе. — Когда ты уйдешь, будет только хуже.



Все приходит мне в голову, это слова о том, что я знаю, что мне нужно. И я также знаю, что ему это нужно. Это включает его волчьи внутри меня, настолько глубоко внутри, насколько позволяет физика. Но я только что пришла в себя, у меня слишком ясная голова, чтобы так бесстыдно раздвигать его границы.



Поэтому я позволяю ему поцеловать себя. Я позволяю ему сказать мне, как сильно он любит каждую частичку меня, даже если он не говорит обо мне в целом. Я позволяю ему прикоснуться к тому месту, где мы соединены воедино, где его сперма и моя смазка вытекают наружу, как будто мы - единственное, что имеет значение в истории вселенной. Я позволяю ему заставить меня кончить снова, и массирую его узел, пока он тоже не кончает.



Я позволяю ему делать все, что он хочет, и притворяюсь, что у нас осталось больше, чем совсем немного времени вместе.

После обеда я просыпаюсь и наблюдаю за ним, пока он спит. От одного только взгляда сердце начинает биться чаще, а в животе всё переворачивается от того, как он красив для меня, как красиво его лицо. И то, что кроме меня, никто не видит.



Скулы, темнеющие до оливкового оттенка, когда я обвиваю руками его шею. Длинный, прямой нос, который он морщит, называя меня занозой. Шрамы, пробегающие по его лицу, когда он, не удержавшись, улыбается, и неглубокие ямочки под щетиной, которую он не сбривает просто из лени.



Я могла бы провести следующие сто лет, открывая в нём что-то новое, и всё равно не закончила бы список. Он мог бы стать делом всей моей жизни. Так же, как я его.



Жара снова поднимается, но я даю Коэну немного отдохнуть. Иду на кухню, чтобы налить себе свежей воды, стараясь не думать о том, как непривычно пусто и неуютно без нашего гнезда.



Через пару минут Коэн находит меня и тут же прижимает к холодильнику. Холодная сталь касается внутренней стороны моих бёдер, и по коже пробегает дрожь.



— Ты что, оделась? — произносит он, нахмурившись.



— Это всего лишь твой свитер. Я просто…



— Тебе не стоило уходить.



Он не шутит. Он и вправду раздражён из-за того, что я отошла на каких-то шесть метров и накинула свитер? Гормоны.



— Прости, — говорю я, пытаясь успокоить. — Я не хотела тебя беспокоить. Давай вернемся в постель.



Но мы этого не делаем. Он молча разворачивает меня и наклоняет над столом, не обращая внимания на разбросанные повсюду бумаги или бутылку. Он маневрирует мной, пока одно из моих колен не оказывается на краю, и как только я раскрываюсь, он толкается в меня так грубо, что я кончаю на середине первого толчка. Он связывает меня быстро, несколькими бесцеремонными, восхитительными движениями. Мои бедра дрожат от оргазма и усилий удержаться в вертикальном положении.



— Бедная убийца, — он обнимает меня и целует в щеку. — Она не сделала, как ей сказали, а теперь посмотрите.

Это не похоже на наказание, не тогда, когда его узел сжимается внутри меня. Это небольшое трение в сочетании с его рукой, поглаживающей мой клитор, заставляет меня кончать так часто, что я даже не помню, как добралась до кровати.

Утром третьего дня жара несколько спадает.

— Все кончено? — я спрашиваю Коэна. Он смеется.



Двадцать минут спустя, когда я забираюсь на него, отчаянно нуждаясь в оргазме, я понимаю почему.

Но это становится лучше. Менее интенсивно. С более длительными нормальными периодами. Конец уже близок, и я не хочу заканчивать.



Я чувствую себя достаточно хорошо, чтобы принять душ, но Коэн пытается отговорить меня от этого, протестуя, что я больше не буду пахнуть так, как он.



— Мы в твоем доме. Ты прямо здесь. Я ни за что не буду пахнуть так, как кто-либо другой.

Он некоторое время ворчит, потом присоединяется ко мне и помогает помыться, хотя все время выглядит угрюмым.



Милый.



Он такой милый.



Впервые за несколько недель вода не скребет мою кожу.



— Что было до неандертальцев? — я спрашиваю его позже.

Он пожимает плечами. Надувает губы.

— Кем бы они ни были, ты тот, кто был до них.



Он бросает мне яблоко, и его взгляд "заткнись и ешь" достаточно красноречив. Думаю, я прощена. Но я обманываю себя, потому что потом, когда температура снова поднимается, он заставляет меня заплатить за это своим ртом на моей вагине.



— Я не хотела ...



— Ты же не хотел смыть мою сперму, как будто это что-то плохое? — он так сильно сосет мой клитор, что я чуть не теряю сознание.



— Прости. Мне жаль. Коэн, пожалуйста, ты сказал, — я всхлипываю. Это слишком. Слишком хорошо. Это то, что происходит, когда люди медленно погружаются в безумие и отчаяние? Это то самое чувство?



— Ты сказал, что я не смогу прийти в себя после этого.

— Ты не можешь.



Он оставляет укус на нежной полоске там, где соединяются мое бедро и живот. Я вскрикиваю, хотя боль лучше, чем постоянное, непреодолимое напряжение.

— Тогда зачем ты это делаешь?

— Потому что, в отличие от тебя, я могу.



Он может. И он делает. Минуту спустя я смотрю на него широко раскрытыми глазами, когда он кончает, только что съев меня. Он рычит, проникая оргазмом в мою плоть, содрогаясь от удовольствия, целуя меня всю. М хотя я остаюсь дрожащей и неудовлетворенной, я знаю, что это самая эротичная вещь, которую я когда-либо испытывала.



Когда он поднимается, он все еще твердый, липкий, и я не могу отвести взгляд. Мои руки дрожат. Я быстро приближаюсь к тому моменту, когда буду умолять его, но это мой первый шанс по-настоящему взглянуть на его узел. Поскольку обычно он внутри меня.

— Могу я ...

Он откидывается на спинку гнезда. Притягивает меня к себе, прижимая к своему подбородку.



— Что?

— Можно мне потрогать это?

— Мой член?

— Нет, твой...

Он смеется.



— Из всех вещей, когда нужно спрашивать разрешения, трогать мой узел, это не то, о чем тебе стоит беспокоиться.

— Слишком чувствительный?

— Я не уверен. Мы все еще знакомимся с узлом.

Я бросаю на него быстрый взгляд.



— А безбрачие включает в себя...

Он фыркает.



— Нет. Хотя Ассамблея хотела бы отслеживать частоту, с которой я дрочу.

— Тогда... почему?

— Это происходит только тогда, когда мы с нашими парами.



Его грудные мышцы поднимаются, затем опускаются, когда он переводит дыхание.



— Во всяком случае, после того, как мы их найдем.

— Ох.



Моя грудь сжимается.

— Это скоро пройдет. Никогда не длится так долго, когда я не внутри тебя. А может, и не пройдет. Я становлюсь по-настоящему счастлив, когда ты рядом.



Я сажусь на колени. Наблюдаю за ним, очарованная тем, насколько свободно он владеет своим телом. Даже после трех облаженных дней я все еще чувствую себя немного застенчивой, когда ловлю на себе его пристальный взгляд. Но он сказал, что я могу. Вообще, он сказал, что мне даже не нужно спрашивать разрешения. Поэтому я протягиваю руку и осторожно провожу пальцем по его члену. Его мягкое тепло вызывает небольшой шок, и я понимаю, что еще не делала этого.



Не прикасалась к нему. Не наслаждалась им.



Я спускаюсь к основанию, где его шишка все еще вздута и темна от крови. Коэн вздрагивает, закрыв глаза. Его рука так сжимает одеяло, что костяшки пальцев побелели.

— Тебе больно?

Этот вопрос забавляет его.



— Нет.

Это импульсивное решение наклониться ближе. И, возможно, двадцать лет вынужденного безбрачия все-таки оставили след. Возможно, подросток Коэн делал это не полностью и кое-что оставил без внимания.



Я могу указать пальцем именно в тот момент, когда его спокойное, любопытное выражение лица сменяется недоумением в широко раскрытых глазах. Когда мой рот оказывается всего на волосок от его члена.

Наконец-то он застигнут врасплох.

— Серена... - начинает он, затем замолкает со сдавленным стоном.

Я обвожу его языком. Немного посасываю. На вкус он как наркотик. Пульсирует во рту. Вводит меня в ступор.

— Черт, — ругается он.

Я не пытаюсь сделать ничего особенного, но Коэн, кажется, достаточно ошеломлен. Теряет дар речи. Его шея запрокидывается, лоб напряжен и покрыт бисеринками пота. Головка его члена упирается мне в горло, и он проводит рукой по моим волосам.

— Я собираюсь... Тебе нужно... Нет. — его щеки потемнели от крови.



Я мычу в знак согласия, но его запах подобен поводку, притягивающему меня ближе, умоляющему о большем. Я нужна ему, сейчас. Он в моей власти и его удовольствие зависит от меня. Я улыбаюсь, по-настоящему счастливая, и облизываю его узелок раз.

Это так приятно, что он сразу же начинает кончать. Неконтролируемые гортанные звуки, которые он издает. Он сжимает мою голову так крепко, что становится больно, а потом притягивает меня к себе на колени.

— Ты такая гребаная ...

Его член не ослабевает. Он жестко входит в меня. Узел не позволит ему проникнуть так глубоко, как мы хотим, но он, конечно, пытается. Я обвиваю руками его шею, крепко прижимаю к себе и отказываюсь отпускать.



На четвёртый день жара уходит.



Утренний солнечный свет просачивается в комнату и оставляет на стенах и полу россыпь золотых пятен. Я тянусь, открываю глаза и понимаю, что с моих плеч будто сняли камень величиной с пирамиду. Так хорошо я себя не чувствовала уже несколько месяцев. И это несмотря на то, что у меня накопилось не меньше тридцати часов недосыпа и я остро нуждаюсь в душе. Желудок урчит, как пустая пещера, требуя еды. Между ног больно, но всё остальное исчезло: ни головной боли, ни ватных мышц, ни той всеохватывающей усталости.



Какое чудо! Настоящее обновление. Симптомы жары подкрадывались так медленно, что я привыкла к ним, как к новой норме. Я уже и забыла, каково это не чувствовать себя коробкой солёных крекеров, пролежавшей в шкафу с сорок седьмого года.

Я не стану притворяться: я не смогу вскочить и пробежать марафон не рухнув от истощения. Но я в порядке. А после того, как я едва не умерла, это, чёрт возьми, шикарно.



Я поднимаю руку, провожу ею сквозь солнечный луч. Гляжу на ладонь и думаю о своей другой сути.



О том, как хрустит под лапами мягкий, влажный лесной мох.



О ледяном шоке, когда впервые прыгаешь в горную реку.



О неумолимой тяге луны.



«Да» говорит моё тело.



Новые клетки соединяются, старые отмирают.



Ногти вытягиваются в три раза длиннее обычного.



Лучевая и локтевая кости перестраиваются, и плоть послушно следует за ними.



Наконец-то.



Я выдыхаю, смеюсь от восторга, вращаю рукой, наблюдая, как она меняется, любуясь её грацией, её живой дикостью, её силой.



— Я всё ещё не видел твою волчью форму, — раздаётся рядом хрипловатый утренний голос Коэна.



Он всё так же держит меня. Его рука уверенно лежит у меня на животе. И, кажется, он вовсе не собирается ее убирать.



— Даже не знаю, какого цвета у тебя шерсть, — добавляет он задумчиво.



Я заставляю руку вернуться в человеческий облик, поворачиваюсь к нему лицом.

Он совершенство.

И он мой. Мой, мой…



Нет.



Он вовсе не мой.



Восторг от возвращения к себе оборачивается страхом.

— Коэн, — говорю я, и горло сводит судорогой. — Всё кончено.



Он не отвечает, что знает. Не говорит, как ему тяжело. Он просто смотрит на меня, спокойно, с лёгкой тенью улыбки у глаз. Будто я уже отдала ему всё, о чём он когда-либо мечтал. Будто этого для него достаточно. Будто он слишком благодарен за то, что было, чтобы оплакивать то, что мы теряем.



Я не выдерживаю и делаю то, что умею лучше всего.



Лгу. Себе. И ему.



Без единого слова.



Он облегчает мне задачу.

Подхватывает мой обман, когда я переворачиваюсь и усаживаюсь на него сверху.

Он помогает мне удержать равновесие, когда я обвиваю его бёдрами.



Я стараюсь не замечать, как ноют мышцы, и веду ладонью вниз вдоль его напряжённого тела.



Мои руки блуждают по его груди, по плечам, по V-образной линии торса, по рёбрам.

Я хочу коснуться его везде и делаю это, пока его бёдра не подаются мне навстречу сами.



— Серена, — шепчет он.

Думаю, это извинение. Его руки находят мою задницу, талию, но они не сжимают и не держат в клетке. Вместо этого он делает глубокие, успокаивающие вдохи и смотрит на меня, ожидая указаний. Все зависит от меня. Я рисую картину, и он не хочет ее портить.

То ли из-за позы, то ли из-за того, что моя течка подошла к концу, снова принимать его в себя трудно. Коэн ничего не делает, чтобы помочь, и смотрит, проглатывая ободряющие звуки, очарованный тем, как мне приходится останавливаться и постепенно привыкать. Он слишком толстый. Затем во мне возникает внезапное влажное возбуждение. Его ноздри раздуваются, пальцы судорожно сжимают простыни. И только когда я сажусь на него полностью, когда наши бедра соприкасаются, я получаю в награду прикосновение его большого пальца к моему клитору.



Растяжение наполняет меня до предела и дальше, но на этот раз ни один из нас не заботится о комфорте. Настойчивость все еще присутствует, кипит между нами, в другой форме. Цель больше не в том, чтобы испытать оргазм. Мы хотим ... Я не уверена. Возможно, создать воспоминание. Итак, мы двигаемся медленно. Мы делаем это последний раз, двигая бедра неспешно вверх и потом вниз. Сначала опустошенные, затем наполненные. Наши взгляды встречаются внизу, в том месте, где он входит в меня.



Потная, липкая кожа.



Отчаянные объятия.



Умоляющие, одурманивающие поцелуи.



В каком-то смысле, это наш первый раз. Но во всех отношениях это последний.

— Коэн, — выдыхаю я.



Я хочу объяснить ему, что он перестраивает меня изнутри, придавая мне более прочную, упругую форму. Но я не могу. Не тогда, когда он смотрит с ошеломленным выражением лица, как будто существование меня, и то, что мы делаем, это что-то, чего он не принимал во внимание.

— Коэн, — повторяю я, кончая, влажно обхватывая его по всей длине.

Все еще подергиваясь от удовольствия, я наклоняюсь. Мы целуемся. Долго и неторопливо. Беспорядочно и глубоко.

— Коэн, — повторяю я.

Он молчит. Слов нет. Только хриплое дыхание, приоткрытые губы и все недосказанное, запертое за ними. Но это хорошая тишина. Она дает мне шанс сказать то единственное, что я сдерживала.



Я наклоняюсь и шепчу ему на ухо: «Я люблю тебя. И я никогда не собираюсь останавливаться, несмотря ни на что.»

Я кончаю снова, и он тоже кончает, узел набухает, удовольствие острее ножа, пронзает нас насквозь. Хватка Коэна сжимает меня сильнее, оставляя на моей плоти отметины размером с его пальцы. Он -скопление бессловесных звуков и невидящих глаз, широко раскрытых от чего-то, чего я не могу понять.



Он никогда не говорит, что любит меня, но это написано у меня на коже.





Глава 35





Его обязанности перед стаей и перед своей парой должны разорвать его на части. И всё же он никогда не чувствовал себя более цельным, чем в этот миг.





Первое, что говорит мне Аманда, когда я под вечер выхожу из пустой хижины Коэна, решительное:



— Только не делай этого.



— И тебе здравствуй, — отвечаю я, нагибаясь, чтобы погладить Мерцашку. Он так радостно машет хвостом, что я не могу не засмеяться. — Не делать чего именно?



— Не думай о том, что теперь все знают, чем вы с Коэном занимались последние дни.



Я замираю.



— У меня и в мыслях не было.



— Вот и не начинай. Внутренний круг Коэна и так счастлив до визга, что «мама и папа наконец-то повеселились вместе».



В голове роится столько вопросов, что я решаю не задавать ни одного.



С обречённым смирением опускаюсь на ступени веранды и просто наслаждаюсь моментом. Мерцашка прижимается ко мне боком, лёгкий ветер гладит кожу, пахнет свежестью и хвоей. Я хочу большего. Хочу исследовать скалы и берег в облике волчицы. Хочу бежать. Каждая клетка тела горит этим желанием.



— Ты… — Аманда смотрит на меня настороженно. — …в порядке? Я знаю, жара может быть, ну, довольно бурной. Он не…



— Мама не причинила папе боль. И наоборот тоже, — отвечаю сухо. — А ты как? Каково было быть временным Альфой?



Она закатывает глаза.



— Ничего особенного. Самым ужасным был спор между двенадцатилетним мальчишкой, который запустил мяч в сад соседа, и старым брюзгой, который хотел этот мяч сжечь. Сначала вмешались родители, потом всё село. И из мелочи вышла чуть ли не вселенская драма.



— Занимательно. И на чьей стороне ты была?



— Вот в этом и задача Альфы. Он не занимает сторону. Он посредничает, сглаживает углы. У него есть авторитет, чтобы остановить глупости, но чтобы этот авторитет заработал, нужно время. Коэн? Он щёлкает пальцами, отпускает парочку крепких слов и всё работает как часы. А я? Против меня возмущаются, спорят, жалуются. Мне приходится уговаривать, льстить, убеждать, а это вообще не моё. Пусть Йорма берёт эту роль, если хочет.



— Очаровательно, — говорю я, хотя на самом деле мне становится яснее, почему Коэн так удивляется, когда что-то идёт не по его плану. — Что-нибудь ещё? Неле и люди в порядке?



— Всё хорошо. Неле сказала, что хотела бы с тобой поговорить.



— Класс. Может, я могла бы…



Резкий треск перебивает меня. Я вздрагиваю. Мерцашка с лаем несётся за угол, исследовать источник звука.



— Ах, это просто Коэн, — спокойно говорит Аманда. — Он был на пробежке, теперь колет дрова.



Сердце у меня подпрыгивает.



— Я думала, он уехал. — я встаю, останавливаюсь, заливаюсь румянцем, осознав, что бросила Аманду посреди фразы. — Можно я… на минутку схожу, поздороваюсь?



Её улыбка слишком понимающая. Мне сразу перестаёт быть стыдно.



Коэн стоит у мастерской. И всё сразу сливается в единый, завораживающий образ. Игра мускулов, когда он замахивается топором; запах сосны; пот, блестящий на его груди, стекающий по спине в пояс джинсов. Он дышит тяжело, но не дает ни секунды на перерыв.



Я некоторое время просто смотрю на него и думаю, нормально ли чувствовать столько к одному человеку.



Так много. Так сильно.



Конечно, это несправедливо. Конечно, такая любовь должна быть предназначена для самого мироздания, а не для одной пары.



Но что, если он и есть моё всё?



Что, если он та единственная нить, что держит всё во мне вместе?



Так вот каково это найти свою пару?



Может ли быть, что…



— Всё в порядке? — спрашивает он, даже не глядя в мою сторону.



Сердце у меня спотыкается.



— Да, — я глубоко вдыхаю. — Значит, ты и правда колешь дрова.



Он оборачивается, уголки его губ приподнимаются.



— Иногда. Это для людей. — он меняет хват топора, одним плавным, мощным движением вонзает его в колоду и остаётся стоять, опустив руки.



Интересно, что бы он сделал, если бы я подошла и обняла его?



Я представляю, как он поднимает руку, чтобы положить её на мой затылок. Как слышу его сердце под своей щекой. Как его присутствие становится для меня чем-то вроде кокона.



Я вижу это так ясно и всё равно не могу.



Есть условия, о которых мы договорились.



Ветер шевелит листву.



Пауза тянется слишком долго.



Я отвожу взгляд, он тоже. Его челюсть напрягается. Я сжимаю пальцы.



— Если… — начинаю я в тот же миг, когда он произносит:



— Ты…



Мы оба замираем.



Он улыбается. Я нет. Это территория, на которую мы оба не решались ступить.



— Ты первая, — говорит он.



— Ладно. Спасибо. — почему-то горло перехватывает. — История с вампирами… закончена?



— Оуэн навёл порядок в Совете, — спокойно отвечает он. — Никакой награды за твою голову больше нет.



— Хорошо. Да. Это… хорошо. — почему мне приходится напоминать себе, что именно этого я и хотела?



— У меня больше нет телефона после всего этого… Могу я воспользоваться твоим? Мне нужно связаться с Неле и… и с Мизери. Мы должны разобраться… ну, во всём. — теперь уже я улыбаюсь. Губы Коэна сжимаются в узкую линию. — Во всём.



Он кивает. Да, конечно, я дам тебе телефон.



Но вместо этого говорит:



— Иди сюда, убийца.



Я колеблюсь. Неуверенно.



— Серена. Иди.



На этот раз я подхожу.



Останавливаюсь в полуметре от него.



Делаю вид, будто его запах не пахнет домом, будто его голос не заставляет сердце падать куда-то в живот, будто я не чувствую, как всё во мне откликается на каждое его слово.



— Я ухожу.



— Откуда? — спрашиваю. Хотя уже знаю. Поэтому не даю ему ответить. — Почему? — Тоже знаю. Поэтому остаётся только сказать, — Ты не можешь.



— Слушай, вот в чём преимущество быть Альфой, я могу делать, что захочу, — спокойно отвечает он.



— Только не говори мне, что ты серьёзен.



— Да, я ведь известен своим чувством юмора и блистательной комедийной карьерой, — ухмыляется он. — Но не в этот раз.



— Ты… мы же уже говорили об этом! — мой голос срывается. — Стая для тебя слишком важна. Она нуждается в тебе.



— Всё изменилось.



— Изменилось? Ничего не изменилось! Ты любишь Северо-Запад больше всего на свете!



— Не больше всего остального, Серена.



Его слова как камень в животе. Холодный. Тяжёлый. И с каждой секундой он тонет всё глубже.



— Ты не имеешь права так поступать, — шепчу я. — Ты даже преемника не назначил.



— Подожду, пока ситуация с Айрин прояснится, — говорит он твёрдо, будто всё уже решено. — Потом кто-нибудь из моих заместителей возьмёт руководство на себя.



— Кто именно?



— Аманда — самая…



— Но ведь Аманда не хочет быть Альфой. И, в отличие от тебя, она не имеет авторитета. Остальные оспорят её право, — сказала я.



— Она выиграет любой вызов, — спокойно ответил он.



— Любой? Ты уверен? Ведь одна-единственная неудача и она погибнет. А даже если победит, что насчёт Соула? Сейчас они врозь, но кто знает, когда снова сойдутся?



Он сжал губы в тонкую линию.



— Кто бы ни принял стаю, это не обязательно навсегда. Мы ведь останемся поблизости. Я смогу на время стать советником.



— Мы? — переспросила я, и даже сама услышала, как в моём голосе дрожит паника. — Не говори «мы». Мы не всегда…



— Это не обязательно должна быть Аманда, — перебил он. — В стае есть и другие сильные волки. Большинство из них ещё молоды, но через несколько лет смогут взять на себя ответственность. Я бы им доверил.



— Нет, Коэн. Ты любишь быть альфой. Ты живёшь тем, чтобы командовать другими.



Он едва заметно улыбнулся.



— Тогда, видимо, теперь ты тоже станешь одной из тех, кем я командую.



— Нет. Ты откажешься и что потом? Убежишь со мной? Станешь моим бойфрендом? Мы будем жить в лесу, спорить, что приготовить на ужин, и…



Я зажала рот ладонью, сжала глаза. Боль в груди стала почти физической. Потому что…



— Звучит неплохо, правда? — спросил он тихо, будто прекрасно знал ответ.



Да.



Да, звучит неплохо. Но…



Мы нуждаемся в нём, сказала Лайла.



Аманда тоже.



И Бренна.



Десятки, сотни других.



Я посмотрела ему в глаза, вкладывая в этот взгляд всю свою силу воли. Он должен понять.



— Ты сердце этой стаи, Коэн.



Он кивнул и произнес:



— А ты мое сердце, Серена.



Это невозможно.



— Если ты отречёшься из-за меня, и хоть что-то случится с Северо-Западом… я никогда себе этого не прощу. Ни себе, ни тебе, ни нам, — прошептала я.



Он снова улыбнулся своей туманной, почти нежной улыбкой.



— Ты снова сказала нам.



— Нет. Не сказала, — я заставила себя собраться. — Ещё несколько дней назад ты сам перечислял мне кучу причин, почему стая должна быть для тебя на первом месте, а я на втором. Что изменилось?



Он провёл языком по зубам, дождался, пока ветер затихнет.



— Ты сказала, что любишь меня, Серена, — тихо ответил он. Его глаза блестят, такие серьёзные и тёплые. — И хоть я мог бы жить, смирившись с тем, что не рядом с человеком, кого люблю, я не позволю, чтобы ты жила так же.



Я выпрямилась, сцепив зубы. Не плакать. Только не плакать.



— Секс был потрясающий, и я просто… ляпнула это, Коэн. В пылу страсти.



Он посмотрел с жалостью.



— Я прочитал твое письмо.



— Моё… что?



— То, что лежало на твоём столе. С моим именем. Оно всё меняет, Серена.



Письмо, которое я написала для него на случай, если умру.



Я закрыла глаза, пытаясь не вспоминать, что именно написала.





Я чувствую себя так близко к тебе. Так близко, что иногда думаю, может, судьба всё-таки существует. Когда ты рядом, жизнь кажется более сносной. Эта история с парами… Разве это не то, будто я держу тебя в ладони? Будто мы связаны цепью? Будто я изменила себя на атомном уровне? Спрашиваю… как друга.





Нет. Всё это не имеет значения.



Я знаю Коэна. Если он уйдёт, то скоро возненавидит себя.



И меня тоже.



— Ты хоть помнишь, что происходило во время моей течки? — спросила я спокойно.



Он приподнял брови.



— Это будет последним, что я вспомню перед смертью.



— Отлично. Тогда ты помнишь, что я просила тебя укусить меня. Много раз.



Он сглотнул.



— И ты не сделал этого. Я умоляла, а ты всё равно не сделал.



— Попроси меня сейчас и я сделаю. Прямо здесь. Прямо сейчас…



— Почему ты не сделал этого тогда?



Мышца на его челюсти дёрнулась.



— Потому что ты не могла принять такое решение в том состоянии.



— Верно, — я кивнула. — А теперь? Считаешь, что я в состоянии?



Он выпрямился, мгновенно поняв, куда я веду.



— Я в полном сознании, Коэн. И я принимаю решение. И оно такое. Твой уход ничего не изменит. Потому что я не останусь с тобой.



Подбородок предательски дрогнул, но я договорила до конца:



— Так что не трать сил…



— Серена.



— …не делай этого, потому что я не…



— Серена.



Он подошёл ближе. Я судорожно сглотнула слёзы.



Его рука поднялась к моей щеке и опустилась, так и не коснувшись.



Будто он больше не был уверен, имеет ли право.



Это я. Я сделала это с ним.



И мне стало по-настоящему дурно.



— Я не знаю, — сказал он еле слышно. Помолчал, потом начал снова. Прядь тёмных волос упала ему на лоб, контрастно на смуглой коже. — Не знаю, смогу ли я без тебя. Особенно когда знаю, что ты нуждаешься во мне, а меня нет рядом.



— Я справлюсь, — соврала я.



— Хотел бы я тебе поверить, — прошептал он, — но…



— Эй! — раздался голос Аманды, пронзая пространство между нами.



Я резко повернулась к ней, хотя взгляд Коэна всё ещё не отрывался от меня.



— Что случилось? — спросил он.



— Та человеческая девочка, Неле, — сказала Аманда. — Она хочет поговорить с Сереной. Лично. Но, думаю, тебе тоже стоит пойти, Альфа.



Он наконец отвёл от меня глаза.



— Почему?



— Она сказала, что это касается Айрин. И того, что Айрин … собирается сделать.





***





На пушистом, облачно-мягком диване я обнимаю Неле за плечи, позволяя ей прижаться ко мне, притягиваю её ближе, как только чувствую, что её пульс сбивается.



Напротив сидит Коэн, явно стараясь дать ей немного пространства. Но когда это не помогает ослабить её тревогу, он говорит:



— Ничто из того, что произошло или ещё произойдёт, не твоя вина. Что бы ты ни сказала, мы не причиним тебе вреда.



Его голос принимает тот самый спокойный, уверенный тон, который на оборотней действует чудесным образом. Но я не уверена, что Неле ему верит.



— А как же… мой дедушка? — тихо спрашивает она.



— Ты говорила, что он в тюрьме, — напоминаю я, убирая прядь волос с её лица за ухо.



— Да. Но Айрин с-сказала, что вы его н-найдёте и у-убьёте, и что…



— Неле, — вмешивается Коэн всё тем же мягким, но твёрдым голосом, — У меня нет никаких полномочий что-то делать среди людей.



— Она сказала, это неважно. Что вы всё равно…



— Я тебе верю, — отвечает он. — Но хочу объяснить, почему это не имеет смысла. Как думаешь, кто двадцать лет назад выдал твоего деда человеческим властям?



— Не знаю… Ты?



— Верно. Мы убивали людей только тогда, когда они прямо участвовали в нападениях на Северо-Запад или вставали у нас на пути, когда речь шла о Константине. И, что ещё важнее, довольно быстро выяснилось, что у тех, кто родился внутри секты, нет никаких свидетельств о рождении. Понимаешь, что это значит? — поскольку Неле молчит, он продолжает. — Это значит, что мы могли поступить с ними как угодно. Если бы хотели их убить, они были бы мертвы уже очень давно.



Глаза Неле расширяются, и её начинает трясти. Я бросаю на Коэна взгляд, выражающий молчаливое спасибо за такую деликатную формулировку, а он пожимает плечами с выражением рад помочь без тени иронии.



— Коэн хотел сказать, — перевожу я мягче, — Что он считает, что твоя семья уже достаточно наказана и он не держит на неё зла.



Он выглядит так, будто хочет возразить против моего «перевода», но благоразумно молчит.



— Всё в порядке? — спрашиваю я, сжимая руку Неле сильнее.



Неужели Фиона, когда была среди Избранных, чувствовала себя так же? Постоянно жила в страхе? Если бы кто-то вовремя отнёсся к ней с добротой, стала бы она всё равно соучастницей, перешла бы от жертвы к палачу? Или она была и тем и другим уже тогда, когда я родилась? Может быть, это я довела её до этого?



— В последние месяцы… с тех пор, как мы узнали о тебе из интервью, всё изменилось, — тихо говорит Неле и бросает короткий, робкий взгляд на Коэна. В её глазах блестят несдержанные слёзы. — Всё стало… хуже. И они отправили Йоба, чтобы он привёл тебя обратно.



— Йоба?



— Молодого парня у дома Сайласа, — поясняет Коэн.



— Ах, — у меня всё внутри сжимается. — Вы с ним…



— Он был моим парнем. И ему сказали, что если он не справится и не вернёт тебя, то может даже не пытаться возвращаться. — в её голосе впервые, помимо боли, звучит и злость. — Поэтому он и не вернулся.



— Мне очень жаль, Неле.



Она кивает, оглядывается по комнате, будто видит её впервые. Безличную, но уютную.



— Здесь всё не так, как нам рассказывали. С оборотнями, я имею в виду. Я думала, вы будете нас мучить, обращаться с нами как с мусором, но вместо этого мы можем приходить и уходить, когда хотим. Для людей это не опасно. Оборотни… вы были добры к нам.



«Это так удручает, — сказала нам в машине Аманда. — Каждый раз, когда я приношу им одежду, еду, книги и говорю, что им не нужно спрашивать разрешения, чтобы гулять на улице, они смотрят на меня так, будто я пью ртуть. Можешь в это поверить?»



«Секта, которая лжёт своим последователям, чтобы держать их под контролем, — пробормотал тогда Коэн, высунув локоть в форточку. — Потрясающе».



Честно, к чёрту Айрин, Константина и всех этих Избранных. К чёрту их всех.



— Весь Северо-Запад доброжелателен, — говорю я, — Но то, что ты здесь чувствуешь, это просто самое элементарное уважение. Ты заслуживаешь уважение. Всю жизнь ты должна была себя так чувствовать.



Я вижу, как в её голове с трудом вращаются шестерёнки, пока она пытается осознать саму идею элементарного человеческого достоинства.



— Я знаю… мы всего лишь люди. Но можно ли… может, мы могли бы остаться здесь ненадолго? Думаю, если бы мы смогли, остальные бы увидели, что и для нас есть жизнь вне Избранных.



— Можете оставаться сколько захотите, — отвечает Коэн прежде, чем я успеваю вставить слово.



— Спасибо, — говорит она с неуверенной улыбкой. — Может, мы с тобой могли бы подружиться, Е… — она запинается, — Серена. Мне правда понравился тот день, который мы провели вместе.



— Мне тоже, — отвечаю я, хотя думаю: Мы могли бы подружиться, если бы я осталась. Но я не останусь. Не могу. Ты справишься. И Коэн справится. И я тоже.



В конце концов, я просто хорошая лгунья.



— Может, я могла бы помочь, — говорит она нерешительно. — Показать вам несколько наших укрытий. Мы могли бы сходить туда вместе…



— Нет, — в унисон перебиваем мы с Коэном и бросаем друг на друга быстрый взгляд. Он продолжает:



— Сколько тебе лет, Неле?



— Шестнадцать.



— Чёрт побери! — он на мгновение опускает голову и массирует переносицу. — Ты слишком молода, чтобы быть замешанной во всё это. Мы не знаем, охраняют ли они свои укрытия или сочтут тебя угрозой. Ты уже достаточно пережила. На этом твоё участие в этом дерьме заканчивается.



Неле краснеет, поражённая его тоном.



Коэн наклоняет голову набок:



— То есть ты только что предложила сопровождать меня в смертельно опасную миссию и теперь смущаешься из-за слова «дерьмо»?



Щёки Неле вспыхивают ещё сильнее.



— После того, что случилось на прошлой неделе, осталось… чуть меньше пятидесяти Избранных. Примерно половина из них оборотни. И… моя старшая сестра среди них.



Меня мутит.



Коэн вздыхает:



— Можешь составить список всех членов?



— Я уже сделала. Он у меня в комнате, — отвечает она и отводит взгляд. — Что вы с ними сделаете?



— Если оборотни не окажут сопротивления, — говорит он, — Мы их арестуем и предадим суду. Людей это не касается.



— А вы…?



Лицо Коэна становится мягче.



— Мы постараемся никому не причинить вреда. Людей легко обезвредить. Но если моя стая окажется в опасности, мы будем защищаться.



Неле медленно выдыхает. Молчание затягивается, прежде чем она тихо произносит:



— Я просто хочу, чтобы всё это закончилось. Хочу нормальной жизни. Для себя и для своей семьи. — она отпускает мою руку и обнимает себя. — Не знаю, где сейчас Айрин. Но через два дня день рождения Пророка, а это для культа самый важный праздник года. Возможно, Айрин отменит церемонию в этом году, но она никогда этого не делала. Я даже думаю, она может… — чувство вины проступает на её лице с новой силой.



— Ничто из этого не твоя вина, — напоминает ей Коэн.



Она кивает.



— После интервью Серены Избранные были сильно злы. Больше, чем раньше. Многие Избранные восприняли это как доказательство, что всё время были правы, и люди снова вспомнили о Великом Ужасе. — она сглатывает. — В последние месяцы они собрали много оружия. Огнестрельного. И…



— И?



— И… нас учили, как им пользоваться.





Глава 36


Она была бы идеальной парой для Альфы.

— Кажется, у меня дежавю, — говорит Соул, — Не только у меня же, да?



Но никто не смеётся.



Я бы не назвала северо-западных помощников весельчаками, но они хотя бы иногда подшучивают друг над другом, отпускают едкие комментарии и фразочки, которые я часто вовсе не понимаю. Сегодня же в хижине Коэна царит атмосфера, будто мы не в штабе, а в доме с привидениями из XIX века. Почти всё руководство стаи собрано, и все единодушно согласны с решением Коэна. Нанести удар первыми, прежде чем Айрин успеет атаковать.



— Та же стратегия, что и у Константина, — говорит он.



— Уничтожь Альфу и ближайших помощников, — цитирует Аманда. — Пока стая пытается перегруппироваться, двигайся сверху вниз.



— У них нет ни инсайдеров, как раньше, ни прежней численности, — замечает Май.



— Нападение, вероятно, будет не столь масштабным, — соглашается Аманда. — Но что, если с Коэном что-то случится?



— Было бы крайне нежелательно. Без лидера всегда найдётся куча идиотов, решивших бросить вызов в самый неподходящий момент. — Коэн опирается на стойку и смотрит куда-то вдаль. — Просто схватить Айрин недостаточно. Мы должны убедиться, что ни один оборотень, связанный с сектой, не останется на свободе. Иначе через пару лет какой-нибудь придурок, троюродный кузен Константина, появится с «законным правом» и снова взбаламутит остальных ублюдков.



— Какова вероятность, что девчонка солгала насчёт оружия? — спрашивает Йорма.



— Ровно нулевая, — отвечает Коэн. — Она боготворит Серену и хочет, чтобы та была в безопасности.



— Самое простое, — предлагает Элль, — заманить как можно больше из них в место, где мы легко сможем их обезвредить. Например, подбросить ложную информацию, будто мы собираем совет лидеров.



— Мы не знаем, сколько у них оружия, — возражает Коэн. — В прошлый раз мы их недооценили и все помнят, чем это закончилось.



Мы это его родители. А чем закончилось это мои.



— Айрин так просто не обманешь, — говорит Колин.



Коэн медленно качает головой.



— Она ослеплена фанатизмом, но не глупа. Она считала, что Серена будет на её стороне, когда речь зайдёт о Северо-Западе. Это было недальновидно. Второй раз такую ошибку она не допустит.



— Может, задействуем Джесс, чтобы дать Айрин ложную информацию? — предлагает кто-то.



Павел качает головой:



— Она отказывается сотрудничать.



— Тогда можно использовать её как приманку.



— Айрин на нее плевать, а вот на меня нет. — впервые за всё собрание я подаю голос.



Все оборачиваются ко мне, и у меня ощущение, будто прожектор ударил прямо в лицо.



— Я её племянница. Дочь Константина. — ни для кого это не новость, но несколько заместителей опускают глаза, будто напоминание им неприятно. И я не могу их за это винить. — Я могла бы быть приманкой, достойной её внимания. Я могла бы назначить встречу и сказать, что изменила своё мнение насчёт Избранных.



— Она тебе не поверит, — говорит Аманда. — Ты слишком ясно дала понять, на чьей ты стороне.



— Она быстро поймёт, что мы используем тебя, чтобы выманить её, — добавляет Май. — И обернёт это против нас.



Они правы. И всё же…



— А если она будет использовать меня как приманку? — бросаю я.



Несколько растерянных взглядов. Некоторые откровенно сомнительные. Серьёзно, у полукровки всё в порядке с мозгами?



— Айрин хочет убрать Коэна, — объясняю я. — Она знает, что если меня похитят, он придёт за мной. Он уже делал это однажды. Она понимает, что он приведёт с собой нескольких заместителей. Это идеальный сценарий для неё.



Молчание. Аманда щурится.



— Не уверена, что понимаю твою мысль.



— Если бы у Айрин сейчас была возможность, она бы именно так и поступила. Использовала бы меня, чтобы заманить руководство Северо-Запада в ловушку. Так пусть думает, что делает именно это. Пусть готовит засаду, а мы подстроим свою на неё. Как ты сама сказала, у них ограниченные силы. Ей придётся бросить все ресурсы на нападение…



— …и ничего не останется, чтобы прикрывать тылы, — медленно кивает Соул. — Неплохая идея.



— Совсем неплохая, — соглашается Элль. — Если не считать одного «но». Серена пока не у Айрин.



— Это легко исправить, — говорит Аманда, явно уже согласная с планом. — Неле сказала, где их убежища. Серена может показаться рядом с одним из них, и кто-то схватит её, чтобы заслужить благосклонность мамочки Айрин. А потом…



— Хватит.



Тишина будто после выстрела. Все заместители тут же опускают взгляды, словно провинившиеся дети, которых отчитали за то, что не смыли за собой в туалете. Эффект альфа-голоса, наверное.



Хотя Аманда поднимает глаза почти сразу, что неудивительно. Её отношения с Коэном всегда казались крепче, чем у остальных. Возможно, потому что она его ближайшая доверенная. А может, потому что у неё хватает смелости ему возражать.



— Коэн, — говорит она спокойно, — Это не глупый план. Не из серии «давай, девочка, поднимись по лестнице в дом с убийцей». Серена знает, что Айрин, скорее всего, не тронет её. Она слишком важна для секты.



— Можешь это гарантировать?



Аманда отводит взгляд, но бормочет:



— Я вообще ничего не могу гарантировать. Я не могу даже ручаться, что их «оружие» не окажется чучелами мышей. Но сделать обоснованное предположение могу.



— Нет, не можешь. Не в моей стае. — голос Коэна становится резким, и наступает глухая, страшная тишина. Все, включая Аманду, склоняют головы, будто в молчаливом подчинении.



Я встаю, пересекаю комнату и подхожу к Коэну.



— Это была не идея Аманды, а моя. Так что если хочешь возражать…



— Ты, блять, знаешь, что я возражаю, убийца.



Мы стоим вдвоём на кухне. Иллюзия уединения, хотя, конечно, все нас слышат. И, разумеется, слушают.



— У тебя есть идея получше?



Он сверлит меня взглядом. Моё сердце наполняется нежностью и сожалением о том, что я собираюсь с ним сделать.



— Разумеется, нет. Это лучший способ защитить стаю.



— Я не позволю тебе…



— Вот именно, Коэн. Тебе не нужно ничего «позволять». Я могу делать, что захочу. Я могла бы прямо сейчас перейти границу людей и ты не смог бы меня остановить.



Его челюсть напрягается.



— Я Альфа этой стаи.



— Да, ты Альфа. И все остальные в этой комнате будут повиноваться твоим приказам. Но не я.



В одно мгновение он будто становится больше. Мощнее. Злее. Нависает надо мной, и, стиснув зубы, шипит:



— Ты подчиняешься моим приказам. И если я говорю, что хочу, чтобы ты осталась здесь, ты, чёрт возьми, останешься. Этот план подвергает тебя опасности и я не могу тебя защитить. Это неприемлемо.



— Коэн.



Я улыбаюсь. Он наклоняется ближе. Мне, наверное, стоило бы испугаться, но я не боюсь.



— Я люблю тебя, — просто говорю я.



Он закрывает глаза:



— Ты моя. Моя пара. Моя…



— А ещё важнее то, что ты любишь меня. А значит, не можешь мной командовать.



Я провожу тыльной стороной ладони по его щеке, потом опускаю руку и вдруг становится холодно. Когда я поворачиваюсь, наш взгляд встречается с взглядом Аманды, и мы молча киваем друг другу.





***

План выстраивается, как хорошо поставленный танец.



На следующий день мы с Амандой отправляемся под охраной на территорию самого восточного клана. Их вожак, Аннека, встречает нас под высокими деревьями у берега реки и приветствует странным движением головы.



— Надеюсь, ты понимаешь, во что ввязываешься, — говорит она мне.



Когда Коэн и Соул выходят из машины, Аннека склоняет голову.



— Альфа, с этого момента она под моей защитой.



— Да, но дай нам минуту.



Аннека и Аманда отходят, а Соул проверяет место, где мне вживили GPS-трекер в плечо.



— Всё ещё не болит?



Я качаю головой.



— Хорошо. Немного покраснело. Это даже к лучшему. Так Айрин будет проще его обнаружить. Если начнёт болеть…



— Закрой рот, Соул, — ворчит Коэн. — Она взрослая оборотница, ей не нужны твои нежности.



Соул приподнимает бровь.



— Прости, Альфа. Наверное, я ослышался, когда ты грозил приковать её к батарее, чтобы она не ушибла себе палец.



— Она моя пара, — рычит Коэн. — Я могу обращаться с ней, как с драгоценностью. Но ты нет.



Соул обнимает меня, желает удачи и мгновенно исчезает из поля зрения Коэна. Мы остаёмся вдвоём. Над головой кричит хищная птица, звук срывается вниз, будто падает с неба.



— Надо было так и сделать, — бурчит Коен. На солнце его глаза кажутся темнее обычного.



— Что именно?



— Привязать тебя, блять, к батарее. Ещё не поздно. И я это сделаю.



Я смеюсь.



— Нет, не сделаешь. И со мной всё будет в порядке. Они не знают, что я снова могу превращаться. Если станет опасно, я просто убегу.



Он сжимает челюсть.



— Если с тобой хоть что-то случится, я…



— …ты убьёшь меня, я знаю. Уже поняла, как это у тебя работает.



Мне ужасно хочется его обнять, но Аннека стоит прямо за спиной, она из Ассамблеи. Я не хочу усложнять Коэну жизнь.



— Думаю, всё сработает, Коэн. Мы избавимся от этой угрозы, а потом… потом посмотрим.



Я улыбаюсь. Почти.



— Считай это моим прощальным подарком Северо-Западу.



— Ты уже достаточно дала Северо-Западу.



Я с трудом сглатываю.



— Скорее… Просто я не забрала у него одну самую привлекательную вещь.



Это не звучит смешно, поэтому мы оба не смеёмся. Боль в груди острая, как нож.



— Ладно, — выдыхает он. — Мне пора, Серена. Пока я действительно не приковал тебя где-нибудь.



Я киваю, стараясь проглотить комок, застрявший в горле. Смотрю, как Коэн разворачивается и уходит. И вдруг он замирает. Глубоко вдыхает. Плечи поднимаются. Потом поворачивается обратно, подходит ко мне, берёт моё лицо в ладони и целует.



Это простой, яростный, болезненный поцелуй. Отмечающий. Мои пальцы сжимают его запястья и он пахнет так, будто мы никогда не покидали его хижину. Мы всё ещё в гнезде, слушаем дыхание друг друга, удивляясь, как быстро нашли общий ритм.



— Что бы ни случилось, ты должна вернуться ко мне. Это приказ.



Его голос дрожит.



— Мне плевать, где ты. И что случится. Обещай, что если…



— Обещаю, Коэн.



Он кивает. Делает вдох, качает головой.



— Чёртова заноза, — бормочет он, потом разворачивается и уезжает.



Аманда и я садимся в машину Аннеки.

***

Дом моего деда стоял пустым почти пятьдесят лет. Но снаружи он выглядит удивительно целым. Никто, кажется, не устраивал здесь соревнований по метанию камней в окна гостиной.



— Я могла бы претендовать на этот дом? — спрашиваю я, стоя на балконе. — Он принадлежит мне?



— Теоретически всё, что находится на территории стаи, принадлежит стае, — объясняет ассистентка Аннеки.



— Мы должны познакомить её с Йормой», — шепнула мне Аманда, когда та предложила нам круассан с таким утончённым французским акцентом, будто мы сидели где-то в Тулузе.



— Кто-нибудь вообще следит за этим домом?



— Да. Иногда здесь живут те, кто в процессе переезда. Желающие находятся, но…



— Все знают, что отец Константина родился в этом доме, и не хотят иметь с ним дела?



Она кивает.



— Понимаю. Наверное, в этих стенах полно чёрной плесени. Это многое объяснило бы по части моей семейной истории.



— К тому же дом совсем рядом с границей, — добавляет ассистентка. — Видишь ту линию деревьев? За ней уже территория людей. Границу регулярно патрулируют. И хоть давно не было никаких происшествий. Но всё равно…



— Интересно, — говорю я, делая вид, что слышу это впервые. — Спасибо, что показала.



— Пожалуйста. Честно говоря, я удивилась, когда Аннека сказала, что ты хочешь посетить дом своего деда, но… в общем, это вполне понятно.



Я улыбаюсь. Через десять минут мы с Амандой лежим в траве и смотрим на серое небо. Пальцами я перебираю цепочку, что принадлежала моей матери.



— Надень её, — предложил Соул, прежде чем я ушла. — Легенда о том, что ты ищешь связь с предками, станет убедительнее.



—Мне здесь не по себе, — говорит Аманда. Но я мыслями уже далеко.



С кем-то другим.



— Я всё испортила?



Аманда бросает на меня удивлённый взгляд.



— Что? Кому?



— Я подорвала авторитет Коэна окончательно?»



Когда я открыто возразила ему, на лицах его помощников отразился весь спектр эмоций от шока до возмущения.



Аманда смеётся.



— О, Господи, нет. Можешь мне поверить, мы все прекрасно осознаём, какое место занимаем в жизни Коэна. Никто даже во сне не подумает, что если ты можешь прикрикнуть на Альфу, то это позволено и нам.



— Я просто не хочу усложнять ему жизнь, уходя сейчас.



Она долго молчит. Когда я поворачиваюсь к ней, она всё ещё смотрит на меня.



— Спасибо, Серена, — говорит она наконец. Голос у неё серьёзный и непривычно тёплый.



— За что?



— За то, что ты не отнимаешь его у нас.



— О. — я провожу ладонью по джинсам. — Откуда ты знаешь, что он…?



— Я не знала. Или, может, знала, но не потому, что он сказал. Просто с самого начала понимала, что рано или поздно мы окажемся в этой точке. С того самого момента, как он вернулся с юго-запада и рассказал, что нашёл тебя.



Она тихо смеётся и качает головой.



— Он тогда был в бешенстве, Серена. Потому что ты ему действительно понравилась. Я отвела Соула в сторону и сказала: "Вот так мы и потеряем Коэна. Он ещё не понял, но это уже случилось." Если бы я сказала ему это в лицо, он бы велел мне заткнуться и назвал бы… не знаю, сучкой или чем-то в этом роде. Но я знала.



Её выражение снова становится серьёзным.



— Я бы простила ему, если бы он ушёл из Северо-Запада. Но он бы себе этого никогда не простил. Так что спасибо.



В этот момент, как и было запланировано, звонит её телефон. Аманда уходит в дом, чтобы ответить, а я остаюсь одна.



Как и было запланировано.





***





На этот раз без седативов, за что я, оказавшись связанной и с кляпом во рту перед Айрин, искренне благодарна.



Серьёзно? Вот до чего низко опустилась моя шкала ожиданий. Пора бы начать требовать от своих похитителей большего.



— Примерно в восьми милях оттуда есть убежище, — объясняла мне Неле вчера, показывая на карте. — Не слишком удобное, потому что слишком близко к территории оборотней. Риск попасться патрулю высокий. Но Айрин его никогда не бросала.



— Потому что оно рядом с домом её родителей?



Она кивнула.



— Ходили слухи, что предыдущий Альфа собирался снести тот дом, и Айрин решила следить за ним, чтобы этого не допустить. У нас нет могилы Константина, так что это единственное место памяти, что осталось. И оно нас вдохновляет.



Я посмотрела на Коэна.



— Было бы вполне логично, если бы я захотела туда поехать после всего, что узнала о своей семье. Для Айрин, которая всю жизнь посвятила сохранению наследия Константина, это не показалось бы странным.



Я расценила его скрип зубами как знак согласия и вот я здесь. Моргаю, глядя на Айрин, стоящую передо мной. Пытаюсь отшатнуться, когда она тянет ко мне руки. Тонкие, мягкие, почти ласковые и касается моего лица.



— Ты совершила огромную ошибку, выбрав Северо-Запад вместо своей семьи. Я понимаю, ты молода и неопытна, но ты должна была знать лучше.



Я дёргаюсь, изображая сопротивление. Это чистое притворство, но странным образом оно меня освобождает. Никогда прежде у меня не было семьи, которую я могла бы разочаровать, и теперь, восполняя этот пробел, я чувствую себя почти всемогущей. Это даже весело. Не понимаю, чего Мизери всегда жаловалась.



— Я не собираюсь тебя терять, если смогу этому помешать. Ты единственный прямой потомок Константина и моя единственная кровная родственница.



Одна из Избранных, оборотень, подходит ближе и шепчет Айрин что-то на ухо. Айрин кивает и довольная обортница уходит. Интересно, где мы находимся? Мы ехали на юг часов пять.



— Дело вот в чём, Ева. — её голос становится тише, мягче, и от этого только опаснее. — Возможно, я ничего не могу изменить. Если ты отвергаешь своё наследие и не позволяешь мне сделать из тебя символ, которым ты должна быть… мне, вероятно, придётся сделать из тебя мученицу.



Её взгляд опускается на мой плечо. Туда, где под кожей спрятан трекер.



Я делаю вид, что не замечаю блеска в её глазах.





***





Когда я вижу оружие, которое они накопили, мои глаза расширяются и на этот раз это не актёрская игра. Я ожидала огнестрел, но не… взрывчатку. Похоже, они готовились давно.



Когда наступает ночь, я притворяюсь спящей и прислушиваюсь к обрывкам разговоров вокруг. Они, похоже, и без меня почти были готовы действовать. Моё появление просто ускорило процесс.



— Времени немного, но…



— … этот трекер? Они уже видят, где она. Наверняка в пути.



— … отличная возможность, но нужно спешить…



— … может, он и не придёт. Раз уж оставил её одну у самой границы. Так не поступают, если тебе кто-то дорог.



— … чушь. Он поручил её своей ближайшей помощнице. Той женщине. Но она провалилась.



— … он к ней сильно привязан…



Коэн, наверное, уже стирает свои зубы до пыли.



Интересно, успел ли он обозвать Аманду каким-нибудь словом за то, что она поддержала мой план.



Сколько лет жизни ему стоила эта авантюра?



Станет ли ему легче, когда я окажусь снова на юго-западе?



С глаз долой — из сердца вон? Нет, это точно не про нас. Но, может, его пищеводу будет спокойнее, если он не будет знать, в опасности я или нет.



Надо будет поговорить с Йормой. Убедиться, что есть кому позаботиться о Коэне, если я не смогу.



— Ева, — раздаётся голос, и я резко открываю глаза.



Передо мной стоит человек, в руке у него что-то острое.



— Прости. Но не больно будет.



Я теряю сознание, прежде чем успеваю понять, что он имеет в виду.





***

Когда я прихожу в себя, ночь уже в разгаре. Меня мутит, мысли путаются, но я всё ещё в том же убежище, где заснула. Только теперь вокруг тихо. Ни шума, ни голосов. Только я и двое человеческих охранников.



Плечо жжёт там, где был трекер. Боль как от открытой раны. На коже засохла кровь, тёмная, запёкшаяся, собралась в сгибе локтя. И в этот миг я понимаю. Я, возможно, сильно недооценила Айрин.





Глава 37





Она маленькая волчица. Кремового цвета, с теми же тёмно-карими глазами, что и в человеческом облике. И с бледно-жёлтыми, необычно крупными для её тела, острыми ушками. Пушистый хвост, изящная мордочка с несколькими светлыми пятнами — абсолютно уникальная. Такая красивая, думает он, что ему было бы всё равно, если бы это оказалось последним, что он увидит в жизни. Совсем не жалко.





Они забрали мой трекер и оставили меня здесь, и это совсем не то, что я себе представляла. Айрин должно быть ясно, что Северо-Западная стая заметит, если трекер вдруг перестанет быть связан с моим телом. В лучшем случае она поняла, что что-то пошло не так, и решила действовать осторожно. В худшем разгадала наш план и решила использовать менее ценную приманку, снабдив её моим трекером, чтобы, если всё пойдёт не по плану, пожертвовать ею в разгоревшемся бою.

Я говорю «приманка», потому что не хочу верить, будто Айрин действительно готова пожертвовать одним из своих приближённых.

Как только я окончательно прихожу в себя, кричу в кляп, извиваюсь, устраиваю целую сцену. Один из моих двух охранников, седой мужчина с длинной бородой, наблюдает за мной какое-то время, потом тяжело вздыхает, подходит ближе и вынимает кляп.



— Что случилось?



Я бы с радостью заорала: «Где, чёрт возьми, они?!», но ограничиваюсь более невинным:



— Мне нужно в туалет.



И это даже не ложь.



Они переглядываются.



— Ну так иди, — говорит один.



— Куда? — уточняю я.

Они смотрят на меня в замешательстве.



— Вы хотите, чтобы я… обмочилась?



— Эм… ну… да.

Я почти произношу: «Вы хоть представляете, кто мой отец?!», но выбираю иной подход:



— Айрин позволила бы мне сохранить достоинство. — звучит даже благородно, если честно.

— Правда? — сомневается бородатый, бросает взгляд на винтовку рядом с рукой, потом на младшего, который явно ничего не решает. Но мысль о том, чтобы попасть в чёрный список Айрин, явно его пугает.



— Возможно. Но я насмотрелся фильмов, и знаю, чем заканчивается вот это всё “отвяжи-меня-на-секунду-я-в-туалет”.

— Ах да? — спокойно спрашиваю я.

Он кивает, гордый своим «опытом».

Я вздыхаю.



— Ладно, слушай. Тебе не нужно меня развязывать. Даже выводить не нужно. Что если я просто чуть стяну штаны и бельё, чтобы хотя бы не сидеть в собственной моче? Твой напарник может держать на мне пушку, чтобы я не выкинула глупостей. Не то чтобы я могла. Руки и ноги связаны.

Бородатый размышляет, не находит весомых возражений и всё решается само собой. Не слишком умно с их стороны полагать, что для освобождения мне нужна чья-то помощь. Впрочем, они ведь и не знают, что я умею превращаться.



Я ощущаю прилив силы, когда пальцы вытягиваются, превращаясь в когти. В облике волчицы запястья у меня достаточно тонкие, чтобы вывернуться и порвать верёвки.



Бородатый подходит ближе, чтобы помочь мне с моим «гигиеническим кризисом», и требуется всего несколько быстрых движений, и он уже лежит на полу.



Мой догадка подтверждается на сто процентов. Молодой парень слишком перепуган, чтобы выстрелить в «потерянную дочь Константина». Как только его товарищ падает, парень бросает оружие и убегает.



Я наслаждаюсь сладкой болью, пронзающей мои кости, когда снова становлюсь волком. Прошло так много времени, слишком много. Каждая клеточка моего тела ликует, приветствуя меня, и я вновь нахожу себя.



Остатки человеческой психики испытывают лёгкое чувство вины за то, что я напала на бородача и вырубила его, ведь я помню, как Коэн рассказывал о секте и о том, что они часто окружали оборотней людьми, чтобы сбивать с толку их инстинкты.



Лес мой дом. Он зовёт меня. Ведёт вперёд. Обнимает, как будто я достойна его. Я выхожу на след секты, чувствую их запах, иду за ними. Людей отследить проще всего: следы шин, отпечатки обуви, иногда мусор. Они даже не пытались заметать следы, шепчет лес. Я расскажу тебе всё. Я приведу тебя к ним.



Я бегу десять минут лёгким галопом. А может и час. В этом облике я не чувствую времени. Для меня существует только последовательность. Причины и следствия. Моё хищное сознание обострено, всё подчинено инстинкту. Мир ясен, как стекло. Хорошо или плохо, хочу или нет, друг или враг. Компромиссов нет, потому что я чистая суть самой себя. Я не личность. Я голод, любовь и радость. Я стая, и стая это я.



И тут я вижу огонь.



Слышу крики и выстрелы.



Чую дым.



Мозг волчицы этого не понимает, только хаос и боль, адреналин и ярость. Я несусь к месту битвы, оставляя позади самую густую часть леса. На поляне вспыхнул пожар, быстро распространяясь к деревьям. Воздух горек, дышать невозможно, жара такова, что кажется — шерсть плавится.



Уходи, вопят инстинкты. Беги!



Но тогда я замечаю Павла. Его шея почти полностью зажата в челюстях другого волка, светло-рыжего, незнакомого мне. Павел бьётся, пытаясь вырваться, и я бросаюсь к ним, вонзая клыки в беззащитный бок противника.



Мне никогда не учили, как драться в волчьем теле, но я и не нуждаюсь в этом, я просто знаю. Это врождённое знание. Светло-рыжий сбрасывает меня, но я поднимаюсь, распушаюсь, стараюсь казаться больше. Рычу. Поднимаю хвост. Когда он готовится к прыжку, я делаю то же, и вою от торжества, когда Павел перехватывает его и валит на землю.



Вокруг кричат люди, гремят выстрелы. Одного взгляда хватает, чтобы понять: секта теряет позиции, всё больше отступает. И вдруг я замечаю Коэна и понимаю, что такое настоящий страх.



Он всё ещё в человеческом облике. Я рычу: что ты, чёрт возьми, ждёшь?, но он не слышит. В отличие от всех прочих, он бежит не прочь от пламени, а прямо к его источнику. Я мчусь следом, готовая вцепиться ему в шею, лишь бы вытащить из огня и только тогда понимаю, куда он направляется.



Девочка.



Человеческая девочка, которую сквозь пламя едва можно разглядеть.



Она лежит на земле, без сознания, и он пытается её спасти.



Сестра Неле.



Жар жжёт меня, языки пламени облизывают шерсть, и я вижу, как Коэн исчезает в огне. Я тихо скуля, бегу вдоль кромки пожара, задыхаюсь от дыма. Рычу. Лаю. Жду секунду, две, минуту.



А потом иду за ним.

Глупо, кричит во мне голос. Но помоги ему!



Дышать невозможно. Пасть раскрыта, язык свешен. Следую за его следами и вижу, как он выходит из огня с другой стороны, держа на руках безжизненное тело девочки. Я бегу к нему, стараясь не вдыхать дым. Коэн опускает ребёнка на траву, прикладывает ухо к её рту, проверяя дыхание.



Я подхожу ближе и вижу Айрин.



Она стоит нагишом, босиком. Не замечает меня. Между нами Коэн и девочка. К несчастью, Коэн тоже её не видит. Он полностью сосредоточен на ребёнке, не оборачивается даже тогда, когда Айрин поднимает то, что выглядит как ружьё.



Моя шерсть встаёт дыбом. За один миг страх превращается в ревущий, всепоглощающий гнев.



Только не со мной, тётушка.



Я рычу, предупреждая Коэна. Проблема лишь в том, что он оборачивается и узнаёт меня сразу, хотя никогда не видел меня в волчьем облике. Я чувствую его облегчение, радость, всё это накрывает меня, как волна.



Позади него Айрин целится.



Моя следующая реакция чистый инстинкт, за гранью мысли. Я вижу, как она поднимает оружие и бросаюсь на неё, изо всех сил. Перепрыгиваю через Коэна и девочку, несусь прямо на дуло ружья, готовая разорвать Айрин горло.



Кто-то зовёт моё имя.



Ветер гонит пламя в нашу сторону.



Резкий, оглушительный выстрел разрывает воздух.



Это последнее, что я помню.





Глава 38





— Какое же ты жалкое ничтожество, — раздаётся в его голове голос вампира, вырывая его из сна. Он спал рядом с постелью Серены уже столько ночей и ему всё равно, сколько именно.



— Забавно, насколько безумно ты в неё влюблён. Но, пожалуйста, продолжай. Жалкие, по уши влюблённые мужчины это так смешно.





Мне кажется, всё это был сон.



Не только драка, огонь и похищение. Не только Коэн, не только то, что я была оборотнем, и не только моя работа у Геральда. Мне кажется, я всё ещё учусь в колледже и пытаюсь понять, кто, к чёрту, получает взятку за то, что теперь для диплома по финансам вдруг требуются знания химии. Мне кажется, я снова в доме страхования и думаю, означает ли кислое лицо садовника, что он тайный активист анти-вампирского движения.

Последние шесть лет были одним сплошным кошмаром.



И ничто другое не может объяснить, почему первое, что я слышу, когда возвращаюсь в сознание, это хихиканье Мизери.

— Ох, твою ж… он будет в ярости, — говорит она.

— Кто? — выдавливаю я из себя с трудом. Нёбо будто покрыто водорослями. Когда кто-то вставляет мне в рот трубочку, я тут же жадно хватаюсь за неё губами и делаю с десяток больших глотков.

— Что кто? — переспросила Мизери.

Похоже, я лежу в больничной кровати, а она сидит рядом на стуле. Судя по количеству аппаратуры на тумбочке, пустому пакету из-под крови и последней части той самой волчьей детективной серии, которую мы поклялись больше не читать, она сидит тут уже давно.

— Кто будет в ярости? — спрашиваю я.

— Коэн. Ты была без сознания четыре дня. Я только сегодня утром уговорила его уйти.

— Куда он пошёл?

— Что-то там стая, — машет она рукой. — Думаю, его ждёт выволочка от… как там? Аманда, кажется, упоминала Ассамблею. Да.



— Мы… на юго-западе? — спрашиваю я.

— Что? Нет, ты что. Вон, глянь в окно. Дождь, деревья, всё как положено. Мы в больнице. — она откидывается на спинку стула, скидывает туфли и вытягивает длинные ноги к подножию моей кровати. На её красивом, почти фейском лице появляется довольная улыбка. — Но неважно. Ты, наверное, вся в смятении и хочешь задать тысячу вопросов. Я, кстати, могу тебе всё объяснить, — предлагает она великодушно.



«Когда вернётся Коэн?» вопрос, который звучал бы довольно тупо, если учесть, что передо мной сидит моя лучшая подруга, караулящая моё больничное ложе. Так что я выбираю другой:



— Она… попала в меня, когда стреляла?

— Айрин? Да, но только в руку. Или в ногу? Уже не помню. Ты была в волчьем обличье.

— Где она?

— Эм… ну, скажем так… Коэн был, э-э, зол.

— Ага, — произношу я ровно.

— Так что, боюсь, у тебя больше нет тётушки.

— Какая трагедия, — говорю я, хотя мне абсолютно плевать. — А девочка?

— Рыжая? Та, которой они подсадили твой трекер? Очнулась, всё с ней хорошо. Кстати, я познакомилась с её сестрой. Она в тебя и в Коэна влюблена. Очень мило, между прочим.

— Ей шестнадцать.

— Думаю, это платоническая любовь. Хотя… напомню, в шестнадцать ты мечтала переспать с мистером Люмьером в кладовке.

— Ах да? — стону я. И ведь правда мечтала. — Что с остальными? Есть что-нибудь, что я должна знать?

— Хмм… — Мизери задумывается. — Сектанты либо в заключении, либо там, где уже Айрин. Пожар потушили. Никто из северо-западных не погиб, но есть несколько лёгких ранений. Хочешь добавлю? У меня было полно времени поразмышлять над последними откровениями, и, знаешь, я нисколько не удивлена, что ты происходишь из длинной династии лидеров сект. Ты столько лет морочила мне голову своей чепухой и я всё время удивлялась, почему вообще тебе верю.



— Приятно, что хоть теперь всё встало на свои места, — говорю я и сажусь. На удивление легко и без боли. — Не то чтобы я жаловалась, но… почему ты вообще здесь?

Она делает обиженное лицо.



— Может быть, потому что моя сестра была при смерти?

— Я? — удивляюсь я.

— Ага. Всё было довольно критично. И, что любопытно, вовсе не из-за пули. Ты получила сильный удар по голове, когда столкнулась с Айрин. Так что, если подумать, свою опасную травму ты заработала сама. Вот она инициативность! — она поднимает ладонь, и я, вздохнув, даю ей пять.

— Мы приехали с Лоу. Вчера, когда стало ясно, что ты вне опасности, он уехал. А мне сегодня пришлось пить кровь из холодильника и это примерно как перейти с гурманской арахисовой пасты на… понос.

— Какое выразительное сравнение, — бормочу я.

В этот момент дверь распахивается.

— Мизери! Смотри, какого лягушонка я… — раздаётся вздох. — Серена проснулась?! — и через секунду лягушонок прыгает прочь, а на меня падает что-то мягкое и костлявое с грацией летяги.

Я отвечаю Ане взаимными объятиями, сжимающими меня как удав и стараюсь не расплакаться от осознания, насколько она выросла за последние месяцы.

— Привет, малышка.

— У тебя такие длинные волосы! Можно потрогать?

— Конечно.

— А ещё мы с Мизери сделали парные татуировки! — вдруг заявляет она и суёт руку мне прямо под нос.

— Это… вранье?

Мизери гордо кивает и поднимает руку, чтобы показать и свою.

— А ещё, — тараторит Ана, — у Миши на следующей неделе день рождения и я подарю ей батут! И, кстати, Искорка передаёт тебе привет.



Я поворачиваюсь к Мизери. Та медленно качает головой. Не передавал, — читаю я по её губам. — Он вообще говорить не может.

Ещё несколько минут Ана продолжает без умолку болтать, устроившись у меня на коленях. Лоу пришлось уехать, дела стаи, но он скоро вернётся; дядя Коэн купил ей игрушечных единорогов; какой у меня любимый сыр; в её школе есть мальчик, в которого она совсем не влюблена, но обязательно выйдет за него, когда станет взрослой; я по-прежнему её любимая подруга, потому что мы единственные гибриды на всём свете, но Неле теперь её новая лучшая подруга.

— Неле? — переспросила я.

— Они нашли общий язык, — объясняет Мизери. — Похоже, тебе придётся делить с ней опеку над Аной. Эй, мелкая заноза, может, пойдёшь скажешь Неле, где ты, пока она не переволновалась?

Ана щурится на неё.



— Ты просто хочешь, чтобы я ушла, да? Чтобы поговорить с Сереной о взрослых вещах?

— Вот видишь? — Мизери закатывает глаза. — Я же говорила Лоу, что ты слишком умна, чтобы попасться на такое.

— А о чём вы хотите поговорить?

— Я собираюсь надрать Серене задницу.

— Что это значит?

— Ну, у неё ведь пока только одна задница, поэтому я…

— Ана, — перебиваю я, — Может, поищешь ещё одного… э-э… лягушонка? Чтобы первому не было одиноко?

Ана прыскает от смеха и выскакивает из комнаты.



— Ух ты, — качаю я головой. — Она научилась произносить твоё имя.

— Это ужасно печально, — говорит Мизери с наигранной скорбью. — Каждый день я стараюсь замедлить её когнитивное развитие, чтобы она навсегда осталась ребёнком и вот как она мне отплачивает.

— Мои соболезнования.

— Не утруждайся, — она вздыхает. — Лучше скажи, как ты себя чувствуешь?

Если честно, не так уж плохо. Никакого запаха гари, почти ничего не болит, все кого я люблю, вроде бы пережили эту неделю.



— Если я скажу, что «всё нормально», ты начнёшь на меня орать?

— Я всё равно буду орать.

— Почему? — морщу лоб. — Ты бы поступила точно так же. Ты уже поступила. Вышла замуж за парня, которого даже не знала, чтобы искать меня на вражеской территории. Почему это не безответственно, а мой тщательно продуманный план-приманка безответственен?



— Думаешь, я из-за этого на тебя злюсь? — она отодвигает ноги от кровати, наклоняется вперёд и оскаливает клыки. Верный признак того, что она в бешенстве. — Девочка, да мне плевать.

— Тогда из-за чего…?



— Почему, чёрт возьми, я узнаю от Лоу, что такое течка?!



Я замираю. Она серьёзно это сейчас сказала?



— Ага. Я знаю. И собираюсь напоминать тебе об этом каждый день, до конца твоей жалкой жизни. Которой, кстати, ты собиралась пожертвовать, не потрудившись никому об этом сказать. Если бы не другие, я бы даже не узнала.



Чёрт.



Чёрт, чёрт, чёрт.



Всё плохо.



— В итоге ничего страшного не случилось, — начинаю я. — И о течке я бы всё рассказала, как только вернулась бы на юго-запад. Просто…

— Не верю.



— Но ты должна, ведь…



— Нет, Серена, теперь слушай меня. Помнишь, как ты скрыла, что ты оборотень? И как мы тогда решили, что ты должна была мне сказать? Похоже, ты ничему не научилась. Ты снова поступила по-эгоистичному. И знаешь что? Мне надоело. Мне чёртовски надоело, что ты всё время тащишь весь груз на себе, будто ты этот идиот с камнем.



— Сизиф?

— Нет, другой.

— Король Артур?

— Нет, мудак, который держит планету.

— Атлас!



— Вот именно! — она улыбается победно, как и я. Но тут же вспоминает, о чём речь, и её лицо снова темнеет.



— Серена, я не могу постоянно гадать, что ты опять скрываешь. Не могу вечно натыкаться на то, что ты пытаешься в одиночку справиться с огромными проблемами.

— Мизери, я просто… — я не имею права плакать, и потому изо всех сил стараюсь не расплакаться. — Я не хочу, чтобы ты волновалась…



— А я всё равно волнуюсь. Даже больше, потому что не знаю, обратишься ли ты ко мне, когда тебе будет плохо. Послушай, я видела, как ты пихала в лифчик домашку по математике. Видела тебя без бровей. Нам уже не нужно сохранять достоинство. Мы прошли вместе через худшее, через…



— А теперь у тебя всё хорошо, — вырывается у меня. — И я не хочу снова грузить тебя своими проблемами.

Вот что я действительно чувствую. По-настоящему. Только сейчас понимаю это и, глядя на Мизери, на мою прекрасную, любимую сестру, вижу боль в её глазах и готова выброситься с ближайшей скалы.



— Ты правда так думаешь? — шепчет она. — Думаешь, я… слишком счастлива без тебя? Что не хочу быть рядом, потому что…?



— Просто… — начинаю я, но слова выходят какие-то глупые, недотянутые. — У тебя теперь так много людей, которые тебя любят. Ты не одна. И я хочу, чтобы ты могла наслаждаться этим, не переживая из-за своей безработной, возможно, приговорённой к смерти подруги-гибрида-неудачницы, у которой странные брачные циклы и хронический нарциссизм, доставшийся по наследству, и которая всем вокруг только мешает.



Я вытираю ладонью щеку.



Мизери долго молчит. И я думаю всё.



Ей надоело.

Но потом она говорит тихо:



— Все не так радужно. Я… одинока. Неуверена. Потеряна. Всё время. Я постоянно думаю, не усложняю ли жизнь другим одним своим присутствием. Быть вампиром и парой для Лоу... Для его авторитета это сложно. А Ана, это маленькое, чёртово чудо, смотрит на меня так, будто я пример для подражания. Серена, она такая крошечная, держится на честном слове и скотче, и однажды она либо вступит в байкерскую банду, либо спросит меня, как делаются дети…



— Наверное, у тебя ещё есть немного времени, прежде чем до этого дойдёт.



— …а я всё равно всё испорчу, потому что постоянно забываю не ругаться, когда она рядом. А в школе над ней уже смеются некоторые одноклассники из-за того, что она не может обращаться…



— Что? — я отбрасываю одеяло и вскакиваю. — Вот ублюдки!



— Знаю! — тоже вскакивает Мизери. — И Джуно не даёт мне на глазах у этих чёртовых бесполезных детей высосать кровь из их домашних животных, можешь себе представить?!



— Да, вполне. Бедные животные-то тут при чём. Но, возможно, мы могли бы прирезать самих одноклассников…



— Даже это Джуно запретила. «Никакого насилия против несовершеннолетних», изображает она Джуно своим худшим возможным тоном. Это самое жалкое пародирование, какое я когда-либо видела. Я уже подумываю, как бы ещё можно было отомстить, но Мизери продолжает:



— Это выматывает. Я всё время чувствую, что не справляюсь. И причина, по которой это так больно… в том, что я ужасно хочу справиться. Я обожаю Ану. Но, может, для неё было бы лучше, если бы я просто ушла? А Лоу… его жизнь была бы куда проще с оборотницей, а не со мной, вампиршей. Мне, наверное, стоит его бросить, да? Но я его люблю. Почти так же сильно, как он любит меня.



Я фыркаю, смеюсь, из носа тут же вылетает мерзкая сопля.



— Но, Серена, дело в том, что с Аной, с Лоу, с Джуно и со всеми остальными, кого я ещё встречу в своей жизни… — она делает паузу. — Они не ты. Они не понимают. И никогда не поймут.



Я думаю… я знаю, что, будь у неё слёзы, она бы сейчас плакала. Я плачу. Так же, как и Коэн, или Аманда, они этого тоже не поймут. Они поймут что-то другое. Свои собственные моменты, свои особенные вещи. Но вот эту часть нас не поймут. Какое безжалостное злоупотребление словом «понять». И всё же…



— Не верится, что я действительно понимаю, о чём ты.



— Потому что ты…



— …потому что я понимаю. Да.



Обычные подруги сейчас бы обнялись. Мы же просто откидываемся назад и смотрим друг на друга с нежным, чуть насмешливым восхищением нашей собственной глупостью.



— Ква, — говорит лягушка, и мы обе согласно киваем.

— Ты ведь даже не сказала мне, что влюблена в Коэна, — укоряет Мизери.



— Откуда ты…



— Да брось, Серена.



Я пожимаю плечами.



— Всё равно он не может быть со мной.



— Да. Просто…



— Что?



— Не знаю. Но Коэн не из тех, кто смиряется с чужим «нет».



— И всё же.



— Да. Что ты ещё от меня скрыла? И даже не пытайся сказать «ничего», потому что…



— Возможно, я хочу остаться здесь, — выпаливаю я.

— О. — Мизери оглядывается, будто не знает, что сказать. Честно, это так трогательно. — Здесь… в больнице?



— Нет, я… я люблю это место. Северо-Запад. Не знаю, может, часть меня помнит, как я жила здесь ребёнком, но мне кажется, будто это дом. И, думаю, я хочу остаться, даже если не смогу быть с Коэном. Территория ведь огромная, я могла бы держаться от него подальше, и я… Ты будешь меня за это ненавидеть?



— Что? Нет. Мы всё равно будем постоянно видеть друг друга. Взгляни хотя бы на Лоу и Коэна. Они же зависимы друг от друга так же, как и мы.



— Думаешь?



— Да брось. Коэн для Лоу как… будет странно, если я скажу как отец-огурец?



— Ужасно странно.



— Ладно, пусть будет старший брат, которого Лоу всегда не хватало. Он же буквально спас ему жизнь, приютил его, и, по-моему, Коэн им гордится. Я слышала, как он однажды сказал, что «воспитать малого» лучшее, что он сделал в своей жизни. Так что, если эти двое справились, справимся и мы. Мне всё равно, насколько далеко мы друг от друга живём, главное знать, что происходит в твоей жизни.



Я благодарно киваю.



— Раз уж мы сегодня честны друг с другом. Ты ведь глубоко внутри немного рада, что тебе не пришлось переживать мою «смерть» и весь этот ложный переполох?



— Да, но дело не в этом. Кроме того, ты лишила меня удовольствия подколоть тебя за трёхдневный, прости господи, марафон секса. — она тяжело вздыхает.



— Серена?



— Ммм?



— Подстрижём друг другу ногти на ногах и поговорим об этом узле?

Я мгновенно понимаю, насколько мне этого не хочется. И как давно пора.



— В ванной есть щипчики для ногтей?



Она встаёт и идёт проверять.





Глава 39





— Я понимаю, что сейчас это кажется трудным решением, но так будет лучше, Коэн, — говорит ему Ксавьер. Остальные члены Ассамблеи согласно кивают, кто-то с большей, кто-то с меньшей уверенностью.

У него под ногами будто исчезает земля.





— Не знаю, — говорит Аманда, когда я спрашиваю, заставят ли Коэна уйти в отставку.



— Всё не так просто, — добавляет Соул, стоящий к ней ближе, чем в последние недели.



И, может, мне показалось, а может, они и правда вошли в дом, держась за руки. — Они не могут требовать, чтобы он сложил полномочия. У них просто нет такой власти. Всё-таки они не… ну, не наши настоящие отцы.

Аманда сверкает на него взглядом, полным ярости:



— Но они вполне могут заявить, что больше не поддерживают Северо-Запад.

— Это Аннека им рассказала? Потому что он поцеловал меня у неё на глазах?

— Дело не только в этом, — говорит Йорма, поднимая глаза от стопки бумаг, толще моего запястья. — Аннека, Ксавьер и Конан были там, когда ты получила ранение. Так что сомнений в том, насколько сильно Коэн эмоционально вовлечён, почти не осталось. Это уже не просто раздражённая контрольная инстанция, которая хочет наказать непослушного ребёнка. Это скорее разговор взрослых о будущем стаи. Скорее всего, они поставят ультиматум и потребуют, чтобы ты покинула стаю Коэна.

— Прости, я…

— Серена, дорогая, — Соул смотрит мне прямо в глаза. — Ты буквально прикрыла собой Альфу стаи, поймав пулю, предназначенную для него. Так что, прости, но я больше не позволю тебе извиняться, ни разу, ни за что. И да, я бы не отказался от ещё одного кусочка пирога.

Меня разрывает ужасное чувство вины.



Весь оставшийся день я об этом думаю, несмотря на бесконечный поток посетителей, чьих имён я уже едва помню.



А ночью почти не сплю.

— Это подходит, — говорит Мизери и обменивается с Мерцашкой многозначительным взглядом. Ана решила, что если он хочет, ему можно заходить в дом и кто я такая, чтобы ей это запрещать? Надеюсь, Коэн не будет против того, что его волкодав теперь живёт у него в комнате.

— Раз уж я здесь, — добавляет Мизери, — Можем провести ночь, издеваясь над альфами-оборотнями и их палками в заднице.

Только на следующий день, когда Ана с Амандой поехали в аэропорт встречать Лоу, Коэн возвращается.



Мизери спит в его гардеробной, и я почти спотыкаюсь о неё, когда пытаюсь стащить у него ещё один худи. Похоже, моя слабость к нему не ограничивается жарой.



Потом, когда я стою на кухне и собираюсь поджарить тост. Внезапно у меня появился зверский аппетит и меня осеняет гениальная мысль.



Шкаф ведь был бы идеальным укрытием. Я уже представляю, как говорю Коэну: Я могла бы жить под твоей кроватью. Разве ты не слышал о концепции «маленького грязного секрета»?



И да, будем честны, мне последнее время вообще не хотелось торчать среди людей. Я нажимаю на рычаг тостера. Он не держится. Я могла бы спрятаться там вместе с Мерцашкой. Делить с ним косточки.



Жму снова и без толку. Читать. Спать. Найти удалённую работу и приносить хоть какую-то пользу.



Жму. Пока никто не знает, что я существую, тебя никто не сможет использовать, чтобы на тебя давить.



Жму, жму, жму, жму…



И тут происходят почти одновременно два события: сначала открывается дверь, а потом тостер окончательно ломается.



Я оборачиваюсь и в дверях стоит Коэн.



Мгновение его взгляд задерживается на моём лице, потом скользит вниз к моим пальцам. Которые всё ещё жмут на рычаг. Который больше не прикреплён к тостеру.



— Это не то, что ты думаешь! — выкрикиваю я, чувствуя себя пойманной и мне ещё более неловко, чем когда Мизери застукала меня, как я рисовала сердечки вокруг имени мистера Люмьера.



Коэн молча кивает и закрывает за собой дверь.



Он выглядит так…



Мне хочется броситься к нему, уткнуться в его шею, впиться зубами, вдыхая его запах так глубоко, чтобы он навсегда остался во мне. Вместо этого я просто замечаю, как устало и измученно он выглядит, и стараюсь не дрогнуть.



— Кажется, твой тостер сломался, — сообщаю я.



— Неужели? — отвечает он сухо.



— Нет, я серьёзно… он уже был сломан.



— Да? — его взгляд падает на определённое место на кухонной стойке. Я прослеживаю за ним — и…



Ох. Ладно.



Чёртов тостер просто не был включён в розетку.



И я снова ничему не научилась.



Класс.



— Возможно, тебе нужен новый, — говорю я с тем жалким подобием достоинства, которое во мне осталось. — И, поскольку я щедрый человек, я заплачу за него сама.



— Правда?



— Да. Я даже сама поеду и куплю. — протягиваю руку. Почему мне хочется плакать? — Дай мне ключи от машины.



— Хочешь и машину сломать?



Я дёргаюсь, но упрямо держу ладонь вытянутой. Коэн, конечно, не даёт ключи. Он берёт мою руку и тянет меня к себе. Он обнимал меня и раньше, но никогда так близко, что это почти больно, так, будто хочет растворить меня в себе.



— С тобой никогда не бывает спокойно, да? — бормочет он в пятый или миллионный раз. И в пятый или миллионный раз я просто таю и забываю, что где-то там существует проклятый мир.



— Прости, — говорю я, голос глушит его фланелевая рубашка.



— За что?



— Не знаю. За всё?



— Хмм. — этот звук прокатывается сквозь меня, вибрируя где-то в груди. — Знаешь что, думаю, тебе вообще не за что извиняться. Разве что за тостер.



Он подхватывает меня на руки и выносит на террасу. Садится на стул, усаживая меня на колени. Моя голова идеально ложится под его подбородок, ноги свисают через его бедро. Ужасная идея. Нас ведь может кто угодно увидеть.



Но… через двадцать четыре часа меня уже не будет. Если всё летит к чертям, то почему бы не сделать это, сидя у него на коленях.



— Можно я скажу тебе кое-что? — выдавливаю я, пока не струсила. — И это не просьба, не требование. Просто хочу, чтобы ты знал. Потому что… думаю, тебе, может быть, будет приятно это услышать.

Его подбородок чуть касается макушки, он кивает.

— Я ошибалась. Когда сказала, что ты не моя пара, хотя я твоя пара. Я знаю, что ты сейчас думаешь: «Нет, дурочка, ты просто влюбилась, как это обычно бывает, когда двое симпатичных друг другу людей проводят вместе много времени»…



Но это нечто большее. Ты мне понравился с самого начала, по-настоящему, как никогда прежде. И все эти чувства… я не знаю, как их объяснить, но я…



Его грудь под моим ухом дрожит. Когда я поднимаю взгляд, он тихо смеётся.



— Что? — спрашиваю я.

— Ничего, — он заправляет мне за ухо выбившуюся прядь. — Я просто рад, что ты наконец это поняла.



— Хочешь сказать… ты знал?



— Не наверняка. Но были… намёки.



— О. Правда?



— Серена, наша первая встреча вызвала у тебя течку.

Я заливаюсь краской.



— Ну, мы ведь не знаем этого на сто процентов. Может, просто совпадение.



Он смотрит на меня с сомнением.



— Серьёзно, — настаиваю я. — Может, это вообще все из-за того айтишника Алекса.



— Конечно. Только я был единственным, чье прикосновение ты могла выносить, — уголки его глаз дрогнули в улыбке. — Люди без пары обычно куда менее избирательны, поверь мне.



— Ах вот как… — я смотрю вдаль, потом снова на него. — То есть… ты действительно моя пара?



— Возможно, мы никогда не узнаем наверняка. Твоя биология ведь отличается от полноценной оборотницы. Но для меня это не так важно, потому что…



— Потому что?



— Потому что ты совершенна.

Я опускаю глаза, не в силах выдержать его взгляд, переполненная чувствами, всеми сразу.



— Ну… наверное, это не имеет большого значения. Я просто не хотела тебе рассказывать, чтобы не давать повода отречься от поста.



— И правильно. Потому что я не собираюсь уходить.

Я сглатываю ком в горле. Это… нормально. Нет, это именно то, чего я хотела. Коэн остаётся во главе Северо-Западной стаи. Это правильно.



— Хорошо, — повторяю я, стараясь держать голос ровным. Нужно срочно сменить тему, пока я не подтолкнула его к поступку, который он действительно не должен совершать.



— А руководители стай сильно наезжали из-за… ну, всего этого?

— Не больше обычного. Сказали, что я эмоционально нестабилен из-за тебя. Что, в общем-то, правда. — его большой палец скользит по моей нижней губе. — Уже довольно давно.



— Может быть. Так значит… у тебя всё-таки есть чувства. Вот это да. — я усмехаюсь. — Но это ничего не меняет. Каждое твоё решение всегда принималось ради блага стаи.

— Да. С этим они, пожалуй, согласились бы.



— И правильно. Всё остальное полная чушь. Можно любить кого-то и при этом оставаться прекрасным Альфой. Слушай… я люблю тебя. И будь ты моей парой или нет, я бы не любила тебя так сильно, если бы ты не был именно таким человеком. А ты им являешься по множеству причин. Потому что ты заботишься…



Мои глупые глаза снова наполняются слезами. А Коэн не пытается скрыть улыбку.



— Все с тобой согласны, убийца. Даже Ассамблея.



— Ну и правильно. Так и должно быть.



— Поэтому они отменили своё решение.

Я не сразу понимаю.



— Что?



— Они знают всё, что произошло. Они знают, как ты мне противостояла. Знают, что я позволил использовать тебя как приманку. Знают, что ты спасла мне жизнь. И сказали то же самое, что и ты, — его рука скользит в мои волосы, взгляд следует за движением. — Что твоё присутствие не мешает мне выполнять обязанности Альфы. Хотя, по-моему, они ошибаются.



— Ошибаются?



Он кивает.



— Я думаю, твоё присутствие влияет на меня. Делает меня лучше. Ты делаешь меня лучшим лидером. — его улыбка становится шире. — Ты делаешь мой мир лучше, без сомнений. И, пара ты мне или нет, я бы не любил тебя так сильно, если бы ты не была человеком, который этого достоин.

Он возвращает мне мои собственные слова и кажется, будто вся моя жизнь перестраивается заново. Ветер, деревья, трава, мох, тюлени, волны. Всё на миг замирает. А потом снова оживает: шумит, шуршит, шепчет, плескается, только немного по-другому.



— Значит… — я замираю.



Он кивает.



— Мы можем?..



— Если ты хочешь.



— Если я хочу?.. — мой смех выходит дрожащим, чуть хриплым. — А ты хочешь?



Он тоже смеётся.



— Дай подумать.

Я тянусь и больно кусаю его за подбородок. Между моими зубами я чувствую, как растягивается его улыбка.

— То есть мы можем просто… остаться здесь? В этой хижине? Я найду работу? А ты займёшься своими альфскими делами? И мы будем вместе бегать? И будем ужасно скучной парой?



— Звучит как мечта.



— А я буду готовить? И мы будем встречаться с Мизери и Лоу? А ты сделаешь мне больше мебели и позволишь обустроить дом?



— Всё, что захочешь, милая.



— И у нас будет Мерцашка, волчья собака, которая иногда спит с нами на кровати?



— Так вот почему я чуть не наступил в миску с водой?



Я киваю и прижимаюсь к нему.



Он тяжело вздыхает, обнимая крепче.



— Чёртова заноза.



И я понимаю, что всё это время он именно так и говорил мне: Я люблю тебя.





Эпилог





Чуть больше шести недель ему удавалось держать себя в руках.





Настоящий подвиг Геркулеса, но настолько изнуряющий, невероятно тяжёлый, что Коэн был убеждён: этим он искупает всё, что когда-либо натворил в своём жалкой, сомнительной жизни. То, что он смог удержать свои инстинкты под контролем и отказать себе в том, чего жаждал с дикой, всепоглощающей страстью, должно обеспечить ему место в его личной версии волчьего рая.



— Тебе уже скучно? — спрашивает она его примерно через месяц после того, как переехала к нему.



Вопрос звучит абсурдно, но, если подумать рационально и отстранённо, Коэн понимает, что она имеет в виду.



Начало у них было странным. Почти-убийства, похищения и всякий прочий дерьмовый хаос. Медицинские проблемы. И тот факт, что ему снова и снова приходилось отталкивать её от себя, в то время как внутри его самого всё рвалось на части от желания быть рядом. В общем, их первые месяцы были насыщены событиями. И на фоне всего этого последние недели действительно кажутся спокойными.



Они просыпаются утром. Он идёт на работу. Она занимается своими делами, чем-то связанным с деньгами или акциями, чем-то, что каждый день напоминает Коэну, насколько она умная. И это наполняет его пылающей, опьяняющей гордостью. Потом он возвращается домой. И всё.



Со стороны это, наверное, действительно выглядит скучно. Но в их повседневном ритме скрыто столько живого, что Коэн не может представить, как ему когда-либо могло бы надоесть проводить с ней время. Не то чтобы он признался в этом вслух, но он просто, чёрт возьми, влюблён. Вот это слово.



То, как каждое утро её приходится выманивать из кровати чаем и поцелуями. Её неприкрытая радость, когда она исследует каждый уголок его территории. То, как любое, даже самое простое действие вдруг становится новым, сияющим, волшебным, стоит ей лишь быть рядом.



И да, всё это обычные, повседневные вещи. Наверное, даже немного скучные. Она сидит в его мастерской, решает кроссворды, пока он мастерит для неё очередной чёртов стул. Заставляет его купить телевизор и вынуждает смотреть идиотские семейные фильмы, на которых она выросла.



(— То есть ты хочешь сказать, что эти близнецы вернулись с летнего лагеря, поменялись местами, и родители не узнали их по запаху?)



Она болтает, рассказывает ему всякие вещи — смешные, серьёзные, важные и пустяковые, и чем больше она говорит, тем сильнее ему хочется слушать. Она просит его сыграть для неё на пианино и он находит ноты Баха. Она хочет пойти бегать и он ведёт её к своим любимым местам в сердце леса. Она готовит, и это делает его безумно счастливым. Особенно когда ей лень стоять у плиты, и он идёт на охоту за мелкой дичью, чтобы, виляя хвостом и высунув язык, гордо положить добычу к её ногам. А она радуется, хвалит его, довольная им.



Инстинкт альфы обычно не ищет признания со стороны, но Серена… она словно часть его самого. Его сердце в другом теле.

— Тебе скучно? — спрашивает он её в ответ.



Они сидят на террасе, и она расчёсывает волкодава специальной щёткой, которую заказала для него в интернете. Щёткой, убирающей подшёрсток. Теперь на псе красуется ошейник с сердечком и блестящей надписью Мерцашка. Коэн всё ещё ждёт, что в глазах животного мелькнёт дикое чувство, но, похоже, Мерцащка искренне счастлив, что его приручили.



Коэн может это понять.



— Нет, — говорит она. — Нет, мне не скучно. Всё именно так, как я всегда… Просто ты Альфа. Может, тебе иногда хочется приключений?



Для него это и есть приключение. Их жизнь. Они оба. Каждый новый рассвет и вопрос, выживет ли он под напором своих чувств к ней. Маловероятно, и всё же… он справляется.



— Всё хорошо, — только и отвечает он.



— Ладно. Главное, чтобы тебя это не тяготило. — новое движение щётки. — Вся эта скучная супружеская рутина. — она прикусывает нижнюю губу так очаровательно, что Коэн теряет ощущение времени и пространства. Именно поэтому ему иногда хочется зарычать на любого, кто слишком долго на неё смотрит. Над этим ему, пожалуй, стоит поработать. — Пока ты не передумал.

Сначала он не понимает, о чём она, слишком заворожёный мягким изгибом её шеи. Тем, как она заправляет прядь волос за ухо и наклоняется, глядя на волкодава. Уже собирается спросить: «Передумал — насчёт чего?», когда вдруг до него доходит, о чём речь.



Он берёт у неё щётку, притягивает её к себе, усаживает на колени чтобы поцеловать. Так, как умеет только он. Самым нескучным образом на свете. Он хотел этого с той самой секунды, как впервые увидел её в гостиной Лоу, стоящую на коленях перед Аной, чтобы та обняла её. С убранными волосами и печальным лицом.



То есть, если уж быть честным, он хотел этого уже целую вечность, но теперь он буквально изнывает от желания, горит изнутри. Возможно, это ему уже необходимо.



— Может быть, она об этом не знает, — говорит Соул, когда Коэн едва не ломает ему шею во время шуточной драки.



— Она знает, — бурчит Коэн.



— Почему ты так…



— Я ей сказал.



— А ты объяснил ей, что такое «укус пары»? — спрашивает Аманда, невыносимо проницательная, как всегда. — Или ты просто сказал, что хочешь укусить именно её, и что тебя сводит с ума необходимость сдерживаться?

Коэн сверкает на неё глазами:



— Три часа назад она, блять, была человеком. Единственное приличное, что я могу сделать, дать ей всё время мира, чтобы привыкнуть к тому, что она теперь оборотень, прежде чем я начну терзать её своим телом и оставлю ей шрам исключительно для собственного удовольствия.

— Первое, да? — Аманда ухмыляется, зная ответ. — Ты объяснил ей, какое неописуемое душевное спокойствие принёс бы тебе этот укус?



— А не не было бы это давлением с моей стороны?



— Дело вот в чём, — вставляет Соул. — Я понимаю, что ты хочешь дать ей свободу, всё правильно. Но из-за того, что ты до сих пор её не укусил, ты ходишь мрачный, раздражительный и огрызаешься на всех, кто оказывается рядом. Уверен, Серене это тоже не особенно нравится.

— О, да брось, Соул, — фыркает Аманда. — Давай честно. Это с нами Коэн угрюмый засранец, а с ней совсем другое дело.



И это правда.



Потому что, когда он рядом с Сереной, он в охренительно хорошем настроении. Когда он с ней — она его. И неважно, что он ещё не оставил свой укус: её мягкая шея всегда так близко, она пахнет так, будто ей нужен только он. И только она обладает этой невообразимой способностью превращать его в терпеливое, умиротворённое, почти блаженное существо.



Проблема в том… что проблемы обычно начинаются, когда её нет рядом.



Примерно через шесть недель после всей той истории с «избранными» ему пришлось уехать на три дня в человеческие территории, уладить деловые вопросы.



Якобы затем, чтобы помочь людям решить, что делать с группой не до конца перепрограммированных сектантов, которых его стая недавно передала властям. Коэну стоило больших усилий не сорваться и не наорать на Лоу и Мэдди, какого, к чёрту, лешего он должен ехать через полстраны, чтобы разбираться в вопросах, не имеющих больше ни малейшего отношения к делам его проклятой стаи.



А потом, когда сдерживаться становится уже невозможно, он рычит:



— Почему, блять, я должен ехать так далеко, только чтобы встревать в дела, которые больше никак не касаются моей чёртовой стаи? Мне плевать на людей! Хотите лечите их, хотите дайте им сгнить в канаве, хотите отправьте всех к чёртовой бабушке на круиз с «всё включено», только оставьте меня, наконец, в покое!



Мэдди поднимает брови:



— Правда? А я-то думала, ты хотел лично увидеть, как тех, кто пытался влезть на твою территорию, привлекут к ответственности.

Лоу прыскает со смеху, и Коэн бросает на него взгляд из серии только попробуй.

К сожалению, Лоу именно это и делает:



— У него теперь есть пара.

— Ах да, я слышала. — Мэдди кивает, улыбается. — Надеюсь, вы с Сереной счастливы.

— Нет, — отвечает он. По крайней мере, не в эту секунду, потому что он здесь, а Серена там.



Прошедшие месяцы без неё были невыносимы.



Коэн, как идиот, думал, что научился переносить её отсутствие, но теперь понимает, что ошибался. Он считает часы, минуты. Улавливает тень её запаха в местах, где она никогда не бывала. Он никогда не считал себя нервным, но теперь взрывается от нетерпения и не может перестать стучать ногой. И хуже всего то, что он до чертиков скучает по её голосу, когда в дороге.



Он отказывается быть тем парнем, который шлёт сообщения каждые десять минут, заканчивая их сердечками.



Богом клянусь, не могла бы Серена хоть раз взять на себя эту ответственность? Почему бы не ей засыпать его телефон сообщениями?



— Чтобы прояснить, — говорит Мэдди, будто Коэна в комнате нет. — Каким-то образом новая связь Коэна оправдывает его полное равнодушие к отношениям между людьми и оборотнями?

— Только косвенно, — отвечает Лоу. — Он скучает по Серене и не хочет иметь дело с ничем, что… не связано с ней.

— Понятно. Значит, это уже долгая поездка для него?

— Нет, два дня.

— Два с три четверти, — ворчит Коэн.

Мэдди его игнорирует.



— Поэтому он каждые две минуты проверяет телефон?

— Да, — отвечает Лоу ровно в тот момент, когда Коэн мрачно бурчит:



— Я просто завис на «Тетрисе».

— Тяжело, — продолжает Лоу, — когда пара не рядом. И с физиологической точки зрения, и с эмоциональной. Чем свежее связь, тем болезненнее разлука. — он говорит это с видом человека, знающего по собственному опыту.

— Со временем становится легче? — спрашивает Мэдди.

Лоу едва заметно вздрагивает.



— Насколько мне известно, нет. Хотя…

— Даже не думай это произносить, — рычит Коэн.

— Есть вещи, — спокойно говорит Лоу, — Которые он мог бы сделать, чтобы облегчить себе жизнь.

— И он этого не делает, потому что?..

— Понятия не имею, — отвечает Лоу.



Коэн швыряет в него телефон и испытывает почти радость, когда устройство с глухим стуком попадает точно ему в рот.



Итак да.



Ему придётся укусить Серену.



Тогда появится конкретный знак их связи, символ завершённого союза и весь этот инстинктивный, дикий, необузданный кусок его существа наконец-то успокоится. Ему станет легче.



Мир перестанет казаться шатким и хрупким лишь из-за того, что её рядом нет. Не будет больше того навязчивого ощущения, будто нужно бежать с ней прочь и прятать её в дупле дерева, как своё драгоценное, прекрасное сокровище.



Когда-нибудь он её укусит, но даст ей всё время, какое понадобится. Свободу. Пространство. Возможность прийти в себя.



Терпи, чёрт возьми, рычит он сам на себя. Ты не центр вселенной. Это она центр.



И всё же это чистейшая пытка, когда он возвращается к ней после трёх дней отсутствия (и трёх часов, двадцати минут). Серена ждёт его на веранде вместе с Мерцашкой, и едва он подъезжает, как она уже несётся ему навстречу.



Он до смерти боится её сбить, поэтому тормозит прямо на подъездной дорожке, выходит из машины, и в тот же миг её мягкое тело налетает на него, когда она бросается ему в объятия.



Она тянется к поцелую, к одному, к другому, к миллиону, но этого слишком мало. Поэтому ему приходится подхватить её, обхватить за талию, дать рукам соскользнуть ниже и сжать её бёдра, чтобы она обвила его ногами.



— Можешь… — выдыхает она между поцелуями, — …Никогда больше… — поцелуй — …Не уходить? — поцелуй. — То есть никогда, слышишь, никогда? — поцелуй.



В ответ Коэн только стонет. Он вдыхает её запах, уткнувшись носом в железу на её шее. Да, конечно, он никогда больше не уйдёт. А ещё лучше, они навсегда останутся в этой хижине. Звучит как идеальный план.



Редкий случай, ему хотелось бы быть джентльменом, просто занести её в дом, протянуть снеки, которые привёз из человеческих земель, спросить, как прошла неделя, сказать, что скучал…



Боже, насколько же восхитительно звучит вся эта бытовая банальность.



Проблема в том, что не выходит. Коэн едва способен думать о чём-то, кроме неё. Это его ошибка, его слабость, да. Но от этого не меняется факт: она пахнет слишком восхитительно. И сейчас запах её чуть другой не такой насыщенно-«его», как в тот день, когда он уезжал.



Не говоря уже о том, что ему, похоже, нужен секс в таком количестве и с такой частотой, что это почти унизительно. И он не может её отпустить, пока не убедится, что с ней всё в порядке. Потому что он не доверяет миру достаточно, чтобы верить, будто кто-то ещё будет беречь её так, как она заслуживает. Она просто слишком прекрасна.



Коэн хотел бы удержаться, но, увы, не может.



Она такая гибкая в его руках, а диван слишком соблазнительно горизонтальный. Он хотя бы успевает пнуть ногой дверь, захлопнув её за собой, прежде чем уложить Серену и рвануть её футболку так сильно, что



— Чёрт! — вырывается у него, когда воротник с треском расползается.



Он должен бы пожалеть об этом, но нет. Теперь у него полный доступ к её груди, и, возможно, мир всё-таки неплохое место.



— Знаешь, — шепчет он ей на ухо, сбивчиво дыша, — Тебе, наверное, стоит ездить со мной в такие поездки. — его руки дрожат. Он хочет её слишком сильно.



— Я скучала, — отвечает она вместо «да», лижет железу под его подбородком, и он даже не утруждает себя тем, чтобы сказать, что тоже скучал. Это кажется лишним, когда он, по сути, пытается втянуть её в себя.



— Серена… — выдыхает он у её виска.



Отвратительное поведение, хотеть трахнуть свою пару прежде, чем спросить, как прошёл её день. Но она извивается под ним, и трение между ними просто чертовски сводит с ума. Он не может остановиться и она тоже.



И тогда это происходит.



То самое событие, которое изменит его жизнь.



Кажется, будто это ошибка с её стороны.



Мгновение назад она ещё целовала его железу, втягивала её губами… и вдруг вонзает зубы ему в шею. Жар страсти вспыхивает, ослепительный и разрушительный. Он едва не кончает прямо в штаны. А потом мир замирает. И именно это помогает ему не потерять контроль.



На несколько секунд она перестаёт двигаться. На несколько секунд они оба застывают, связанные её укусом.



А потом…



Она отстраняется. Облизывает губы. И он видит, что они тёмные. Тёмные от его, чёрт возьми, крови. Он ещё не кончает, хотя сам не понимает, как ему это удаётся.



Несколько секунд глаза Серены чисто волчьи.



А потом снова становятся теми самыми тёплыми, глубокими, шоколадно-карими, в которые он влюбился.



Она возвращается. Осознанная, присутствующая, внимательная.



Она моргает.



— Святой боже. Я что, правда…?



— Да.



— О мой бог. Я тебя укусила?



Укусила.



Чёрт, да. Коэн гордится ею до безумия.



Как глубоко вошли её маленькие зубы.



Какие острые у неё клыки.



Даже больно было, ну ладно, не совсем, но он почувствовал, как она схватила самую суть его души.



Теперь она официально сделала его своим.



— Прости, — тараторит она. — Я… я не хотела. Просто… я подумала об этом, и… у меня снова были эти сны, и… я не смогла остановиться. Твоя шея была прямо передо мной, и… о боже. С тобой всё хорошо? — она явно в панике. — Останется след? Будет шрам?



Никогда в жизни Коэн не испытывал большего удовольствия, чем сейчас, говоря:



— О да.



— Точно?



Он, конечно, не эксперт, но… шрам должен быть. Он надеется, что он будет неровным, рельефным, красивым и по-своему диким. Хочет, чтобы из-под кожи тянулись грубые, волокнистые линии, чтобы никто не посмел усомниться, это не просто царапина.



Это метка.



Он принадлежит ей.



Всегда принадлежал, но теперь… теперь она заявила своё право. И он будет показывать этот след всем, пока его не попросят прекратить. И даже тогда не остановится.



Он попросит Серену сделать ещё один. На запястье.



Чтобы видеть его каждую секунду каждого дня.



А лучше на обоих запястьях.



Почему нет?



Сколько меток пары это «слишком много»? Если честно, тот, кто говорит, что «меньше значит лучше», просто…



— Мне... мне так стыдно. Наверное, мне следовало спросить, можно ли...



Из его груди вырывается глухой звук. Нет. Ему не следует. Уже сама мысль… и он решает сосредоточиться на чём-то более приземлённом, например как стянуть с неё брюки.



— Ты... Коэн? Тебе нормально, что я это сделала? — спрашивает она, дыхание всё ещё прерывисто.



Он ошеломлён. Переполнен в лучшем смысле этого слова. Он не в силах найти слов, чтобы объяснить, что никогда в жизни не был столь твёрд, столь счастлив и столь уверен в благосклонности какого-никакого, но доброго Провидения, как в этот миг.



— Да, — рычит он, — Да. Всё в порядке.



Капля крови скатывается по его шее. Она буквально вскрыла ему железу. Он чувствует, как она тянется её лизнуть, и это совершенство. Его пара совершенна. И, конечно, он порвёт любого, кто осмелится отнять её у него.



Она улыбается, он отвечает ей улыбкой, и она, немного смутившись, спрашивает:



— Было бы нормально, если бы...?



Он замирает на полпути в том, что только что делал, пытаясь войти в неё, и поднимает взгляд. Ждёт её вопроса, каким бы он ни был, хотя уже знает, что ответит «да». Будто он когда-нибудь мог ей в чём-то отказать. Он пытался и всегда, всегда терпел поражение.



— Да? — произносит он.



— Если ты... — она слегка краснеет. Её милые розовые щёки. Какой-то непристойно странный цвет, и при этом до невозможности очаровательный.



— Что? — выдыхает он.



— Эм... может быть, ты тоже хотел бы меня укусить?



На миг сознание покидает Коэна. По крайней мере, ему так кажется. Перед глазами темнеет, звуки растворяются, он зависает в пустоте. А когда приходит в себя, она всё такая же мягкая, всё так же под ним и, оказывается, что-то говорит.



— ...я ведь сделала это с тобой, так что, наверное, было бы справедливо, если бы ты... понимаешь. И пару недель назад ты сказал, что хотел бы укусить меня... — её щёки, когда он снова способен видеть, стали ещё розовее. Он ловит себя на мысли, что, возможно, кончит просто от одного взгляда на неё.



И только тогда до него постепенно доходит, что именно она сказала.



— Ты просишь меня... укусить тебя, — хрипло выдыхает он.



Она сразу кивает.



— Укус пары.



Она снова кивает.



— Мой.



Кивок.



— Тебе.



Кивок.



— Ты больше никогда толком об этом не говорила после того… Я всё думал, не потому ли, что я что-то сделал или. Я был, черт возьми… — из глубины его груди вырывается тёмный, неописуемый звук, о существовании которого он даже не подозревал. — Я хотел дать тебе пространство.



Она хмурится.



— Что?



— Я был терпеливым, внимательным, уважительным, не навязчивым партнёром. Я пытался…



— Коэн, — перебивает она, — ты самый навязчивый партнёр, который только может существовать. Ты постоянно пялишься на меня, когда мы в одной комнате, будишь меня посреди ночи ради секса, рвёшь мою одежду и хочешь быть со мной каждую секунду, когда не занят делами стаи. Ты совсем не тот партнёр, который даёт свободу, и…



— Я стараюсь! — перебивает он. — Я мог быть чертовски хуже.



— …и я не жалуюсь, потому что ни за что на свете не хочу, чтобы ты менялся.



Он глотает. Его челюсть двигается.



— Ты пережила столько дерьма. И я действительно стараюсь… стараюсь развиваться, становиться более зрелым.



Она смотрит на него с такой жалостью, и он уверен, что он всё испортил.



— Я думал, — продолжает он, — Что, может быть, ты не захочешь, чтобы я разодрал твою кожу до крови и оставил шрам, и всё это лишь ради собственного сексуального удовольствия, и…



— Коэн. Мой любимый, — она поднимает руку и проводит по его лицу. Очевидно, что ей приходится сдерживаться, чтобы не рассмеяться. — Не мог бы ты разодрать мою кожу до крови, оставить шрам и сделать это ради собственного сексуального…



Сила, с которой он переворачивает Серену на живот, далека от зрелости, так же как и то, как он тянет её за волосы на шее. Просто всё мешает. Точно так же, как и её нижнее бельё, которое он вынужден сорвать.



Ладно, возможно, Серена не совсем не права.



Коэн быстро входит в неё, возможно, слишком глубоко и слишком резко, нет времени подумать, но она вмещает его полностью. Он слышит, как воздух вырывается из её лёгких, и вновь приобретает крошечный контроль, стараясь двигаться медленно, без спешки. Его узел уже пульсирует, начинает набухать, давит на тесные стенки её влагалища. Она изнутри тёплая, пылает от жара.



Он готов ради неё умереть и ради неё убить. Ещё важнее, он будет жить ради неё. Она придает смысл каждой секунде каждого его дня.



— Я сделаю это, — говорит он, проводя языком вдоль её позвоночника, как клятву. Она кивает, прогибается к нему, и когда он раскрывает рот, кожа её железы мягко ложится под его язык, под его зубы.



— Я помечу тебя, — объясняет он, потому что именно об этом здесь идёт речь, и он хочет, чтобы это было ясно.



Она не отвечает, но он чувствует, как она кончает, сжимаясь вокруг его «узла». Когда он больше не может ждать, его зубы врезаются в её мягкую плоть. Металлический запах её крови такой насыщенный и сладкий. На вкус это, думает Коэн, именно то, как должна ощущаться «вечность».



Оглавление





Пролог





Глава 1





Глава 2





Глава 3





Глава 4





Глава 5





Глава 6





Глава 7





Глава 8





Глава 9





Глава 10





Глава 11





Глава 12





Глава 13





Глава 14





Глава 15





Глава 16





Глава 17





Глава 18





Глава 19





Глава 20





Глава 21





Глава 22





Глава 23





Глава 24





Глава 25





Глава 26





Глава 27





Глава 28





Глава 29





Глава 30





Глава 31





Глава 32





Глава 33





Глава 34





Глава 35





Глава 36





Глава 37





Глава 38





Глава 39





Эпилог





